Czytaj książkę: «Останься со мной»

С любовью и признательностью моей матери, доктору Олусоле Фамуреве, благодаря которой наш дом был и остается страной чудес, где каждая комната до краев наполнена книгами.

И моему отцу, мистеру Адебайо Фамуреве, оставившему после себя библиотеку и память.

Copyright © 2017 by Ayọ̀bámi Adébáyọ̀

Published by arrangement with Canongate Books Ltd and The Van Lear Agency LLC.

© Останься со мной, 2025

© Юлия Змеева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

Часть I

1

Джос¹,

декабрь 2008 года

Сегодня я уезжаю из этого города и возвращаюсь к тебе. Сумки собраны, пустые комнаты напоминают, что надо было ехать еще неделю назад. Мой водитель Муса с прошлой пятницы спит на посту охраны, ждет, что я разбужу его на рассвете – и мы поедем. Но сумки по-прежнему собирают пыль в гостиной.

Я раздала стилистам из салона почти все, что приобрела, пока жила в Джосе, – мебель, электронику, даже лампы. Уже неделю нечем скоротать бессонницу: ворочаюсь в кровати даже без телевизора.

В Ифе меня ждет дом. Дом стоит возле университета, где мы с тобой познакомились. Представляю его сейчас: он похож на этот, в нем много комнат для большой семьи – мужа, жены, детей. Я должна была уехать на следующий день после того, как демонтировали сушильные колпаки. Планировала неделю обустраивать новый салон и обставлять дом. Привыкнуть к новой жизни, прежде чем снова увидеться с тобой.

Дело не в том, что я привязана к старому дому, нет. Я не стану скучать по немногим друзьям, которых тут завела, по тем, кто не знал меня до того, как я сюда приехала, по тем, кому годами казалось, что они меня любили. Уехав, я даже не вспомню того, кто просил моей руки. Тут никто не знает, что я все еще замужем за тобой. Я рассказывала лишь часть истории: я была бесплодна; муж взял другую жену. Никто не допытывался, и про своих детей я ничего не говорила.

Я задумала уехать, когда убили трех ребят из Национальной молодежной программы². Решила закрыть салон и ювелирный магазин, не имея дальнейшего плана, еще до того, как пришло приглашение на похороны твоего отца – карта, указавшая мне путь. Я запомнила имена этих ребят, знала, на кого они учились в университете. Моей Оламиде было бы сейчас примерно столько же лет; она тоже сейчас оканчивала бы университет. Я читала о них, а думала о ней.

А ты вспоминаешь Оламиду, Акин?

Я мучаюсь бессонницей, но каждую ночь все равно лежу, зажмурившись, и перед глазами встают фрагменты прежней жизни. Я вижу наволочки с батиковой росписью в нашей спальне, наших соседей и твою семью, которую я некоторое время ошибочно считала своей. Я вижу тебя. А сегодня вспомнила лампу для прикроватного столика, которую ты подарил мне через несколько недель после свадьбы. Я не могла спать в темноте, а когда мы включали верхний свет, тебе снились кошмары. И ты купил лампу. Не предупредил, что нашел компромисс, не спросил меня, нужна ли мне лампа. Помню, я поглаживала бронзовое основание и любовалась абажуром из разноцветных стеклышек, а ты спросил, что бы я вынесла из горящего дома. Я с ходу ответила: «ребенка», хотя тогда у нас еще не было детей. «Я имел в виду вещь, а не человека», – уточнил ты. Но, кажется, обиделся, что я выбрала ребенка, а не тебя.

Заставляю себя встать с кровати, снять ночнушку и одеться. Не хочу больше тянуть. Вопросы, на которые ты должен мне ответить, те, что больше десяти лет не давали мне покоя, гонят меня вперед. Я беру сумочку и иду в гостиную.

Семнадцать сумок выстроились в ряд и ждут, пока их отнесут в машину. Смотрю на них и вспоминаю, что в каждой. Если бы этот дом загорелся, что бы я вынесла в первую очередь? Приходится как следует напрячься, потому что первым делом в голову лезет «ничего». Выбираю сумку с вещами на один день, которую планировала взять на похороны, и кожаный саквояж с золотыми украшениями. Остальное привезет Муса.

