Czytaj książkę: «Хранитель мировой поверхности»

© 2009, 2014 Juan Carlos Quezadas, text

Copyright © 2019 Bothayna Al-Essa

First published as حارس سطح العالم by Takween Publishing House (Kuwait) and ASP Arabic (Beirut), 2019

© C. Гинцбург, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2025

События, описанные в этой истории, происходят в неопределенном будущем, в стране, упоминать название которой нет никакой нужды, так как она похожа на любую другую.

Мы всегда должны оставаться на поверхности языка.

На поверхности языка!

Остерегайтесь проникать в смысл.

Знаете ли вы, что происходит с теми, кто погружается в смысл?

Вечное безумие охватывает их, и они погибают.

Вы – хранитель поверхностей. Будущее человечества зависит от вас.

Первый Цензор

Часть первая
Человек, танцующий на острове

1

В то утро Книжный Цензор проснулся с головой, наполненной чужими словами, и понял: он превратился в читателя.

Лежа на спине, Цензор ощущал в шее болезненную скованность; слегка приподняв голову, он увидел сотни книг, обступивших его кровать, – он даже не помнил, чтобы приносил их домой. Нет, ему определенно не удавалось восстановить в памяти, ни когда, ни как все они проникли сюда; одна или две – да, но каким-то образом эта парочка, наверно, размножилась за ночь, то ли почкованием, то ли делением, то ли простым совокуплением. Нагроможденные одна на другую, они достигали потолка, возвышались, словно башни, окружив его со всех сторон.

Тут он смутно припомнил, что книги выжили его жену. Но когда это случилось – вчера или миллион лет назад? Место жены в постели пустовало. Откуда-то из глубин всплыло воспоминание, как она покинула кровать с красным от гнева лицом, в этом была виновата незамеченная ею книга, притаившаяся под одеялом, жена ударилась об нее локтем. Цензор не был уверен, что все произошло именно так – скорее всего, книга укусила ее.

Словно очнувшийся от забытья наркоман, он не помнил бо́льшую часть того, что произошло.

Однако хуже всего дело обстояло по ночам. Благодаря новой работе Цензор знал о недугах, вызываемых книгами, – более того, у него уже начали проявляться некоторые из симптомов: метафоры, возникающие в голове; постоянная боль в верхней части спины; непроизвольное воровство книг; навязчивое чтение при свечах допоздна, даже когда отключают электричество.

У него уже появились типичные признаки зависимости: темные круги под глазами, чрезмерная потеря веса, бледная кожа, красные глаза, мигрени, боли в плечах и шее. Он стал замечать, что в этом наполненном позитивом мире у него развилась склонность к разного рода мрачным мыслям, словно его приговорили вечно видеть стакан наполовину пустым. Он знал, стоит ему заглянуть в себя, и он обнаружит беспокойство, депрессию и ярость на весь мир. Все эти признаки были ему известны – ведь в день назначения на должность он собственноручно заполнил и подписал формуляр о соблюдении правил безопасности.

Он мало что помнил из вчерашнего вечера, разве что крики жены, настаивавшей, чтобы он выбрал: книги или она. «Или они, или я!» Потом она взяла подушку и бросила на него колючий взгляд, ей сложно было поверить, когда ее муж поднес руки ко рту и прошептал: «Я не могу».

«Ты сошел с ума!» – прошипела она.

Он забыл, что было после. Что он делал всю ночь? Спал? Читал?

Цензор помнил, как хлопнула дверь и он остался один на один с книгами. Ему было страшно, но он не хотел показывать свой страх. Он знал кое-что, во что не поверила бы его жена, то, о чем не ведали другие цензоры.

Книги обладали способностью слышать, а еще они кусались, размножались, занимались любовью. Книги вынашивали зловещие планы, они жаждали завоевать мир, захватить его – слово за словом, строка за строкой, наполнить его смыслом и, в конечном счете, отравить.

Однако ему было необходимо всегда оставаться на поверхности языка.

Он думал, что прошел достаточную подготовку, чтобы избежать опасностей, связанных с этой работой. В памяти всплыл образ Первого Цензора, барабанящего пальцами по столу и повторяющего: «Язык сам по себе гладок. Никаких неровностей. Хотя нам и не удалось обеспечить гладкость поверхности языка, тем не менее мы знаем, как ее контролировать».

Тогда он ничего не понял. Язык гладкий? Что имел в виду Первый Цензор, говоря о неровностях? Только в последнее время он начал догадываться. Он проводил ночи напролет, карабкаясь в горы и пробираясь через болота, иногда проваливаясь в ямы, в тайные недра мира. Язык перестал быть гладкой поверхностью; по крайней мере, Цензор больше не мог воспринимать его таковым. Но поделись он своим открытием с окружающими, его бы обвинили в разыгравшемся воображении.

А ведь все началось с одной-единственной книги.

Это пугало его: неужели все так быстро вышло из-под контроля? Книжный цензор не должен поддаваться искушению, а недавно назначенный новичок и вовсе не может провалиться в самом начале. Что скажут люди? Он попытался мысленно вернуться к вчерашнему сну, чувствуя, как нежный дурман сновидения все еще окутывает его, словно зародыша. Во сне он видел самого себя на острове, шагающим босиком по золотистому песчаному берегу, усыпанному ракушками, вдоль рокочущего моря. Он наткнулся на выброшенную на песок книгу. Она была тяжелая, словно булыжник, ему удалось поднять ее, только обхватив обеими руками. Под книгой он нашел десятки крошечных крабов, размахивающих клешнями перед его лицом. Затем один за другим они начали таять в песке, зарываясь в него, как будто их и не было. Один крабик ущипнул его за ногу и разбудил, тут Цензор обнаружил, что находится в своей комнате, только комната эта больше не была просто комнатой, он стоял один, а перед ним возвышалось чудовище, состоящее из бесчисленных книг, – книжное чудовище, которое хотело проглотить его целиком.

Опустив ноги на пол, он ступил на обложки книг, которых было так много, что они покрыли собой всю мировую поверхность. Он стал нащупывать на полу свободные от книг островки, чтобы можно было добраться до туалета. Он вытянул ногу в сторону очередного островка, нашел точку опоры и, широко раскинув руки, принялся размахивать ими так, словно пробирался через трясину. Добравшись до двери, Цензор открыл ее и просунул голову: жена ушла на работу и забрала с собой дочку, чтобы отвезти в школу. Он почувствовал облегчение оттого, что ему не придется встретиться с ней в это утро. Он наклонился к крану, намочить лицо водой и потереть щеки, надеясь стереть следы прочитанных слов. Он изменился. У него теперь был вид читателя – казалось, его взгляд обратился внутрь себя.

2

Новый Цензор явился на рабочее место с опозданием – он задержался снаружи, разглядывая здание Ведомства по Делам Цензуры и пытаясь угадать, сколько в нем этажей. В лифтах было тридцать кнопок, а сейчас, стоя в нескольких метрах от входа и загибая для верности пальцы, он насчитал еще шесть дополнительных этажей.

До него, конечно, доходили слухи о секретных этажах в правительственных учреждениях. Говорили, они предназначались для членов высшего руководства и были заполнены компьютерами, смартфонами и планшетами. Там получали тайный доступ к тому, что называлось Интернетом. Однако это был всего лишь слух, а Цензору известно, что специалисты говорят о слухах: слухи являлись пережитком биологического инстинкта придумывать истории. Это один из тех примитивных инстинктов, который остался от Старого Мира и который сейчас изживали.

Здание Ведомства по Делам Цензуры представляло собой серый куб с маленькими, близко расположенными друг к другу окнами. Окна выходили на центральный проспект. С правой стороны к зданию примыкала парковка, где можно было заряжать автомобили. С левой стороны находился заброшенный сад – поросший травой участок земли, окаймленный кустами бугенвиллеи и олеандра. Он вздохнул, глядя на все это, до сих пор не веря в свое невезение. После долгих месяцев ожидания и жизни на пособие по безработице наконец раздался звонок из Бюро по Трудоустройству, и ему сообщили о вакансии книжного цензора.

Это была не та работа, о которой он мечтал. Но если уж ему суждено трудиться в Ведомстве по Делам Цензуры, то он бы предпочел Инспекционное Бюро. Но отказаться означало снова ждать неизвестно сколько и едва сводить концы с концами. Он не мог так поступить со своей женой, она устала быть единственным кормильцем.

Сотрудники Управления в брюках цвета хаки и накрахмаленных рубашках торопливыми шагами направлялись ко входу. Коридоры кишели служащими. Аромат кофе смешивался с цитрусовым запахом средства для мытья пола. Витал и еще один неуловимый запах – возможно, Цензор единственный, кто его почуял. Он подумал, что, быть может, кто-то забыл постирать носки или на ковер пролили стакан воды и поэтому тут пахнет курятником, вареной капустой и влажными носками.

Кролики тоже появились раньше него. Он наткнулся на двух в коридоре и попытался пнуть их, но они оказались слишком проворными. Белые чертенята! Они испражнялись повсюду – Цензор заметил по меньшей мере три кучки экскрементов, которые избежали метлы уборщика. Эти существа разбрасывают какашки словно в подтверждение своей любви к миру, оставляют их повсюду, как проклятые сувениры, чтобы напомнить склонному от природы к забвению человечеству, что в любую организацию можно проникнуть. Он крикнул уборщику, чтобы тот убрал грязь. Затем, ругаясь, вошел в отдел и сел в свое кресло. Вместо того чтобы цензурировать книгу, он закинул ногу на ногу и стал наблюдать за Семерыми Цензорами.

