Czytaj książkę: «Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе»

© Алексей Попов, текст, 2025

© Анастасия Мигалина, перевод, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Анна Головина, дизайн и вёрстка, 2025

* * *

Моему другу

Мамеду Гаджихалиловичу Халилову, чье служение литературе объединяет и вдохновляет многих

Предисловие

Предлагаемая читателю книга критических статей о литературе родилась как отклик на проблемы, которые поднимает «Большой стиль».

Что такое «Большой стиль»?

«Большим стилем» с некоторого времени (а именно с сентября 2024 года, когда в Москве прошла Всероссийская научно-практическая конференция литературных критиков и литературоведов «Большой стиль») принято обозначать некий «Большой культурный проект», направленный – ни больше ни меньше – на смену духовно-художественной парадигмы в нашей литературе.

«Большой стиль», по задумке, должен стать инструментом для большого духовного очищения от всего того, что мешает нам двигаться вперед и становиться по-настоящему современными: от гнили неолиберализма, мифов «инклюзивного капитализма», «очарования» эгоцентризма, восприятия литературы как «служанки красоты», от восприятия «литературы как служанки» в принципе.

Большой стиль в таком своем качестве задумывался как большой шанс для патриотически настроенных писателей России, для нашей страны, для нашей цивилизации.

Позвольте мне начать не издалека, а с начала. Вот мы часто говорим, что классическая русская литература имеет статус великой, величайшей. И это совершенно справедливо. Я бы даже сказал, что это культурный феномен, равного которому нет в мире. А теперь давайте спросим себя: за счет чего русская литература стала именно такой? Что она открыла миру? Чем она изумила культурную элиту человечества?

Русская литература золотого и, в меньшей степени, серебряного веков сделала ставку на сложного человека. Сложного – значит, внутренне неоднозначного, картина мира которого состоит из не из монолита одной истины, а из противоречивого единства сразу нескольких, взаимоисключающих друг друга истин. Вот, скажем, Гектор, великий герой «Илиады» Гомера, созданной около трех тысяч лет назад. Он спокойно, без ложного пафоса прощается со своей женой Андромахой, отправляясь на поединок с Ахиллесом, – идя на верную смерть. И он это знает, и она. Но никому из них и в голову не придет уклониться от императива «если необходимо – без сомнений отдай жизнь за Родину». Родина превыше всего на свете. Это истина. И никакой иной истины рядом с этой существовать в принципе не может. Такой герой всегда знает, что ему делать: выполнять свой долг. «Гвозди бы делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей» (Н. Тихонов). Да, это герой, – но это не мешает ему быть простым человеком; он не тратит сил на внутреннюю борьбу с самим собой, все силы уходят на совершение подвига. Этот – героический – архетип, конечно, относится к числу вечных, он существует и сегодня.

Герои вечно актуальны. Их сила в том, что они «в упор» не замечают в человеке личного, личностного начала. Их девиз: сначала думай о «высоком» (о Родине, истине, правде, семье, социализме, Боге – словом, о долге, о том, что выше тебя, в сравнении с чем ты просто ничтожество), а потом о себе. Герой относится к себе как к средству, а не как к цели; цель находится вне «юрисдикции» героя, он ей служит, и ни в коем случае не наоборот.

Русская литература показала миру, что человек может думать одновременно и о высоком, и о себе как о составляющей «высокой материи». О себе как о высоком, а не о низком! Русская литература показала, что думать о себе, о личности, о человеке как о цели всего сущего, по Канту, – это тоже долг человека. Личное наши великие классики показали как момент сверхличного, общественно значимого, героического. И это определило величие русской литературы, которая просто шокировала Запад, весь культурный мир. Заговорили о «загадочной русской душе». А дело здесь вовсе не в душе. Великий русский ум сделал великую литературу. Этот момент следует зафиксировать, осмыслить и принять. Чего мы, к сожалению, не сделали.

Все великие персонажи русской литературы поиски себя (а не только внешнего по отношению к себе долга) также сделали миссией героической.

Точкой отсчета в русской литературе, где кристаллизовался и оформился культурный код, стал «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. Почему?