Вот, значит, как – прожила здесь пятнадцать лет, и, хотя мой дом не горит, с собой готова унести лишь смену одежды да сумку с золотом. Все самое ценное – внутри, заперто в груди, как в могиле. Все незыблемое, что есть в моей жизни, – там; там, как в гробу, хранятся мои сокровища.

Выхожу на улицу. Солнце встает над горизонтом, окрашивая небо в фиолетовый. Холод собачий. Муса стоит, прислонившись к машине, и чистит зубы палочкой. Увидев меня, сплевывает в чашку и кладет палочку в нагрудный карман. Открывает дверь машины; мы здороваемся, и я сажусь на заднее сиденье.

Муса включает радио и щелкает каналы. Выбирает тот, где вещание начинается с государственного гимна. Мы выезжаем из нашего квартала; охранник у ворот машет на прощание. Впереди расстилается дорога, окутанная мраком. Мрак постепенно редеет; занимается заря. Дорога ведет меня обратно к тебе.

2

Илеша³,

1985 год

Увидев их, я сразу поняла, что они готовы к бою. Я видела их сквозь стекло в двери. Слышала их голоса. Они не заметили, что я почти минуту стояла по ту сторону двери; я хотела уйти, оставить их, подняться в комнату и снова уснуть. Думала, вдруг они растают на солнце и превратятся в мутные коричневые лужицы. У Ийи⁴ Марты был такой толстый зад, что, если бы он растаял, эта лужа залила бы все наше бетонное крыльцо.

Ийя Марта была одной из четырех моих мачех и старшей женой отца. Она стояла на крыльце с Бабой⁵ Лолой, дядей Акина. Оба ссутулились под палящим солнцем; на лицах застыли хмурые отталкивающие гримасы. Впрочем, стоило мне распахнуть дверь, и разговор затих, а лица расплылись в улыбках. Не успела Ийя Марта и рот открыть, как я догадалась, что она скажет: что-то нарочито ласковое, как будто мы с ней близки, хотя это было не так.

– Йеджиде, дочка! – просияла она и прижала к моим щекам свои влажные мясистые ладони.

Я улыбнулась и преклонила колени в знак приветствия.

– Добро пожаловать, добро пожаловать. Видать, Господь сегодня проснулся и вспомнил обо мне. Поэтому вы и пришли, – сказала я и еще раз присела, когда они вошли и уселись в гостиной.

Они рассмеялись.

– Где твой муж? Дома? – спросил Баба Лола, оглядываясь по сторонам, будто я прятала Акина под стулом.

– Да, сэр, он наверху. Сейчас принесу вам попить и тут же позову его. А чем вас угостить? Толченым ямсом?

Дядя взглянул на мою мачеху растерянно, будто такого в сценарии не было предусмотрено и он не знал, что говорить.

Ийя Марта покачала головой:

– Ямс мы не будем. Позови мужа. Есть важное дело.

Я улыбнулась, вышла из гостиной и направилась к лестнице. Кажется, я догадывалась, что это за важное дело. Накануне родственники мужа уже приходили и обсуждали со мной ту же проблему. Впрочем, обсуждали – громко сказано: говорили они, а я стояла на коленях и слушала. Акин притворялся, что слушает и записывает, а на самом деле составлял список дел на завтра. Его родственники не умели читать и писать и благоговели перед теми, кто умел. Думали, что Акин за ними записывает. Это производило на них сильное впечатление. Бывало, стоило ему перестать записывать, тот, кто говорил, даже жаловался, что Акин проявляет неуважение и ничего не пишет. За время этих визитов муж часто успевал составить план на целую неделю, а у меня потом весь день ужасно болели колени.

Приход родственников раздражал Акина, и он хотел сказать им, чтобы не лезли не в свое дело, но я ему не позволяла. Пускай от долгих разговоров у меня болели колени, я, по крайней мере, ощущала себя частью семьи. Никто из моих родственников не навестил меня после свадьбы ни разу, вплоть до сегодняшнего дня.

