Czytaj książkę: «Там, где ты спрятан», strona 2

Czcionka:

«Чёрным маревом огненной желчи…»

 
Чёрным маревом огненной желчи
разбегаются строки по полю белому.
Всем известно, что люди не вечны.
Оттого всё по-своему делала.
 
 
Собирала пряди оставшихся
и плела из них косы прошлого,
что хвостами за мною тащатся,
борозду оставляя точную.
 
 
Чтоб по ней все грехи свершённые
подбирались к душе растаявшей
и травили Сегодня скромное
дерзкой памятью, громко лающей.
 
 
Я уже не злюсь на привычное,
отпуская желания-дротики
в сердце вынутое, остывшее,
и глотая слёзы-наркотики.
 
 
Если верить космосу мёртвому,
в этой жизни к нам всё возвращается,
выживают – сильнейшего сорта,
а у слабых не получается.
 
 
До сих пор я играю в прятки
от самой себя, одичавшей в месяцы.
Разлагаюсь на дне осадком,
убирая гнилые лестницы.
 
 
Не смотрите глазами мутными —
всё равно меня не увидите.
Ваша радость в ладонях – дутая,
горе – брошенное сквозь сито.
 
 
Мы придумали сами гордость,
чтобы жить интересней стало.
И побочный эффект – слёзы —
в нашей жизни нам счастья мало.
 
 
Сотворили себе проблемы,
чтобы время тратить на выход.
Но иначе мы не умеем.
Но иначе было бы тихо.
 

Любовь

 
Чёрной тушью глаза намазаны,
руки скрещены на груди.
Очень много друг другу не сказано…
Только ей тебя не найти.
 
 
Она стала сгустком печали,
и её не трогает дождь.
Оправданьем, что мы не знали,
её душу ты не тревожь.
 
 
Гладит ветер свободный локон,
крутит кольца унылых месяцев.
Завернулась мыслями в кокон,
что на ниточке жизни крепится.
 
 
Я смотрю из окна – удивляюсь:
всё стоит она под дождём.
Я уже неделю пытаюсь
разобраться, где её дом!
 
 
А она сухими губами
тихим голосом про своё:
«Так всегда поступают с нами,
если тело любви лишено,
 
 
если разум от дней-дублёров
неожиданно сходит с ума…
Я была твоей в жилах кровью.
Ну а ты меня прогнала…
 
 
Отказалась, сказав, так легче,
и стараешься спрятать грусть…
Нас спасти может только встреча.
И тогда я к тебе вернусь».
 
 
Но я знаю, что эти речи
отравляют сердце мечтой.
Я заочно сожгла эту встречу,
чтоб она не вернулась домой…
 

Мне. Заповедь в минуты помутнения рассудка

 
Имей силы сказать: «Прощай!»,
обрезать нити судьбы.
Нарочно смейся, но не рыдай —
бывает: распалось «мы».
 
 
Имей смелость сказать: «Прости!»
и душу забрать свою,
сквозь долгие месяцы вдруг найти
и прямо сказать: «Люблю!»
 
 
Имей волю не сожалеть
и память не делать мечтой,
назло с другими в миг не сгореть
и оставаться собой.
 
 
Имей сердце, чтоб отпустить.
Не доверяй судьбе…
Ты знаешь, всё-таки трудно жить
без неба на грустной земле…
 

«Нервы напичканы глицерином…»

 
Нервы напичканы глицерином.
Не подходи – подожгу фитиль!
Липнет жёлтая паутина,
превращая потери в пыль.
 
 
Я растаю прозрачной каплей
на измученной жаждой земле.
И повиснет засаленной паклей
моё светлое о тебе.
 
