Czytaj książkę: «Катр вен трэз»

Пролог

Фотография выцвела по краям. Бумага старая, «Унибром». Девятый «А», новогодний вечер семьдесят пятого года. Коричневые платья с накрахмаленными воротничками, синие мальчишеские пиджаки с гербом на пуговицах.

А что там на заднем плане? Скользнёшь взглядом — ничего не заметишь: блик на пыльном стекле. Но если присмотреться, в глубине снимка не школьный коридор. Там неф из замшелого туфа, свинцовый переплёт узкого окна. Будто кто-то совместил в одном снимке две эпохи.

Я провожу пальцем по стеклу, и в памяти встают картины прошлого: конские гривы, копоть факелов, звон ружейного железа.

Его шаги. Он подошёл. Тяжело опустился на колени рядом со мной. Я совсем обессилела. Обхватила его голову руками и положила себе на колени. На мне была грубая мужская одежда оруженосца. Он — знатный шевалье де Монтиньяк. Мы рисковали дважды: меня могли отдать под суд за мужское платье, его — за содомскую связь с оруженосцем, который был выше его на голову и шире в плечах.

Цена одного поцелуя могла оказаться высокой. Строгие правила аббатства Клерво. Опекунство выжившей из ума герцогини Клэр. Зелья придворного алхимика Лефевра. Сколько испытаний и запретов выдержали наши чувства, сколько лабиринтов нам пришлось пройти.

«Милль сэт сан катр-вен-трез». Тысяча семьсот, четырежды двадцать и тринадцать. Наш пароль. Ну и язык у этих французов. Как они там в школе арифметику учат? Голову сломать можно.

Глава 1. Серебряный олень

Штрафники на первой парте

День в нашей девяносто третьей спецшколе начался как обычно. Первые сдвоенные уроки — конечно, французский. Встали. Поздоровались. Сели.

В класс вошла Марьяна — наш цербер. Младший лейтенант запаса, у старших классов она вела «военный перевод». Класс был огромный: после восьмого неуспевающих сплавили в обычные районные школы, а наши «А» и «Б» слили в один улей. Но занятия по языку шли не всем скопом, а по группам. В каждой свой «консультант». Такой эксперимент ставило над нами тогда министерство просвещения.

Я сидела одна за первой партой — прямо напротив доски. Лобное место для проклятых. Туда сажали только штрафников, и меня к ним причислили. Я лупила мальчишек учебниками не глядя. Потому что эти придурки вечно норовили сунуть руки под парту, коснуться коленки, лезли куда не надо.

В школу я пошла на год позже. Родилась в конце ноября, а в сентябре, когда ровесников зачисляли в первый класс, мне ещё не исполнилось семи. Через год стукнуло почти восемь. В подростковом возрасте лишний год — пропасть. И я себя стеснялась. Мало того что вымахала выше всех на голову, так ещё и фигурой природа не обидела — лифчики на физкультуру я надевала аж с шестого класса. Вот мальчишки ко мне и клеились.

Мой рост, телосложение и стойкая нелюбовь к физкультуре привели меня в школьную команду по гандболу — ручному мячу, как его тогда называли. Как можно ненавидеть физ-ру и при этом играть в команде? Проще простого: кто выступает за школу, тот освобождён от обычных уроков, только тренировки. Это и веселее, и верная пятёрка в четверти. Я стала центровой — виной тому рост и длинные руки.

На перемене пронёсся слух — у нас новенький, Андрей Мотин. Где?

Он опоздал. По правилам школы на уроке языка полагалось говорить только по-французски. Оправдывайся как хочешь: застрявший троллейбус, забытые ключи, потоп — неси любую чушь, но строго «ан франсэ».

А он начал по-русски. Мгновенно схлопотал выговор от Марьяны и в наказание был подсажен ко мне. За первую парту.

— «Эн, дё, труа, сан брюи асьед-туа… Анфан, силянс, ля лёсон де франсэ команс!»

Эту разминку — стишки, заученные ещё в младших классах, — мы бубнили хором. Следом шла обязательная пятиминутка «бавардаж»: болтовня ни о чём, но по-французски.

А самое страшное — политинформация. Попробуй перескажи передовицу из «Известий» или «Юманите» по-французски. И это только первый час.

В семье французский знала только мама. После войны она окончила чудом уцелевшую женскую гимназию, где кроме французского преподавали еще и классическую латынь. От мамы мне достался странный багаж: избыток сведений по старой грамматике и полный провал в живой разговорной речи.

В классе учились в основном дети дипломатов и торгпредов. Два языка в семье для них считались нормой. А я едва тянула один.

— Ручка есть? — шепнул он, — Свою дома забыл.

— А голову ты дома не забыл? — огрызнулась я, не глядя на него.

Запасной ручки в пенале, как назло, не нашлось. Я молча сунула ему простой карандаш. Наши пальцы соприкоснулись, и я поспешно отдернула руку.

— Мне ехать далеко, из Новых Черёмушек, — тихо пояснил он,— Время не рассчитал.

— «Ан франсэ, силь ву пле!» — цыкнула на нас Марьяна.

Каким-то чудом я отсиделась оба часа, и к доске меня так и не вызвали — ни читать вирши Верлена «пар кёр», ни спрягать глаголы в «сюбжонктифе».

На большой перемене те, кто не остался травиться дымом в школьном сортире, вывалили во двор — на свежий сентябрьский воздух.

— Ты нашего оленя видел?

По его глазам я поняла: он не представляет, о чём речь.

— Пойдём, заценишь статую.

На клумбе в центре двора стоял сиротливый осколок прежней роскоши — гипсовый олень, выкрашенный для сохранности масляной серебрянкой.