Ему вспомнился его первый день, когда он приехал в Ведомство с приказом о назначении. «Я Новый Цензор», – сказал он. Все приветствовали его кивком. С самого начала он заметил необъяснимую синхронность всего, что делали эти семеро, как будто все они были близнецами. Помимо одинаковой рабочей формы, все носили очки и были лысоваты. Они казались марионетками в кукольном театре, где все нити находятся в руках одного человека, лица которого мы не можем разглядеть. Они одновременно переворачивали страницы. Они моргали в унисон. Синхронно принимались чесать носы. Все вместе протягивали руки, чтобы взять ручку, а затем внезапно, также одновременно, начинали писать. После они в унисон брали свои тетради для отчетов и записывали найденные ими в книге нарушения. Только иногда, когда кто-то из них чихал, этот единый ритм нарушался. Он спрашивал себя, удастся ли когда-нибудь и ему поймать этот коллективный ритм, сможет ли он стать частью целого. До сих пор он не смог справиться даже с одной-единственной книгой.

Он уставился на стену перед собой, на график заданий. Их обновляли несколько раз в день, так что всегда можно было видеть, кто что именно читает. Чтение было сродни прогулки по минному полю, по джунглям, кишащим змеями. К спине каждого из них следовало бы привязать веревку, подумал он, на случай, если цензор потеряет дорогу обратно к поверхности мира.

Это было достаточно просторное помещение для того, чтобы вместить всех семерых. Каждый цензор сидел за своим столом, у его ног стоял ящик, полный книг, ожидающих проверки. В помещении не было ничего, что могло бы отвлечь цензоров от выполнения их миссии, только на стене висел график выполнения работ: напротив имени каждого цензора две колонки – одна для книг, проверка которых уже завершена, а другая – для книг, которые еще предстояло инспектировать. В колонке рядом с его именем значилась лишь одна книга.

Ему потребовалось время, чтобы ознакомиться с профилактическими мерами, которые предпринимают цензоры, чтобы ограничить воздействие читаемых текстов. Сначала он думал, что это из-за недостатка профессионализма, но вскоре понял: у всего есть причина. Так, например, Первый Цензор намеренно кашлял в определенные моменты, когда в зале становилось слишком тихо. Он опасался, что цензоры могут слишком глубоко уйти в языковые дебри и потерять связь с реальностью. Иногда Первый Цензор даже чихал, просто чтобы все сказали: «Будь здоров!» А порой он ворчал по поводу жары или придумывал еще какую-нибудь причину, все это только для того, чтобы прервать ход их мыслей. Он поощрял обсуждения прочитанного и мягко отгонял все их назойливые мысли. Особенно ценилось, когда цензор начинал высмеивать читаемый им текст независимо от того, подлежала ли книга запрету. Важно было уметь унизить врага.

Что-то подобное произошло с поэтическим сборником пару дней назад.

– Смотрите сюда! – воскликнул Второй Цензор. – Только послушайте:

 
Молвило Солнце:
Обними меня
И напои меня из сгиба локтя.
 

Он вытянул левую руку и стал массировать ее, словно доил вымя. Остальные цензоры громко рассмеялись и подхватили шутку: один из них принялся доить ногу, другой притворился, что выливает воду из уха. Когда они дошли до более интимных частей тела, Первый Цензор отчитал их за поведение, особенно неподобающее из-за присутствия в здании женщин. Потом кто-то сказал, что автор не видит разницы между поэзией и глупым вымыслом, что у него нет литературного вкуса. Конечно же, всем захотелось узнать, что это за книга. Обычно к тому времени, когда разговор принимал такой оборот, книга уже теряла всякую ценность. Не только книга, которую обсуждали цензоры, но и любая другая в этом помещении.

Недовольные, цензоры вернулись к работе, еще более раздраженные, чем прежде.

Но на него это не действовало. Он не понимал, почему у него никак не получалось хотя бы на мгновение возненавидеть книги.

3

Все безвозвратно изменилось с того момента, как он взял в руки книгу в синей обложке.

Раньше он хотел стать инспектором книжных магазинов. Он слышал, что те жили в достатке: им полагались привилегии и льготы, наравне с военными, элегантная синяя форма, членство в полицейском и армейском клубах, это означало бы развлечения для его дочери, а еще скидки в большинстве магазинов. Кроме того, им увеличивали на один процент квоту на электроэнергию, и самое главное – инспекторам не нужно было отмечать часы, проведенные на работе. Все, что от них требовалось в случае жалобы на ту или иную книгу, – наведаться в магазин и изъять ее. Ну а если инспектор находил там другие зараженные экземпляры, он мог позвонить в полицию и потребовать закрытия магазина. И переживать приятное волнение, наблюдая, как исчезает еще один книжный магазин, приезжает полиция, дверь опечатывают красным сургучом, а на запястья книготорговца надевают наручники.

Ведомство по Делам Цензуры считало, что инспектор подвержен большей опасности, чем цензор. Инспектору приходилось иметь дело с переписчиками, книготорговцами, книжными контрабандистами и читателями. Ходили слухи, что все они злобные и неуправляемые люди, не имеющие уважения к закону, особенно те, кто принадлежал к ячейкам Сопротивления, известным как «Раки». Говорили, в их жилах течет кровь интеллектуалов Старого Мира, что они – рудименты ушедшей цивилизации, враги будущего.

Семеро Цензоров ненавидели инспекторов, потому что те получают всю славу, пожинают плоды долгих часов, проведенных другими за проверкой книги, и в конце концов их награждают за то, что они помогли защитить общество от неминуемого вреда. А как же быть с опасностями, с которыми цензору приходилось сталкиваться в одиночку? Что, если книга проглотит его? А как насчет того, что он постоянно подвергается воздействию ядовитых мыслей? Что, если он попадет в ловушку романа и окажется непригодным для жизни в реальном мире?

Проблема в том, что Новый Цензор не знает никого, кто знал бы кого-то, кто знает кого-то еще, кто мог бы ему помочь получить назначение в Инспекционное Бюро. Такие вопросы решаются при помощи связей, а он неопытен и без особых знакомств. Он всегда был таким. Мысли о том, что ему придется работать вот так – пять дней в неделю, по шесть часов в день в тисках этих дьявольских существ с их скользкими поверхностями и бесконечными ловушками, вызвали в нем горечь.

И кролики. Почему Ведомство кишит ими? В первый раз, когда перед ним проскочил один из них, он указал на него пальцем и крикнул: «Кролик! Кролик!» Цензоры посмеялись. «Да ладно, а что, если бы сюда заявился лев?» Но он не понимал. Почему они пускают кроликов? Сегодня кролик, а завтра – одному богу известно, что еще. Может, в Ведомство вломятся ослы или корова. Только этого нам тут не хватало! «Как оно сюда попало?» Цензоры указали на окно: «Из соседнего сада». Ему было непонятно: почему Правительство ничего не предпринимает? Что, если они разносчики гриппа или еще чего-то подобного? Он придерживался консервативных взглядов и считал, что кроликам место либо в клетках кролиководческих хозяйств, либо в миске с бульоном.

Внезапно Семеро Цензоров подняли свои ручки и бросили в кролика. В этот момент зверек стоял перед полуоткрытой дверью. Когда ручки попали в него, кролик немного постоял на задних лапках, затем двинулся к выходу. И прежде чем исчезнуть – Новый Цензор был в этом уверен, – кролик выделил именно его. Он внимательно посмотрел на него, словно с угрозой. Однако другие цензоры сказали, что ему привиделось.

Дрожащими пальцами Цензор снова открыл книгу, чтобы продолжить чтение. Он был уверен, что перечитывал эту страницу по меньшей мере десять раз. Он не знал, почему застрял именно на ней. Первый Цензор прокашлялся и спросил его:

– Вы уже закончили свой отчет? Глава Департамента начинает беспокоиться.

Он почувствовал, что ему тяжело ответить прямо:

– Я приступил, однако не хочу упустить ни одной строчки, понимаете?

– Вы запаздываете с отчетом.

– Я сдам его в конце дня.

Он вызывает подозрения, и окружающие задаются вопросом, сможет ли он вообще вернуться из путешествия по книге невредимым. Последствия от воздействия прочитанных слов уже отразились на его лице или скоро проявятся. Это были невидимые глазу, но тем не менее саднящие синяки и кровоподтеки.

Открыв тетрадь для отчетов, он сделал вид, что работает, но вместо этого начал выводить строчки, которые запомнил из книги, как будто пытаясь их понять. Он представлял себя сидящим на песчаном берегу, а перед ним, скрестив ноги, как Синдбад-мореход, высился великан и спрашивал: «Приветствую, брат, у тебя ведь есть душа?» Он покачал головой. Несколько раз моргнул. Попадать под власть видений было опасно, особенно здесь. Видения, как и старые мифы о сотворении мира, народные сказки, дневные сны, эротические и неэротические фантазии, – все это токсичные пережитки Старого Мира. Он узнал об этом во время обучения, когда Первый Цензор объяснил ему суть его работы. Он узнал, что язык – поверхность мира. Эта поверхность должна быть гладкой и ровной, без всякого дна, куда бы мог просочиться смысл. А работа цензора заключалась в том, чтобы помочь человечеству избавиться от воображения.