 
И, влюблённый в снег, за окном
плачет кружевом белый пух…
Никогда им не быть вдвоём.
Не найти расцепленных рук…
 

Сто двадцать три дня

 
Серые крылья
плавными взмахами
поднимают тело живое
с сердцем израненным.
Разрезают воздух
тугими струнами,
разбивая ветер
серыми копьями.
Закрывают пространство лунами,
очищают небесную копоть.
В бездну холода
Всемогущего,
в глубину тишины
Всезнающей,
плотным саваном
чёрные тучи
за спиной лежат
утопающей.
Сотня взмахов
крылами печальными,
двадцать мыслей вверху парит,
один вдох, две слезы на прощание,
миг – и камнем к земле летит…
 

Я хочу видеть тебя

 
I
Я хочу видеть тебя.
Не требую. Не прошу.
Хотя бы издалека
фигуру твою нащупать.
 
 
Следить за твоей рукой
сигаретой ко рту прильнувшей,
за шеей и головой,
невольно её согнувшей.
 
 
За теми, кто на тебя
железные точат зубы…
Хотя бы издалека,
а всё же я рядом буду.
 
 
II
Я хочу видеть тебя.
Твёрдо напротив стоять,
чтобы в твоих глазах
Вечностью утопать.
 
 
Чтоб губ твоих обожжённых
касаться дыханием мысли,
чтоб слышать удары сердца,
в тугой тишине повисшие.
 
 
Чтоб чувствовать эти нити
меж нами струной натянутые,
не пробовать разорвать их,
связующих тонкую память.
 
 
III
Я хочу видеть тебя.
Не говорить – молчать.
И нежно срывать по частям
слепой пустоты печать.
 
 
Душою твою обнять
и отпустить в небеса.
Но прошлое не вспоминать!
Не думать о чудесах.
 
 
А просто – стоять в тебе,
не зная, что будет после.
Ты всё решишь сам, а я
приму, как собака – кости.
 

«Не страсть, не боль, не обида…»

 
Не страсть, не боль, не обида,
не скука и не тоска.
Так медленно, очень медленно
сползает любовь до нуля.
 
 
Она ещё странная, тёплая.
Но вряд ли её разжечь…
Душа зарастает стёклами,
касаясь порезами плеч.
 
 
Я не хочу, чтоб в памяти!..
На грани, шатаясь, стою.
Пульс – пустота перетянет.
Нежным холодом «ты» храню.
 

«Ветер танцует на кронах…»

 
Ветер танцует на кронах,
меняя линию горизонта.
Тюль нарушает такт.
Кем стал ты, пройдя сквозь сердце,
немного подпортив крови,
сжимая душу в кулак?
 
 
Я вновь погружаюсь в холод,
что замедляет ритмы.
Во мне пред тобой черта.
Тебя не зову – устала.
И время берёт своё.
Теперь я уже не та.
 
 
Как много прожито в мыслях!
С тобой. О тебе. Для тебя.
Стонут фальцетом птицы.
Мне страшно, что ты растаешь
в прошлое нежной грустью,
что просто мечтою снится.
 
 
Кружат одинокие отклики
расстрелянной суеты.
Так долго в боли жила!
Вновь возвращаются краски
потерянные с тобой.
Рисую любовь одна.
 

Спокойная кровь

 
Застыла по контуру губ
нежность лёгкой улыбки.
Слепое движение рук
повисло в пространстве зыбком.
Глаза не бьют по судьбе
в поиске нужных нитей.
Ветер танцует листву —
она это ясно видит.
Небеса, словно платье невесты,
сыплют счастье с немой высоты.
Да, мы не были с тобой вместе,
но зато со мною был ты.
 

«По разным сферам ночной вселенной…»

 
По разным сферам ночной вселенной
брели, обречённые на тоску.
Не я – последней, не ты был первым…
Но сон нам поровну разделю!
 

«Раскиданы. Разные…»

 
Раскиданы. Разные.
Рассыпаны стразами
по лицам глумливым.
Опасными фразами
жжём лучины
в других мужчинах,
в других подругах,
одни по кругу,
одни. Друг без друга.
 
 
В карманы – слёзы,
в кулак – проигрыш.
 
 
Выберусь. Выстрою
линии истины.
Тихо на цыпочках
выбегу мыслями
на улицу грешную,
сыграю партию
раскрывшись пешкою,
прикрывшись наглою,
побрившись наголо.
 