Его реакция меня ошеломила.

Он замер, засунув руки в узкие карманы брюк, и долго смотрел на оленью морду.

— Карл Шестой, — негромко произнёс он, словно самому себе.

— Что? — переспросила я, жуя булочку из школьного буфета.

— Крылатый олень Карла Безумного, — он обернулся, и в глазах блеснула страсть исследователя. — Четырнадцатый век. Орден Бегущего Оленя. Только крылья ему стесали под корень. Видишь полосы у лопаток?

Я подошла вплотную. Под бугристым слоем серебрянки и правда проступали два широких нароста. Восемь лет я бегала мимо и ни разу не видела ничего, кроме облезлого гипса.

— Откуда ты всё это берёшь? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри нарастает любопытство.

— Книжки читаю, — просто ответил он.

Четыре раза по двадцать и ещё тринадцать

В тот вечер он покорил меня тем, что позвал не в кино на последний ряд и не на танцы в ДК — я бы только посмеялась и не пошла. Он позвал в библиотеку! Ради прикола я согласилась. Старая районная библиотека на Беговой, сто раз мимо ходила.

По чужому абонементу Андрей заказал книгу. Тогда я не обратила внимания на обложку, но теперь догадываюсь, что перед нами лежал дореволюционный перевод Эрнеста Лависса — многотомная «История Франции», с ятями, в коленкоровом переплёте. Откуда эта книга там взялась? Выносить такой фолиант из читального зала запрещалось, и мы остались до самого закрытия.

Вот тогда всё и началось.

Андрюша отыскал старинную гравюру и начал нести мне какую-то ересь:

— Понимаешь, одна знатная дама вынуждена скрываться под чужой личиной в старом аббатстве. С ней едет преданный друг, но в целях конспирации всё разыграно иначе: будто главный — её слуга, а она — всего лишь оруженосец. Очень интересная история. Надо проникнуть туда и всё увидеть самим.

— Как проникнуть? Куда?

— Надо встать у «Бегущего оленя», — зашептал он, наклоняясь ко мне. — Встать, взяться за руки и произнести, чтобы замкнуть кольцо времени: «миль сэт-сан катр-вен-трез».

— Чего? — переспросила я. — «Катр-вен-трез» — это же хвост номера нашей школы. У французов даже счёт с вывихом. Как у них дети считать учатся? Надо же додуматься: «четыре раза по двадцать и ещё тринадцать». Как нормальный человек догадается, что речь про девяносто три?

— Да номер школы — это тайный знак! Понимаешь? А всё вместе — тысяча семьсот девяносто третий год. Страшный год для Франции. Год якобинского террора и Вандейского восстания — у Гюго в романе всё описано. Этот год разделил историю Франции на «до» и «после». Интересно, в какой год мы попадём? Быстро возвращаемся во двор. Надо проверить.

— Ты спятил! Ночь на дворе.

— Я не смогу один, — он шагнул ближе и посмотрел на меня в упор. — Надо кольцо времени замкнуть. Руками. Вдвоём.

Я подозревала, что он слегка не в себе. И тогда решила в этом убедиться. Жалко парня бросать. Ему ещё трястись на метро в Новые Черёмушки, а я до Беговой и ночью добегу. Уже в полной темноте мы вернулись на школьный двор и в точности выполнили обряд, описанный в старинной книге.

В Новые Черёмушки в тот вечер ехать пришлось не на метро…

Шевалье де Монтиньяк и его оруженосец

Переход в другое время. Бросок — и тяжесть чужого мира рухнула на плечи. Под ладонями ледяной скользкий туф. В лицо ударили запахи незнакомой жизни: сальные свечи, конский пот, сырость каменных казематов.

Я не узнавала себя в новом облачении. Ноги отяжелели в сапогах из грубой яловой кожи. Грудь, которой я так стыдилась в школе, была стянута полотняным бандажом. На плечах суконный колет, у левого бедра оттягивал пояс короткий меч. Я казалась окружающим долговязым подростком. Верным слугой своего господина.

— Антуан, подбери плащ, — раздался властный голос.

Я обернулась. У кованых ворот стоял Андрей. Но не тот робкий мальчишка из девятого класса. На нём был тёмно-синий шёлковый дублет с серебряным шитьём, кружевная фреза и шляпа с пером, — шевалье Андре де Монтиньяк.

Вокруг толпились монахи и стража. Они переговаривались на гортанной смеси нормандского наречия и латыни, и я понимала каждое слово. Может, это мамины уроки пошли на пользу, а может, само время вносит поправки.

— Что с нами?.. — спросила я одними глазами, чувствуя, как от волнения подкашиваются колени.

— Молчи, — одними губами приказал Андре. Он прятал панику под маской холодного высокомерия.

Оглядев Андре, настоятель сухо наклонил голову: весть о прибытии отпрыска древнего дома Монтиньяков сюда уже дошла. Опекуны позаботились о вкладе в обитель, так что шевалье приняли с должным, хоть и сдержанным почтением. Скользнув взглядом по моим нескладным плечам, настоятель поморщился: слуга выглядел слишком рослым и неотёсанным для пажа знатного господина.

На самом деле всё было сложнее. Теперь до меня стал доходить смысл старого фолианта. Именно меня, наследницу древнего опального рода, надлежало укрыть в аббатстве под видом юноши — оруженосца шевалье де Монтиньяка. Но об этой тайне не знал даже отец-настоятель.

После короткого приветствия настоятель объявил, что час вечерней молитвы давно миновал и правила непреложны для всех: нам надлежало немедленно пройти в общий спальный зал — «дортуар».