Он услышал, как один из его коллег торжественно заявил: «Я нашел пятнадцать нарушений на трех страницах!» «Какая удача!» Семеро Цензоров искали нарушения, словно добывали алмазы. Сначала он не понял. К чему ликование? Одного нарушения достаточно, чтобы запретить книгу и разобраться с этой проблемой раз и навсегда. Но ему пояснили, что за тысячу найденных нарушений в год полагается премия, а также пятипроцентное увеличение квоты на электроэнергию на целых два месяца. Он был уверен, что книга в его руках позволит ему найти сотни нарушений, но все равно сомневался. Скорее, он просто не мог этого сделать.

Он снова принялся писать в тетради, полный решимости закончить работу должным образом. Страница 117, строка 16: «оскорбление общественной морали». Он переходит к следующей строке. Это не так уж сложно, уверяет он сам себя, совсем не сложно. Но его, как Хранителя Поверхностей, обеспокоило следующее предложение: «Все в этом мире имеет скрытый смысл». Он почувствовал, как на лбу выступил пот, а во рту появилась сухость. Эта строка абсолютно противоречила философии Ведомства по Делам Цензуры. Он не мог понять, чему верить – книге, которую он держал в руках, или Правительству.

Возможно, Первый Цензор был прав. Он приступил к чтению рано, не закончив обучение, только ознакомившись с «Руководством по правильному чтению» несколько раз. Цензор был уверен: он понял все, что там написано, но нечто все-таки ускользало от него. Язык не был гладкой поверхностью – это была губка. Однако никто здесь не разделял его мнения, ведь то, что не существует на поверхности, не существует в принципе, а если система отрицает существование той или иной идеи, то это потому, что этой идеи просто не существует.

Согласно «Руководству по правильному чтению», главное – форма и грамматика, а не идеи и смыслы. Все, что ему нужно сделать, это перечислить в отчете строки с нарушениями, строки, которые попадали в запретную тройку – Бог, Правительство и Секс. Все запреты вращались вокруг этой тройки.

Это же легко! Тогда он подумал, что другие цензоры преувеличивают, пытаясь придать излишнюю важность простому заданию.

«Мне прочесть?» – спросил его Первый Цензор после того, как он прошел небольшой тест по содержанию методички. Ему дали цитаты из нескольких книг и попросили определить, не содержат ли какие-нибудь из них нарушений. Он справился с заданием, стал Начинающим Цензором и получил первые десять книг для проверки.

Все шло просто прекрасно до тех пор, пока в руки ему не попала одна книга.

Образец (1.1): Тест Книжного Цензора первого уровня

Задание: определите характер нарушений, если таковые имеются, в строках, размещенных в таблице.

Подпись экзаменатора:

4

Сначала ему дали легкие книги.

«Женские слезы», «Твое сердце принадлежит мне», «Потому что я люблю тебя» – все они вызывали у него кислую отрыжку. Он подумал: не лучше ли защитить человечество от скуки, противостоять возникшей из-за общего небрежения и затопившей мир приливной волне сентиментальности? В последнее время каждый раз, когда он видел в тексте выражения «признание в любви», «учащенный пульс» или «крупица страсти», у него начинало зудеть и чесаться тело. Он пришел к разумному заключению: Ведомство по Делам Цензуры не должно заниматься утомительными проблемами расставшихся любовников. Он решил, что размолвки между влюбленными лучше улаживать им самим или же обратиться в Бюро Семейного Примирения. И уж точно не на публике, потому как это неприлично, не говоря уже о том, что ужасно скучно. И хотя он никогда не интересовался проблемами окружающей среды, мысль о том, что множество деревьев будет превращено в такие бессмысленные книги, злила его сильнее, чем любителей природы печалят мысли о том, что деревья превращают в туалетную бумагу.

Он пристально вглядывался в страницы, надеясь найти хоть один случай нарушения, хоть что-то, что могло бы позволить запретить книгу. Ничего не обнаружив, он просканировал ее еще раз и отыскал одну-единственную, ничтожную строчку. Нажав указательным пальцем на оскорбительное предложение – «Я тоскую по тебе каждой клеточкой своего тела», – он направился к столу Первого Цензора.

– Есть ли в этой строчке сексуальный подтекст? – спросил он.

Первый Цензор покачал головой:

– Запомните: «главное – это форма и грамматика».

– Но эти «клеточки», они повсюду. Здесь, здесь и…

Он оглянулся, чтобы убедиться, что коллеги не обращают на него внимания, и указал на свой пах.

– И здесь!

Первый Цензор рассмеялся:

– Мы не занимается интерпретациями.

Он поджал губы. Так вот что значит быть Хранителем Поверхностей? Он думал, эта работа окажется интереснее. Какой смысл охранять поверхностные вещи, если весь мир – сплошная поверхностность? Вздохнув, он вернулся к своему столу и записал в тетрадь для отчетов, что книга одобрена. Еще одна книга, пригодная для распространения. Какой стыд!

Затем он прочитал еще несколько и подумал, что их тоже хорошо бы запретить. Это книги об успехе, деньгах, любви, счастье, словно человек может достичь всего этого только силой мысли. Его коробило, когда книга заявляла, будто он не был продуктом своих жизненных обстоятельств, а скорее его жизненные обстоятельства – это дело его рук. Выходило, все, что ему нужно сделать, чтобы изменить свою жизнь, – просто поверить, что она изменилась. Какая чушь! Он встал из-за стола, чтобы обсудить это с Первым Цензором. Эти книги подтасовывали факты. Они утверждали, что некая вещь может не являться таковой и что реальность – результат наших мыслей. Однако правда в том, что у нас нет никаких мыслей. Если мы все начнем думать, что останется делать Правительству?

Сняв очки, Первый Цензор потер глаза, затем подпер рукой подбородок. Указывая пухлым пальцем на правила, он засыпал Нового Цензора вопросами:

– Призывают ли эти книги к революциям или свержению политической, экономической или социальной системы? Ставят ли они под сомнение существующие административные решения? Угрожают ли они положению нашей местной валюты? Нарушают работу фондового рынка? Наносят ли они вред ткани общества и классовому расслоению? Есть там что-то подобное?

Новый Цензор покачал головой:

– Нет, на самом деле все наоборот – они учат нас, что мы должны быть счастливы, что мир прекрасен, даже если он…

– Именно так, – прервал его Первый Цензор. – Это хорошие книги. Мы должны заполнить ими книжные магазины. Они написаны на благо Системы.

Вздохнув, Новый Цензор вернулся к своему столу и написал в отчете, что книга одобрена. Еще больше проклятых книг, пригодных для распространения!

Первый Цензор улыбнулся:

– Видите? Вы начинаете разбираться, что к чему. Мне нравятся ваши вопросы. На сегодня закончили?

Действительно, он завершил работу, не запретив ни одной книги, и ему было очень стыдно. Каждый раз, когда он слышал, как один из цензоров радостно восклицает, что нашел «двадцать нарушений на одной странице», он чуть ли не умирал от зависти. Почему ему не давали такие книги? Книги, которые он мог бы запретить?

Он сдал свои отчеты Первому Цензору, тот одобрил их и отправил на рассмотрение Главе Департамента.

– А вы не будете читать? – спросил он у Первого Цензора.

– Я уже читал их раньше. Это просто очередной тест.

– И я его прошел?

– Это легкие книги.

– Тогда дайте мне сложную.

– Вы не готовы.

Первый Цензор выдал ему еще одну партию книг:

– Только прошу, больше никаких умствований. Книжный цензор не должен наслаждаться чтением.

– Неужели мне придется проводить шесть часов в день, читая то, что я ненавижу?

Сидящий за соседним столом Второй Цензор ответил:

– Чем больше вы ненавидите книгу, тем лучше.

Тогда он еще не понимал, насколько все это опасно. Почему человек не может читать то, что его увлекает, то, что наполнено захватывающей запрещенной лексикой и крамольными мыслями, и писать доклад на основе собранных им оскорбительных для Системы строк? Какой в этом может быть вред? Честное слово, книжные цензоры склонны драматизировать. Тут Второй Цензор наклонился вперед, поднес руку к губам и преувеличенно громко сказал:

– Чтобы с тобой не случилось того, что произошло с нашим Секретарем.

– А что с Секретарем?

– Он влюбился в книги и потерял свою должность, – прошептал второй мужчина.

Брови Нового Цензора поднялись в изумлении:

– Правда?

Кивнув, Второй Цензор продолжил:

– Глава Департамента не захотел его увольнять, поэтому его перевели на выполнение административных обязанностей. В прошлом году он занимал твое место, но потом его сразила болезнь любви к чтению, так что он перестал видеть разницу между миром книг и реальностью. Он начал разговаривать сам с собой, видеть то, что не видим мы, гонялся за кроликами. Книги лишили его разума! Когда начальство изучило его отчеты, пришлось провести расследование, потому что он одобрил те книги, которые должны находиться под запретом. – Тут Второй Цензор сделал паузу. – Знаешь, как он отвечал на вопросы дознавателей? – Наклонившись, Второй Цензор прошипел: – Он стал интерпретировать.