 
В карманы – слёзы,
в кулак – проигрыш.
 
 
Потуже пояс:
забытый голос
срывает скобы —
стальные полосы,
лишает памяти,
вбивая ложное.
Нашлись простыми,
расстались сложными,
оставив «Может быть…»
 
 
В карманы – слёзы,
в кулак – проигрыш.
 

Серые копья

 
Что мы ищем в дыму,
бросаясь на серые копья?
Не тебе одному!
Нам вдвоём бродить в этих топях!
 
 
Нам вдвоём решать
за других неверных!
Нам с тобой летать,
и плевать, кто первый!
 
 
Только нам дано
жить на гранях бездны,
забывать пароль,
притворяться честными,
 
 
ждать других путей,
из кровавых будней —
тех же новостей,
и – на кухне – «Будем!»
 
 
Только слёз мешок —
прошлое на поясе,
сдавленный смешок
за железным голосом,
 
 
светлые глаза
с темнотой заученной,
тупо – промолчали,
оказавшись лучшими.
 
 
Только ты и я —
через «и» поставленные.
Разная судьба
на двоих – неравная.
 
 
На двоих – жестокая,
на двоих – печальная.
И на серых копьях
каждого отчаяние…
 

Сказ о вечном

 
– Что на твоих ладонях?
– Слёзы остывшей крови.
– Что на твоих ступнях?
– Ржавые цепи в ряд.
– Что это, в твоём голосе?
– Холода грустного полосы.
– Что в глазах твоих, бывших светлыми?
– Серость тусклая, без ответов.
 
 
Улыбнулась старуха радостно,
протянула руку трухлявую:
– Подписалась под тем, что сказано?
Я кивнула, поспешно вставая.
– Подожди! Заплачу за данное!
Не всегда так везёт на чистое
сердце красное, пусть и с ранами…
Не жалеешь, отдав так быстро?
Это ведь не ломбард, родимая, —
не вернёшь, если встретишь вновь…
Не отказывайся от денег!
Их достаточно за любовь!..
Что ж, не хочешь? Тогда послушай:
если память затопит яму,
адрес знаешь. Ведь мы и души
у несчастных людей покупаем!
А твою – за двойную цену…
За тройную могу, коль придёшь!
Только долго мы ждать не умеем…
И уйми свою мелкую дрожь!..
А за сердце «в подарок» спасибо!
Но не жаль тебя, честно скажу…
Ну, иди… И до скорой встречи!
Возвращайся! Я тебя жду!
 
 
– Что на твоих ладонях?
– Пепел засохшей крови.
– Что на твоих ступнях?
– Когти небесных птах.
– Что это, в твоём голосе?
– Тени осенней мороси.
– Что в глазах твоих, бывших светлыми?
– Встречи счастья, без сердца – редкого.
 
 
Улыбнулась старуха радостно,
протянула руку трухлявую:
– Подписалась под тем, что сказано?!
Я кивнула, тихо вздыхая.
– Не печалься! Теперь не больно.
Я кивнула – она права:
у меня внутри всё спокойно.
Ничего. Пустота. Тишина.
– Вот. Тройная. Как обещала. —
По столу зазвенели монеты.
– Не берёшь?! Впрочем, так и знала…
Ну, тогда помогу советом.
Ведь тебе не долго осталось.
Понимаешь? И хорошо! —
Она снова заулыбалась:
– За углом сестрица живёт!
Она щедрая и не страшная,
дарит вечный, здоровый сон.
Только с нею шутить опасно!..
Да ты видела чёрный дом!
В общем, крикни – я всё устрою!
И, внимание, вот совет:
вызывай меня только ночью!
Она нервная, когда свет…
 
