Czytaj książkę: «Fide Sanctus 1», strona 2

Пожав мою ладонь, препод вкрадчиво поинтересовался:

– Слышал, вы уже определились с темой? Рановато третьекурсникам в октябре думать о курсовой! Особенно тем, у кого под носом столько альтернатив в виде очаровательных сокурсниц!

Пень ты трухлявый, а всё туда же.

Щёлкнув ручкой, я сунул её в нагрудный карман, наклеил на лицо почтение и сухо сказал:

– Да, определился. «Право и религия в современном мире».

Мясистое лицо препода приняло озадаченное выражение. Сейчас попытается сослаться на…

– А отец одобряет ваш выбор? Роман Алексеевич не считает эту тему несколько… специфичной?

Я промолчал, еле согнав с лица ироничное раздражение.

– Но вы, Свят, можете, конечно, – какую бы тему ни выбрали – рассчитывать на всестороннюю мою поддержку. Как носитель своей фамилии… Уверен, вы меня понимаете.

– Непременно, Андрей Николаич, – сказал я тоном, каким обычно прощаются.

Запахнув на необъятном животе пиджак, Шумский как бы между прочим бросил:

– Раз уж мы побеседовали, раскрою вам секрет, который вам собираются раскрыть к обеду. Подопечные кафедры вашего батюшки в связи с ремонтом с завтрашнего дня – то бишь, с четверга – переезжают в главный корпус. Роман Алексеич с трудом, но добился этого – и даже того, чтобы среди недели вас перекинуть, а не уже с понедельника. Не хочет он, чтобы вы тут дышали краской. Говорит, голова не варит у вас, все никакие уже. Что на сессии будете делать.

– Главный корпус? – не веря своим ушам, переспросил я. – Это где… физики и филологи?

– Да. – Шумский воодушевлённо помахал рукой пробежавшей мимо лаборантке. – По улице Ожешко. На четвёртом этаже там физики, а вы будете делить второй и третий этажи с филологами.

– Не с теми, которые на белорусском говорят? – как можно беспечнее протянул я.

– Нет, – засмеялся препод. – С иностранцами. Скажите старосте. Вышел он со справки?

– Сегодня Олег уже будет, да, – пробормотал я. – Конечно, я передам ему.

Завернув за угол, я обогнул груду мешков со шпаклёвкой, услышал звонок и ускорил шаг.

Долбаное руководство кафедры вряд ли окружило бы студентов такой отеческой заботой, если бы знало, что это принесёт удовольствие сыну. Чёрт; почему бы кому другому не сообщить Марине, что я – кафедра уголовного права и криминологии – переезжаю в главный корпус, а она – кафедра международного права – остаётся здесь? «Конечно, я передам Олегу». Вот кто будет недоволен. Неторопливый старостат. Ходил в универ из общаги за минуту, а теперь в троллейбусах тереться.

Я так и сяк теребил в мыслях минусы, чтобы выложить их перед Мариной, сохраняя чертовски расстроенное лицо. Но в голову, как назло, лезли только плюсы.

Там отличная столовая. Всё красиво стилизовано. Визуальный рай. Хороший ремонт.

И на третьем этаже лингвисты.

Там лучшее оборудование. Новейшие компьютеры в свободном доступе. Огромная библиотека.

И на третьем этаже Уланова.

…Вчера мы переписывались до полуночи. Старт дался мне нелегко. Она – как и должна была, впрочем, провинциалка – повела себя по-хамски: не отвечала на первое смс больше часа. А когда наконец ответила, полегчало всего на пару грамм. «Благодарю. В полной».

Три слова? Всего три слова. Одно из которых «в», твою мать.

– Непривычно, самовлюблённое пугало? – развеселился Внутренний Прокурор. – Плевать она хотела на твои текстовые конвульсии. Не позорься, лучше читай экономическую теорию до рассвета.

– Чушь, – возразил Адвокат. – Он и так сделал ей одолжение, первым начав диалог.

– У неё-то не было его номера. – Внутренний Судья окинул подчинённых снисходительным взглядом. – Ну а меньше слов употребляет тот, кому более безразлично.

Адвокат охнул так, словно его задели за живое.

А встречный вопрос? А бабские семьдесят процентов диалога?

Вспомнив пикапское правило получаса, я нехотя отложил телефон и продолжил читать про «спрос и предложение». Гордячка отвечала так долго, что лучше было бы молчать не полчаса, а вовсе до утра. Но в груди упорно звенела струна, подобная открытой «си». Что-то подсказывало: нет, не надо применять к клетчатой лучнице правила пикапа.

– А сама-то лучница правило успешно применила. – Прокурор задёргал бровью вверх-вниз.

Всё же послушав предчувствие, я хмуро набрал: «Ты её хорошо спрятала?» – и пожалел об отправке. Вопрос завуалированно попахивал чем-то вульгарным. Начал с курицы, закончил за упокой.

– Она и на первую чушь ответила только из вежливости, – внёс ясность Прокурор. – А ты тут же припечатал второй. Лишь подпитал её решение не замечать скудоумные письма с этого номера.

Но на этот раз ответ пришёл тут же. «О, я её очень хорошо спрятала. Я её съела». Нет, она не сочла вопрос пошлым, но… Стоп. Вроде это была цитата. Откуда? Что-то очень знакомое. Я рассеянно уставился в конспект и прочёл: «К примеру, вы изучаете спрос на комнатных попугайчиков или котят».

Ну конечно! «Я очень хорошо спрятал котлету. Я её съел», – сказал котёнок Гав своему приятелю: белому щенку с чёрным ухом. Котёнок Гав. Светло-коричневый. Золотистый.

Goldy.

* * *

«А какие ещё мультики ты любила в детстве?»

«Русалочку. Земляничный дождик. Карлсона. Простоквашино. А ты?»

«Чёрный плащ. Аладдин. Ёж в тумане. Мама для мамонтёнка».

«О, я всегда очень плакала от последнего».

«Я плакал над Герасимом в школе. Только не смейся:/»

«Я тоже. Когда он “мычал и протягивал барыне пряничного петушка”».

«Мне лестно быть тем, кому ты призналась в слезах над пряничным петушком».

«Мне лестно быть той, о сохранности чьей курицы ты вспомнил осенним вечером».

«Правда воруют?»

«Правда. У меня однажды палку сырокопчёной стянули, а однажды – целую сковороду плова».

…Забыв о пикапских требованиях к паузам, я весь день бегал пальцами по кнопкам. Теперь она тоже отвечала быстро – ужиная, я не успевал вытирать руки – но отправляя смс, всякий раз напрягался. А если ответа снова не будет целый час? Тогда придётся выбрать уважение к себе.

Но как же не хотелось пока забывать этот хамский провинциальный номер.

Я с трудом сдерживался, чтобы не рассказать ей новость о нашем переезде, но терпеть однозначно стоило: если что-то сорвётся, я заработаю репутацию балабола.

«Ничего себе, Вер. А можно держать холодильники в комнате?»

– Уже и вопросами на поддержание не брезгуем? – ехидничал Прокурор. – У Марины в комнате холодильник ведь стоял.

«Да. Мы в сентябре, как всегда, арендовали, но он спустя три недели стал плохо морозить. Я добилась, чтобы его заменили. На днях должны привезти другой. Пока держим всё на подоконнике».

Она «добилась»? Похоже, у неё в распоряжении есть мужик, решающий её проблемы.

«Нужна юридическая помощь? Можем накатать на них всех пламенные иски», – написал я и тут же осознал, до чего навязчиво и слабоумно это прозвучало.

«Нет, спасибо, Святослав. Юридическая нужна, но не исковая».

Вот ведь; так и зовёт полным именем. Плевала она на «можно просто Свят».

«Расскажешь, в чём суть?» – настрочил я. Ответ прилетел тут же: «Да. Потом».

Сказала, как отрезала.

Теперь писать что-то в ответ было довольно унизительно. Выбирал-выбирал, что блеять, – а разговор закончился как она хотела. Кинув тарелку в мойку, я прошёл в комнату и забрался под плед, взяв с полки «Дар психотерапии» Ирвина Ялома. Я далеко не обожал всякое такое чтиво, но хотел знать всё то же, что знал Петренко: чтобы ситуаций, когда он на что-то открывает мне глаза, стало меньше.

Прочитав пару страниц, я не понял ни слова: ум был занят другим. О какой юридической помощи она хочет попросить? Чёрт, пусть пишет даже если хочет подкопить знаний о гражданских махинациях.

Вера

Дима звонил уже третий раз, и трубку пора было брать: ибо себе дороже. А впереди простиралось непаханое поле полуночной учёбы. Фонетику и социологию я бы ещё разместила между сонными полушариями, а вот для шавельских тезисов ночлег искать не хотелось.

Отвлёкшись на это, я не заметила, как написала сторожу курицы про «юридическую помощь», – хотя ещё не решила, стоит ли задавать вопросы по курсовой именно ему. Видно, я просто искала повод написать на этот номер ещё парочку сраных сообщений. И было неясно, почему это не злит.

– Ты так и не перезвонила, зая. Я совсем не важен уже тебе. Полностью.

Да, он и правда проверял, перезвоню ли я после того, как он злобно кинет трубку. Ну что, утёрся? И вроде тут тоже – как и с матерью – всё былознакомо и известно. Но всё равно не могло не коробить.

– Чем сегодня занималась моя девочка? – не дождавшись ответа, спросил Шавель.

– Курсовой, заказами, домашкой. И выступлением на Хэллоуин, – с вызовом сказала я.

Давай, начинай опять скандалить, что я буду «как шалава» петь перед полным залом.

Стоило вспомнить его оскорбления – и в груди опять вспыхнул обиженный гнев. Сжав зубы, я сосредоточилась на рисовании. Ладони в порезах оседали на бумаге очень живо: их хотелось касаться. Я еле сдерживалась, чтобы не сделать Диме ещё одну гадость: похвастаться, что насчёт пения совсем не волнуюсь. Память давно связала слоги с нужными регистрами, и я была уверена, что спою хорошо.

– Я тоже о тебе думал, – страдальчески сообщила трубка. – Ты приедешь на выходных?

Немыслимо; он делал вид, что моего выступления просто не существует. Об извинениях за диагнозы, которых он мне надарил, явно не стоило и думать.

– Нет, не приеду, – отчеканила я. – И ты знаешь, почему.

– А хочешь, я приеду? Мне есть где переночевать. Крёстная дом строит. Он уже пригоден для жилья, и она рада похвастаться. У её мужа деньги водятся, он дальнобой. А она сама работает поварихой-раздатчицей в областной больнице. На многие отделения. И…

– Хватит! – перебила я. – К чему этот цирк? Тебе не удастся ничего добиться! Я буду выступать!

В трубке повисла тишина. Я хмуро склонилась к рисунку и прорисовала костяшки пальцев.

– Знаешь что, Вера? В последнее время ты стала очень далёкой. А я только и забочусь о нас.

Ну конечно; дело не в том, что ты унижаешь меня, а в том, что я стала «далёкой».

Верность Себе защищала рисунок от Верности Другим, готовой рвать это вопиющее творчество.

– Перестань обобщать, – твёрдо сказала я, кое-как усмирив вину. – Речь о конкретной вещи. Петь или не петь, решать мне. Я взрослый человек, а не твоя дочь. Я и так с сентября вечно виновата, что тебе мало общения. А Хэллоуин уже стал последней каплей.

– На твоём первом курсе и в начале второго мы говорили больше!

Ух ты; теперь он делал вид, что не существует и этого. Как же всё-таки изощрённо.

– На первом и в начале второго я не подрабатывала переводами! – Я в сердцах откинула карандаш. – А теперь я как белка в колесе! Сначала учусь, потом делаю заказы, а потом ты скандалишь со мной по телефону. У меня даже нет времени побыть… собой! Сделать что-то для себя!

Последние слова я почти выкрикнула; но не пожалела об этом.

– Зачем ты вообще делаешь эти переводы?! – В его голосе наконец появилось что-то искреннее – пусть даже это снова был упрёк. – Я могу давать тебе деньги, сказал же! Просто в этом месяце нужно Форд подшаманить, а раньше был готов давать – и в следующем…

– Мне никогда не были нужны твои деньги, Дима. Мне нужны мои. Мы больше не будем обсуждать это. Мне нравится и хочется зарабатывать своими мозгами. Своим любимым дел…

– Ясно! – Он издал звук, похожий на кряканье утки. – Тебе надо свободы в счёт нашего счастья!

Слова о моих «мозгах» он переносить не мог; перебивал как только, так сразу.

– Это довольно жутко, Дима, знаешь. Что я могу быть собой только в счёт нашего счастья.

– Быть собой – это надевать шлюшное платье и горланить балладки?!

Я закрыла глаза и скрипнула зубами; внутри росла невиданная злость. Вот сейчас она прольётся в микрофон, выльется у Шавеля из динамика, затопит его, его комнату, его город и мир его мечты.

– Быть собой, Дима, – это принимать решения. Без оглядки на твою злость. Без страха перед ней.

Я выбирала слова так тщательно, будто составляла доклад для ректората. Шавель подбор слов не оценил: в трубке что-то прошуршало, и экран погас. Кинув телефон на кровать, я обхватила голову – но это снова не помогло выдавить оттуда остатки его слов. Он слишком часто говорил то же, что я слышала в детстве. И эти слова не могли не болеть в каждом нерве.

Благо, за годы я перестала бояться быть для всяких деспотов «злой и плохой». Страшно подумать, во что бы превратилась моя жизнь, если бы я старалась быть для них «доброй и хорошей».

ГЛАВА 3. «Неизвестно, что причина, а что – следствие»

Вера

29 октября, четверг

Бьюсь об заклад, вчера людей в корпусе толклось меньше. Что случилось?

В низу лестницы мелькнуло смуглое лицо Рустама, и я, передумав заглядывать в буфет, побежала на третий этаж. Только его не хватало. Не отлипнет до вечера. Хорошо хоть живёт в другой общаге.

Дойдя до кабинета страноведения, я увидела за партой Майю и удивлённо спросила:

– А ты чего здесь? Тебе же всю неделю подписали.

– Сегодня бабушка смогла с малой побыть, – отложив томик Гордон Байрона, деловито пояснила Ковалевская. – А завтра уже и родаки вернутся: раньше, чем планировали. Есть всё же на свете Зевс.

Я рассеянно усмехнулась. Сколько бы Майя ни рассказывала о двухлетней сестре, никак не получалось представить изящную готку Ковалевскую не в чёрных шнуровках, а в нянечкиных ролях.

– Как фонетика? – участливо спросила Майя, изучая мою кислую физиономию.

– Чуть не поругалась с горгульей, – ответила я, сев за парту. – Ты правильно делаешь, что редко там мелькаешь. Хамит на ровном месте. Еле промолчала в ответ. Жутко надоело это самодурство, но если эскалировать конфликт, старуха зимой нагадит мне в зачётку.

– Факт. – Майя сочувственно кивнула. – Это личная антипатия. Ты всегда ей не нравилась.

– Ну я же не кофта с люрексом, чтобы ей нравиться.

Ковалевская хмыкнула и рассмеялась, изящно откинув за спину угольно-чёрные волосы.

– А что за преисподняя разверзлась в коридорах? – открыв банан, спросила я. – Не в курсе?

– Я думала у тебя узнать, – настороженно ответила она. – И давно эта срань господня?

– Ещё вчера было как обычно.

Майя постучала по столу ногтями цвета кислотного взрыва и закатила глаза. Доев банан, я смяла кожуру, ловким броском попала в урну и жестом пообещала: «позже обсудим от души». Майя точно так же не могла терпеть давку и дефицит кислорода. С ней можно было об этом посплетничать, не рискуя прослыть тактильной неврастеничкой.

– К нам переселили юристов, – сообщила тараторка Меркулова со второй парты. – Кафедру уголовного чего-то. У них там начался активный ремонт, и мол, невозможно учиться.

И где только она вечно берёт самые свежие новости?.. Знать бы эти места: чтобы туда не ходить.

Кафедра уголовного «чего-то». Вот оно что. Прям все? С первого по пятый? Он здесь?

Глядя сквозь препода, ждущего звонок, я машинально открыла конспект. Под ложечкой прыгал на батуте какой-то прохладный мешок. Чёрт, как же ровно всё складывается. Я вчера почти подавила желание задать ему вопрос, без разбора которого курсовая теряла свою привлекательность. А всё вокруг плевать на это хотело. Всё вокруг будто просит это желание не подавлять.

– Ты должна стараться наладить отношения с Димой, – процедила Верность Другим.

– Она будет их налаживать, а он – снова ломать! – побагровела Верность Себе. – Этот круг замкнут, зато бесконечен!

Нервно пощёлкав ручкой, я уставилась на пенал Майи. Четыре буквы лимонного цвета – «NIKE» – а ниже восемь белых: «Just do it⁴». Да, я наверняка пожалею: но ведь пожалею в обоих случаях.

Свят

«Доброго дня, Святослав. Расскажи мне, пожалуйста, о текстах законов с интенцией предписания и с санкционной интенцией. И о том, как их грамотно комбинируют. PS: Специалист лучше Гугла».

В Зале Суда шли душные прения, но сегодня у меня с собой был вентилятор.

Нужно ответить в тон. Не сесть в лужу.

«Доброго дня, Вера. Конечно, я расскажу про интенции законов. PS: Но в переписке это сложно».

Поначалу я хотел добавить «к сожалению», но всё же решил не врать.

За окном лекционного зала пролетело два голубя. Зарисовать схему с доски? Старый хрен на зачёте её потребует. Как же легко тут дышится. Ни пыли, ни щебня, ни въедливой вони красок. Олег будто и не рад, что выздоровел; строчить очерки явно удобнее дома. В этой тетради поля слева короче, чем поля справа. Лера Карпюк посмотрела сюда шесть раз. Кто-то не пожалел парфюма широкой зоны поражения. Кудашова переборщила с высотой подков: на лестнице полетит Боингом. Почему правый динамик в Ауди ворчит? Андреев бы ещё третий свитер надел; явно бабушка провожала.

Парта задрожала от вибрации, и я схватил телефон. «Я поняла. Спасибо:) Когда я могу тебе позвонить?» Внутри зазвенела открытая «си», и я быстро набрал: «Я предлагаю встретиться вживую».

Пытаясь себя занять, я начал рассеянно переписывать с доски информацию по хозяйственному праву. Опять долго молчит; вот проклятая пикаперша. Прозвенел звонок, препод закончил пару, и Олег выбежал из аудитории, даже не дав журнал на подпись. Я машинально направился за ним.

– Елисей, ты жрать? – раздался за спиной гнусавый голос Артура Варламова.

Вот чего было выходить со справки, ещё кашляя как тромбон, и мерзко шмыгая носом?

Я нехотя обернулся. Главный друг убежал графоманить – так он со мной решил отсидеть форточку.

Олег и Артур сдружились ещё на первом курсе. Не знаю, что нашёл Олег в этом заурядном долдоне – но дружил он с ним охотно; выбрал одного из всех. Я думал, главным другом старосты стану я: это казалосьестественным. Но когда я к ним присоединился, староста не стал менять расстановки. Со мной он держался ровно, а с Артуром дружил как прежде. Прямо отталкивать меня никто не отталкивал – и всё же это злило. Я ведь знал, что это Артур приветствует моё включение в трио; это он убеждает Олега, что так лучше. «Дружба с сыном зава ещё не навредила никому».

Подойдя, Варламов остался стоять на ступеньках между рядами – и потому глядел вровень. Вот что было неоспоримым плюсом в общении с ним. Если на Петренко мне приходилось смотреть немного снизу вверх – как будто было мало остальных его преимуществ – то на Варламова мы оба смотрели сверху вниз. Мелочь, а приятно. Артур же, казалось, срать хотел на свои метр семьдесят семь.

«И смотрите на меня хоть в зенитный перископ».

– Нет, я на форточке съезжу к Николаичу за инфой, – соврал я.

Однокурсники выходили из зала, громко переговариваясь. Я мечтал тоже скорее выйти – но на коридоре стало ещё хуже. Минус таки нашёлся: по части толп главный корпус был просто адом. Отыскивая лестницу, я увидел на двери одного из кабинетов карту Британии. А чуть левее от неё…

Она тоже недовольно морщилась в толпе. А бирюзовый рюкзак поверх белой рубашки смотрелся просто блестяще. Провинциалка – а как хорошо умеет сочетать цвета и фактуры, удивительно!

Развернувшись, я решительно протянул Артуру ладонь.

– Меня и на социологии не будет. Попроси Олега не отмечать.

Кивнув, Артур ударил по моей руке, раскашлялся и исчез в толпе технарских физических тел.

Вера

– Ну что, доигрались? – твердила Верность Другим, баюкая фото Шавеля.

Верность Себе танцевала и изящно трясла помпонами чирлидерш.

Я решилась написать только под конец пары – а со звонком уже грянул новый челлендж. Пойти на эту встречу хотелось сильнее, чем получить освобождение от экзаменов. Игнорируя оклики Майи, я вышла из кабинета, всунула наушники и угрюмо уставилась на спутанный шнур. Люди задевали плечи, а плейлист как назло предлагал только самые нежные песни. Так ничего и не включив, я устало закрыла глаза. Страх, волнение, вина и азарт никак не могли выбрать хедлайнера.

«А расскажи мне про интенции».

«Конечно, это несложно, смотри».

«А ты мне вторую ночь снишься».

– Так вот почему я две ночи плохо спал, – прозвучало сбоку.

О чёрт. Нет. Только не прямо сейчас.

Изумляться тесноте мира было некогда. Подняв голову, я собрала всё самообладание и спросила:

– Снились подробные карты сражений в средневековой Великобритании?

В день знакомства его глаза напоминали тёмное пиво, а сегодня были похожи на горький шоколад.

– Предчувствовал засилие мозга таким количеством людей. – Он красноречиво взмахнул рукой.

Пробегающий мимо студент задел его пальцы планшетом и злобно обернулся.

– А я-то думаю, что за тьма накрыла ненавидимый прокуратором город⁵, – хмыкнув, заявила я.

Он лукаво улыбнулся, и я ощутила ни с чем не сравнимое удовольствие момента, когда собеседник узнаёт в твоей речи цитату из классики. Посмотрел бы в сторону хоть на секунду, чёрт. Нет, он не отводил глаз. И внутри стукались друг о друга какие-то хрустальные бокалы.

Нарисованных рук уже было мало; теперь на бумагу хотелось перенести и его внимательные, почти голодные глаза. В нём чувствовалось желание отыскать во мне черты, которые позволят ему скинуть этикетный панцирь. Сняв наушники, я намотала белый шнур на пальцы и веско спросила:

– Сегодня об интенциях побеседовать удастся?

Быть уверенной в себе проще, когда естьцель.

– Конечно. – В его глазах мелькнуло воодушевление. – Не хочешь перекусить где-нибудь в городе?

Чёрт; а ведь он тоже может прийти на завтрашний праздник. И тогда непременно узнает стрельбу из лука, за которой «нечего подглядывать!»

Свят

– Вынуждая субъекта выполнить предписание, мы дополнительно мотивируем его рассказом о санкциях, которые к нему применят, если он проигнорирует первую интенцию.

– То есть неизвестно, что причина, а что – следствие, – немедленно встряла она.

Я отрывисто кивнул. Уланова слушала внимательно, но лист перед ней до сих пор был чист. Она уже была знакома со всем, о чём я выбрал зудеть, – и это меня нервировало. А может, оскорбляло.

– Когда субъект оказывается во власти предписания, им руководит не столько знание о том, какие блага несёт в себе следование ему…

– Сколько понимание того, чем грозит отказ ему следовать. Да-да, – снова перебила она.

Совершенно не умеет правильно слушать мужчин.

Я ожидал от этой встречи совсем другого. Мне хотелось приструнить её, но к столику подошёл официант. А «олени», решившие посетить «толковый общепит», «не спорят с бабами в присутствии третьих лиц». Так всегда говорил Рома, ссылаясь на проклятый этикет. Поставив передо мной блюдо с запечённой скумбрией, а перед Улановой – говяжий стейк с грейпфрутом, разносчик удалился.

– А будьте добры, сделайте ещё кофе и рассчитайте сразу, раздельно! – крикнула она ему вслед.

«Рассчитайте раздельно»? За кого она меня принимает? Я что, ехал сюда на сраное первое свидание, а она – на чинный бизнес-ланч?

– А если взять несовременных управленцев? – Вера наколола на вилку кусок грейпфрута. – Вот для Вильгельма Завоевателя умнее было вводить только санкции, или он мог себе позволить начать с предписаний? И это бы отразилось на законах? Именно на их сути, а не языковом выражении.

– Вильгельм – это ведь одиннадцатый век? – Академическая самооценка снова занервничала. – Отразилось бы, да. Чем ниже образованность общества, тем сильнее нужно упирать на санкционку.

Отложив вилку, Уланова наконец склонилась над листом. Аллилуйя. Хоть что-то не знала.

– Семиотика позже вступает. – Я ощутил прилив уверенности. – Нужно брать всё в комплексе. А ещё суть предписаний и санкций – это же азы психологии права. Но мы в ней только поверхностно поплещемся. В основном будем смотреть на прагматику. Кем пишется и для кого пишется.

Появившись около стола, как тень отца Гамлета, официант поставил перед ней кофе и положил счёт. Вытащив из рюкзака пару купюр, она мельком осмотрела их и сунула в кожаную папку. Она касалась денег легко и спокойно: как человек, у которого они водятся. Неужели она стрижёт неплохие заработки своими этими переводами? Вряд ли; её явно спонсирует отец или какой-то мужик. Я не знал, куда себя деть, и хмуро ел хвост рыбы: ту часть, где мало костей. Уколов и острот хватало и снаружи.

Едва официант отошёл, Вера с аппетитом съела кусок мяса и лукаво указала в мою сторону ножом.

– А почему поверхностно? Можем и поглубже в психологию зайти, я в ней плаваю баттерфляем.

Итак, она и правда похожа на Олега не только несуразным носом?

– Ну всё, хватит! – распорядился задетый за живое Прокурор. – Достаточно стерпели!

– Хочешь совет? – высокомерно сказал я. – Никогда не наставляй оружие на человека.

Уланова тут же растерянно опустила нож и отвела глаза; её скулы порозовели.

– Извини. Я сделала это в шутку и не подумала, что тебе может стать неприятно.

– Ничего, забыли, – спокойно сказал я. – Да и какое это оружие. Ты так долго им грейпфрут резала.

Замешательство уже исчезло с её лица, но властная уверенность туда пока не вернулась – и теперь смотреть ей в глаза было приятно. Их бледная васильковость сегодня была разбавлена чем-то вроде синевы зимнего неба. В этом освещении это был страшно красивый цвет.

– На самом деле я знаю, как может быть неприятен случайный жест или случайное слово, – твёрдо сказала Вера. – Есть слова и жесты, которые будто разрушают оболочку… Как бы объяснить…

Я задержал дыхание. «Разрушают оболочку»?

– В общем, я его зову «мыльным пузырём». – Она взмахом руки заключила себя в неровный круг.

– И даже то, что быть не может, однажды тоже может быть, – потрясённо протянул Судья.

Чёрт, я сразу забыл и простил ей и раздельный счёт, и властную уверенность, и знания о санкциях.

– Я тоже называю его так, Вера. И больше никто об этом не знает. Поверишь?

Что это ещё за импульс откровенности?..

Интересно, она видит её сейчас? Прореху в моём мыльном пузыре? Когда я уже был готов в порыве примитивного флирта это спросить, она склонилась над столом и тоном заговорщика сказала:

– Да, поверю.

Повисла многозначительная пауза. Уланова улыбнулась – опять с самоуверенной, но на этот раз доверчивой игривостью – красноречиво подняла левую бровь и добавила:

– Вильгельм Завоеватель, кстати, знаете… От инверсии звучной и сочной поистине без ума был.

Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и самодовольно улыбнулся. И с этого момента – после её извинения – мне было до предела легко говорить и слышать; слышать и говорить. Её мысли – воистину – были невероятно интересными. Даже не верилось, что они женские.