Все ниже и ниже склоняя головы, цензоры забормотали:

– Увы, увы, какой ужасный конец! Интерпретация – это верная смерть для цензора. Это последнее, что должен делать книжный цензор.

Новый Цензор слышал такое впервые:

– И что произошло дальше?

– Из-за преклонного возраста провинившегося Глава Департамента сжалился над ним. Дело было сдано в архив, и вместо тюремного заключения старик получил работу Секретаря. Ему пришлось подписать в административном суде документ, в котором он обещал больше никогда не возвращаться к чтению. Интересно, случилось бы с ним все это, если бы он не начал получать удовольствие? Нам необходимо ненавидеть то, что мы читаем.

Второй Цензор указал на новую партию книг на своем столе. Как раз в тот момент, когда он собирался взять одну из них, в кабинет вошел Секретарь Департамента.

Лица цензоров застыли как маски, все они одновременно склонились над лежащими перед ними раскрытыми книгами. Они сидели не шевелясь, как истуканы, и когда в комнату вбежал кролик, никто не попытался прогнать его.

Секретарь был необъяснимо весел для бывшего цензора, запятнанного таким позором.

– Доброе утро! – с улыбкой поздоровался он.

Новому Цензору подумалось, что, если бы его заклеймили как вероотступника и подозревали в измене, он бы больше не улыбался до конца своих дней. Секретарь, должно быть, или сумасшедший, или отъявленный злодей.

Старик вызывал у него отвращение. Он почувствовал, как мышцы на предплечьях начали подрагивать; он ни на минуту не мог забыть о том, что находится в одной комнате с предателем. Он вглядывался в лицо Секретаря, надеясь найти на нем признаки раскаяния. Он хотел простить его за содеянное; если бы только тот зашел с низко опущенной головой, с лицом, на котором было бы написано раскаяние, если бы следом за ним не прискакал белый кролик! Однако настоящим преступникам не знакомо чувство стыда. Цензор подумал о собственных жене и дочери. Как мог этот отвратительный старик рисковать их безопасностью, одобряя вредоносные книги? Это так же омерзительно, как продажа просроченных лекарств или ослиного мяса! Как бы он хотел набить морду этому Секретарю! Он наблюдал, как старик подошел к столу Первого Цензора и протянул ему новый том.

– Вот новая книга для проверки.

Первый Цензор посмотрел на название:

– Она уже запрещена.

– Это новое издание, в новом переводе.

– Мы запретили уже три издания этой книги.

– Таков закон.

Первый Цензор недовольно сказал:

– Они продолжают тратить наше время на эти игры. Новый перевод, новое издание, новое издательство – и каждый раз нам приходится читать эту проклятую книгу заново и заново выносить решение.

– Я прочту! – прокричал Новый Цензор со своего места.

Он не знал, что именно подтолкнуло его вызваться. В тот момент он хотел лишь запретить что-нибудь, чтобы досадить старому предателю, потрепать ему нервы. Уже много дней он только читал и одобрял безо всякой охоты разный бред. Теперь ему хотелось испытать, каково это – запрещать опасную книгу, быть цензором, который защищает общество от настоящей угрозы! Он быстро схватил книгу и вернулся к столу. Цензор был доволен собой: наконец-то ему досталась трудная книга, и его заслуга будет в том, что он запретит ее навсегда.

Секретарь едва заметно улыбнулся. Это был худой седовласый старик, морщины на его лице, расходясь паутиной от уголков рта, испещряли кожу. Он носил круглые старомодные очки в золотой оправе и выглядел так, словно прожил на Земле миллион лет.

Первый Цензор покачал головой:

– Вы не готовы.

– Сколько у меня времени, чтобы сдать отчет?

– Вам нельзя читать эту книгу.

– Так сколько у меня времени?

Тогда Первый Цензор вздохнул и достал из ящика стола калькулятор.

– Сколько там страниц? Триста девяносто шесть – то есть если будете читать по сто двадцать страниц в день, то закончите отчет за три с половиной дня. Но так и быть, я дам вам пять.

– Согласен! – тут же воскликнул Новый Цензор.

Секретарь Департамента рассмеялся. Покидая кабинет в сопровождении белого кролика, он еле слышно пробормотал:

– Невозможно прочесть «Зорбу» за пять дней!

5

 
«У меня в комнате шкаф.
А в шкафу сидит волк.
В животе у волка моя бабушка,
А внутри бабушкиного живота полно сказок».
 

Дочка повторяла это со вчерашнего дня.

Затащив его в свою комнату, она открыла платяной шкаф и показала на пустое пространство внутри: «Папа, ты видишь это? Ты видишь?» Когда жена поняла, насколько серьезным стало состояние дочери, ее глаза наполнились слезами. Но он лишь стиснул зубы и прошептал: «Не расстраивайся из-за пустяков». Он потрепал дочку по голове, и к его ладони прилипло немного детской присыпки. «Пойдем?» – спросил он. Лицо ее тут же побледнело, а уголки губ опустились вниз. Она нырнула в шкаф и закрылась там, наедине с воображаемым волком, который съел воображаемую бабушку. Школа пугала ее больше, чем волк.

Когда жена попыталась вытащить ее из шкафа, девочка вырвалась. Это превратилось в почти ежедневный ритуал, сопровождаемый слезами и пинками, – дочка отказывалась выходить из своей комнаты, потому что ей хотелось поиграть с «волком в шкафу», она даже начала тайком таскать с кухни кусковой сахар для крылатого единорога на случай, если он тоже появится. Жена беспокоилась: казалось, что их девочке неинтересно играть с другими детьми. Дочь разговаривала с мягкими игрушками, деревьями, муравьями, феями, пауками, клопами, бродячими кошками, зябликами, волками. Она могла общаться с абсолютно любым реальным или воображаемым существом, кроме человека.

– Разве это не очевидно? – прошептала его жена.

– Что именно?

– Наша дочь… она… – Жена понизила голос еще больше: – Она все выдумывает!

Цензор сохранял спокойствие. Он не хотел показать, что тоже может потерять над собой контроль.

– Это пройдет, как грипп.

– Ей становится хуже.

– Это пройдет само собой.

Обняв девочку, он прикрыл ей глаза ладонью, он делал так каждый раз, когда у нее начинался приступ паники. Крики прекратились, и она было успокоилась, но затем раздался приглушенный плач. Он чувствовал, какая она хрупкая и худенькая, словно зубочистка – один щелчок, и она сломается в его руках. Ее хрупкость пугала его, как и эти маленькие глазки и тонкая шея, которая почти целиком помещалась между большим и указательным пальцами. Как такому ребенку выжить в реальном мире?

Его дочь ненавидела школу, но любила почти все остальное: пляж, парк, их дом. Лучше всего она чувствовала себя в платяном шкафу, выкрашенном белой краской и отделанном деревянной резьбой. Она сводила мать с ума своими выходками. Так, она решила, что шкаф непременно должен быть не белым, а розовым, и начала красить его маминым лаком для ногтей. Лак закончился, едва покрыв четверть поверхности шкафа. От досады лицо дочки покраснело, дыхание стало прерывистым: она думала, что из маленькой бутылочки будет извергаться нескончаемый розовый поток. Ведь это волшебный флакон.

Теперь розовое пятно на шкафу раздражало его жену, но никто ничего с этим не делал. Он был занят чтением «Зорбы».

«Она не такая, как другие дети», – сказала ему жена однажды в парке. Она отпустила руку дочери, позволив ей подбежать к стае голубей, которые уселись на тротуаре рядом с рассыпанным рисом и ведерком воды. Напуганные голуби улетели, а девочка затопала ножками и так горько разрыдалась, что ему пришлось посадить ее себе на колени и прикрыть глаза, чтобы она успокоилась. Он случайно обнаружил, что этот простой прием помогает успокоить дочь, и прибегал к нему всякий раз, когда ее охватывал приступ неконтролируемого плача, а приступы случались у нее в самые неподходящие моменты. Теперь он знал, что их может вызвать полнолуние, небоскреб или мозаичное изображение Президента. Конечно, никто не должен был знать, что изображения Президента, особенно крупные, вызывают у девочки страх, – такое могло привести к крупным неприятностям. Тогда-то он и обнаружил, что, если прикрыть ей ладонью глаза, девочка сразу же успокаивается. Это напоминало ему о щегле, которого отец купил на День Очищения. Он вспомнил, как папа предупреждал его: клетку нужно накрыть черной тканью, иначе птица испугается яркого дневного света и до смерти будет биться о прутья.

Рука его стала черной тканью, а дочь – щеглом, бросавшимся на прутья клетки, почему-то ребенок, которым он тогда был, не поверил в то, что свет мог заставить птицу желать смерти.

Он и сам не понял, почему вспомнил о птице, погибшей в клетке. Его дочь билась головой о стену, крича, что не хочет идти в школу. Осторожно приблизившись к ней, он прикрыл ладонями ее глаза. Через несколько минут она перестала плакать. «Как ты это сделал?» – спросила жена. Он пожал плечами. Он и сам не знал.

То, что происходило с дочкой, вызывало у него беспокойство. У нее проявлялись тревожные симптомы, она несла вздор. Однажды он спросил, чего она желает больше всего на свете. Дочь ответила, что ей бы хотелось только двух вещей: чтобы животные не боялись ее и чтобы она смогла научиться летать выше их дома, выше, чем ей когда-либо удавалось с помощью порошка фей, который на самом деле был просто детской присыпкой. Он подумал, что надо что-то предпринять, пока ее воображение не вышло из-под контроля, но успокоил себя тем, что, как только она начнет ходить в начальную школу, наступит реальность. Школы созданы для того, чтобы подавлять воображение. По крайней мере, так ему казалось.