 
– Это кто? – Указала пальцем
на меня, как на мокрую мышь.
– Не бушуй! Это лучший донор!
– Отчего же, донор, молчишь?
Испугалась, иль не готова?!
– Я готова и не боюсь.
– Просто с жизнью прощаться не хочешь?
– Не хочу. Но сейчас решусь.
– Отчего же не хочешь прощаться? —
Удивилась всерьёз она,
сжав сухие серые пальцы. —
– Ты же всё уже продала!
– Отдала. Подарила старухам! —
Закатилась вторая сестра.
– Отдала? Ну и глупая дура!..
– Да, глупышка! – Ты! Не она!
В тишине растянулась пауза,
тремя струнами в острый круг.
И разбил напряжённые стёкла
изнутри меня сердца стук,
заскулила, скрутила болью
вновь обрётшая дом душа.
– Извини, сестра, я не дура!
По работе её спасла!
– Ну не даром пасьянс раскладывала!
Так и знала, что дашь ей шанс!..
Не скажу, что меня порадовала…
Ну, давай! Вводи её в транс!
Чтоб дорогу ко мне забыла,
не узнала твоё лицо.
Всё же, как ты в себя влюбила?
Разомкнула стальное кольцо?
– Помогла ей одним советом…
Кстати, скоро рассвет. Выбирай! —
– Закрутилась в руках планета. —
– Что, опять Красноярский край?
– Да ты глянь! Интересный случай!
Ставлю двадцать! И сразу в рай!
– По рукам! Принимаю вызов!
Добавляю сверху рояль!..
 
 
Так играют в торги от скуки
Смерть и Жизнь, выбирая цель.
Кто-то сложит крестиком руки,
для кого-то счастливый хмель.
Удивительно, что победа
напрямую зависит от нас:
ведь мы все говорили с ними,
только с разным набором фраз.
 

«В стылых комнатах одиночества…»

 
В стылых комнатах одиночества
всплески вспышек людских молитв:
лица бледные сердца чёрствого
не ломают гранитных глыб.
 
 
Знаю, встретимся пыльным облаком
под ногами чужих копыт,
что звучат равномерным топотом,
разбивая зеркало плит.
 
 
Тонкой нитью по жилам бешеным
кровью выложу твоё имя…
Слишком нежными, слишком тесными
души были. Теперь остыли…
 

«Нет, она не предавала ветер…»

 
Нет, она не предавала ветер,
не лгала осеннему дождю,
не скрывалась от дневного света,
не бросалась лживыми «Люблю!»,
не ласкала рук чужих, холодных,
не звала горячих и пустых,
не считала птиц своих голодных,
не читала символов немых.
Нет, она была другая,
и тонула в одиночестве другом.
Только мыслей ветреная стая.
Только лёгкость капель за окном.
 

«Ветви жмутся к стылой земле…»

 
Ветви жмутся к стылой земле.
Будто тут им теплее, голым,
будто там, в слепой вышине,
слишком много людского горя.
 
 
Будто улицы, что пусты,
вдруг нежнее станут к упавшим,
будто матери враз найдут
сыновей, на войне пропавших.
 
 
Будто силы, что выше нас,
соизволят высушить слёзы…
И деревья, почувствовав страх,
заплели деревянные косы.
 

«Скоро снег закроет раны красные…»

 
Скоро снег закроет раны красные,
повернув меня на новый круг.
Стали мысли о тебе гостями частыми
одиночества рассеянных минут.
 
 
Я была тобою восхищённая.
Ты был верным компасом в руках.
Песнями души порабощённая.
Распознавшая потери страх…
 
 
Кем осталась для тебя
в прогнившей памяти?
Сколько будет ИХ меж нами стыть?
Люди для чего-то ходят парами.
Нам раздельно незачем ходить.
 

Сожаления

 
Когда печальная ностальгия
становится гостьей моих ночей,
я вспоминаю Деву Марию,
и понимаю, что ты ничей.
 
 
Я плачу по молодости уснувшей
и по ошибкам в смешной судьбе.
Тарелка мыслей моих протухших
стоит, забытая на столе.
 
 
Мой милый, нежный, такой далёкий,
какие нити прошлого вплёл?
Зачем? Зачем оказался жестоким?
Зачем ты скомкал тот разговор?..
 

«Зима пришла в наш город незаметно…»

 
Зима пришла в наш город незаметно,
укутав в тёплый саван тень земли.
Опавшая листва дрожит по лету,
а снег стирает прошлого следы.
 