Поднимаясь по лестнице, я поняла, что раз пришла Ийя Марта, значит, дело примет новый оборот. Я не нуждалась в советах посторонних. В моем доме все было в порядке без их важных замечаний. Я не хотела слушать грубый голос Бабы Лолы и его натужный кашель, не хотела смотреть, как сверкает зубами Ийя Марта.

Все, что они собирались сказать, я и так уже слышала, и муж наверняка тоже. Я с удивлением обнаружила, что Акин не спит. Он работал шесть дней в неделю и по воскресеньям обычно отсыпался. Но когда я вошла в спальню, он ходил взад-вперед.

– Ты знал, что они собирались сегодня прийти? – Я вгляделась в его черты, надеясь увидеть знакомую смесь ужаса и досады, что возникала на его лице всякий раз, когда к нам являлась специальная делегация.

– Они уже здесь? – Он замер и сложил руки за головой. Ни ужаса, ни досады. В спальне стало душно.

– Ты знал, что они придут? И не сказал мне?

– Пойдем вниз. – Он вышел из комнаты.

– Акин, что происходит? В чем дело? – крикнула я вслед.

Я села на кровать, уронила голову на руки и попыталась ровно дышать. Сидела так, пока Акин меня не позвал. Тогда я спустилась в гостиную. Зашла с улыбкой – не широкой, открывающей зубы, а едва заметной, краешками губ. Эта улыбка говорила: хотя вы ничего не знаете о моем браке, я рада – нет, я вне себя от счастья, что вы пришли, и с удовольствием выслушаю все ваши важные советы. Я же хорошая жена.

Сперва я ее не заметила, хотя она сидела на подлокотнике кресла Ийи Марты. Светлокожая, желтая, как мякоть незрелого манго. Тонкие губы накрашены кроваво-красной помадой.

Я наклонилась к мужу. Тот окаменел и не обнял меня, не притянул к себе. Я недоумевала, откуда взялась желтая женщина; поначалу в голову даже пришла дикая мысль, не прятала ли ее Ийя Марта все это время под юбкой.

– Наша жена, говорят, что, если имущество мужчины вдруг удвоится, это не повод злиться, верно? – спросил Баба Лола.

Я кивнула и улыбнулась.

– Что ж, наша жена, вот ваша новая жена. Говорят, один ребенок призывает другого; как знать, может, царь наш небесный ответит на ваши молитвы благодаря этой жене. Когда она понесет и родит, у вас тоже может быть ребенок, – сказал Баба Лола.

Ийя Марта согласно кивнула:

– Йеджиде, дочка, мы – семья твоего мужа, я и другие твои матери – хорошо подумали и не торопились с решением.

Я зажмурилась. Сейчас проснусь, и окажется, что это сон, подумала я. Но, открыв глаза, увидела, что желтая женщина по-прежнему на месте; она слегка плыла перед глазами, но никуда не делась. Меня будто огрели чем-то тяжелым.

Я ждала, что они будут говорить о моем бесплодии. Заранее заготовила улыбки. Виноватые, жалостливые, благочестивые улыбки. Все виды фальшивых улыбок, что помогли бы пережить день в обществе людей, которые твердят, что желают тебе добра, а на самом деле рады ткнуть палкой в открытую рану. Я была готова выслушивать их бесконечные «надо что-то делать». Советы сходить к новому пастору, подняться на священную гору и там помолиться, съездить на прием к лекарю из глухой деревни или далекого города. Улыбки для губ, слезы для глаз, всхлипы для носа – я была готова встретить их во всеоружии. Закрыть салон на неделю и потащиться со свекровью на поиски чудес. Чего я никак не ждала, так это увидеть в своей гостиной другую улыбающуюся женщину, желтую женщину с кроваво-красными губами, сияющую, как невеста.

Я пожалела, что свекровь не пришла. Единственная женщина, которую я называла «муми»⁶. Я навещала ее чаще, чем родной сын. Она стояла рядом, когда священник окунул меня в реку, испортив мне свежую завивку, – он предположил, что мать прокляла меня перед смертью, сразу после моего рождения. Муми была рядом, когда я три дня сидела на молитвенном коврике и повторяла слова, смысл которых не понимала; на третий день я упала без чувств, на чем мое очищение закончилось, а надо было не спать и голодать неделю.