Прогулка по парку была недолгой, потому что после того, как голуби улетели, дочь очень расстроилась. Тогда он прикрыл ладонью ее глаза, прижал к груди и спокойно пошел домой.

Вчера утром малышка сказала, что не выспалась, потому что всю ночь парила в небе с феей размером с большой палец. Его жене надоели эти рассказы: никто не мог понять, откуда дочка их брала.

Когда жена попыталась стащить ее с кровати, малышка разрыдалась и замахала руками, угрожая улететь и никогда не вернуться. Она бросилась к туалетному столику, взяла детскую присыпку и высыпала немного себе на голову, лепеча, что благодаря этому порошку фей она сможет летать и наконец выпорхнет в окно, как и остальные дети, которые никогда не вырастают, и тогда ее больше никто не заставит ходить в школу.

В конце концов она все-таки туда пошла, волосы ее были белыми от порошка фей, а глаза покраснели от слез. Она уступила, только когда мама разрешила ей надеть сверкающие рубиновые туфельки вместо обычных черных. Рубиновые туфельки якобы что-то значили в какой-то истории. Он купил их вместе с дюжиной юбок с рюшами и плохо сшитых костюмов принцесс в День Очищения в прошлом году в одном из киосков, где продавались сувениры Старого Мира.

Ему пришлось самому отвозить дочь в школу. Жена лежала с замотанной шарфом головой, от ее кожи исходил запах средства от боли в мышцах. Лицо она покрыла куском белой ткани и, лежа на диване в гостиной, стонала от неведомой ему боли. Болела ли у нее голова? Шея? Или это саднило разбитое сердце? Так было каждое утро, ибо жена наказывала его за то, что он позволил этим книгам забраться к ним в постель. За то, что позволил им занять ее место и ранить ее. И несмотря на все приятные сюрпризы последних нескольких дней – с тех пор как он начал читать «Зорбу», – она обижалась на него. Даже когда он выманивал ее из кухни или прачечной, чтобы они могли заняться любовью, она все равно испытывала ревность, особенно после того, как услышала, что он бормочет имена других женщин во сне.

«Кто такая эта Анна Каренина? А?» – спрашивала она, пытаясь дознаться, не изменял ли он ей с другой женщиной. И на мгновение он подумал, что, возможно, жена права.

«Ты заберешь сегодня нашу дочь. Я не спала – не могу нормально спать в ее кровати, она слишком мала». Он кивнул и, открыв коробку с хлопьями, насыпал немного в маленькую миску. Дочка как-то сказала ему, что ее миска меньше, чем миски всех трех медведей, и он не мог понять, что она имеет в виду. Он бросил взгляд на жену, которая прикрыла глаза рукой. Он тоже плохо спал, но не решался сказать об этом.

6

Секретарь оказался прав.

Нельзя прочитать «Зорбу» за пять дней, а если вы его прочтете, то никогда не станете прежним. Возможно, и не нужно, чтобы все люди читали такое? Возможно, человек должен заслужить эту книгу, прежде чем получить право ее прочитать? Почему он так думал? Неужели засомневался? Он подчеркнул карандашом какое-то предложение, сделав пометку о нарушении. И, набравшись смелости, решил продолжить. Внимательно читая одну строчку за другой, он защитит поверхность мира от проникновения смысла.

Он уже нашел достаточно нарушений, чтобы запретить книгу. Эти фразы оскорбляли, преступали, богохульствовали. Почти все табу были нарушены, но по какой-то странной причине мысль о том, что люди не будут читать «Зорбу», заставляла его сердце ныть.

Он снова вспомнил Секретаря Департамента – бывшего книжного цензора, который влюбился в книги и провалился в темную бездну интерпретаций. Зачем все эти жертвы, ради чего? У тебя есть дом, жена, ребенок. Разве этого ты хочешь для своей дочери? Чтобы ее отец спутался со смыслом? Он вышел из Департамента, подошел к окну в конце мраморного коридора и посмотрел на сад. Какой смысл в этом саду? Ведь это просто рассадник кроликов. В этот самый момент он заметил одного из них, и белый кролик тоже обратил на него внимание. Это было совершенно очевидно, так как зверек вдруг перестал жевать траву, встал на задние лапы и устремил на него пристальный взгляд. Два красных глаза, два розовых уха, покрытых пушком, и густой мех. Почему ему всегда казалось, что кролик поджидает его? Ему стало не по себе, он отошел от окна и вернулся в Департамент. Нет, он никогда не предаст Систему. Что бы ни произошло, он не утратит веру и не станет отступником, которого держат в секретарях по милости Главы Департамента. Совершенно ясно: его миссия – защита других от чтения этой отвратительной книги. Развратник, который пробирался в женские постели ради выполнения долга? Негодяй, который осуждал брак, не верил ни в Бога, ни в черта, отрекся от своей страны и сомневается в любом установленном порядке? Да будь проклят этот Зорба!

В Департаменте показался белый кролик, пропрыгал к его столу и поднялся на задние лапы. Его усики и нос подергивались. У Нового Цензора голова пошла кругом от вида длинных ушей и взгляда красных, словно стеклянных, глаз. Он всегда не любил кроликов, даже когда был ребенком. Он выругался, цензоры захихикали, а он почувствовал приступ гнева. Тогда он схватил со стола ластик и метнул в кролика, однако тот успел увернуться, и ластик упал к его лапам. Некоторое время зверек обнюхивал ластик и затем снова встал на задние лапы. Новый Цензор поднялся было со своего места, чтобы пнуть негодяя, но тот проворно выскочил за дверь. Тогда ему подумалось: убей он хотя бы одного кролика, и все они исчезнут, а на ужин у него будет кроличий бульон.

Он последовал за кроликом. Но тот ускорился. Новый Цензор пустился бегом, ругаясь и подзывая его: «Иди сюда! Сейчас же!» Кролик свернул направо в один из кабинетов. Куда он мог деться? Новый Цензор едва мог поверить своим глазам – кролик привел его к кабинету Секретаря Департамента. Он увидел, как старик опустился на одно колено и протянул кролику лист салата, который негодное животное ело прямо с руки.

Этот предатель, этот книголюб, этот бывший цензор, совершивший преступление интерпретации, кормил кролика!

– Что вам нужно?

– Я хочу…

Он не мог заставить себя закончить фразу и проговорить «я хочу изловить этого кролика». Цензора охватило чувство стыда.

– Не кормите кроликов! – сказал он вместо этого. – Департамент кишит ими, и они гадят прямо в коридорах.

– Вам не удастся запретить кроликам приходить.

– Да что вы говорите? Конечно удастся.

– Они всегда будут приходить. Они всегда так поступают.

Новый Цензор не мог понять, почему ему было так легко разговаривать с этим стариком. Он спросил его:

– Мы знакомы?

Секретарь рассмеялся в ответ:

– Откуда мне вас знать?

Почему у него было такое странное чувство, будто он знает этого старика?

– Сколько вам лет?

– Какой странный вопрос. – Секретарь погладил кролика по голове и встал. – Вы уже дочитали «Зорбу»?

– Что вы имеете в виду? Конечно же, дочитал.

– Я не получил вашего отчета.

– Я как раз его заканчивал, когда появилось это существо.

В этот момент кролик выскочил из кабинета, дожевывая кусочек салата. Он выглядел счастливым, что было как-то необычно для животного, словно кролик выполнил свою задачу. Секретарь вернулся за стол, снял очки и потер глаза. Новый Цензор заметил, каким морщинистым было его лицо.

– И что же вы нашли? – спросил старик.

– Что вы имеете в виду?

– Что вы нашли в «Зорбе»?

– О! Богохульство, оскорбление общественной морали, угроза порядку – все что угодно!

– И вам понравилось?

Смеясь, Секретарь поднял левую бровь, и внезапно сердце Нового Цензора заколотилось чаще.

– Что за вопрос! – сказал он, его губы подрагивали.

Он повернулся и вышел из кабинета. Ему не хотелось разговаривать с этим предателем. Старик затянет его в бездонную пучину чтения, и, не успеет он моргнуть глазом, как однажды проснется и обнаружит, что тонет в интерпретации – что бы это ни значило!

АДМИНИСТРАТИВНОЕ РЕШЕНИЕ (1.3) ОТ ВТОРОГО ГОДА ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ

ИНСТРУКЦИЯ ЦЕНЗОРА ПО ПРАВИЛЬНОМУ ЧТЕНИЮ КНИГ

Вещь есть то, что она есть, слово означает само себя, и каждое слово имеет только одно значение, а именно значение, утвержденное цензурным ведомством.

Цензор должен рассматривать слова и фразы в чистом виде, избегая всяческих идей и интерпретаций.

Книжный цензор должен обращать внимание на три слова: Бог, Правительство и Секс. Эти слова и соседствующие с ними подлежат особо тщательной проверке.

Книжный цензор не имеет права тратить время на книгу после истечения срока, установленного Первым Цензором, если только он не подаст заявку на продление срока в связи с исключительными обстоятельствами.