В «Евгении Онегине» градус личностного начала («персоноцентрической валентности») оказался столь высок, что у исследователей появились основания говорить о полноценном присутствии личности в литературе. Если до Пушкина «думать о себе» (о личности в человеке) считалось «гамлетианской» слабостью, то после Пушкина стало слабостью не думать о себе, не замечать человека как высшую точку отсчета в мире, как венец творения. Малодушно «думать о себе» для героя означало предать Родину; Пушкин показал, что, во-первых, можно думать о себе и о Родине одновременно, и, во-вторых, не думать о себе для умного человека означает предать и себя, и Родину.

На смену простому человеку пришел сложный человек. На смену интеллекту пришел ум. Открытие Пушкина (поддержанное всеми нашими великими классиками: Лермонтовым, Тургеневым, Л. Толстым, Достоевским, Чеховым, Булгаковым, Шолоховым, – это ряд, а не исчерпывающий перечень) оказалось настолько сложным и масштабным, что сложных людей поспешили объявить «лишними». Гвозди из Онегина, может, и не сделаешь; зато сделаешь некий человеческий «синхрофазотрон».

Получается, что русские открыли некий «русский секрет» изображения личности в литературе?

Именно так. Только это не русский, а универсальный секрет. Личность – это сложный, многомерный человек, картина мира которого противоречива, то есть в значительной степени адекватна реальности. Иными словами, сложный человек интересен нам не потому что он сложен, а потому, что информационная сложность его является объективным свойством реальности, в которую погружен человек. Собственно говоря, в сложности человека, в его личностном потенциале и заключен содержательный ресурс литературы. Каждая проблема, увиденная глазами личности, обнаруживает в себе множество «человеческих измерений», множество истин, не одну. Даже Гришка Мелехов, далеко не дворянин, видел и истину красных, и истину белых; истину семьи – и истину любви. Чем хуже ему – тем интереснее читателю. Проблема превращается для героя и, соответственно, читателя в своеобразную ловушку, смысл которой заключается в неизбежности выбора как духовного акта – осмысленного, взвешенного выбора, за который надо быть готовым нести ответственность. Выбор является следствием того, что личность имеет картину мира, обладающую потенциалом, позволяющим бесконечно совершенствовать сложную картину мира. Духовная жизнь с ее «технологической стороны» существует именно как перманентный выбор в ситуации ловушки, иногда критически важный.

Таким образом, духовную жизнь личности схематически можно представить как цепь ловушек, соединенных между собой в глобальную сеть. Условием счастливой жизни становится верный выбор, а условием верного выбора – верно выбранная навигация: картина мира, система ценностей и идеалов. Ловушки представляют собой некие узелки судьбы для личности. «Расставлять ловушки» является не приемом, а способом существования литературы экстра-класса, способом воплощения личности. Все великие сюжеты являются моделью великих ловушек. Если писатель не способен обнаружить новую, ранее невиданную ловушку, коварную своей незаметностью, зачем он писал? С какой целью?

Чтобы что, как говорят сегодня, когда не умеют формулировать вопрос?

Чтобы художественно воплотить экзистенциальную нравственно-философскую ловушку, нужен стиль, особая художественная технология, которая, судя по всему, сегодня утрачена. Как говорится в подобных случаях, секреты мастеров классической литературы утрачены. Почему и как это произошло – это отдельный вопрос, который мы сейчас не рассматриваем.

Но самое печальное (чтобы не сказать страшное), мало кто понимает, что происходит. Ведь «Капитанскую дочку» читают, «проходят» в школе. Но ловушек в ней не видят, не замечают, – попадая тем самым в ловушку невежества. По себе, по своим потребностям судят о литературе. Ты читаешь «Капитанскую дочку», а она читает тебя. Этот трагический культурный диалог немого-слепого с немым-глухим, по сути, уже не замечают, не слышат, не внимают ему.

Таким образом, мы исходим из того, что до Пушкина личности в литературе не было. Евгений Онегин – это человек разумный, который с помощью разума пытался решать экзистенциальные проблемы человека: что такое добро, зло, свобода (вольность), любовь, счастье. Личность вырабатывает культурные потребности и живет, руководствуясь высшими культурными ценностями.

Таков культурный код, такова в свернутом виде, в виде мировоззренческих архетипов и матриц, культурная программа русской литературы золотого века, а значит, и серебряного века (пусть отчасти), и любого другого века, настоящего и грядущего. Код он и есть код, нечто сущностное, присущее феномену, код невозможно изъять из художественного дискурса; его можно в той или иной степени либо активизировать, либо нейтрализовать.

«Большой стиль», с моей точки зрения, должен помочь авторам и читателям посмотреть на нашу литературу как на способ управления смыслами. Пока что в нашем литературном процессе мы имеем, увы, ситуацию «Большого штиля», которая маскируется под невиданное разнообразие стилей и «трендов». На первый взгляд, «цветут сто цветов». Однако по странному умолчанию, по непонятному «соглашению сторон» в литературе доминирует либо «искусство играть словами» (ау, век серебряный), способ эстетического самовыражения, что превращает литературу в оторванный от жизни «гейм-проект», – либо «искусство массового развлечения», что превращает литературу, уникальный инструмент культуры, в сегмент рынка развлечений для зомбированных потребителей, «желудков в панаме».

Мы имеем идеологическое доминирование Матрицы потребителя-индивида. Человека простейшего. Нас не спросили, нас поставили перед фактом. Литература как способ управления смыслами, как способ духовного производства, способ превращения индивида в личность, способ оздоровления и мобилизации общества оказалась не у дел; прямо говоря, оказалась на задворках литературного процесса в качестве изгоя и жалкого неудачника. В конечном счете – оказалась не нужна культуре, обществу и государству. Так, якобы, распорядилась история, а не воля стоящих за рыночными ценностями и отношениями людей. Исчезли писатели, поэты, читатели, критики и литературоведы, ориентированные на Большой стиль как выражение высших культурных ценностей, таких как Истина, Добро, Красота, Свобода, Справедливость, Счастье, Семья, Патриотизм. Исчезли Герои Нашего времени. Исчезли высокие идеалы. Исчезли сам воздух человека культурного и среда его обитания. Исчезли нравственные коллизии. Исчезли божественные законы мироздания. Исчезла потребность создавать образ будущего. Будто и не было никогда Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, Шолохова, Шукшина, Вампилова.

Однако свято место пусто не бывает. Место Большого стиля нагло узурпировал самозваный, чуждый нашей цивилизации «Мелкий стиль», легионами «мелких бесов» в панамах обслуживающий интересы врагов личности и культуры.

Проект «Большой стиль» призван исправить ситуацию. Разве можно дальше принимать «порядок вещей», когда река литературы, по большому счету, превратилась в ручеек? Когда Пушкина сделали «лишним»? Когда клянутся именем Пушкина ради того, чтобы его не читать, не изучать? Когда большой и сложный роман «Война и мир» пытаются убрать из школьной программы?

«Большой стиль» призван вернуть в литературу и простого героя, и сложную личность (два героических начала в одном сознании) – и, следовательно, критику с литературоведением.

I. Литература – это способ управления смыслами

1. Кант vs комбат, или Литература – феномен идеологии
Самое главное о литературе в девяти тезисах

Что такое идеология

Я всю жизнь занимался литературой, чтобы понять, что никакой литературы, отлученной от идеологии, не существует. Если ты говоришь о литературе, то рано или поздно придешь к идеологии; а если не придешь, то ты говорил не о литературе.

Это может показаться шуткой. Так или иначе ее смысл направлен вовсе не в шуточную сторону. Хочешь понять литературу – разберись с идеологией и культурой.

Предмет литературы складывается из двух составляющих: идей (смысла) и стиля (способа выражения смыслов, «красоты»). В классической традиции, восходящей еще к Аристотелю, – из содержания и формы.

Очевидно, что из двух составляющих чем-то специфически литературным – тем, что кроме как в литературе более нигде не присутствует, – является словесно-художественный стиль, способ подачи и организации ценностносмыслового дискурса. Что касается содержания как такового (семантики, так или иначе связанной с природой человека, и философской антропологией, с ценностным ядром культуры), то литература не контролирует эту сферу жизни человека. Литература не производит ценности и смыслы и не управляет ими; ровно наоборот: ценности (содержание) управляют литературой (стилем). Если литература исчезнет, смысловые ценности не исчезнут вместе с ней; если исчезнут ценности, то почти вся литература, имеющая значение для мировой культуры, исчезнет вместе с ними.

При этом утверждать, что литература является «служанкой идеологии», – значит принизить культурный статус и потенциал литературы; отрицать «прислуживание», то есть зависимость, – глупо. «Служанка идеологии» – это идеологическая маркировка идеологии, направленная на дискредитацию литературы. Надо корректировать термины: литература – инструмент идеологии, что вовсе не унизительно; напротив, литература выполняет важнейшую культурную функцию.

Что такое идеология?

Идеологию мы трактуем как тип управления информацией, который позволяет превращать идеи в материальную силу. Идеология – это учение о вере в идеи (истинные или ложные), которые, обращаясь к каждому персонально, способны объединить общество, становясь при этом силой, предназначенной для изменения реального мира¹.

Термин «идеология» в научный оборот ввел французский философ Антуан Дестют де Траси в конце XVIII века. С тех пор количество трактовок этого термина стало запредельным, а качество не поддается внятной систематизации.

Понятие «идеология» образовано от двух греческих слов (греч. ἰδεολογία; от ἰδέα «прообраз, идея» + λόγος «логос, слово, разум, учение»). Следовательно, этимологически идеология является учением об идеях, о системах идей. Однако, с нашей точки зрения, такое определение в корне искажает сущность идеологии и ее предмет в сегодняшнем их понимании.

Мы будем придерживаться иной трактовки термина идеология. Идеология в нашем понимании – это не учение об идеях или о системах идей, несущих мировоззренческую нагрузку; это отчасти верно, но в целом дает искаженное представление о предмете. Идеология – это нарратив, с одной стороны, про связь личного и общественного, а с другой стороны – про связь двух языков культуры: веры и идей (познания).

Идеология – это научный контент, изложенный ненаучным (образным) языком. Если говорить о структуре, то идеологию как целостный, многоплановый и сложно устроенный антропологический нарратив можно с известной долей условности представить как взаимодействие трех уровней:

• Картина мира,

• Матрица,

• Технология.

Под «Картиной мира» мы подразумеваем систему ценностей человека, сознательно сформированные мировоззренческие установки, которые служат основой для формирования мотиваций и моделей поведения.

«Матрица» – система ценностей, данная в образной, чувственно воспринимаемой форме (в мироощущении).

«Технология» – инструмент перевода с языка «Картины мира» (мировоззрения) на язык «Матрицы» (мироощущения).

Вводим эти понятия как термины, поэтому пишем с большой буквы – с целью отделить термины от метафоры.

Идеология – это нарратив про создание «Картины мира» (идеи, понимание, доказательство), переходящий в нарратив про веру в Картину мира («Матрицу») и информационную Технологию перевода понимания в веру. Картина мира доказывает, Матрица – убеждает.

Формулируем наш ПЕРВЫЙ ТЕЗИС. Литература – феномен идеологии, имеющий отношение не к производству идей, а к технологии их передачи. Литература – это, если продолжать пользоваться метафорой, не «фабрика идей», а «фабрика превращения идей в образы». Литература специализируется не на производстве идей, а на переводе идей в образы, на переводе языка понимания на язык веры (язык чувств). Литература не производит идеи, она заставляет в них верить, хотя при этом кажется, что именно литература является «фабрикой идей». Это обман наивной культурной оптики.

Уже одно это обстоятельство заставляет задуматься над тем, что же такое литература и каковы ее функции в культуре.

Таким образом, литература в контексте идеологии и культуры, – это Технология. Но это особого рода Технология. Литература в плане информационном гораздо ближе к идеям, к Картине мира, по сравнению с иными видами искусств. Поэтому идеологический потенциал литературы неизмеримо выше.

Идеи, мысли и образы как языки культуры

Поскольку литература является «самым умным» (смыслонасыщенным, семантикоемким) из искусств, имеет смысл разобраться с этим самым «умом литературы». С помощью слова в литературе создаются образы, то есть передаются и воспринимаются чувства; но слово, основной рабочий литературный инструмент, одновременно является инструментом мышления, которому образы противопоказаны (мышление осуществляется с помощью понятий). Иначе говоря, художественное слово, с одной стороны, заточено на образность, а с другой – блокирует эмоциональность своим «понятийным» потенциалом. Слово в литературе – амбивалентно: оно умудряется создавать образы, задействовав при этом потенциал понятий.

Как это происходит?

Между идеями и образами существует некое связующее звено, – информационная единица, которую точнее всего обозначить термином мысль².

Чем отличаются мысли-смыслы от идей?

Идеи – это структурированные (систематизированные) смыслы в контексте четко обозначенного принципа познания мира (Картины мира). Идеи – это собранный из мыслей иерархически организованный пазл (объект познания), где каждая отдельно взятая мысль занимает свое, строго отведенное ей место.

Мысли, в отличие от идей, – это не привязанные к принципу познания смыслы, которые, словно кошка, гуляют сами по себе и никак не хотят складываться в пазл, в систему, в Картину мира. Мысли можно применить к любому принципу познания – потому что они живут вне контекста.

За идеи, за которыми стоит претензия на объективное отражение мира, то есть наука, приходится нести культурную ответственность; за взлет мысли, за томления и прозрения «духа», за субъективный взгляд на вещи никто не несет культурной ответственности (мыслить – значит, «не ведать, что творишь»).

Идеи ценятся за объективность, вольные мысли за оригинальность.

За оригинальные мысли и смыслы легко спрятаться (мыслители, малые сии, не ведают, что творят); идеи же разоблачают мыслителя донага, до фигового листочка.

Мысли – рабочий инструмент интеллекта; идеи – рабочий инструмент ума.

От произвольно собранных в кучу смыслов веет «свободой мысли»; от выстроенных идей за версту «несет законом», то есть ограничением свободы. Поэтому мысли и мыслителей люди любят, ибо «малые сии» дарят иллюзии (они «добрые»); идеи и тех, кто их вынашивает, ненавидят, ибо они безжалостно отбирают иллюзии (они «злые»).

Получается, что едва ли не само вещество гуманизма связано именно с мыслями, а идеи – смерть культуре. Это миф, созданный «мыслителями» в отместку за то, что они не умеют думать.

Главным здесь для нас является следующее. Мысли гораздо ближе к образам как языку информации, нежели идеи. Собственно, мысли есть не что иное, как «разбавленные» образами идеи. Мысли – это аморфные идеи, «идеи в тумане», неотформатированные (не встроенные в концепт) идеи. Мысли оказывают более сильное воздействие на чувства по сравнению с идеями. В «туманные» мысли легче поверить, нежели в идеи: в них каждый увидит то, что захочет.

Одно дело приглашение к размышлению (обо всем и ни о чем), приглашение присоединиться к процессу, и совсем другое – извлечение смыслов до такой степени ясности, которая превращает смыслы в идеи, а идеи – в руководство к действию, к принятию решений.

Литература в лучшем случае приглашает к размышлению, в худшем – призывает вообще не думать.

Формулируем наш ВТОРОЙ ТЕЗИС. Ценности – идеи – мысли – образ – стиль: таков идеологический дискурс литературы. В феномен литературы как таковой ее превращает стиль.

Литература – инструмент идеологии, или Кант vs комбат

Как функционирует литература в качестве инструмента идеологии?

Литература – вся мировая литература – держится на одной коллизии. На одном универсальном противоречии. Это кажется невероятным, но это именно так. Еще более невероятным кажется то, что к открытию коллизии, которая стала законом литературы, более всех приложила руку именно русская литература. И в первых рядах был А. С. Пушкин. Об этом будет достаточно много сказано в предлагаемой книге.

Мы любим (это несомненно) и знаем (как нам кажется) русскую литературу, но ничего не знаем и знать не хотим о законе, который ее сформировал. Странно, не правда ли? Какой-то подозрительно лишний закон, который я условно назову «Кант vs комбат».

Чтобы разобраться в этом непростом вопросе, обратимся «идеологическому» стихотворению Ю. Друниной «Комбат», 1943 г.³ Во избежание недоразумений, сразу же скажу, что я с большим уважением, с пониманием (как мне кажется) отношусь к поэзии Ю. Друниной. Однако к нашему разговору поэтесса сама по себе не имеет никакого отношения. Вместо ее стихотворения можно взять тысячу других. Дело в коллизии, а не в Друниной. При этом Друнина ярко, с присущей ей солдатской прямотой, воплотила коллизию. А это нам и надо.

 
Когда, забыв присягу, повернули
В бою два автоматчика назад,
Догнали их две маленькие пули —
Всегда стрелял без промаха комбат.
 
 
Упали парни, ткнувшись в землю грудью,
А он, шатаясь, побежал вперед.
За этих двух его лишь тот осудит,
Кто никогда не шел на пулемет.
 
 
Потом в землянке полкового штаба,
Бумаги молча взяв у старшины,
Писал комбат двум бедным русским бабам,
Что… смертью храбрых пали их сыны.
 
 
И сотни раз письмо читала людям
В глухой деревне плачущая мать.
За эту ложь комбата кто осудит?
Никто его не смеет осуждать!
 

Мысль (продукт интеллекта) поэтессы ясна: на войне как на войне, всякое бывает; на войне хорошо то, что работает на нашу победу. Сам человек – средство для достижения победы – если, вы хотите победить, конечно. Комбат сделал то, что однозначно работает на победу. Следовательно, «никто его не смеет осуждать». Вины комбата нет. Он поступил в соответствии с моралью, «по понятиям» того времени. Комбат – воин, а не сопливый мальчишка. Других не жалеет, да; но и себя не щадит.

Таков поэтический приговор.

За мыслью сквозит идея (продукт разума), которая для Друниной не актуальна, но которая заставляет посмотреть на ее мысль в контексте высших культурных ценностей (то есть с точки зрения разума). Приведем популярную аранжировку категорического императива Канта: «Человек всегда должен быть целью и никогда – средством». Это высший (абсолютный!) принцип нравственности, противоречащий морали комбата. Кант, а не комбат, выступает подлинным субъектом культуры.

Девятнадцатилетняя Друнина с открытым забралом вступает в конфликт с матерым мудрецом Кантом. По Друниной получается: если ты задался целью победить фашизм, то человек неизбежно превратится в средство. Не по вине комбата, а по логике вещей, по логике жизни. Хочешь победить врага? Надо скорректировать цель, сердцевину культуры. Вечную и, чего греха таить, несколько абстрактную цель-императив «Человек» придется заменить (временно, конечно, временно!) на сиюминутную и конкретную «Победа». При этом долгосрочная цель, на первый взгляд, никуда не исчезла, и она не противоречит императиву. Победим врага – вернемся к человеку. Пусть Кант подождет, пока не до него.

Кант на словах выступает за Человека как точку отсчета, а комбат – на деле. Кто матери-культуре более ценен?

Комбат, вот кто. Наивная культурная оптика видит мир перевернутым с ног на голову.

Дьявол сокрыт в деталях, или, иначе, все на свете состоит из роковых нюансов: кажется, что комбатовская цель – победа над фашизмом! – развязывает руки тем, кто хочет добиться цели «по Канту». Кант – стратегия, комбат – тактика. В таком случае уже комбат, готовый отдать жизнь за свои убеждения, становится субъектом культуры. Хотите мира по Канту – зовите на помощь комбата. Философы понапридумывают, а комбаты воплощают.

Но тут также сокрыт роковой нюанс. Комбатовская цель достигается любыми средствами, что означает: средства в принципе могут подменить цель. По Канту – не могут; по комбату – могут и должны. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Кант забыл, комбат – нет.

Комбатовская цель (Победа над фашизмом) – это средство для кантовской цели (Человек); кантовская цель для комбата – пустая фикция, фантом, происки слюнтяев и врагов, проявление слабости. Никто не смеет осуждать комбата, даже Кант.

А вот комбат Канта – смеет, так сказать, право имеет.

Ох, уж эта наивная культурная оптика…

Ставим вопрос ребром. Кто является подлинным субъектом культуры? Кто прав: Друнина-комбат или Кант? В силе Бог или в правде? (Вопрос правоты и веры в нее – это уже чисто идеологический вопрос.) «Кант vs комбат», «нравственность vs мораль», коротко говоря.

Давайте расставим все по своим местам, с головы на ноги. Если прав Кант, то и у комбата появляется шанс. Если прав комбат, то «Победа» над фашизмом станет способом уничтожения «Человека». Если Кант прав, то комбат, хоть без вины, но «все же, все же, все же» (великий кантовский нюанс в аранжировке Твардовского) виноват (чего нет в стихотворении Ю. Друниной). Тот, кто воюет за истину (Человека), а не только за Победу над фашизмом (в этом лишь толика истины), должен чувствовать свою вину за то, что пусть невольно, согласно бесчеловечной логике вещей, но все же, все же, все же предал императив Канта – суть гуманизма.

Суть гуманизма не в Победе над фашизмом, а в том, что Человек – цель.

Если в комбатовской цели не присутствует цель Канта, то комбат превращается в носителя зла; если присутствует – то в носителя добра. Таков культурный приговор комбату. Комбат, конечно, должен вносить свой вклад в Победу, обязан выполнять свой долг, но не с оскалом фанатика, а со вселенской скорбью в душе. Комбат должен быть Человеком.

Кант, высший субъект культуры, прав как культурфилософ; Друнина права как поэт и бескомпромиссный, но наивный, антифашист. Кант прав с позиций разума, нравственности и культуры, Друнина права интеллектуально, морально и эмоционально.

Перед читателем возникает проблема выбора. «Кант vs победоносный комбат».

Наш ТРЕТИЙ ТЕЗИС таков. Подлинный субъект культуры всегда ориентируется на нравственный императив Канта как высшую культурную ценность; следовательно, моральную позицию любого комбата следует изображать и оценивать с нравственных позиций Канта. В противном случае поэтическая победа обернется культурным поражением – моральная победа обернется нравственным поражением.

Таков закон великой литературы.

Писатель почти всегда занимает позицию условного комбата, превращая литературу в служанку политики, патриотизма, красоты, религии, семьи, чего там еще.

Критик должен, обязан оценивать писателя с позиций Канта.

Вот зачем нужна критика.

Литература – вечная служанка идеологии?

Здесь мы остановимся и спросим себя: что мы сейчас обсуждали? Где в нашем обсуждении литература?

Когда читатель воспринимает стихотворение, то обсуждение его содержания, как правило, сосредоточивается в семантическом зазоре между истиной Канта и правдой-маткой комбата (общим и частным, целью и средством). Обсуждать качество этической идеи – значит обсуждать не стихотворение Друниной, а ценности культуры. В подобном обсуждении подлинный предмет литературы (стиль) отсутствует, потому что как бы растворяется в содержании. Это с одной стороны. С другой стороны, стиль работает на продвигаемый автором смысл, следовательно, обсуждать стиль вне смыслового контекста – некорректно. Принять стиль Друниной можно только вместе со смыслом.

Обсуждать можно и нужно веру поэтессы в свои мысли (или идеи). Ее пафос (идеи (мысли) + вера в них), как говорили когда-то теоретики советской школы⁴. А также стиль, который и реализует то, что мы назвали пафосом.

А это уже чистой воды идеология (за вычетом стиля). Друнина выступает как политрук. Тот, кто принимает ее мысли, также разделяет убеждения политрука; тот, кто не принимает, выступает с иных идеологических позиций. Если вы (с помощью Канта) обнаруживаете более высокий культурный смысл, стихотворение резко утрачивает художественную ценность. Таков закон литературы.

Так или иначе, обсуждается не стиль; обсуждается идеология с определенных идеологических позиций. Спорить можно бесконечно. Но где здесь литература?

Необходимо зафиксировать тот момент, который неизбежно делает литературу идеологией. Поэтесса не отвечает, не несет ответственности за качество Картины мира; я художник – я так вижу, как говорится. С поэта взятки гладки: какой с него спрос? Не читают поэты Канта, даже презирают его на всякий случай, но почему-то считают себя вправе вступать с ним в спор. Малые сии не ведают, что творят. И наивность они часто почитают за большое литературное достоинство. Но! В реальности смыслы не бывают бесхозными, они всегда приведены в определенный идеологический порядок.

Друнина заражает своей верой в идеи-мысли (истинные или ложные). Вера в идеи (или праидеи – мысли), которые, обращаясь к каждому персонально, способны сплотить общество, становясь при этом реальной силой, делает литературу идеологией.

Литература становится проводником идеологии. Качество идеологии – это уже философско-культурологический, а не литературоведческий вопрос. Стихотворение «Комбат» впечатляет как образец советской идеологии «человек ничто, Родина все», «сначала думай о Родине, потом о себе», «кто не с нами, тот против нас». Но если соотнести идеологию с культурной ценностью (человек есть цель, но не средство), то ложный смысл делает и пафос ложным. Здесь уже никакой стиль не спасет.