Я очнулась в палате больницы Уэсли Гилд; свекровь держала меня за руку и повторяла, что я должна молиться, чтобы Господь дал мне сил. Жизнь хорошей матери трудна, сказала она; можно быть плохой женой, но плохой матерью быть нельзя ни в коем случае. Муми сказала, что, прежде чем просить Господа, чтобы тот дал мне ребенка, я должна попросить его дать мне сил перетерпеть страдания, которые принесет мне этот ребенок. Она сказала, что я не готова быть матерью, раз падаю в обморок спустя всего три голодных дня.

Тогда я поняла, что сама муми не падала в обморок на третий день, потому что проходила это очищение несколько раз, пытаясь умилостивить Господа ради своих детей. С тех пор я иначе стала смотреть на морщины, врезавшиеся в кожу вокруг ее глаз и рта, поняла, что это не просто признаки старости. Я разрывалась меж двух огней. Хотела стать той, кем никогда не была, – матерью. Хотела, чтобы мои глаза светились тайными радостями и мудростью, как у муми. Но ее разговоры о страданиях внушали ужас.

– Она намного моложе тебя. – Ийя Марта наклонилась ко мне. – Потому что семья твоего мужа уважает тебя, Йеджиде, и знает твою ценность. Они считают тебя хорошей женой.

Баба Лола откашлялся.

– Йеджиде, я хочу похвалить тебя как человека. Я вижу, как сильно ты стремишься, чтобы наш сын оставил после себя наследника. Потому мы и знаем, что ты не станешь воспринимать эту новую жену как соперницу. Ее зовут Фумилайо; мы знаем и верим, что ты примешь ее и станешь относиться к ней как к младшей сестре.

– Подруге, – добавила Ийя Марта.

– Дочери, – кивнул Баба Лола.

Ийя Марта похлопала Фуми по спине.

– Ойя⁷, ступай и поздоровайся со своей ийяле⁸.

Я вздрогнула, когда Ийя Марта назвала меня ийяле. Аж уши затрещали от этого слова: ийяле – первая жена. Вердикт, что меня одной оказалось для мужа недостаточно.

Фуми подошла и села рядом на диван.

Баба Лола покачал головой:

– Фуми, встань на колени. Твой поезд только отошел от станции и отстает на двадцать лет. В этом доме Йеджиде опережает тебя во всем.

Фуми послушалась, положила руки мне на колени и улыбнулась. У меня зачесались ладони: хотелось влепить ей пощечину, чтобы она перестала лыбиться.

Я повернулась и посмотрела на Акина, надеясь, что он не знал об этой засаде. В его взгляде читалась молчаливая мольба. Натянутая улыбка стерлась с моего лица. Гнев сомкнулся вокруг сердца огненным кулаком. Кровь застучала в голове прямо между глаз.

– Ты знал об этом, Акин? – спросила я по-английски, заведомо исключая из разговора двух старших родственников, говоривших только на языке йоруба.

Акин промолчал и почесал указательным пальцем переносицу.

Я огляделась в поисках точки, где сосредоточить взгляд. Белые кружевные занавески с голубой каймой, серый диван, ковер того же цвета с пятном от кофе, которое я больше года никак не могла вывести. Пятно было не в центре и не с краю: на него нельзя было поставить ни столик, ни кресла. Бежевое платье Фуми было того же цвета, что и это пятно, и моя блузка. Она положила руки мне чуть ниже колен и обхватила мои голые ноги. Я уставилась на эти руки и никак не могла заставить себя посмотреть выше, выше широких и длинных рукавов ее платья. Я не могла заставить себя посмотреть ей в лицо.

– Обними ее, Йеджиде.

Я не поняла, кто это сказал. В голове пылало пламя, разгораясь все сильнее; я закипала. Любой мог это сказать – Ийя Марта, Баба Лола, сам Господь. Мне было все равно.

Я снова повернулась к мужу:

– Ты знал об этом, Акин? Знал и не предупредил меня? Знал? Знал? Ах ты ублюдок. После всего, что я пережила. Гребаный ублюдок!