Книжный цензор обязан запретить любые книги, в которых затрагиваются запрещенные темы, как то: философия, семиотика, лингвистика, герменевтика, социология, политика и другие бесполезные предметы.

Подлежат запрету книги об астрологии и знаках зодиака. Запрету также подлежат книги о колдовстве и магии, книги, содержащие вредную для общественного благополучия информацию, например инструкции по изготовлению наркотических и опьяняющих субстанций.

Подлежат запрету книги, подстрекающие к насилию, даже если на их страницах не описывается совершение преступления.

Подлежат запрету научные книги, основанные на исследованиях, результаты которых не совпадают с результатами исследований, проводимых государственными лабораториями.

Подлежат запрету книги, противоречащие здравой логике или искажающие реальность. К такой литературе, в частности, относятся книги, в которых персонажами являются говорящие животные, летающие ковры. Также подлежат запрету книги, распространяющие суеверия.

Подлежат запрету поэтические сборники, романы и любые другие литературные произведения, которые не следуют принципам Народного Движения за Позитивный Реализм.

Раздел 1. Запреты, относящиеся к Богу

Запрещается распространять среди населения священные книги, кроме как в упрощенных изданиях, получивших одобрение Комитета по Надзору за Религиозным Законодательством.

Религиозные книги должны быть переданы в Комитет по Надзору за Религиозным Законодательством для проверки их соответствия Истинной Вере, нормы которой были утверждены Высшим Органом Религиозного Права (смотреть Бюллетень с текстом Административного Решения № 10.5 «О религиозной реформе»).

Запрещаются книги, в которых в религиозном контексте используются такие термины, как ангел, джинн, ифрит, дьявол и т. д.

Книги, в которых религиозные термины используются в литературном контексте, должны быть переданы в Комитет по Надзору за Религиозным Законодательством, чтобы получить разрешение к изданию.

Надлежит запрещать те книги, в которых затрагиваются вопросы про непознаваемое: рай, ад, судный день, реинкарнация, карма, душа и т. д.

Раздел 2. Запреты, относящиеся к государственному устройству

Надлежит запрещать книги, подрывающие общественный порядок и содержащие нападки на политических деятелей, Партию, Правительство или Президента. Книги, ставящие под сомнение политическую и административную систему страны, угрожающие стабильности местной валюты или подрывающие экономическую ситуацию, также должны подлежать запрету.

Книги, которые предназначены для служения интересам системы и в которых затрагиваются вопросы общественно-политического характера или же обсуждается личность президента, должны быть направлены в штаб-квартиру партии для подтверждения их пригодности к распространению.

Книжный цензор обязан запретить любую книгу, содержащую такие слова, как: демократия, парламент, интернет, информационная революция, Twitter/X, Instagram¹, Facebook, смарт-приложение, компьютер, мирная передача власти, избирательная урна, голосование, опрос, сидячая забастовка, демонстрация, марш, мирное сопротивление, политическая реформа, переворот, власть, военные, коррупция, растраты и другие подобные термины, относящиеся к Старому Миру.

Исторические книги, в которых рассматривается Старый Мир и периоды времени до Революции, должны быть запрещены.

Книги, освещающие историю Народного Движения за Позитивный Реализм, должны быть запрещены, за исключением тех, что издаются Ведомством по Делам Цензуры.

Раздел 3. Запреты, относящиеся к сексу

Подлежат запрету книги, в которых употребляются слова, пробуждающие и поощряющие непристойное поведение, или неподобающим образом использующие слова, оскорбляющие общественную мораль, такие как поцелуй, грудь, бедро и другие части тела.

Подлежат запрету книги, в которых говорится о смазливых юношах, лицах с нетрадиционной гендерной идентичностью или внебрачных связях. Также подлежат запрету книги о сексуальных отношениях, кроме как в форме, одобренной Правительством, то есть в рамках брака между мужчиной и женщиной.

7

Цензор должен был признаться – по крайней мере, самому себе, – многое в его жизни изменилось с тех пор, как в нее вошла эта книга. Он не смел никому рассказать, потому как последнее, что ждут от цензора, – так это то, что он признает достоинства своего врага. Но почему хлеб вдруг приобрел вкус хлеба? И почему воздух сделался таким сладким? Скорее всего, это просто уловки, враг искушал его. По опыту он знал, так случается, когда мир переворачивается с ног на голову.

Когда он прочел: «До сих пор ты видела только тень и только тенью утоляла голод, – мысленно сказал я своей душе. – Теперь же я дам тебе вкусить плоти»², он схватил жену, которая копошилась на кухне, и отнес ее в постель. Он провел рукой по каждому сантиметру ее кожи, словно заново открывая ее для себя. Но он не открывал мир заново, он создавал его.

Так ли чувствовал себя первый человек, когда познакомился с великолепной губкой, которую они называют языком?

Цензор понимал, Зорба – развратное животное, и не мог взять в толк, как он мог полюбить это животное. Когда он напоминал себе о непростительных грехах этого человека, иногда ему все-таки удавалось его возненавидеть. Но он всегда возвращался к Зорбе, потому как, несмотря ни на что, тот был одновременно и негодяем, и благородным человеком. Зорба играл с ним в догонялки и отказывался быть пойманным. Каждый раз, когда он навешивал на него ярлык, Зорба возвращался и доказывал, что это не так, и каждый раз, когда он ставил его на полку, Зорба проворно спрыгивал с нее. Он думал, это очередной акт саботажа, ведь как вынести окончательный вердикт греку, когда тот постоянно перевоплощался?

Строки прилипли к его памяти, как будто к ним были приделаны липучки. Он мог вспоминать целые абзацы, словно читал эту книгу всю свою жизнь. До «Зорбы» деревья, кусты и травы на улице были безымянными, но теперь он называл их по именам, которые вычитал в книге: смоковница, рожковое дерево, заросли тростника, коровяк. Мир воссоздавался на его глазах, как будто только что произошел Большой Взрыв и он оказался первым человеком на планете Земля, который придумывал названия всему сущему. Конечно, ему было известно, что Правительство давно выполнило эту работу. И в горле у него застревали слова, которые он никогда не сможет произнести вслух.

У него уже начали проявляться симптомы болезни. Его стали привлекать книги сами по себе, и он тайком доставал их из сумок и коробок, которыми были уставлены коридоры Департамента, и тайком же на своей машине вывозил домой. Это были книги, которые, как ему казалось, он непременно должен прочитать, книги, которые были ему особенно нужны, которые звали его по имени. А что, если бы они попали к другому цензору? Нет! Эти книги выбрали его, они проникли в его гардероб, а потом и в кровать, и выгнали его жену. Сбылось все, о чем его предупреждали: он стал кем-то другим.

Он прочитал, что Зорба взломал оболочку жизни и пробрался прямо к ее сути, и тогда ему подумалось: быть может, он сам многое упускает, оставаясь на поверхности. Хуже всего были строки, в которых говорилось о том, что находится на самой глубине мира: «Лучше оставь людей в покое, хозяин, не пытайся открывать им глаза, а то они их еще и вправду откроют. И что ж тогда увидят? Одни только беды да напасти. Пусть лучше спят и видят сны». Но Цензор не был уверен в том, что видит. Он чувствовал, как перед ним треснула тонкая скорлупа языка, за которой скрывались непристойности, богохульство, подстрекательство к переворотам и многое другое, и проступил другой мир – тонкий и странный, мир, к которому он так хотел прикоснуться.

Он знал, что книга ядовита и что его долг – сохранить общество стерильным, свободным от посторонних мыслей. Все было именно так, как он читал, – «дистиллированная вода без микроорганизмов, но и без питательных веществ – без жизни». Но что ему оставалось делать? Одобрить книгу, полную микроорганизмов и питательных веществ, или позволить человечеству умереть от жажды?

Но кто заметит отсутствие такой книги? Люди, которые не едят, не голодают. Его работа заключалась в том, чтобы наполнять книжные магазины всякой ерундой. Он должен был сделать так, чтобы никто не жаждал книг. Он понял, что они ведут не столько войну против книг, сколько войну против чтения. Чтение было дурной привычкой, но нельзя было отучить людей от нее, точно так же, как нельзя отучить их курить или заниматься сексом. Все, что вы могли сделать, – это ограничить их выбор, дать им иллюзию выбора. А потом они сами от этого откажутся. В будущем ему и другим цензорам не нужно будет запрещать книги – их все равно никто не будет читать. Он словно видел будущее человечества в хрустальном шаре.

Да, он должен был запретить эту книгу. Как он мог отдать ее обществу? Книга, которая высмеивает все, что он клялся защищать. Что, если кто-то прочтет ее и начнет изрекать богохульства или выступит против Правительства, заявив, как Зорба: «Я не патриот – ну так и поплачусь за это»? Если подобная идея получит распространение, что станет с государственными институтами: армией, полицией, спецслужбами или СМИ? Что, если демонстранты заполнят площади, и прогремит революция против революции, и на улицах погибнет еще больше людей? Что, если бы каждый человек, прочитавший эту книгу, поверил в слова Зорбы о том, что грех – непростительный грех – позволять женщине спать одной, – и оставил бы мир кишеть ублюдками?