 
И воздух наполняется прохладой,
вдыхая новые надежды в путь.
Спасительное бьётся «значит надо»,
иначе раскрывая ту же суть.
 

«Такие тонкие грани…»

 
Такие тонкие грани.
На ножках хрустальных
стол стеклянный.
 
 
На паркете тёплом
острые стёкла,
следы крови.
 
 
Белыми тканями
пространство впечатано.
Острая крошка кашицей чавкает…
 
 
Стон стих.
Темнота бережно накрыла одеялом.
Вычеркните!
 
 
Из списка живых вычеркните!
Пятна памяти выскребите!
Руки грязные вымойте!
Под покровом ночи вынесите!..
 
 
И забудьте…
 

Смертельное

 
Одинокими выстрелами
вылетают мысли,
сливаясь в дробь,
выпуская кровь,
заливая пол.
Остывает ствол.
Вниз перчатки —
никто не узнает, чьи отпечатки.
Открытка на память
на месте оставлена.
Кривым почерком,
торопливой строчкою
синими чернилами
надпись: «Я любила».
 

«Розовый дым столбом…»

 
Розовый дым столбом
плотной пеленой облака укутывает,
нити одиночества, чёрным напророченного,
не спеша запутывает.
 
 
«Муравьи» в домах из кирпича
злобой заболоченной кишат,
грустью закрывают место, что осталось
от души, затравленно молчат.
 
 
И глаза под накипью забот,
правдой жизни, скомканной обиды
превращают всё лицо в змеиный рот,
где раздвоенный язык – зрачки.
 

«Пушинками рассвета бессердечного…»

 
Пушинками рассвета бессердечного
растают сны живые, непригодные.
Они напоминают нам, не вечным,
что мы, как ночь, останемся холодными,
 
 
что мы, как день, гореть за солнцем будем,
что слабыми, безвольными повиснем,
что будем помнить, а потом забудем,
сжигая адреса и пряча письма.
 
 
И в памяти Вселенной мы останемся
пушинками существ очеловеченных.
Мы снимся только век, а после – старимся,
рождая новых для Вселенной подопечных.
 

Мой ход

 
Какие мысли! Какие чувства!
С тобою рядом мне было пусто.
 
 
Без тебя – паруса гордые
выливали холодную боль,
я ловила, была полною.
Переполнилась – стала другой.
На порог – сильнее и выше,
на порог – хладнокровной луной,
децибелами голос тише,
километрами путь другой.
Я звала. Я сжигала свечи
волчьих глаз в темноте немой.
Я ждала. Я готовила речи.
Я надеялась на покой.
 
 
Стопкой писем и связкой книг
затопила комнату нежно.
Моё сердце с твоим стучит
одиноко и безнадежно.
 
 
Чудо? Скомкайте это слово!
И отправьте по ветру стыть.
Без тебя быть – давно не ново.
Выбираю козырной крыть.
 

«Гнилыми зубами резко…»

 
Гнилыми зубами резко
в голую плоть по сердце
впивались слепые мысли,
оглушая противным визгом.
 
 
Я ждала тебя! Кровь шипела,
разлагая больное тело,
иссушала его в порошок,
развевала по ветру. В мешок
 
 
я сложила свою любовь.
Положила в тяжёлый гроб.
Опустила на дно земли.
Посадила сухие цветы.
 
 
Мы летали: я – камнем в небо,
оголяя тонкие рёбра,
ты – одиноким вороном,
что не спит никогда. Всё поровну,
 
 
не так ли?!
Тугими струнами
пилили нежное,
потом иссякли.
Жевали вафли,
приторно-сладкие.
Сгорели.
Каждый в своём коконе.
Каждый в своём вареве,
со своей приправой.
Но не отпуская память,
глаз не закрывая.
Острым наконечником
для познания вечности
вспарывали шрамы
на засохших ранах.
С треском, плеском,
ржавым блеском
шипы выкручивали,
боясь ползучих.
Мы ждали случай.
 