Я не успела отвесить ему пощечину: Акин поймал мою руку.

Ийя Марта возмущенно вскрикнула, но не это заставило меня прекратить, а нежность, с которой Акин провел большим пальцем по моей ладони. Я отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

– Что она сказала? – спросил Баба Лола у новой жены.

– Йеджиде, прошу. – Акин сжал мою ладонь.

– Что он ублюдок, – шепотом перевела Фуми, будто слова жгли ей рот.

Ийя Марта закричала и закрыла лицо руками. Эта показуха меня ничуть не одурачила. Я знала, что внутри она злорадствует. Наверняка неделями будет пересказывать эту историю другим отцовским женам.

– Нельзя оскорблять мужа и эту девочку. Ты можешь думать что угодно, но он по-прежнему твой муж. Он и так слишком много для тебя делает. Из-за тебя он нашел Фуми квартиру, хотя в вашем доме всем бы хватило места. – Ийя Марта окинула взглядом гостиную и развела руками, будто показывая мне мой собственный дом, за который я, между прочим, каждый месяц платила половину аренды. – Ты, Йеджиде, должна быть благодарна мужу!

Ийя Марта замолчала, но рот не закрыла. Я знала, что у нее изо рта отвратительно воняет старой мочой и, если приблизиться, можно уловить эту вонь. Баба Лола специально сел от нее подальше.

По правилам мне надо было встать на колени, склонить голову, как виноватой школьнице, несущей наказание, и извиниться за то, что оскорбила мужа и заодно его мать. Меня бы простили: я могла сказать, что дьявол меня надоумил, погода сказалась или косички слишком туго заплели, отчего у меня разболелась голова и потому я неуважительно отозвалась о муже в присутствии посторонних. Но мое тело окаменело, как скрюченная артритом рука, и я просто не могла заставить его принять другую, нежеланную форму. Я впервые проигнорировала недовольство родственников и встала, хотя должна была преклонить колени. Выпрямившись в полный рост, я почувствовала себя выше.

– Пойду приготовлю еду, – сказала я, не удосужившись спросить, что они хотят. Они познакомили меня с Фуми; теперь по правилам можно было подать угощение. Я была не в настроении готовить отдельно для каждого и подала то, что было: бобовую кашу. Смешала трехдневные бобы, которые планировала выбросить, со свежими, только что приготовленными. Я знала, что они заметят несвежий вкус, но рассчитывала, что Баба Лола продолжит есть из-за чувства вины, которое он маскировал возмущением, а Ийя Марта – из-за тайного злорадства, которое она скрывала под притворной заботой. Чтобы им лучше глоталось, я села на колени и извинилась перед ними. Ийя Марта улыбнулась и сказала, что отказалась бы от угощения, если бы я продолжила вести себя как уличная девка. Я снова извинилась и для пущего эффекта обняла желтую женщину. Та пахла кокосовым маслом и ванилью. Я смотрела, как они едят, и пила солодовый напиток⁹ прямо из бутылки. Акин есть не стал, а я надеялась.

Когда гости пожаловались, что предпочли бы толченый ямс с овощным рагу и сушеной рыбой, я проигнорировала взгляд Акина. А ведь в другой день бросилась бы на кухню толочь ямс. Но сейчас мне хотелось сказать, что, если им хочется ямса, пусть встают и сами толкут свой ямс. Я проглотила дерзкие слова, обжигавшие горло, запила их солодом и ответила, что не могу толочь ямс, так как накануне повредила руку.

– Но когда мы пришли, ты ничего не сказала. – Ийя Марта почесала подбородок. – Ты сама предлагала угостить нас толченым ямсом.

– Наверно, забыла. Вчера у нее очень болела рука. Я даже думал отвезти ее в больницу, – сказал Акин, подтвердив мою явную ложь.

Они глотали бобы, как голодные дети, и повторяли, что мне надо в больницу показать руку врачу. Только Фуми, проглотив первую ложку бобовой каши, крепко сжала рот и подозрительно на меня посмотрела. Но когда наши взгляды встретились, улыбнулась красными губами.

Я убрала пустые тарелки, а Баба Лола сказал, что не знал, долго ли они пробудут у нас в гостях, потому не договорился с таксистом, чтобы тот заехал и отвез их обратно. Как свойственно родственникам, он рассчитывал, что Акин их отвезет.

Вскоре Акину пришлось развозить всех по домам. Я проводила гостей до машины; Акин, звякнув ключами в кармане, спросил, довольны ли все выбранным маршрутом. Он хотел высадить Бабу Лолу на улице Иладже, а потом отвезти Ийю Марту в Ифе. Я заметила, что он не упомянул, где живет Фуми. Ийя Марта похвалила маршрут, Акин отпер машину и сел на место водителя.

Увидев, что Фуми заняла пассажирское кресло рядом с мужем и спихнула на пол маленькую подушечку, которую я всегда держала там, я чуть не вцепилась ей в мелкие кудряшки. Руки сжались в кулаки. Акин уехал, оставив меня одну в облаке пыли.

– Чем ты их накормила? – заорал Акин, вернувшись.

– С возвращением, женишок. – Я только что поужинала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

– У них теперь понос. Мне пришлось остановиться, чтобы они под куст сходили. Под куст! – Он пошел за мной на кухню.

– Подумаешь, под куст. Разве у твоих родственников дома есть туалет? Разве они всю жизнь не срали под кустом и на навозной куче? – крикнула я и с грохотом бросила тарелки в металлическую мойку. За звуком бьющегося фарфора последовала тишина. Одна из тарелок треснула посередине. Я провела пальцем по трещине. Порезалась. Острый край окрасился кровью.

– Попытайся понять, Йеджиде. Ты знаешь, я тебя не обижу, – проговорил он.

– На каком языке ты говоришь? Это хауса¹⁰ или китайский? Я тебя не понимаю. Скажи на понятном языке, женишок.

– Хватит меня так называть.

– Как хочу, так и буду называть. Что ж, по крайней мере, ты все еще мой муж. Или уже не мой? Может, эту новость мне тоже сообщить забыли? Пойду включу радио или телевизор, а то пропущу. Или ее напечатали в газетах? – Я выбросила разбитую тарелку в пластиковое ведро возле раковины и повернулась к нему.

Капельки пота, блестевшие на его лбу, скатывались по щекам и собирались в углубление на подбородке. Он стучал ногой под ожесточенный ритм, звучавший в его голове. Тот же ритм управлял его мимикой: он мерно сжимал и разжимал челюсти.

– Ты назвала меня ублюдком при родном дяде. Это неуважение.

Гнев в его голосе потряс и возмутил меня. Я-то думала, он нервничает: обычно он дергался из-за этого. Надеялась, что ему жаль и он раскаивается.

– Ты привел в дом новую жену, а злишься на меня? Когда ты на ней женился? В прошлом году? Месяц назад? Когда планировал мне рассказать? А? Ах ты…

– Не смей так со мной говорить, женщина, не смей произносить это слово! Тебе замок на рот повесить надо.

– Что ж, замка у меня нет, поэтому я все скажу, ты, чертов…

Он зажал мне рот рукой.

– Ладно, прости. Я оказался в сложном положении. Ты знаешь, что я никогда тебе не изменю, Йеджиде. Я не смогу, просто не смогу. Клянусь. – Он бессильно и грустно рассмеялся.

Я убрала его руку, зажимавшую мне рот. Он взял меня за руку, провел ладонью по моей ладони. Мне захотелось плакать.

– Ты взял другую жену, заплатил выкуп и стоял на коленях перед ее родственниками. Ты мне уже изменил.

Он положил мою ладонь себе на грудь. Его сердце билось быстро.

– Это не измена; нет у меня никакой другой жены. Поверь, так будет лучше. Мать не станет больше донимать тебя из-за потомства, – прошептал он.

– Чушь собачья. – Я выдернула руку и вышла из кухни.

– Если тебе станет легче, Фуми не успела добежать до кустов. Испачкала платье.

Легче мне не стало. И станет еще не скоро. Тогда все и началось: нити, скреплявшие мой разум, начали ослабевать, как небрежно завязанный узел шарфа, который прямо на глазах хозяина развязывается и падает под ноги.