Но все же кое-что в книге смущало его, одна строчка, которая казалась ему достаточным основанием, чтобы отпустить грехи Зорбы. Я плевал на эти твои книги. Не все, что существует, можно найти в твоих книгах. Как он мог запретить книгу, которая плевала на все остальные? На все эти прямоугольные чудовища, которые вышвырнули его из привычного мира в место, где вещи перестали быть самими собой.

Он очень устал. Его преследовало смутное ощущение, что никто его не понимает: ни жена, ни другие цензоры. Только Зорба понимал его. Он чувствовал, что обязан ему. Они оба сходились во мнении, что книги – зло. И хотя они никогда бы не встретились за пределами книжных страниц, но тем не менее это никак не умаляло зла. Что ж, по крайней мере, эта книга сама себя прокляла.

Он завершил доклад, записав свои комментарии вплоть до последней оскорбительной строчки. Иногда ужас от того, что он читал, заставлял его чувствовать, что небо вот-вот обрушится на его голову. Но, закончив, он сидел, погрузившись в раздумья, и смотрел на расписание заданий на стене перед собой. Скоро Первый Цензор вычеркнет «Зорбу» из графы «книги, находящиеся на проверке». Это все равно что расстаться с частичкой своей души. На сердце у него было тяжело. Он походил на человека в порту, который прощается с другом, уплывающим на другой конец света. Доведется ли ему еще раз взглянуть на эти страницы? Сможет ли он увидеть тот остров и почувствовать запах моря? В конце концов, он всего лишь книжный цензор, у которого в этом мире не осталось никого.

Снова взяв ручку, он добавил последний абзац к своему отчету:

«Несмотря на множество оскорбительных строк, на самом деле эта книга принижает все существующие книги. Потому мы считаем, что она служит интересам Системы, и, соответственно, исходя из интересов общественного блага, рекомендуем одобрить ее».

8

Все дома походили друг на друга: белые кубики с маленькими, плотно расположенными окнами. Узкие улицы в этот ранний час были забиты маленькими серыми машинками, за рулем которых сидели такие же, как и он, люди, одетые в брюки цвета хаки и бежевые рубашки.

В каждом, кого он встречал, он видел удивительное отражение его самого. И все же Цензор чувствовал себя необъяснимо одиноким, как будто ни один из миллионов его клонов все-таки не был похож на него. И тогда он подумал: неужели он все еще стоял на поверхности мира, размахивая копьем, стремясь метнуть его в белого кролика? Или же он все-таки достиг дна, совершенно измотанный, не желающий ничего другого, кроме как сидеть и оплакивать Зорбу? Он так устал, что даже не прервал разговор дочери с воображаемым бездомным котом. Она утверждала, что видела, как кот переходил дорогу на красный свет, он отправился покупать пару ботинок.

Как и подобает хорошему отцу, он старался выполнять свой долг: вернуть ребенка к реальности, к тому, что, как сказал бы Первый Цензор, «можно доказать в лаборатории». Ходили слухи, что каждый новый ребенок рождается с некоторыми атавизмами Старого Мира: вещами, закрепившимися в человеческой памяти в течение тысячелетий, уходящими корнями в минувшие цивилизации, такими как басни и сказки. Управление по Профориентации и Консультированию ежегодно выделяет огромный бюджет на информационно-просветительские кампании: «Ваш ребенок страдает от воображения? Не стесняйтесь попросить о помощи! Не позволяйте им страдать! Вы не одиноки!» Эти слова он хорошо знал и даже верил в них. Он понимал, что его дочь, похоже, отстает от своих сверстников. Но сегодня он просто устал. В последний раз, когда он водил дочь в поликлинику на прививку, его внимание привлек плакат о недержании мочи и еще один, изображающий ребенка в возрасте лет четырех, оставленного один на один в спальне с созданными его воображением огромными чудовищами, которые пытались его сожрать. Ребенок выглядел очень напуганным. Подпись на плакате гласила: «Чрезмерно развитое воображение поддается лечению!» – также был указан номер горячей линии, по которому можно было позвонить и обсудить симптомы. Он обратил внимание на памятку, перечислявшую симптомы, по которым родители могли определить, болен ли их ребенок: «кошмары или чрезмерно реалистичные сны, воображаемые друзья, истории из неизвестных источников»… ему не было необходимости читать это до конца.

Когда он добрался до школы дочери, то ему показалось, будто он видит это здание впервые, хотя школа была такой же, какой он ее знал всегда. Квадратное строение, похожее на все остальные здания города. Яслям и детским садам разрешалось окрашивать стены в бледно-желтый цвет, но начиная с начальной школы требования менялись. Стены были покрашены в цвет хаки, а ученики изучали принципы Позитивного Реализма, мир в его предписанной логической форме.

Человеческое существование – это страдание.

Причина страдания – желание.

Причина желания – воображение.

Три простых принципа, которые, как ему казалось, объясняют все. После падения демократий, рационализации технологий, революции против информационной революции и глубокого изучения своей истории, Отцы-основатели открыли, что единственный способ создать счастливый город – это избавить его жителей от всех желаний, кроме тех, которые необходимы для продолжения человеческого рода. Они решили, что воображение – это источник всех зол: каждой капли пролитой крови, каждого удара, каждого орудия пыток, каждого бесполезного человеческого изобретения, каждого порнографического фильма, каждого психического или нервного заболевания, каждой неудачной попытки супружеских отношений. Каждая жалкая идея, которую человек мог в тот или иной момент захотеть осуществить, была нежелательным продуктом человеческого воображения.

С этого момента целью Системы стало создание человека, который после долгого рабочего дня не хотел бы ничего другого, кроме как вернуться домой. Это было воплощением человеческого совершенства – то, чего ему не удалось достичь на личном уровне. Каждый вечер он возвращался домой, снедаемый желанием читать. Как мог такой слабовольный наркоман, как он, хорошо воспитать ребенка?

Новый Цензор взглянул на свою дочь. Она выглядела как жалкое примитивное существо, не способное справиться с трудностями. Завидев школу, девочка свернулась калачиком на заднем сиденье и разрыдалась. Когда она начала брыкаться и кричать, он прикрыл ей глаза ладонью, подхватил на руки и отвел к учителю, стоящему у входа. Когда он уходил, она все еще плакала и звала: «Папа! Помоги мне!» – словно стояла у врат Ада.

Но он, как и все, знал: Ада не существует.

9

Не успел Новый Цензор войти в Департамент и сесть за рабочий стол, как Первый Цензор тут же сообщил: его желает видеть начальство. Судя по неодобрительному тону, это как-то связано с рекомендацией, которую он приложил к своему отчету. Зазвонил телефон. «Да, он только что появился, конечно», – сказал Первый Цензор, кивнув в сторону кабинета Главы Департамента.

Остальные цензоры с жалостью закачали головами, как будто он был приговорен к смерти и молодая жизнь его пропала. Казалось, его везут на казнь на телеге, запряженной изможденными лошадьми, плечом к плечу с другими, приговоренными к изгнанию с поверхности мира. Все Семеро Цензоров следили за ним, и когда он уронил на пол ручку и наклонился, чтобы поднять, то увидел, как семь голов наклонились вслед за ним. Первый Цензор прочистил горло, и все вернулись к поиску нарушений. На своем столе каждый держал открытую книгу так, словно то был кролик, распластанный и приколотый к доске, с широко распоротым брюхом, приготовленный для препарирования.

Он вышел из отдела с мыслями о кроликах и заметил одного из них на мраморной плитке коридора, ведущего к кабинету секретаря. А потом вдруг оказался перед стариком. Едва увидев его, Секретарь вскочил.

– Что вы наделали? Вы сошли с ума? – прошептал он.

На мгновение Новый Цензор не знал, что ответить. В горле у него пересохло – казалось, его новорожденная карьера вот-вот испустит последний вздох.

– Неужели все так плохо?

Сняв очки, старик протер стекла уголком рубашки.

– Не знаю, – сказал он, а затем посмотрел на него, на губах старика появилась тень улыбки. – Вы не можете одобрить книгу, которую уже трижды запрещали. Если вам захотелось одобрить книгу…

Он не успел закончить фразу, так как дверь кабинета заведующего отдела открылась. Секретарь кашлянул, его лицо внезапно покраснело. В дверях, внимательно рассматривая Нового Цензора, стоял Глава Департамента. Это был смуглый красавец на вид лет сорока пяти, с грубоватыми чертами лица, пронзительными темными глазами и густыми черными усами. Что-то в его лице заставило Нового Цензора тяжело и громко сглотнуть. Это глаза, подумал он. Определенно глаза.

– Вы Новый Цензор? – спросил Глава Департамента.

– Да.

Глава Департамента кивнул, чтобы он вошел. Он не знал почему, но ему пришлось бороться с желанием отдать Главе Департамента честь по-военному. Возможно, дело было в куртке цвета хаки, которая подчеркивала его широкие плечи, мощную грудь и мускулистые руки.

Оказавшись внутри, Новый Цензор застыл на месте при виде книжных шкафов во всю стену. Он затаил дыхание, не решаясь вздохнуть. Шкафы из натурального дерева, к ним прилагались выдвижные лестницы. Шкафы были заполнены книгами, которые он втайне мечтал прочесть; от увиденного у него зашлось сердце.

– Что скажете? – спросил Глава Департамента.

– Она огромна. – Новый Цензор ответил кратко, так как восторгаться библиотекой в Ведомстве по Делам Цензуры было неуместно. В противном случае могли бы возникнуть подозрения насчет его лояльности.