«Прикрываешься щитом из объяснений…»

 
Прикрываешься щитом из объяснений,
будто от стрелы, несущей смерть.
Столько неоправданных волнений!
Медленных, бессмысленных потерь.
 
 
Я не воин! Сбрось стальные латы!
Не убийца – слабая внутри.
Жёсткая, суровая когда-то,
тоже хочет нежности, пойми!
 
 
Не гони меня! Такая гордая,
в цепи завязав и зубы сжав,
может отпустить и стать свободною,
позабыть про хватку, не держать.
 
 
Только сердце, что беспечно вырвано,
не простит, не сможет – нет его.
Не хочу бескровным помнить «было»!
Но прошу вернуть взамен твоё!
 

Короткое зимнее счастье

 
Нет нитей. Только следы,
дымящиеся исчезновением.
Мы были. Не я, а ты
не захотел отношений.
 
 
Не я, а ты по зимнему холоду
расстилал покрывало памяти.
Я его украшала цветами,
что во льду навсегда умирали.
 
 
Я сама виновата. Надеждами
обрекала на смерть прошлое.
Мы пришли другими, не прежними.
Я мечтала о невозможном.
 
 
Всё люблю, несмотря на выстрел
в моё сердце рукой безжалостной.
Две недели летели так быстро!
Быстро, грубо и всё-таки сладостно.
 

ГЛАВА 2

Если в 2006-ом году я ухнула в пропасть, то в 2007-ом я в этой пропасти уже освоилась. Лейтмотив неразделённой любви остаётся прежним, однако на его фоне появляются вкрапления каких-то новых лиц, мимолетных чувств. Стихотворения этого периода больше похожи на маятник мечтаний, чем на истинный покой. Ритм становится жёстким, настрой – твёрдым. Проявляется какой-то болезненный оптимизм.

Я всё ещё смотрю вовне. Но попадающие в поле моего зрения люди, предметы, события – случайны, внимание на них не задерживается. Поиск, как действие, уже обозначен, однако цель его не ясна.

Создаётся впечатление, что на мир смотрю сквозь детскую игрушку «Калейдоскоп»: блестящий узор складывается и тут же рассыпается, перетекая в другой, который повторяет историю первого. Пожалуй, я играла тогда – в свою привязанность к прошлому, в желание быть радостной и счастливой. С каждым стихотворением во мне крепла иллюзорная уверенность в том, что для счастья достаточно только взаимной любви. Я жаждала получить её извне, не понимая, что любви, кроме как внутри меня, больше нигде и нет.

Там, в пропасти, я не смотрела по сторонам. Более того – не замечала себя. Всё моё существо являлось проводником слов, совпадающих друг с другом звучанием, веселя меня по пути.

«Берегла в бумажном платочке…»

 
Берегла в бумажном платочке
слёзы горькие по мечтам,
заплетала в горячие строчки,
прижимала надежду к рукам.
 
 
И бесшумно скрипели ступени
(я не слышала – я спала),
заполняли комнату тени,
исчезала в тучах луна.
 
 
Так мучительно и печально
уходили иллюзии прочь.
А за ними ушли и отчаяние,
и безумная сладкая дрожь.
 
 
Сон покинул. Остались мысли
без иллюзий, надежды, мечты.
Я просчитываю все числа,
все минуты, в которых был ты.
 
 
Я не жду – я привыкла к обману
своих призраков о любви.
Я спокойна и как-то странно
отпускаю твои шаги.
 
 
Тишина поглощает память,
время жрёт мою сочную мякоть,
будни скалятся вечерами,
и, представь, не могу заплакать!
 
 
Мы теперь друг для друга прохожие!
Без обид и без лишних фраз.
Вот теперь мы стали похожими!
Только памяти пыльный пласт…
 

«Крылья тумана…»

 
Крылья тумана
накрыли город дурманом,
забрали чёрные слёзы.
Твои следы на песке
затёрли пеплом из капель.
Сожрали мысли, как падаль.
Купили серую краску
и растеклись по земле.
 