Глава Департамента похлопал пальцами по корешкам:

– После тридцати лет работы в книжной цензуре эта библиотека – самое важное мое достижение!

– Вы прочли их все?

– Не только прочел, но и запретил.

Новый Цензор от удивления разинул рот:

– Неужели все эти книги запрещены?

Глава Департамента прищурил глаза:

– Они больше не считаются книгами, поскольку их не читают. Я превратил их в трофеи.

Это его напугало: совсем как охотники, которые развешивают у себя дома газельи головы. Это была вовсе не библиотека, а книжное кладбище, которое держали, чтобы хвастаться, а заодно и пугать начинающих книжных цензоров вроде его самого.

Глава Департамента открыл ящик стола и извлек оттуда стопку документов, в одном из которых Новый Цензор узнал свой отчет.

– Ваша работа выполнена тщательно, это хорошо, – сказал Глава. – Вы не пропустили ни строчки.

Тут Глава бросил на Нового Цензора быстрый взгляд, и губы его растянулись в некое подобие улыбки, которое было больше похоже на гримасу. Новый Цензор почувствовал, как к нему возвращается уверенность в себе. Впервые с того утра он смог вздохнуть спокойно.

– Спасибо за приложенные усилия.

– Нет, что вы! Я просто выполнял свой долг, – запинаясь от смущения, проговорил Новый Цензор.

– Я думаю, у вас здесь большое будущее, – продолжил Глава Департамента.

Новый Цензор не верил своим ушам. Большое будущее? В каком смысле? Повышение по службе? Его сделают Главным Цензором или – кто знает… может быть, даже Инспектором Книжных Магазинов? Высокая зарплата и большая квота на электричество, чтобы можно было читать по ночам… Он уже погрузился в мечты, когда услышал голос Главы Департамента:

– Вам нравится ваша работа?

– Хм-м, д-д-да.

– Вас что-то не устраивает?

– Да, эти кролики.

Рот Главы Департамента снова растянулся в то, что должно было напоминать улыбку, но скорее походило на гримасу. Потом гримаса исчезла, и он пристально посмотрел в глаза Новому Цензору.

– Кролики – это один из побочных эффектов нашей работы.

Новый Цензор кивнул, его охватило нехорошее предчувствие.

– Что касается рекомендации…

– Да?

– Вы рекомендовали одобрить книгу.

– Да.

– Вы думали об интересах Системы. Я понимаю это, но…

Повесив голову, Новый Цензор вздохнул:

– Я вообще не должен был думать.

– Именно. Книжный цензор никогда не должен вдаваться в интерпретации.

– Да, конечно.

– А вы… вы только и делаете, что интерпретируете.

По щекам Нового Цензора разлился румянец, ладони вспотели. Ему захотелось стереть себя с поверхности мира прямо сейчас. Услышав слова Главы Департамента, увидев его странную ухмылку, высмеивающую его провал не только как цензора, но и как читателя, Новый Цензор почувствовал себя маленьким и ничтожным.

Он никогда не слышал о таком преступлении, как «интерпретация», пока не стал книжным цензором. Но даже став цензором, он все еще не понимал, что это такое. Когда он спросил об этом Первого Цензора, тот ответил, что интерпретация – старая игра, оставшаяся от Старого Мира, с тех времен, когда читатели думали, будто они способны создавать смыслы. «Однако теперь нам не нужно решать такие вопросы. Единственный смысл нашей жизни состоит в том, что разрешает нам Правительство. Наша обязанность как книжных цензоров заключается в том, чтобы уничтожить все возможности для интерпретации».

Голос Главы Департамента прервал его мысли:

– Интерпретация – это задача властей.

– Да-да, я понял.

Он ответил поспешно, хотя то, что он услышал, удивило его. Все было логично, но он думал, что толкование – это преступление, но теперь понял: толкование – это и некая ответственность, задача, выполнение которой взяла на себя определенная структура, и не ему, наивному читателю, покушаться на нее.

10

Остаток дня он просидел почти без движения, не в силах читать. Он полистал книги, лежавшие на столе, но ни одна из них не пробудила в нем желания. Почему ему не дали еще один роман? В конце концов, все знали, он подготовил прекрасный отчет, проблема была только в том, что он не запретил книгу.

Как это сказал Глава Департамента?

«Вы только и делаете, что интерпретируете».

Этот человек посмеялся над ним, захоти Новый Цензор податься в интерпретацию, он бы не устроил из этого такой спектакль. Он чувствовал себя отвратительно, зачем он решил выразить свое мнение? Лучше было бы написать честно: «Да, Зорба – отъявленный негодяй, но я люблю его и не хочу, чтобы книгу запретили!» Новый Цензор опустил голову на стол, размышляя о встрече с Главой Департамента. Он думал об огромном книжном шкафе темного дерева, об этом кладбище запрещенных книг, похожем на коллекцию голов убитых газелей, которыми охотники украшают стены своих жилищ. Если Глава Департамента может хранить трупы своих жертв, то почему я не могу заполучить свой экземпляр Зорбы? Цензор скучал по нему так, словно потерял друга. Его преследовали рев волн, шелест травы, крики старухи, владелицы трактира из романа. У старухи на подбородке была родинка, из которой росли волосы, похожие на… на что? На свиную щетину! Он захихикал, представив себе образ, вызванный этими словами. Позже он притворился, что ему это не нравится, ведь это было дурным тоном – высмеивать бородавки, растущие на женских подбородках. Но где был Зорба? Он закрыл глаза и вскоре оказался на острове, сидящим со скрещенными ногами перед человеком, похожим на Синдбада-морехода. «Ты хороший парень, – сказал этот человек, – у тебя нет ничего… кроме одной вещи – глупости!» Человек хлопнул его по плечу, и он в панике проснулся. Он поднял голову и увидел, что цензоры смеются – тонкая струйка слюны стекала с его рта на столешницу. Как долго он проспал? На щеке краснело пятно, затылок ломило от боли так, будто он проспал целую ночь. Он посмотрел на Первого Цензора, а тот лишь ухмыльнулся и сказал:

– Доброе утро!

– Я потерял счет… я…

– Что сказал Глава Департамента?

Новый Цензор понял: все до смерти хотят узнать, что произошло. Он расправил плечи, прочистил горло и самодовольно улыбнувшись, ответил: «Сказал, что это отличный отчет». Семеро Цензоров уставились на него – это было явно не то, что они ожидали услышать. Заложив руки за голову, Новый Цензор откинулся назад и хрустнул костяшками пальцев.

– Глава сказал, у меня большое будущее, – добавил он, улыбаясь все шире.

– Это сказал сам Глава?

– Да.

– Отлично, – заикаясь, произнес Первый Цензор, и семеро подчиненных одарили его семью идеально синхронизированными улыбками. Не дожидаясь продолжения разговора, Новый Цензор вышел, проклиная кроличьи какашки, рассыпанные по коридору, ведущему в кабинет Секретаря. Ему было что сказать этому странному старику, которого постоянно преследовали кролики.

Когда он подошел к двери в кабинет, то застал Секретаря возившимся с чем-то под своим столом. Его морщинистое лицо снова покраснело. Он узнал этот звук – он не мог ошибиться. Мягкий хлопок закрываемой книги.

Цензор был доволен: старик в его власти. В конце концов, он дал обещание никогда больше не читать, и вот, пожалуйста, снова читает тайком. Будь проклят этот предатель!

– Что вы читаете? – набросился он.

– Ничего.

– А где Глава Департамента?

– Ушел.

– Вы читали тайком.

Старика будто это не беспокоило, он лишь бросил на него быстрый взгляд и почему-то улыбнулся.

– И что?

Почему он не испуган?

– Может, мне стоит доложить начальству.

– Вы никогда этого не сделаете.

– А что меня остановит?

– Читатель никогда не предаст другого читателя.

Новый Цензор покраснел.

– Что вы несете? Что за чушь?

Секретарь подмигнул ему.

– Мы, читатели, понимаем друг друга.

Цензор хотел сказать: «Я не читатель», то есть не предатель, но язык не поддавался.

– Вы сошли с ума, – пробормотал он.

– Чего вы хотите?

– Мне нужна книга.

– Какая?

– «Грек Зорба». Мне нужен экземпляр, который я инспектировал.

Старик поднял седые брови.

– Зачем?

– Хочу оставить себе. Я инспектировал ее, и у меня есть право на…

Покачав головой, старик сказал:

– У вас нет права ни на что. Она находится в собственности Правительства.

– Но Глава Департамента… его библиотека… все эти книги…

– Да, замечательная библиотека, – улыбнулся старик.

Новый Цензор даже не пытался скрыть свою зависть:

– Я тоже хочу личную библиотеку.

– Это невозможно.

– Если вы не вернете мне мою книгу, я расскажу всем ваш маленький секрет. Вас уволят, а может, и что-то похуже.

Прищурившись, Секретарь посмотрел на него:

– Вы не посмеете.

Цензор выдержал его взгляд. Когда старик понял, что тот не отступит, он тяжело вздохнул, снял очки и грустно покачал головой:

– Возвращайтесь в свой кабинет. Посмотрю, что можно сделать.

– Не раньше, чем я узнаю…

– Что вы хотите узнать?

– Название книги, которую вы читали.

Старик рассмеялся и достал спрятанную в тумбочке книгу.