 
Занавес мокрый
вскрывает скользкие окна,
взрывает мёртвые души.
и затухает пульс…
Бросаю сердце без крови —
за всё платила любовью…
Отдай ключи моей боли
и я к тебе не вернусь.
 

Колдовство

 
«В большом чане,
в лесу дремучем,
свои печали
потуже, в кучу
сухого хвороста,
из сердца грустного
искру горести
огню до хруста!
 
 
Пылает пламя
дно чана лижет,
кипит водица
и паром дышит!
В безумном ритме
огромной палкой
луплю по чану
и мне не жалко!
 
 
Бушуйте страсти!
Гоните слёзы!
По силе власти
кидаю розы,
мечты, надежды,
смущенье, слабость,
пути, одежды,
слепую радость!
 
 
Кипит варево
красными брызгами!
Кричит варево
сочными визгами!
В сладкой ярости
рву прошлое,
нас не осталось!
Ни капли хорошего!
 
 
Сжимает вечер
в монетку солнце.
Бросаю встречи
и добровольцев!
Пусть всё смешается!
Зимой – сметелится
«не получается»,
потом «не верится»!
 
 
Пусть будет память
в зелье плавиться!
Мне было мало
грубого «нравиться»!
Мне было много
дано одиночества!
Я ждала долго!
Искала пророчества!
 
 
Теперь – ожидание,
стихи, рассказы:
пусть всё горит!
Всё вместе! Сразу!
И боль туда же —
пусть не тревожит!
Кусок души,
что забыть не может!
 
 
Две трети сердца,
что не разлюбит.
Ту часть вдобавок,
что не полюбит.
А остальное —
за малой частью.
Зачем мне сердце
без гири счастья?!»
 
 
В большом чане,
в лесу дремучем,
земля кричала,
сводила тучи!
Она стояла
с пустым телом.
Она молчала.
Вода хрипела.
 
 
Сожгла ведьма
любовь свою – яд.
Всё стало пеплом,
и нет назад
ни тропы, ни дороги.
Теперь свободна,
и без тревоги
вперёд гордо!
 
 
Лучи света
и шелест трав,
ночное небо
помогут встать.
И встретит крылья!
И сердце новое
в два счёта вырастит!
Потом. Багровое.
 

«Круги от камня, брошенного в воду…»

 
Круги от камня, брошенного в воду
в далёком, невесомом декабре,
ещё летят на сердце без тревоги,
ещё зовут, купаясь в сентябре.
 
 
Печалятся лучи в морозном небе,
ютятся в узкой раме от окна.
А я запомнила, где был ты и где не был,
а я запомнила, что я с тобой была.
 
 
Без слёз, без сожаления, без боли
картинки памяти в тумане просмотрю.
Последний раз гуляла я с тобою,
последний раз сказала, что люблю.
 
 
А я была готова на прощенье,
а я терпела, верила, ждала.
Но ты был не готов для отношений.
И я простила всё. И я ушла.
 

«Слёзы наточат мои кинжалы…»

 
Слёзы наточат мои кинжалы,
ядом солёным на лезвиях высохнут.
Я – как оса – раскалённым жалом
на нервах твоих зрачков повисну!
 
 
Я подарю тебе изумруды —
в зиму сквозь них веселее жить.
Я разложу своё сердце на блюде,
крови стакан, чтобы запить.
 
 
Я разрисую твои окна
в яркие краски жизни своей.
Я не позволю тебе сдохнуть!
Только не так! Согрей
 
 
на плите кухонной чайник —
я подойду. Открой!
Вырву с корнем твои печали!
Я заберу твою боль!
 
 
Я навсегда одного оставлю.
Даже в памяти сделаюсь клеткой!
Только любовь в существо твоё вплавлю!
С ней ты умрёшь быстрее ветра…
 

Darmowy fragment się skończył.

Gatunki i tagi

Ograniczenie wiekowe:
18+
Data wydania na Litres:
24 lipca 2024
Objętość:
170 str. 1 ilustracja
ISBN:
9785006428867
Format pobierania: