Czytaj książkę: «Елена Борисова покоряет Петербург»

ЕЛЕНА БОРИСОВА ПОКОРЯЕТ ПИТЕР

Иронический детектив. Роман. Главы первая — восемнадцатая

Аннотация

Елена Борисова приехала в Петербург из Томска с банкой сгущёнки и привычкой резать всё по два. Через месяц она стала уборщицей в детективном агентстве «Верность», через полгода — помощником детектива, а через год — главной уликой в чужом деле. Иронический детектив о женщине, которая умеет врать только правду, печь пирог на шестерых для двоих и доводить любое следствие до последней колонки таблицы. Восемнадцать глав, семь дел, один счёт, который сошёлся окончательно, — и новый, который только открылся.

Оглавление

Глава первая. Питер, пучок и две морковки, или Уборщица для детектива

Глава вторая. Ревизия по-уборщицки, или Тряпка, ведро и красная папка

Глава третья. Заступ, ведро и сделка века, или Ловко сориентировались

Глава четвёртая. Кашемировый муж, или Флирт не по адресу

Глава пятая. Кофе, конверт и герань, или Восемьдесят рублей за правду

Глава шестая. Пирог на шестерых, или Не ходите домой

Глава седьмая. Кольцо в банке сгущёнки, или Пирог на восьмерых

Глава восьмая. Лион, сыр после десерта и пустая приёмная, или Голос за бетонным забором

Глава девятая. Ведро и рубильник, или Голос с того света

Глава десятая. Склад номер четыре, или Подпись под чертой

Глава одиннадцатая. Клуша, особняк и часы с репетиром, или Свадьба по протоколу

Глава двенадцатая. Полтора миллиона и шестая чашка, или Кража по объявлению

Глава тринадцатая. Депозит по объявлению, или Докажите, что вы — вы

Глава четырнадцатая. Гладкий пол и тихая Жанна, или Копия без души

Глава пятнадцатая. Банка сгущёнки, меченые купюры и седьмая чашка, или Ревность начинается с переспрашивания

Глава шестнадцатая. Первое свидание, две внучки и мадемуазель с круассаном, или Дрожжевое мошенничество

Глава семнадцатая. Красная папка и пирог на двенадцать, или Заключительный счёт

Глава восемнадцатая. Дом мечты, партнёрский бейдж и клиентка в зелёном, или Продолжение следует

Глава первая. Питер, пучок и две морковки, или Уборщица для детектива

Меня зовут Елена Борисова. Не Елена Борисовна — Борисова, фамилия. Впрочем, меня всю жизнь путали: то Алёной назовут, то Александрой при всём коллективе. Я уже не обижаюсь. Елена, Алёна — для меня это вообще одно и то же имя, просто набранное разным шрифтом. Хотите называйте Алёной — отзовусь. Хотите Леной — отзовусь тоже, только быстрее.

Справка для читателя, чтобы дальше было проще. По паспорту я Алёна. Алёна Борисовна, если строго, — но я себя всю жизнь называю Еленой. Во-первых, потому что имя это мне нравится: красивое, ладное, тысячу лет в обиходе, не к нему пристают дразнилки и уменьшительные, от которых у меня сводит скулы. А во-вторых — и это главное, — имя должно подходить характеру. Характер у меня стойкий: скажу прямо, что думаю, при несправедливости — тем более, и скажу так, что неделю потом слуховой проход чешется. Молчать я не умею и не хочу — не тот человек. А Алёнка — имя мягкое, из тех, что прощают. А я, между нами, прощать красиво как раз не умею. Так и живу: паспорт говорит «Алёна», я отвечаю «Елена», и обе мы правы, потому что спорить с собой у меня никогда не получалось.

Родом я из Томска. Город, между прочим, замечательный: деревянные кружевные домики, все окна в резьбе, и такой снегопад весной, что школа превращается в декорацию к фильму «А зори здесь тихие». Мне сорок четыре года. Овдовела — что по личным ощущениям то же самое, что развелась, только плакать законнее. Сергей болел долго, тихо и, как положено в приличных семьях, не сообщал мне о тяжести ровно до того момента, когда сообщать стало нечем. Я готовила ему бульоны, он сжигал их температурой, и так — два года. Потом привычка «готовить на одного» въелась в меня так глубоко, что я ещё долго покупала в магазине две морковки и резала их с чувством, будто готовлю двоим.

Дочь у меня взрослая. Наташа. Сама сдаёт сессии, сама расстаётся с придурками и сама мне об этом сообщает — постфактум, когда всё уже решено. Разговор наш перед моим переездом состоялся ровно такой, каким его предсказывала любая мать на моём месте.

— Мам, ты точно хочешь уехать? — спросила она по телефону.

— Точно, — сказала я.

— А что ты будешь там делать?

— Жить, — сказала я.

— Мам. — Пауза. Наташа умеет молчать так, что за две секунды успевает прожить всё: разочарование, тревогу, обиду, что её не позвали, и снова тревогу. — Там же на одну зарплату не очень.

— Я сорок четыре года жила в городе, где на одну зарплату не очень, — сказала я. — Разберусь.

После мужа я пыталась строить отношения. Построила — а жить в них оказалось сыро и сквознячно. Мужчина был нормальный, даже хороший, но с ним я почему-то всё время старалась выглядеть умнее, элегантнее и веселее, чем была, а это, скажу вам, работа в три смены без выходных. Расстались честно. Он даже не заметил, что я устала, — вот это и был ответ.

И вот, собрав волю в кулак, а деньги — в косметичку, я переехала в Петербург.

Деньги, заметьте, заняла у знакомой. Триста тысяч под честное слово. Знакомая Вера плакала от того, что я уезжаю, и от того, что даёт деньги, — по-моему, у неё просто хороший голос для слёз и врождённая интуиция «а вернут ли». Верну, Верочка. Обязательно.

— Лена, а вдруг ты там пропадёшь? — сказала она, пересчитывая купюры.

— Вера, — сказала я, — я сорок четыре года пропадала в Томске. В Петербурге я хотя бы появлюсь.

Внешность у меня, если оглянуться в зеркало честно, элегантная. Не красавица — а элегантная, это другое. Словно человек по себе: ни худее, ни толще. Волосы я всегда собираю в пучок. Не потому что ленюсь — потому что пучок делает из сорокачетырёхлетней женщины ровно то, что нужно: строгость с изюминкой. Ресницы у меня накрашены всегда, даже когда я беру кредит. Губы — тёплый розовый, маникюр — гель-лак, обычно под цвет настроения. Смуглое лицо и карие глаза достались мне от бабушки, за что ей отдельное спасибо: лицо со смуглостью всякие драмы переносит лучше — морщин меньше видно, а драмы я себе, скажу честно, устраивала охотно.

Накануне отъезда я разбирала шкаф и нашла свадебное платье. Белое, шёлковое, двадцать один год ему, если считать по пуговицам. Выбросить в Томске я его не смогла. Не потому, что ношу в нём какие-то светлые воспоминания, — а потому, что выбросить платье, в котором ты была молода и счастлива, это примерно как выбросить словарь: знаешь, что не понадобится, а рука не поднимается. Платье поехало со мной на дно чемодана, вместе с зимним пуховичком, пилой и банкой сгущёнки.

В поезде Томск — Петербург я ехала трое суток. Попутчицей мне досталась женщина с саквояжем по имени Тома, которая всю дорогу ела инжир. Сушёный. Она раскладывала его на салфетке, как драгоценности, и каждые сорок минут спрашивала: «А вы куда?» — «В Петербург». — «А вы туда?» — «В Петербург». К третьим суткам мы исчерпали тему и разговаривали уже просто глазами.

План у меня был выработан заранее, при ночных подсчётах на кухне, размером с формулу однушки: один. Найти работу. Два. Найти жильё. Три. Найти жизнь. Пункты казались логичными, пока поезд не подъехал к Московскому вокзалу.

Питер встретил меня, как встречает богатый родственник бедного: сухо, с одолжением. Сначала он принял у меня чемодан, а потом выставил счёт — в виде квартиры, которую я сняла за половину занятых денег. Однушка, четырнадцать метров. Хозяин, Валерий Аркадьевич, гордился тем, что «всё минимально». Кран — не крутить сильно. Плиту — включать на тройку. Сосед сверху, Геннадий, — это не он ходит, это у него привычка такая.

Первую работу я нашла быстро, и работа была — маляр. Да. Та самая женщина в пучке и с гель-лаком, что пахла краской и солидолом и красила квартиры. Ожидала я, естественно, Питер возможностей: витрины, заграница, карьера. Возможностей — много не было. Была подсобка, была стремянка, была мастерица Люда.

Люда — это отдельная глава этой главы. Она могла за одну смену научить держать валик так, чтобы не капало на паркет заказчика, и за ту же смену сообщить мне всё о своей жизни, начиная с подруги Светы, которая, по её мнению, отбивала у неё мужа ещё в две тысячи девятом, а может, и не отбивала, но пусть попробует доказать. Люда впервые увидела мой маникюр на третий день и спросила:

— А это зачем?

— Красиво, — сказала я.

— Оно ж облезет, — сказала Люда с чувством глубокого, почти материнского сочувствия.

И облезло. К вечеру третьей недели гель-лак цвета «байкальский шторм» стал выглядеть как «байкальский шторм после нефтепровода».

Заказчики бывали разные. Одна женщина, узнав, что я «малярша», угостила меня пирогом и подробно рассказала о том, что сын её недооценивает. Другая — заставила переделать весь потолок, потому что «свет от потолка идёт неправильно». Я перепокрасила. Свет от потолка пошёл по-прежнему неправильно, но под шумок Люда получила премию, а я — опыт.

Потом судьба сжалилась и перекинула меня в «ВкусВилл». Сначала продавцом, потом администратором зала. Ох, не думала я, что сорок четыре года — это возраст, когда хочется, чтобы слово «менеджер» звучало красиво. Стало звучать.

Коллектив подобрался живой. Девчонки называли меня «Лен, выручай», и я выручала. Через полтора года мне предложили должность директора магазина. Я отказалась.

Не потому что глупая — наоборот. Я посчитала: у меня спокойные отношения с людьми, любимое дело, сама себе хозяйка жизни. Зачем мне лишние ночные отчёты и план продаж, от которого седеют даже двадцатилетние? Не глупая — отказалась. Сказала директору: «Мне для счастья достаточно видеть вас по праздникам». Директор обиделся, но так, по-доброму.

Инну я встретила там же, в магазине. Точнее — не встретила, а постепенно разглядела: приходит, уходит, дежурит в одну смену со мной, слушает мои истории про Томск с тем выражением лица, которое у нас у всех отточено: «как интересно». Потом стало не «как интересно», а по-настоящему интересно, потому что Инна оказалась смешной.

Внешность у Инны была такая: метр пятьдесят шесть в сапогах, глаза серые и всегда слегка удивлённые, волосы крашеные в медный — «чтобы не тратить деньги на покраску в седом», — и вечный маникюр цвета карамели. Ходила она в бежевом, будто специально дрессированная под цвет своей натуры. Смеялась Инна, запрокинув голову.

У нас образовался вторничный ритуал: кофе «три в одном» — она настаивала, что это единственно правильный кофе, потому что «в растворимом есть вкус мечты», — и раз в месяц пирог с капустой, испечённый на шестерых, хотя нас всегда было двое. «На шестерых, — объясняла Инна, — потому что если испечь на двоих, это будет пирог. А если на шестерых — это уже изобилие». Это была самая Иннинская из Иннинских фраз.

Один раз она оставила у меня ключ от квартиры. Просто так, «на всякий случай». Ключ был странный, тяжёлый, на кольце с фигуркой кота. Мне это было не по дороге — живёт она в спальном районе, я в другом. Но я ключ приняла. Почему приняла? Да потому что сорокачетырёхлетняя женщина без замужества, с одной дочкой на расстоянии и с полным пониманием, что такие ключи просто так не оставляют. Инна говорила: «Вдруг ты захочешь полежать у меня, когда совсем устанешь».

Словом, из всех людей Петербурга она была ближе всех. Хотя, повторяю, к себе мы друг друга не звали. Идеальный формат для сорокачетырёхлетней женщины. Никто не грузит, а тепло есть.

Николя появился позже — на выставке в Манеже, где я, между прочим, пыталась скрыть от охраны, что стою уже второй час у одной и той же картины и размышляю о жизни. Он подошёл и сказал с акцентом, от которого у меня внутри что-то переступило:

— Извините, вы стоите уже сорок минут. Хотите, я вам расскажу, что художник имел в виду? Или вам не стоит знать? Вы явно придумали что-то интереснее.

Николя Морель. Француз. Лет на пять-шесть старше меня — значит, около пятидесяти, хотя в его паспорте, уверяю вас, было меньше. С проседью на висках, которая ему шла. С глазами карими и очень внимательными, как у врача. Высокий, худощавый. Двигался он спокойно, как человек, который никогда никуда не опаздывает, потому что не считает нужным. Одевался он так, что сначала не замечаешь, а потом понимаешь: куртка простая, но на два размера больше, потому что должен быть воздух между тканью и телом. Обувь всегда чистая. Жесты медленные, европейски-вежливые.

Биография у него, как выяснилось позже, была короткая и, как у любого мужчины после пятидесяти, живущего в чужой стране, печальная. Лион, молодость, женитьба — на Жаклин, тоже, конечно, несчастной, потому что она, видите ли, хотела от него слишком много, а он не умел ей это давать. Дочь Марго. Развод. Жалеть он, по его собственным словам, не умеет: «жалеть — это как мыть пол в чужой квартире: руки в грязи, а пользы тебе».

Приехал он в Россию давно. Сначала работал в фирме, которая его не вдохновляла, а потом открыл курсы французского языка: маленькие, честные, с плакатом Парижа вместо портрета директора. Учеников у него было двенадцать, и все двенадцать характеров он знал до самого дна. Мужчины его возраста, как выяснилось, вообще существуют в двух ипостасях: либо учат чему-нибудь, либо кого-нибудь. Николя выбрал гуманный вариант.

Живём мы с ним вместе и по сей день — в моих четырнадцати метрах, что стало для всех окружающих непроизносимой смешной историей: француз, у которого в Лионе остались бывшая жена и дочь, живёт в однушке у Валерия Аркадьевича и по утрам здоровается с хозяйским котом Барсиком через окно. Разъезжаться нам, слава богу, не пришлось: поезда, как выяснилось, умеют и стоять на одном пути, если сигнальный огонь у обоих зелёный. Не хлопал дверью, не оставлял записок — просто потому, что никуда не уходил. И это, если честно, самая спокойная глава моей жизни.

А потом Инна не пришла на работу.

Уточню: Инна не приходила на работу часто, но всегда предупреждала. Она была, как и я, человек ответственный до тошноты. А тут — ни звонка, ни сообщения.

День первый мы — то есть я — переживали спокойно: авось заболела, авось телефон сел. Позвонила в обед — «абонент не отвечает». Позвонила вечером — «абонент не отвечает или недоступен, оставьте сообщение после сигнала».

День второй у меня сорвался с петель.

К обеду я собрала себя по кусочкам и поехала к ней домой. Адрес я знала: спальный район, как у нас все районы, только чуть в другую сторону, где дома чуть новее и дворы чуть печальнее. Однушка на седьмом этаже. Я вошла в подъезд, и мне сразу не понравилось: слишком тихо, слишком пусто, в лифте воняет табаком. Дверь обычная, обшарпанная.

Я позвонила. Раз. Два. Тишина. Начала стучать — не так, чтобы скандалить, а так, чтобы соседи уже хотя бы открыли и объяснили, где я. Дверь вдруг распахнулась.

— Инна?

В прихожей пахло несвежим воздухом. Внизу, на линолеуме, лежала тапочка — одна, правая, карамельного цвета. Дальше — кухня. На кухне, между холодильником и окном, лежала Инна.

Она лежала лицом вниз. Волосы, которые она никогда не укладывала к понедельнику, разметались по полу тёмно-медными прядями. Халат на ней был обычный, хозяйственный, в цветочек, — и на нём, на спине, расплылось тёмное пятно. Оно было аккуратное, маленькое, будто кто-то хотел не убить, а проштамповать. Рядом валялся телефон — разряженный, экраном вниз.

Я стояла и чувствовала, как по позвоночнику поднимается холод, как будто я пила ледяную воду слишком быстро. Губы у меня дрожали. Я хотела закричать, но закричала так тихо, что даже себя не услышала. Потом села на пол, прямо в прихожей, спиной к двери, и стало мне очень холодно и очень стыдно, что я такая трусиха.

Тапочка, между прочим, потом показалась мне единственным «гостинцем», который Инна мне вручила за все годы нашего знакомства. Гостинец карамельного цвета, лежал у порога — как будто она сама его туда поставила. Может, для меня. Может, просто неудачно лежала. Не знаю.

Полицию я вызвала из кухни. Голос у меня при этом был абсолютно нормальный — это всегда так при шоке. Диспетчер спросил адрес и фамилию, и я всё сказала ровно. Нормальный голос. «Скажите, она дышит?» — «Нет», — сказала я. И голос всё равно нормальный.

Что было потом? Потом был коллектив «ВкусВилла», который, услышав новость, дружно замолчал. Правильно молчал. Никто не спрашивал «а что случилось», потому что все и так знали. Кто-то просто принёс мне кофе «три в одном» — без просьбы. Я выпила. И это был лучший кофе в моей жизни, потому что в нём был вкус мечты, как говорила Инна, и вкус вины, как я.

Ночью я не спала. Четыре утра, если быть точной, — это то время, когда у всех моих личных драм всегда дежурит декорация. Я лежала, смотрела в потолок и переслушивала в голове рассказы Инны — как пластинку с царапиной. Про Максима. Про Олю. Про дочек. Про пирог «на шестерых».

Ах, про пирог!.. Про пирог, который она пекла на шестерых! Если у неё не было детей и не было Максима, то на кого она пекла этот пирог? На нас с Людой? На весь отдел? Или на шестерых уже придуманных людей, которые, как выяснилось, жили в её голове и, кажется, были ей роднее нас, живых?

Я не знала. Я решила знать.

В полицию я поехала на следующий день. Привела себя в порядок: пучок, помада, серьёзные глаза. Хотела выглядеть как человек, к которому надо отнестись серьёзно.

Следователь был лет тридцати, уставший, с кружкой кофе и лицом человека, который весь день слышит одну фразу: «что вы мне можете сказать». Я рассказала всё. Про работу. Про отношения. Про то, что Инна рассказывала про детей и про Максима. И спросила:

— Дети-то где сейчас? Их надо предупредить. Может, у бабушки? Может, кто-то должен приехать?

Он посмотрел на меня, отодвинул кофе и сказал:

— У неё нет детей. Ни мужа, ни детей. Вы, скорее всего, её просто не так поняли. Обманывались.

— То есть как нет детей?

— Никак. У неё в документах детей не значится. Проверим, если что, но не думаю, что найдём.

Я ушла с этого разговора, как уходит человек, которому объявили, что два плюс два — это вообще-то пять, и он ещё сегодня дежурит.

Или я всё это время слушала выдумки? Или я месяцами слушала человека, который рассказывал про несуществующих детей? Про Максима? Про Олю? Про дочек, которых не было?

Не может быть. Я бы почувствовала. Я всегда чувствую фальшь. Я же бросила директорство только для того, чтобы не врать про планы продаж.

Или не чувствую?

Я попыталась разузнать хоть что-то. Любым способом. Звонила на страницу «Инны» в соцсети — ответили роботы. Пыталась через общую знакомую — она только руками разводила: «Лена, у неё же дети, я своими глазами видела фотографии в альбоме». Значит, я не сумасшедшая. Значит, фотографии были. Значит, или они куда-то пропали, или...

Ничего у меня не выходило. Несколько недель я ходила по кругу, как вода в стакане, который кто-то всё время встряхивает. Я не верила следователю, но у меня не было ни одной зацепки.

И вот тут случилось то, что я до сих пор не умею объяснить иначе, чем «повезло» или «судьба». Случайно узнала, что на месте преступления был некий детектив. Со своим детективным агентством.

Детективное агентство оказалось в таком же спальном районе, только я в нём жила уже потом. По дороге я перепробовала всё, что умеет женщина сорока четырёх лет, у которой нет ни планов, ни денег, ни идеи: вздыхала, молилась, материлась, ходила пешком.

Пришла по адресу — и сама не понимала, что там буду искать. Столкнулась с бабушками у подъезда. Бабушки, как выяснилось, о детективах знают больше, чем следователи.

— Был тут мужчина, — сказала первая, та что постарше, в берете. — В джип сядется, как в такси. Лихой.

— Причём зашёл наверх и звонил по телефону, — добавила вторая, в халате. — С кем-то ругался. «Я детектив, а не секретарь. Эти вопросы решайте сами. Сейчас буду в офисе». Во-от так сказал. Голосом, значит, басовитым.

Бабушка в берете махнула рукой в сторону джипа, как будто показывала мне целую карту мира.

Вечером, дома, я случайно наткнулась на журнал — старый городской, он валялся у меня на столе со времён переезда, между пылесосом и сгущёнкой. В нём была заметка об этом детективном агентстве. С фотографией. Тот самый мужчина. Тот самый джип. Тот самый голос. Звали его, по подписи под фотографией, Виктор Андреевич Крамской. Мужчина на снимке был плотный, в рубашке навыпуск, и смотрел в камеру так, как смотрят на нарушение правил парковки.

Что случилось? Почему он расследует дело? Почему он был на месте? Что происходит? Я, если честно, сама не знаю. У меня был только пучок, маникюр и наивная уверенность, что я могу с этим справиться.

На следующий день я поехала туда. Ехала и репетировала в голове несколько вступлений: «Здравствуйте, я...» Нет. «Я хотела бы поговорить по поводу...» Нет. Я понимала, что здесь меня могут просто послать — по-хорошему, по-доброму, но всё равно по... Я не родственник. Я не свидетель. Я не потерпевшая. Я вообще никто.

И вот, подъезжая к дверям, я увидела на двери объявление. Обычное, на распечатанном листе А4:

«Требуется уборщица. Опыт не важен. Пить не обязательно».

Последняя строчка, между прочим, была приписана от руки.

Я стояла перед этой дверью и чувствовала, как внутри меня происходит маленькая революция. Вот он — шанс. Неэлегантный, сомнительный, унизительный на первый взгляд. Но шанс. Попасть туда, где говорят о деле. Узнать то, что я не могла узнать иначе.

И я вошла.

Меня встретила блондинка лет двадцати четырёх. Вся такая... ну как вам сказать... грудастая, губастая, глупенькая на вид. Высокая, на каблуках, накрашена так, что кажется, будто она собирается на свидание, а не на работу. Звали её Эля. Ассистентка. Секретарша.

— Добрый день! Вы по объявлению? — спросила она таким тоном, каким обычно спрашивают: «А зачем вы вообще пришли?»

— По объявлению, — сказала я. — Уборщица.

— Мы вас не ждали, — сказала Эля и скривилась так, что стало ясно: она-то как раз ждала кого-то совсем другого. И ей совершенно не хотелось брать меня на работу. Видно было сразу: она присматривалась к моему пучку, к моим серьгам, к моему возрасту, и внутренний калькулятор Эли показывал: «старая, скучная».

— Зато я вас нашла, — сказала я ровно. — Обычно это меня ищут. Так что мы квиты: вы не ждали, я не просила.

Она вздохнула, посмотрела на меня ещё раз и сказала:

— Ладно. Пойдёмте, шеф спросит.

«Шеф» оказался тем самым мужчиной. Тем самым джипом. Тем самым голосом из бабушкиного рассказа. И тем самым лицом с журнальной фотографии.

Лет под пятьдесят. Плотный, широкий в плечах, с головой, постриженной «по-оперному», и с прищуром, который у бывших оперов — не выражение лица, а рабочий инструмент. Одет был в рубашку навыпуск, безупречно наглаженную, и в такие ботинки, по которым сразу видно: в этом человеке тайны хоронить можно — не помнутся. Он сидел за столом и смотрел на меня так, как смотрят на очень интересную картину, которую очень долго искали.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Елена, — сказала я. — Елена Борисова.

Что-то в его лице сдвинулось. Не дрогнуло — именно сдвинулось, как сдвигаются детали в замке, когда вставляешь не тот ключ. Он посмотрел на меня ещё секунду — секунду дольше, чем положено смотреть на кандидатку в уборщицы, — и сказал:

— Хорошо, Елена Борисова. Садитесь.

И я поняла: он меня узнал.

Вечером, вернувшись домой, я провела ревизию. Я, между прочим, за сорок четыре года жизни в минус не опускалась ни разу. Даже в самый пиковый период я выравнивалась к пятнице. А тут — минус в цифрах, минус в смысле, минус во всём. И при этом — самое невероятное ощущение за последние месяцы: мне было интересно.

На следующий день после оформления я пришла туда в качестве уборщицы. То есть — переступила порог, взяла тряпку, ведро и стала той самой женщиной, которую никто не воспринимает всерьёз. Ни Эля, ни шеф, ни посетители.

И, между прочим, это самая лучшая роль в мире для женщины, у которой не выходит ничего. Потому что при уборщице разговаривают по телефону. При уборщице оставляют документы. При уборщице ругаются по делу и понарошку.

Только вот незадача: шеф-то меня помнил. И в глазах его с того первого момента, как он спросил «Как вас зовут?», застыло что-то вроде: «Зачем ты здесь? Это не твоё дело. У тебя и так хватает забот. Зачем ты берёшь себе лишнюю работу, Елена?»

Но я уже взяла. Ведро. Тряпку. И это дело.

Глава вторая. Ревизия по-уборщицки, или Тряпка, ведро и красная папка

Первую неделю в агентстве я вставала по трём будильникам. Первый — чтобы успеть подумать, что вставать не хочется. Второй — чтобы выйти из этого состояния. Третий — потому что первые два я умела проспать, будучи человеком, который в молодости мог проспать собственную свадьбу, если бы таковая состоялась.

Жила я по-прежнему в четырнадцати метрах Валерия Аркадьевича. Квартирой заведовала хозяйка Тамара Николаевна — женщина шести десяти лет, которая по утрам выходила на площадку в халате и делала мне доклад о жизни дома. «Сосед наш, Геннадий, ночью опять ходил. Это не он ходит, это у него привычка такая. А я вам пол в ванной мыла, вы не против?» Я была не против. Откуда мне было быть против женщины, которая бесплатно мыла пол и бесплатно же информировала меня о шагах соседа — в мире, где каждый шаг соседа, если вдуматься, дороже денег.

Кот Барсик — не мой. Барсик принадлежал Тамаре Николаевне, но, по её убеждению, приходил ко мне «потому что вы со двора». Барсик сидел на моём подоконнике и смотрел на меня глазами существа, которое знает все мои тайны, включая те, которых у меня ещё нет.

В агентстве меня встретил список правил. Эля распечатала его шрифтом, который сам по себе расценивается как вопль, — тем самым, с закруглёнными буквами, каким пишут объявления «у нас в подъезде выключат воду», и подала мне, как текст присяги:

Правило первое. Красную папку не трогать. Никогда. Даже если она сама упадёт вам под ноги — не трогать. Поднимете — значит, тронули.

Правило второе. Если позвонит Гоша — сказать, что Эля не тут. Даже если Эля тут. Особенно если Эля тут.

Правило третье. В кабинете шефа ничего не двигать. Он потом не найдёт.

Правило четвёртое. Мне, Эле, за кофе «три в одном» из принтера не отвечать. Это принтер не из тех, что в кофе, — это шутка такая, вы не переживайте.

— Это всё? — спросила я.

— Это главное, — сказала Эля с лицом человека, который на всякий случай пересчитал всё.

Тут я, между прочим, должна восстановить справедливость. Эля не была глупой. Она была умной — просто ум её работал в направлении, которое я поначалу приняла за направление «куда смотрят блондинки». Она запоминала номера машин, имена собак и то, кто из посетителей агентства врёт, — а это, поверьте, профессиональный навык, до которого многим сыщикам годами расти.

Но поначалу я её, конечно, недооценила. Грешна.

Козни Эли, надо сказать, начались не с заговора и не с подставной папки. Они начались с быта. С той самой бытовой мелочи, на которой женщина моего возраста и ломается — если она слабая. Я, слава богу, не слабая. Но осадочек, как у нас говорят, остался.

Я мыла пол в приёмной. Надо было дотянуться до угла за вешалкой, я крутнулась — неудачно, каблук по только что вымытой поверхности — и в шее что-то хрустнуло. Не по-страшному, а по-обидному: хрустнуло так, как хрустят у всех женщин за сорок, у которых шея помнит другую погоду. Я выпрямилась, потёрла шею ладонью и продолжила работу.

— Ой, — сказала Эля из-за стойки, — а вы аккуратнее. В вашем возрасте уже нельзя так резко.

— В моём возрасте, Эля, можно всё, — сказала я, не разгибаясь. — Просто я это делаю с достоинством. Расти, кстати, пока есть куда: хотя бы до гордого звания человека, который замечает чужой гель-лак.

— У вас теперь позвонки, — продолжила Эля с чувством глубокого участия, — как у старого комплекта мебели. Пока разбирали — целое. Пока собирали — пополам.

— Мебель я не собираю, Эля, — сказала я, глядя на свой валик. — Я её ставлю на место. Это разные профессии: одна требует рук. Вторая — хотя бы чего-нибудь ещё.

— Я же по-доброму, — сказала она. — Вам так, наверное, уже и стиль жизни... ну, в смысле, режим... в общем, вы поняли.

— Режим у меня прекрасный, — сказала я. — Утром — работа, вечером — тишина. А вот что у тебя в режиме, когда Гоша не звонит, советовать не возьмусь: не мой это уровень.

Эля открыла рот, закрыла рот и на всякий случай поправила причёску — видимо, у неё в голове тоже произошла перестановка мебели. Я огрызалась, да. Но элегантно: коротко, чисто, как фехтуют, а не как дерутся. Уборщица, которая огрызается, — это уже фигура, тут не поспоришь. Только фигуры бывают разные: можно стоять и терпеть, а можно стоять и отбивать. Я выбрала второе — и, надо заметить, с годами выходит у меня всё лучше. В конце концов, меня огрызками осыпали сорок четыре года, и ни один пока не остался в меня вбит.

Тут из кабинета вышел шеф. С папкой под мышкой, с тем своим спокойным лицом, каким бывают люди, которые никогда никуда не опаздывают, потому что не считают нужным. Он прошёл через приёмную, кивнул Эле, кивнул мне — и не сказал ни слова. Ни слова в мою защиту, ни слова ей в укор. Тактично. Абсолютно, европейски тактично.

Только лицо у него на долю секунды изменилось. Лёгкий прищур. Уголок рта дрогнул — крохотно, едва заметно, как дёргается занавеска, когда за окном пробегает кошка. Лицо осталось прежним, но я увидела — а я, заметьте, в чужих лицах разбираюсь профессионально: двадцать лет бухгалтерии приучают читать дебет с кредитом даже на человеческом лице, — что ему тоже стало смешно. Не надо мной. Ему было смешно от ситуации: от Эли, которая думала, что стреляет, а стреляла холостыми; от меня, которая отвечала на позвонки, как дипломат — на ноту протеста; от всей этой мебели разом.

И я поняла две вещи. Первая: он слышал всё. Вторая: смешно ему было так же, как мне, — то есть немножко, и немножко стыдно, что смешно.

Один в меня кидает камешки и не видит, что я умею кидаться в ответ. А другой не бросает ничего — но одно движение брови, и мне уже теплее, чем от чужих шарфов.

Теорию уборщицы я, если вы заметили, изложила ещё в первой главе. Повторю её тут не потому, что забыла, а потому, что она работает и во вторую неделю, и в третью, и, боюсь, до конца книги.

Уборщица — это глаза. При уборщице не стесняются. При уборщице оставляют на столе то, что не оставили бы при юристе. При уборщице говорят по телефону вполголоса — то есть как раз в ту громкость, при которой я слышу всё. Люди думают, что, понижая голос, они его прячет. На самом деле пониженный голос — это голос интимный, а интимное человек запоминает лучше всего.

Я не подслушиваю. Подчёркиваю: я не подслушиваю. Я убираю. Просто уши у меня при этом на своём месте.

К концу первой недели я произвела ревизию кабинета шефа. Не обыск — не надо приравнивать. Ревизия. Уборка, которая случайно застревает взглядом.

На стене висела карта Петербурга. В неё были воткнуты иголочки с красными головками — я насчитала семь. Одна из семи торчала ровно в том районе, где жила Инна. То есть — где жила та, кого я звала Инной. Совпадение? Я отошла от карты на шаг. Совпадение — это когда иголочка воткнута у него в стол. Иголочка в карте — это уже статистика.

На столе, под стопкой журналов, у него валялись три потрёпанные визитки — не своих, чужие. Потрёпанные так, что по ним было видно: их носили в кармане. Человек, который носит чужие визитки в кармане, — это человек, который с этими людьми встречался. Не один раз.

А сейф под окном, обнаруженный мною случайно, был незаперт. Совершенно, чудовищно незаперт. Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Внутри меня произошло совещание.

Трусиха сказала: не смей.

Умная сказала: не смей, именно потому и не смей, что умная.

И я не открыла. Трусиха и умная живут в одном человеке по очереди — и я до сих пор не знаю, чья была очередь в тот день. Наверное, правильная. Наверное, если бы я открыла, история бы кончилась на этой странице.

Досье на шефа мне, сами понимаете, никто не выдал. Я собрала его из подручных источников — из Эли, из журнала, из его же обрывков фраз.

Виктор Андреевич Крамской. Тверь. Пятнадцать лет в угрозыске, майор в отставке. Был женат — на Раисе, которая, по словам Эли, «пила, но красиво». Разведён. Детей нет — или есть, но это, как у нас в стране водится, военная тайна самого Виктора Андреевича. В Петербург уехал после конфликта с начальством — не спрашивайте, с каким: Эля на этом месте делает лицо, как будто её головой в дверь. По легенде — «консультант». По факту — тот самый типаж, который в детективах называют «человек, который умеет задавать вопросы».

— А почему он детектив? — спросила я у Эли однажды. Прямо, без подготовки.

Эля пожала плечами так, будто вопрос был смешной, и ответила, глядя в монитор:

— Он говорит, что жалеть людей бесполезно. «Расследование — это не жалость. Это арифметика. А арифметика никого не жалеет».

— Он так говорит?

— Он так всем говорит, — сказала Эля. — И сам, между нами, в это верит.

Заметьте: она процитировала мне его фразу слово в слово. Ту самую, которую я слышала от него самой, — и Эля её запомнила. То есть, как я уже говорила, Эля не была глупой. Она была просто Элей.

На второй неделе я съездила в свой бывший магазин. Официально — за кофе. Официально — потому что я уволилась и в чужие магазины за кофе не ходят. Но я и не робот.

Коллектив встретил меня правильно-молчаще. Никто не спросил, как я. Все видели, как я. Директор, тот самый, которого я рассмешила отказом, встал из-за кассы, подошёл и сказал ровно одну фразу:

— Ваша прошлая жизнь — в четвёртом ряду, Елена Борисовна. Второй стеллаж.

— Спасибо, — сказала я. Я не поняла, что он имеет в виду. Я поняла только, что он мне желает добра.

А Люда... Люда сделала то, что Люда умела лучше всех в этом городе. Она прошла мимо меня с ящиком, и я — клянусь всем, что у меня есть, — видела её губы, которые молча произнесли два слова:

«Не ходи».

Не «как дела», не «держись». Не ходи. Люди, которые говорят «держись», уже отстранились. А люди, которые говорят «не ходи», — это люди, которые видели что-то, чего не видела я.

Я вышла из магазина с кофе и с чувством, что меня только что предупредили. О чём — пока не знаю.

В четверг я поехала к бабушкам. У них, между прочим, расписание лучше, чем у меня: по вторникам они обсуждают лифт, по четвергам — новости района. Я принесла им пирожные. Бабушки, которые осведомлены лучше следователей, берут пирожные без стеснения — это валюта.

И вот что они рассказали.

— К Инне-то, — сказала бабушка в берете, — женщина приходила. Дней за пять до всего. В пальто карамельном. Красивое пальто, добротное. Только голову она держала не так.

— А как надо? — спросила я.

— Ну так, — бабушка наклонила голову вправо, потом влево, как будто сверяла что-то с небом. — А эта наклоняла не так. В другую сторону. Как будто её учили — а она перепутала.

— Это вы так думаете, — сказала я.

— Это мы так видим, — сказала бабушка в берете с непоколебимостью человека, который сорок лет прожил напротив этого подъезда.

А потом — и вот тут у меня внутри что-то дрогнуло, — они рассказали, что приходил ещё мужчина. Из джипа. Тот самый. Он был с той женщиной в карамельном пальто. Он вёл её за руку — «как дочка папу», — сказала бабушка в халате, и я поняла: бабушки наблюдают не факты, а жесты, а жесты — это то, что люди не успевают надеть маску.

Человек в карамельном пальто, который держал голову не так, и мужчина из джипа, который вёл её за руку, как дочку, — это уже не две приметы. Это сюжет.

А теперь — то, что случилось в пятницу. Прошу вас, отнеситесь к этому как к развязке, потому что она ею и была — хотя я тогда этого ещё не знала.

В пятницу я убирала коридор. Дверь в кабинет шефа была приоткрыта. Внутри разговаривали шеф и Гоша — тот самый, которому Эля говорила, что её не тут. Я, как вы понимаете, сидела на корточках с тряпкой и была неотличима от мебели.

— ...та, из магазина, — говорил Гоша. — Администратором была. На Гражданке.

Гражданка — это район. Мой район. Магазин — мой магазин. «Та» — это я.

Я поняла это не сразу — секунды через две, а в эти две секунды успела прожить короткую жизнь, в которой я — не уборщица, а объект. Объект, который копают. Меня в жизни копали по-разному: как маму, как сотрудника, как женщину. Но чтобы так — через детективное агентство, через Гошу, с тряпкой в руке, — такого не было.

В кабинете стало тихо. Потом я услышала голос шефа — тот самый басовитый, из бабушкиного рассказа, — и голос этот был неожиданно холодный:

— Я не просил тебя об этом.

— Ты не просил, — согласился Гоша. — Но ты и не останавливал.

— Я не останавливаю то, что считаю правильным, — сказал шеф. — Но у тебя в руках чужая жизнь. А ты с ней обращаешься как с папкой, которую забыл закрыть.

Слова, между прочим, точные. Гоша как раз в этот момент, я потом узнала, держал в руках папку. Но об этом позже.

Потом двери хлопнули — Гоша вышел, не прощаясь. Я успела вытереть пол — всерьёз, в отчаянии, как будто тряпкой можно было стереть и услышанное. И, вставая, встретилась глазами с шефом, который стоял в дверях кабинета и смотрел на меня.

— Вы всё слышали, — сказал он. Не спросил.

— Я не подслушиваю, — сказала я. — Я убираю. Уши при этом у меня на своём месте.

Он не улыбнулся. Он вообще, между прочим, не из тех, кто улыбается в таких ситуациях. Он стоял и смотрел на меня так, как смотрят на кроссворд, у которого не сходится одно слово.

— Зачем вы здесь? — спросил он наконец. — Это не ваше дело. У вас и так хватает забот. Зачем вы берёте себе лишнюю работу, Елена?

— Потому что это моё дело, — сказала я. — Она мне оставила ключ.

— Какой ключ?

— От квартиры, — сказала я. — На кольце с котом. Она его мне оставила. Просто так. На всякий случай.

Он помолчал. Потом сказал тихо, почти беззвучно:

— Она вам его не оставила. Она вам его дала — так, чтобы вы знали.

— Знаю что?

— Что она вам не рассказала.

И он взял со стола ту самую красную папку — ту, которую строго-настрого нельзя трогать, — и положил передо мной.

— Смотрите, — сказал он. — Вы всё равно уже смотрите.

В папке была фотография. Женщина в карамельном пальто. Красивое пальто, добротное. Голова наклонена — не так.

— Ту женщину, которую вы знали, — сказал Виктор Андреевич, — звали не Инна.

И вот тут я, между прочим, поняла, что моя прежняя жизнь — это не «прошлая жизнь в четвёртом ряду». Это начало книги. А трясущийся стакан, по которому я ходила неделями, просто перевернули вверх дном — и теперь вся вода, вся моя вода, рванулась вниз. И я впервые за сорок четыре года была рада, что она куда-то рванулась.

Потому что теперь у меня было дело. Не ведро. Не тряпка.

Дело.

Глава третья. Заступ, ведро и сделка века, или Ловко сориентировались

Той ночью я не спала. Не в том смысле, в котором не спят люди с бессонницей — вертятся, вздыхают, встают попить воды. А в том смысле, в котором не спит бухгалтер, у которого не сходится баланс: лежала и смотрела в потолок, как смотрят на отчёт, который кто-то переписал за тебя за одну ночь.

На тумбочке у меня лежала фотография из красной папки. Виктор Андреевич, между прочим, отдал мне не папку — только её. «Держите, — сказал. — Всё равно уже держите». Деловой подход. Прямо как в хорошем супермаркете: пробуй, потом купишь.

Женщина в карамельном пальто. Красивое пальто, добротное. Голова наклонена — не так.

— Как тебя зовут на самом деле? — спросила я у фотографии. Фотография, конечно, не ответила. Фотографии — самая дисциплинированная публика на свете: ничего не говорят, только смотрят. И то — если повезёт.

И вот тут, между прочим, мне стало обидно. Я всю жизнь терпела, когда меня путают. Елена, Алёна, Александра — бог с вами, зовите хоть Манон, отзовусь. А тут вышло наоборот: целый год я была уверена, что знаю, как зовут другого человека. И ошибалась не в имени даже — а в том, что имя вообще было настоящим. Понимаете, как это обидно? Я, которая всегда чувствовала фальшь на вкус, — я и её фальшивое имя приняла на веру, как тесто на дрожжах: поднялось, потому что тепло.

В четыре утра я встала, налила себе кофе — уже без мечты, просто горький — и решила, что так дело не пойдёт. В том смысле, что пойдёт, но медленно, а мне хотелось быстро. Женщине сорока четырёх лет уже некогда растягивать интригу: у неё в расписании между «узнать правду» и «спокойная старость» ещё надо успеть пожить.

Утром в агентстве всё было как обычно. То есть — не как обычно, а в том фальшивом, обидном смысле, когда всё как обычно, а ты уже знаешь, что это не так.

Виктор Андреевич никакого «продолжения банкета» не объявил. Я ждала — сама не знаю чего: объяснения, постановки задачи, хотя бы значимого взгляда. Не дождалась. Он вышел из кабинета, кивнул мне — как кивают уборщице, — и сел в джип.

Красную папку Эля в тот же день торжественно заперла в стол. Ящик, между прочим, запирается — прогресс за неделю почти космический. А ключ Эля носит в лифчике. Откуда я знаю? Оттуда, что она сама гордо сообщила: «чтобы никто не нашёл». Ох, Элечка, Элечка. Если бы все тайны хранились так же честно, как ты их прячешь, мир бы давно уже жил по-человечески.

— Елена Борисовна, а вы ничего, — сказала Эля, запирая ящик. — Вы бы у нас давно уже уволились, я думала.

— Откуда у меня куда, Элечка?

— Это да, — согласилась она. — Куда у вас нет. У вас только почему есть.

И вот, заметьте, в этой фразе Эли — вся наша жизнь. У человека нет «куда» — зато есть «почему». И пока есть «почему», «куда» обязательно придёт. Позже, переполненным поездом, с опозданием на полгода — но придёт. Это, между прочим, я вам как человек с образованием, которое я получила заочно и о котором наполовину забыла, заявляю ответственно.

Попытка первая. Среда.

Я произвела ревизию рабочего стола. Не обыск — ревизия! Уборка, которая случайно застревает взглядом в ящиках. Верхний ящик стола шефа не запирался вовсе. Что там лежало? Степлер без скоб. Моток изоленты — чёрной, матовой, как будто под неё кто-то готовил инструкцию. Коробочка батареек, «АА», четыре штуки. Счётчик для воды — зачем он детективу, я не поняла. И шоколадка «Алёнка».

Во-о-от. А вы говорили, что не знаете, как меня зовут.

Пепельницы я перемыла — их было три, и все пустые, потому что шеф не курил, а пепельницы оставил «на всякий случай». У людей, которые держат пустые пепельницы «на всякий случай», всегда есть и другие запасы «на всякий случай» — и, если что, я из таких же людей. Единственная находка дня: квитанция за электричество, уплаченное год назад, и листок с телефоном, стёршийся наполовину. Цифр было семь, из них я разобрала четыре. Прекрасная раскопка. Археологи от такой находки плачут — я хоть посмеялась.

Попытка вторая. Четверг.

Сейф. Вы, конечно, помните тот сейф — я о нём уже говорила. Он по-прежнему был незаперт, и я по-прежнему стояла перед ним, как перед зеркалом, в котором отражается моя совесть. А совесть моя, если вы хотите знать, выглядит как ведро: пустое, оцинкованное и громкое.

На этот раз трусиха и умная в моей голове поменялись местами. Трусиха сказала: «закрой сейф и уходи». Умная сказала: «посмотри краем глаза — только краем». Компромисса я не успела договорить даже до края: в коридоре запели каблуки Эли, и я успела только схватить тряпку и упасть лицом к плинтусу. В смысле — заняться плинтусом. Лицом в плинтус — это уже другая глава моей биографии.

— Вы чего, Елена Борисовна? — спросила Эля. — Пол в кабинете уже третий раз моете?

— Чистоты не бывает много, Элечка.

— Бывает, — сказала Эля с непреклонностью человека, который полов не моет вообще. — Когда пол протирают, а не оттирают.

И ушла. И я осталась стоять на коленях, с тряпкой, перед сейфом, который смотрел на меня и знал про меня всё.

Попытка третья. Пятница.

Коробки в коридоре. Вы в детективных агентствах бываете? Нет? Ну и правильно: там, где всё самое интересное, — всегда ящик с надписью «Разное». В коридоре агентства таких ящиков было четыре. Я подозревала, что в них — досье, отчёты, фотографии тех людей, о которых пишут «он мог бы стать кем угодно, если бы…». Открываю первую — календари. Открываю вторую — огрызки бумаг. Третья — ёлочные шары. Куда без них, у нас же агентство, у нас всё серьёзно.

И тут в коридоре появился Гоша.

Про Гошу, кстати, я вам ещё не рассказывала. Гоша — это не имя. Гоша — это диагноз. Высокий, в кожаной куртке, которая скрипит, как дверь, за которой что-то скрывают, и разговаривает с людьми так, будто они автозапчасти: «вы» — это «поручайка», «я» — это «в ответе», а все вопросы — «не по адресу». Гоша прошёл мимо, посмотрел — секунду, не дольше, — и сказал:

— Полы в конце коридора, не в начале. Так лучше.

И ушёл. И я осталась стоять с коробкой ёлочных шаров и думать: то ли он не заподозрил, то ли заподозрил, но по-своему. Второе, между прочим, вероятнее: люди типа Гоши не говорят «так лучше» просто так. Они говорят так, когда хотят, чтобы ты чувствовала себя под надзором. Я почувствовала — ой, как почувствовала, — и пошла мыть полы в конце коридора, потому что спорить с Гошей — это всё равно что объяснять джипу, что тебе не понравилась дорога.

Прошла неделя. Прошла ещё одна. И вот что я поняла: в детективном агентстве умной быть бесполезно. Здесь умных — как пепельниц: три штуки, и все пустые. Здесь нужно быть незаметной. А незаметной я, извините, была все сорок четыре года, начиная с той школьной эпохи, когда я последней узнавала о родительском собрании. Незаметность — это не мой недостаток. Это моя профессия, и я только сейчас это поняла.

Проблема была в другом. Каждый раз, когда я подходила к сейфу, я останавливалась на полпути. Не потому, что трусиха брала верх. Потому что мне было страшно не найти. Поймать меня — это потерять работу. Не найти — это потерять единственную ниточку, которая ведёт к правде о человеке, оставившем мне ключ на кольце с котом. Выбор у меня был такой: либо сделать глупость красиво, либо сделать умную глупость. А это, если подумать, одно и то же — просто в разной упаковке.

Между делом — то есть между сейфом, плинтусом и коробками с ёлочными шарами — я жила обычной жизнью. Звонила Вера. Вера, между прочим, мой кредитор и мой совесть в одном лице.

— Ну что, нашла работу? — спросила она.

— Нашла, — сказала я.

— Директором? — спросила она с надеждой. Вера всегда была уверена, что я в Питере стану директором чего-нибудь. Магазина, редакции, вообще города.

— Уборщицей, — сказала я.

Телефон помолчал. Потом Вера сказала голосом, каким говорят на похоронах:

— Лена. А деньги?

— Деньги есть, Верочка. Меньше, чем хотелось бы, но есть. Я тебе не эмиссионный банк, я тебе соседка по судьбе. Первую тысячу я тебе уже отложила — в конверте, на котором написано «Вере». Мелким почерком, чтобы смерть не нашла.

— Ты с ума сошла, — сказала Вера, и я поняла, что она плачет. От радости, как я надеялась. Или от того, что тысячу придётся ждать.

А Наташе я ничего не говорила. Наташа — женщина двадцати с чем-то лет, у которой в жизни сейчас главные вопросы — сессия и очередной придурок, — и я не хотела грузить её «мам, ты вообще в порядке?» Порядка у меня было ровно на одну уборщицу. Но по воскресеньям я звонила ей сама и рассказывала, как у меня дела, — правдиво, между прочим, но без деталей. Детали, если вы не знали, отнимают у ребёнка веру в мать. А вера мне ещё пригодится.

А по вечерам я сидела над тетрадочкой — той самой, где у меня с прошлых времён были записаны версии про бабушек, карамельное пальто и джип. Тетрадочка, между прочим, была у меня из времён, когда я вела в Томске маленький семейный бизнес по посадке рассады. На обложке у неё до сих пор красовалось: «Рассада — 2019». Я подписала ниже: «и другие посевы».

И вот что я записала после откровения насчёт «не Инны».

Версия первая. «Инна» — так звали какую-то женщину, которую убийца знал по-настоящему, и по ошибке убил её. Худшая из версий, потому что тогда я каждый день, приходя в «ВкусВилл», могу встретить того, кто пришёл за ней — а встретил меня.

Версия вторая. «Инна» — это имя, которое она взяла себе сама, потому что пряталась. От кого? Не знаю. Но женщина, которая прячется, всегда берёт имя попроще, — а «Инна» — это как раз такое имя: короткое, честное, ничьё.

Версия третья. «Инна» — это имя, которое ей дал кто-то другой. И тогда появляется вопрос: кто мог дать человеку имя и заставить его носить? Такие вопросы, между прочим, я раньше задавала только про загранпаспорта.

Четвёртую версию я дописала в тетрадочку карандашом и тут же стёрла, потому что она была слишком страшная. И то, что я её стёрла, между прочим, ничего не изменило: карандашные мысли, если они страшные, живут в голове дольше чернильных.

И ещё одно событие, о котором я обязана рассказать, потому что оно, по-моему, стало для меня самым важным.

В четверг, после того как я пропылесосила приёмную, Виктор Андреевич вышел из кабинета и положил передо мной на столик папку. Не красную. Обычную, синюю, с завязками, как в старых фильмах про прокуратуру.

— Уберите на нижнюю полку, — сказал он. — И не читайте.

— Я и не собиралась, — сказала я. Это была правда, и именно поэтому это был тест.

Он посмотрел на меня секунды три — тем самым взглядом, которым смотрят на кроссворд, у которого наконец сошлось слово, — и ушёл в кабинет.

И я не открыла папку. Не потому что трусиха. А потому что поняла: если я её открою, я перестану для него существовать как человек. А люди, которые перестают существовать как человек, превращаются в объект наблюдения. А объект наблюдения в детективном агентстве — это не должность. Это статья.

Правда, надо вам сказать: синяя папка потом мне всё-таки пригодилась. Но об этом — в следующей главе. Не перемешиваю, я же дисциплинированный рассказчик.

И вот — пятница. Вечерняя пятница, между прочим, не тот вечер, когда совершают правильные поступки. Это вечер, когда совершают поступки, а правильными они становятся потом, в ретроспективе, с добавлением мёда и куплетов.

Эля ушла пораньше — в парикмахерскую, «у мастера запись, это важно, Елена Борисовна, пол мой за меня помойте, а то потом не смогу, у меня же ногти». Виктор Андреевич ушёл в джип — «за бумагами», сказал он, хотя мы обе — я и я — знали, что «за бумагами» он ходит в среду, а сегодня пятница.

Я осталась одна. То есть — я и агентство. И сейф. И незапертый кабинет.

Дальнейшее я описывать в подробностях не буду, потому что это, строго говоря, уголовщина. Скажу так: я открыла сейф. Не всё — открыла первую папку. На папке было что-то написано, и я, честно признаться, уже потянулась читать…

И тут я услышала голос за спиной.

Я не подпрыгнула. Подпрыгнула батарейка, стол, сейф и моя профессиональная репутация, а я — нет. Я замерла, как замирает человек, у которого в стакане плавает вторая жизнь. И голос — тот самый, басовитый, из бабушкиных рассказов, — произнёс:

— Так-так-так… очень интересно. — И добавил, как добавляют соль в суп: — И что же вы тут пытаетесь найти?

Обращаю ваше внимание: ни крика, ни «товарищи мои», ни «вы арестованы». Просто спокойный бас человека, который застал кота на столе и знает, что кот всё равно не уйдёт — лапы уже в супе.

Сначала я немного расстроилась. Расстроилась, между прочим, не от того, что поймали, — а от того, что поймали вот так: за месяц слежки, за три попытки, за три недельных плана я так ничего и не узнала, а теперь меня взяли за руку, как школьницу на контрольной, которая списывала не в том направлении. Потом я вздохнула — так вздыхают люди, у которых нет плана Б, — и сказала:

— Это не то, что вы подумали.

— А что же я подумал? — спросил он. — На кого вы работаете, Елена? — И вот тут, заметьте, он взял паузу, как берут паузу плохие шахматисты и хорошие допросчики. — Или Алёна? Как вас лучше называть?

Имя он произнёс с такой интонацией, с какой произносят пробу вина: отхлебнул, покрутил во рту, оценил. Я за сорок четыре года наслушалась всякого, но чтобы человек так иронизировал моим именем — вот это, скажу вам, было в первый раз.

— Да господи, ради бога, — сказала я. — Надопридумывали уже себе. Я пришла сюда из личных мотивов. Меня никто не посылал.

— И правда? — сказал он. — И какие же у вас могут быть мотивы в детективном агентстве? — Он перечислял, загибая пальцы, как человек, у которого пальцев мало, а вариантов много. — Вас кого-то убили? Ограбили? Или, может быть, вы та сторона, которая пытается получить деньги за развод? Что именно вас сюда привело?

— Боже мой, какая же у вас странная фантазия! — сказала я. И, честно признаться, впервые за месяц почувствовала, что говорю правду, а не фасон. — Я пришла сюда, чтобы найти убийцу своей подруги.

— Убийцу подруги, — повторил он. И где-то тут я заметила, что он не удивился. Совсем. Люди, которые не удивляются, — это люди, которые всё уже знали.

— И какой же именно?

— Я и сама не знаю, как вы связаны с этим делом, — сказала я. — Но соседки сказали, что вы расспрашивали по поводу её смерти. Вот я и пришла за вами. Случайно увидела вас в журнале — и решила прийти сначала поговорить. Но увидела объявление, что вам нужна сотрудница, и решила устроиться.

— Ловко сориентировались, — сказал он.

Интонация была слегка театральная, но тем не менее — скажем так — игривая. Так говорят не для того, чтобы поучать, а для того, чтобы подначивать: человек уже всё решил про тебя и на всякий случай оставил щёлочку для комплимента.

— Знаете, вы тоже не очень-то хороши, — сказала я. — Не так уж сложно было устроиться? Ваша секретарша Эля даже чашки путает. Не удивлюсь, если однажды я приду в кабинет, а она перепутает дверь.

И вот тут — обратите внимание, я это очень хорошо запомнила — он держался строго, напыщенно, как человек, которому положено держаться строго и напыщенно, потому что он детектив, а не уборщица. Но я увидела: он немножко улыбнулся. Уголком рта. Совсем чуть-чуть, как улыбается человек, у которого в кармане лежит смешная бумажка, а делиться не хочется.

И я поняла — с облегчением, между прочим: его эта ситуация тоже забавляет. Он сам понимает, насколько глупая у него секретарша, он всё это видит — и тем не менее держит её, потому что Эля, при всей её глупости, запоминает номера машин лучше любого детектива с выслугой. Так и живёт агентство: шеф — напыщенный, Эля — путает чашки, а я — с тряпкой в сейфе. Картина Репина «Не ждали», только в триптихе.

Он сел на стул — не за стол, а на стул, напротив меня, как человек, который садится не говорить, а слушать, — и сказал:

— Ох, Елена-Алёна, что же с вами делать? Ну, рассказывайте.

И я рассказала.

Рассказывала я, между прочим, долго. Про подругу — про ту, которую я звала Инной, — и про то, как она умерла. Про то, что детей у неё не было, но я уверена, что были, — потому что мы с ней на рынке вместе покупали одежду для детей школьного возраста, и она рассказывала про них постоянно: про дочек, про Максима, про пирог «на шестерых», который она пекла, потому что «если испечь на двоих, это пирог, а если на шестерых — изобилие».

Он слушал так, как слушают хорошие следователи: не перебивая, но и не с выражением. За время рассказа он один раз вздохнул, один раз посмотрел на часы и ни разу не переспросил. А в конце сказал то, чего я не ожидала.

— Вы не ошиблись в главном, — сказал он. — Детей у неё не было: по документам она никогда не была замужем и уж тем более не имела детей. Но вы ошиблись не в фактах, а в человеке. Вы знали не её.

— То есть как — не её?

— А вот так. — Он встал, подошёл к карте с иголочками и постучал пальцем по той самой точке, где жила «Инна». — Та женщина, которая вам представлялась Инной, — это часть другого дела. Её смерть, — он помолчал, и в паузе было слышно, как за окном проезжает трамвай, — возможно, связана с очень крупной махинацией, которая произошла полтора года назад. Поэтому я и разбирался.

— Возможно?

— Возможно. — Он посмотрел на меня внимательно, как врач, у которого уже есть диагноз, но нет смелости его произнести. — Уверенность — это то, что продают тётеньки на рынке. А я работаю с фактами. Фактов пока — половина. И вторая половина, между прочим, как раз там, куда вы полезли руками.

Я посмотрела на свои руки. На руках был гель-лак «байкальский шторм», и мне стало очень неловко.

— Простите, — сказала я. Про «простите» я, между прочим, думала недолго, потому что сказать больше было нечего.

— Не надо, — сказал он. — Надо было раньше. До сейфа — сказать, что вы с ней знакомы. После сейфа — сказать, что вы с ней близко знакомы. Я бы, между прочим, сам всё рассказал. Я не тарабарщина с папками. И знаете, что самое смешное? Вы теперь знаете то, чего не знает полиция. А это не привилегия, Елена Борисовна. Это ответственность. За такое знание у нас платят не деньгами — платят неприятностями. Неприятности, которые приходят по почте, — это цветы. Неприятности, которые приходят в лицо, — это уже букет.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать, — а потому что в тот момент я впервые за месяц чувствовала, что меня не гонят, а держат. Разница между «гонят» и «держат» такая же, как между «увольте» и «вы приняты»: то есть она вообще вся.

— Что мне теперь делать? — спросила я.

— А что вы умеете? — спросил он.

— Убирать, — сказала я. — И слушать.

— Слушать — это по-французски или по-английски?

— Это по-томски, — сказала я. — У нас в Томске все понемногу слушают: радиовышка рядом.

И он — вот тут, между прочим, я впервые увидела, что он настоящий, а не напыщенный — засмеялся. Не подхихикнул, не улыбнулся уголком — засмеялся, по-настоящему, как смеются люди, у которых внутри всё уже решено, и решено хорошо.

— Хорошо, — сказал он. — Оставайтесь пока. Уборщица нам всё-таки нужна, а со своими обязанностями вы справляетесь лучше, чем моя секретарша со своими чашками. Взамен я буду делиться с вами ходом событий по этому делу. Не всем — дойдёте постепенно, как до почтового ящика на втором этаже. Но делиться буду. Согласны?

— Согласна, — сказала я.

— Договорились, — сказал он.

И, между прочим, на этом разговор кончился. Он не стал спрашивать, зачем мне всё это нужно. И правильно сделал: у детективов, как выяснилось, есть одна вежливая привычка — не тыкать в чужие «почему», потому что они сами живут в мире, где на каждое «почему» есть ответ. И не один.

В понедельник я пришла к восьми.

Мне было куда приходить и зачем. Впервые за последние месяцы ведро казалось не обузой, а инструментом. И не потому, что я стала уборщицей с секретом, — а потому, что я стала уборщицей, у которой есть доступ к делу.

А информированная уборщица, между прочим, опаснее опытного детектива: у детектива есть совесть, а у уборщицы — только ведро. И очень хорошо развитый слух.

Глава четвёртая. Кашемировый муж, или Флирт не по адресу

Пятница выдалась длинной. Смена у Эли заканчивалась в семь, а значит, с половины седьмого приёмная детективного агентства «Верность» начинала превращаться из приёмной в подиум. Эля стояла у зеркала и наводила красоту: блеск для губ, тушь, локон слева, локон справа. Красота у неё, надо сказать, наводилась тщательно — как ремонт, делали долго, всерьёз и с просрочкой.

— Ты куда-то собираешься? — спросила я, протирая полку с журналами. — В семь к нам приедет курьер с документами. Приёмная должна быть приёмной, а не подиумом.

— Уборщица говорит про подиум, — вздохнула Эля зеркалу. — Смешно.

— Уборщица знает про подиум больше всех в этом агентстве, — сказала я спокойно. — Она единственная, кто видит полы с двух сторон: сверху и на коленях.

Эля фыркнула и стала краситься дальше — с тем выражением лица, с каким дети красятся в мамину косметику: всерьёз и без последствий.

В шесть сорок над дверью звякнул колокольчик. Вошёл мужчина.

Опишу его, потому что такие мужчины попадаются в жизни примерно как ямки на тротуаре — то есть нечасто, зато если попался, запомнишь надолго. Высокий, статный, лет около пятидесяти. Седина на висках лежала так, будто её нанёс не возраст, а хороший парикмахер — аккуратно, слоями, с пониманием дела. Серый кашемировый пиджак сидел с тем самым воздухом между тканью и телом, про который я пишу уже второй раз, потому что воздух этот — верный признак: значит, вещь настоящая, и человек в ней настоящий. Обувь чистая до блика. Пальцы — длинные, спокойные. И глаза — карие, внимательные, как у человека, который никогда не опаздывает, потому что не считает нужным.

Он хорошо выглядел для своих лет. Более того — он хорошо выглядел для любых лет. Просто на свои он выглядел особенно хорошо.

Эля перестроилась за полторы секунды. Спина выпрямилась, волосы легли за ухо, голос включился в режиме «объявление посадки на Мальдивы»:

— Добрый день! Вы к нам?

— Да, — сказал мужчина. — Я за Еленой.

— За какой Еленой?

— За моей женой, — сказал мужчина.

Вот тут, дорогой читатель, начинается то, что я видела сама, поэтому могу описывать без свидетелей.

Эля заморгала. Не сморгнула слезу — а именно заморгала, как человек, который пытается перезагрузить картинку. Она посмотрела на мужчину. На дверь. На меня, которой в этот момент не было в приёмной — я как раз выливала ведро. Потом снова на мужчину, и на её лице происходил медленный, грандиозный пересчёт всей картины мира — так пересчитывают счёт за коммуналку, когда он выходит больше, чем ожидалось.

— Но она же... — сказала Эля. — Она же уборщица!

— А вы не уборщица? — вежливо поинтересовался мужчина с лёгким акцентом. — Извините. У вас такой офисный вид.

Это, между нами, была не просто острота. Это был выстрел навылет: Эля всей душой хотела показаться не уборщицей при уборщице, а хозяйкой положения при клиенте — и получила ровно обратное. Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— А вы... вы кто?

— Муж, — сказал мужчина. — Уже говорилось.

И тут вышла я. С ведром. Мокрая тряпка в руке, на голове пучок, на ногах — обувь, купленная по принципу «чтобы ноги дожили до пенсии». И увидела в приёмной Николя Мореля, француза, отца Марго, бывшего мужа Жаклин, преподавателя французского с плакатом Парижа вместо портрета директора — человека, которого я утром отправила с формулировкой «проезжаю мимо».

— Ты сказал, что проезжаешь мимо, — сказала я. Голос у меня, к счастью, был ровный. Внутри — уже нет.

— Я и проезжаю, — сказал Николя. — Просто «мимо» — широкое понятие. От Монмартра до вашего офиса, например, тоже «мимо».

— Романтический манёвр, — сказала я.

— Подкрался незаметно, — согласился он.

Эля переводила взгляд с него на меня и обратно, как зритель на теннисном матче, который смотрит не на мяч, а на то, сколько стоит мяч.

— То есть вы... за ней... — сказала Эля и осеклась, потому что продолжать было некуда: с одной стороны — муж с кашемировым пиджаком, с другой — Елена с ведром, и промежуточного варианта природа не предусмотрела.

— Да, — сказал Николя терпеливо. — Супруги, вы знаете, так делают. Приезжают друг за другом. Иногда даже без предупреждения — это, говорят, добавляет отношениям свечей.

— Она никогда не говорила, что замужем, — сказала Эля укоризненно, как будто я лично обязана была отчитываться ей о личной жизни перед каждой сменой.

— Вы не спрашивали, Эля, — сказала я ровно. — А потом, я уборщица. Уборщицам положено рассказывать о личном только коту. И то если кот культурный.

— А где ваш кот? — спросил Николя живо, как будто это был вопрос по существу.

— Барсик. Дома. Окно, второй этаж, — сказала я. — Знакомьтесь по дороге.

Тут из кабинета вышел Виктор Андреевич Крамской. С красной папкой под мышкой — он, как выяснилось, ходил с красной папкой, как генерал с планшетом: папка при нём выполняла те же функции, что шашка у кавалериста, то есть в основном декоративные. Он увидел Николя — и они обменялись кивками. Кивком, заметьте, глубиной примерно в полсантиметра, — но по тому, как оба кивнули, я поняла, что этот полусантиметр весит тонну.

И Виктор Андреевич ничего не сказал. Вообще ничего. Прошёл мимо, сел в кабинет, закрыл дверь.

Но я, между прочим, поймала его отражение в дверце шкафа. Он не сел. Он стоял у окна и думал — с тем выражением, с каким человек смотрит на кроссворд, в котором обнаружил клетку, заполненную не тем словом.

И вот тут я, если можно, отвлекусь от сцены и скажу о том, что додумалось позже. Виктор Андреевич три недели разгадывал меня. Сообразительная — вписал в клетку. Легко находит общий язык — вписал. Умеет притворяться кем угодно: пришла в агентство, устроилась, разговорилась, проникла — вписал, вписал, вписал. Кроссворд сходился. А тут выяснилось, что за уборщицей приезжает вот такой мужчина — и клетка, которая была заполнена словом «простая», вдруг требует замены на слово «непонятная». А у Виктора Андреевича слова «непонятная» в запасе не было: он человек дельного склада, у него в запасе только факты и пистолет, но пистолет на кроссворды не помогает.

Так что он молчал. Но молчание у Виктора Андреевича — это монолог, просто с меньшей пунктуацией.

— Пойдёмте, — сказал Николя мне. — Идти домой вы сегодня, подозреваю, уже не захотите пешком.

— С чего вы взяли?

— Вы держите ведро, как щит.

Я посмотрела на ведро. Оно действительно держалось у меня как щит. Я поставила его в подсобку — аккуратно, ручкой к стене, привычки, знаете ли, — и мы вышли.

На улице ждал старенький «Пежо» — с бампером, поддетым на верёвочку, и печкой, которая работала по принципу «сначала греем воздух в вагоне, потом дышим». Николя купил его, по собственным словам, «чтобы соответствовать стране, в которой живёт». Соответствовать оказалось дешевле, чем объяснять.

— Зачем ты приехал? — спросила я, пока он заводил машину с той сосредоточенностью, с какой заводят не мотор, а отношения.

— Ты три недели приходишь домой с глазами человека, который едет в лифте на седьмой этаж и не знает, откроется ли дверь, — сказал он. — Сегодня ты пришла и рассказала про ту женщину из папки. Я понял, что дело не закончится. И решил: буду приезжать. По пятницам.

— А если я скажу, что не нужно?

— Ты не скажешь. Ты скажешь «хорошо, что приехал» и нальёшь мне чай. Ты слишком хорошо себя воспитала, чтобы сказать «не нужно».

Он был прав. Это, между нами, самая невыносимая черта Николя: он не спорит. Он просто оказывается правым, и спорить с этим всё равно что спорить с прогнозом погоды.

Дома — в наших четырнадцати метрах, где Барсик через окно здоровался с Николя по-французски, то есть громко и с претензией, — Николя налил мне чай, а сам сел напротив и сказал то, что я запомнила дословно:

— Я не буду тебя останавливать. Ты не тот человек, которого останавливают, — на таких ломаются прутья, а не люди. Я буду просто встречать тебя в восемь. Это и есть моя манера любить.

— А если я задержусь? — спросила я.

— Буду встречать в девять. Отдышусь.

И вот что я вам скажу: четырнадцать метров — это мало. Но если в них сидит человек, который встречает тебя в восемь, — их становится достаточно на любую жизнь, включая ту, где в приёмной детективного агентства появляются мужья, а в папках — женщины, которых звали не так, как они себя называли.

В девять вечера зазвонил телефон. Я взяла. Голос Виктора Андреевича был короток, как выстрел:

— Завтра к одиннадцати. В том, в чём обычно ходите в магазин.

— В фартуке? — уточнила я.

— В том, в чём ходите в магазин, — повторил он и повесил трубку. Я слышала, как на фоне Эля сказала: «Он говорит с уборщицей?!» — и телефон отключили, оставив Элю в неведении, что, по-моему, самое гуманное из всего, что произошло за день.

Воскресенье. Офис. Одиннадцать часов.

Я пришла вовремя, и Виктор Андреевич, уже сидевший за столом, оценил это молчаливым кивком. На столе лежали фотографии. Настоящие, бумажные, — он, как выяснилось, не доверял экранам: «Экран погаснет, а человек не погаснет».

— Начнём, — сказал он. — Знакомьтесь: Ирина Павловна Сомова. Лет тридцать восемь — хотя это неточно: документов у нас минимум. Муж — Максим Ковалёв, соучредитель строительной компании «Монолит-Строй». Полтора года назад «Монолит-Строй» собрал с дольщиков полтора миллиарда рублей — и исчез. Ковалёв исчез вместе с деньгами. Дольщики остались с расписками и лопатами, которые им обещали вишнёвый сад, а вышли — лопаты.

— А она? — спросила я.

— Жила. — Виктор Андреевич постучал пальцем по фотографии. — Прилично. Не на зарплату администратора магазина, это точно. Кто-то её содержал, кто-то её прятал, кто-то её отчитывал — потому что за месяц до смерти она заметно осунулась. Дочь у неё была — Оля, восемь лет. За полтора месяца до убийства Олю переписали на бабушку в Псков. Оформили аккуратно, по закону, без спешки, но и без лишней огласки.

— Готовилась, — сказала я.

— Готовилась, — согласился он. — Женщина, которая готовит отъезд ребёнка, знает, что что-то случится. И никуда не уехала сама. Вопрос: почему?

— А Верочка? — спросила я и осеклась, потому что сама поняла, как это звучит.

— Верочка? — поднял бровь Виктор Андреевич.

— Это её... дочка, — сказала я. — Она рассказывала. Младше Оли. Про Верочку я, между прочим, полгода переживала. Я ей вязала носочки, Виктор Андреевич. НОСОЧКИ.

— Верочка, — сказал Виктор Андреевич с той невозмутимостью, с какой хирург говорит «а вот здесь у нас камень», — уличная кошка. Серая. Инна кормила её в подворотне за домом. У кошки была своя миска и репутация.

— У КОШКИ? — сказала я.

— С миской, — подтвердил он.

Я посмотрела в потолок. Носочки, связанные для уличной кошки, вязались руками сорокачетырёхлетней женщины с маникюром «байкальский шторм», и это, между нами, не показатель моих умственных способностей, а показатель моих душевных. Кошкам, кстати, носки не нужны. Но я об этом узнала позже, как и обо всём в этой истории.

— Дальше, — сказал Виктор Андреевич. — Сестра. Алла. Вы её описывали — карамельное пальто. Она приходила к Ирине привозить весточки от мужа. Не по телефону, не по почте — весточки. Из рук в руки. После убийства Алла пропала. Найдём Аллу — найдём половину дела. Третье лицо: мужчина, которого вы описали как «лысого в очках». Зовут Глеб Рудаков. Бухгалтер «Монолит-Строя». После исчезновения Ковалёва никуда не делся, живёт нормально, работает нормально, носит очки нормально. Искать бумаги искал, к Ирине ходил дважды — по вашим бабушкам, кстати, я теперь вам верю больше, чем отчётам участкового.

— А ключ? — спросила я и положила на стол ключ с котом на кольце.

Виктор Андреевич посмотрел на ключ так, как смотрят на дверь, которая открывается не в ту стену.

— Вы понимаете, что у вас ключ от чужой квартиры? — спросил он.

— Я знаю, что мне его отдали на всякий случай, — сказала я. — Случай, как видите, настал. Ключ тяжёлый, витой, старой закалки. Я бы сказала — не от квартиры. От чего-то, что хранят, а не в чём живут.

— Ячейка, — сказал Виктор Андреевич. — Скорее всего. В таких ячейках, Елена, лежат не золотые слитки. В них лежат бумаги. А бумаги на девять фирм-однодневок стоят дороже золота: по ним можно не только деньги найти, но и людей — тех, кто подписывал. И тех, кто платил.

Он убрал ключ в карман, потом подумал и положил обратно на стол — ко мне. Это был жест, который я поняла не сразу и поняла правильно: он мне его вернул. Не доверял он ключам больше, чем мне, — но ему нужна была я, а не ключ.

— Вот почему вы здесь, — сказал он. — В магазине вас помнят. Вы умеете быть невидимой и при этом заметной — вы вошли в моё агентство так, что я вашу игру три недели не замечал. Мне нужно, чтобы вы сходили туда, где работала Ирина, и послушали. Не задавайте вопросов про убийство. Просто будьте собой. А быть собой вы, судя по Эле, умеете эффектнее, чем весь мой штат.

— А что со мной сделают ваши клиенты, если узнают, что уборщица детективного агентства интересуется их делами? — спросила я.

— То же, что сделали с Ириной, — сказал Виктор Андреевич спокойно. — Поэтому не узнают. А если узнают — я подключу к вам Гошу, он будет ходить за вами на расстоянии одной каталки.

— Согласна, — сказала я.

И мы договорились.

Вечером я вернулась домой в восемь. Николя встречал. Барсик смотрел с подоконника, как человек, который знает всё и не собирается делиться.

— Ну? — спросил Николя.

— Завтра в магазин, — сказала я. — Иголочки на карте, банка из-под кофе, ключ от ячейки. Обычная неделя уборщицы.

— Обычная, — согласился Николя. — У вас в Петербурге всё необычное — особенно то, что называется обычным.

А на следующее утро, дорогой читатель, в приёмной агентства «Верность» случилось то, чего не случалось ни разу за всю историю этого учреждения, — Эля принесла мне кофе.

Поднесла. Поставила на тумбочку. Откашлялась — с той старательностью, с какой учащиеся катают шпаргалку для экзамена, — и сказала:

— С вас восемьдесят рублей.

И я поняла: мир перевернулся. Не из-за банка, не из-за ячейки, не из-за махинации на полтора миллиарда. А потому что уборщицам кофе наливают бесплатно, а тут — счёт. Значит, Эля перестала считать меня мебелью и начала считать человеком. У нас в агентстве это было высшей формой признания.

Глава пятая. Кофе, конверт и герань, или Восемьдесят рублей за правду

Понедельник начался с кофе, вшитого в мою жизнь по цене восемьдесят рублей, и с Виктора Андреевича, вшитого в мою жизнь по цене неизвестно какой.

— Значит, так, — сказал он за столом, раскладывая фотографии, как раскладывают пасьянс. — Сегодня вы идёте в магазин. Не как уборщица — как покупательница. Возьмите авоську. Купите молоко. Поговорите с людьми, которые вас помнят. И слушайте.

— Виктор Андреевич, — сказала я, — а чего именно слушать?

— Всего, — сказал он. — Кто к ней приходил. Что говорила. Какая была. Вы знали её живой — я знаю её только мёртвой. Это разные знания, и мои хуже.

Это был единственный раз, когда Виктор Андреевич сказал что-то, похожее на человеческое. Я мысленно занесла фразу в тетрадочку «Рассада — 2019» — под версию номер пять, которую, к счастью, не пришлось стирать.

— А если девчонки спросят, где я работаю?

— Скажете правду, — сказал он. — Правду говорить удобнее всего: её не надо запоминать. Скажете: устроилась в агентство, убираюсь. Всё правда, всё проверяемо, всё скучно.

— А про мужей? — сузив глаза, спросила я. — Про то, что у меня теперь муж с кашемировым пиджаком? Это правда тоже. Но скучным это назвать трудно.

— Про мужей можно рассказать хоть утром, хоть вечером, хоть с балкона, — сказал Виктор Андреевич без улыбки. — Мужчины такого вида отвлекают внимание так, что за ними не видно, что они накрыли собой вы. Пользуйтесь, пока это выгодно нам обоим.

Я не стала отвечать, что «муж» — это статус длиной в жизнь, а не костюм на вечер. Про пунктуацию в этом выражении поговорим позже, когда появятся настоящие мужья. Пока у меня был Николя, который встречал в восемь, и этого было достаточно — даже слишком, если считать по Барсику, который на мужской статус смотрел с подоконника с недоверием.

Эля, надо сказать, проводила меня до двери с новым, сдержанным отношением: она теперь называла меня «Елена» без «вы» — что в её системе координат означало примерно «гражданка первого сорта».

— Елена, а вы правда замужем? — спросила она в дверях.

— Правда, Эля.

— А он правда француз?

— Правда. Барсик слышал акцент.

— А вы... — Эля замялась и сказала тихо, как признание: — А вы красивая. Когда не с ведром.

— Спасибо, Эля, — сказала я. — А ты умная. Когда без «но».

Эля порозовела. Мы разошлись, обе довольные друг другом до невозможности.

«ВкусВилл» на Гражданке встретил меня запахом выпечки и видом авоськи, которую я не брала в руку два года. Авоська, между нами, — лучший оперативный инструмент женщины: в неё не проникает взгляд охраны, зато из неё проникает доверие бабушек.

Меня заметили через минуту.

— Елена Борисовна?! — Катя, продавщица из овощного отдела, замерла с пучком укропа в руке, как с дубиной. — А вы где были?

— Уволилась и уехала, — сказала я правдиво. — Теперь вот вернулась. За молоком.

— За МОЛОКОМ? — переспросила Катя с интонацией человека, который не понял, зачем из Томска уезжали, а потом вернулись за молоком.

— В Томске молоко не то, — сказала я. — Там из-под коровы, а мне нужен вкус города.

Катя захохотала — и с места в карьер сообщила, что у них повысили цены, упала норма выработки и ушла Оксана, которая, оказывается, отбивала у Светы не мужа, а бонусы. Света, напомню, отбивала у Люды мужа с две тысячи девятого. Семья у них была большая, дружная и без меня.

Охранник Гена кивнул мне через кассу так солидно, как кивают людям, которые знают, куда поставить стремянку. Я кивнула в ответ. Всё было как раньше — и это, дорогой читатель, самое правильное ощущение в оперативной работе: как раньше.

Люда вышла из подсобки, когда я проходила мимо. Она посмотрела на меня — и одними губами, беззвучно, сказала:

— Смотри.

Я поняла: смотри. Люда всегда говорила дважды, а один раз — губами, чтобы понять, кто из нас двоих ещё жив.

— Люда, а где подсобка теперь? — спросила я, как будто мне нужно было за веником.

— Та же, — сказала она. — Только веников больше нет. И порядка нет. И Инны нет.

— Инна... — сказала я осторожно. — А что с ней было? Мне сказали, что всё так внезапно...

— Внезапно, — согласилась Люда. — Она ведь даже смену не отработала до конца. Последнюю смену она отработала бледная вся. А за две недели до того к ней тут мужик приходил. Лысый, в очках. Она с ним в подсобку пошла — вышла красная, как помидор. Всё неделями потом на телефоне сидела, сообщения писала. И такси по пятницам вызывала — всегда в одно и то же место.

— Куда? — спросила я ровно.

— На Петроградскую, — сказала Люда. — Улица тамошняя, не помню номер. Девчонки шутили: интим, наверное. А я думаю — не интим. У неё лицо было не интимное. У неё лицо было — страховое.

«Страховое» — это, между нами, лучшее слово, которое Люда сказала за все годы нашего знакомства, а она, заметьте, сказала мне «а это зачем?» про маникюр.

Ещё Катя, сидя за кассой на перекуре, сообщила мне остальное — тем сжатым, полушёпотом, каким сообщают информацию людям, с которыми дружат, но к которым в гости не ходят, — формат, как мы с вами знаем, самый надёжный в мире.

— Она всё время что-то прятала, — сказала Катя. — В подсобке стояла банка из-под кофе. Большая, с надписью «Арабика». Она туда что-то совала — я видела краем глаза. А после того, как всё случилось... — Катя понизила голос до уровня шёпота в храме, — ...банка пропала.

— Пропала? — спросила я.

— Пропала, — сказала Катя. — Подсобку как раз перед тем убирали. Глубоко. С выносом.

— Кто убирал?

— Двое пришли от администрации, — сказала Катя. — «Ревизия». В воскресенье, между прочим. В воскресенье у нас ревизий не бывает, у нас в воскресенье бывет только то, что администратор унёс домой и положил в холодильник.

Я поблагодарила Катю, купила молоко — из принципиальных соображений: из-под коровы — а я, между нами, всегда принципиальна в вопросах, которые можно проверить по вкусу, — и вышла. Люда посмотрела мне в спину одними губами: «Смотри».

Я смотрела. Я вообще, если хотите знать, теперь смотрела всё: улицу, окна, машины у подъезда, бабушек с геранью и мужчин с джипами. Жизнь уборщицы, которая узнала слишком много, — это жизнь смотрящей, а не живущей. Мне, между нами, нравилось. До первого звонка из агентства. До первой ложки дегтя. До первой «Уважаемая, а вы точно понимаете, во что ввязались?»

Такое, между прочим, сказал мне Николя вечером — не голосом, а молчанием за ужином. Он молчал так, что я слышала: у него внутри три фразы, и все три — по-французски.

— Спрашивай, — сказала я.

— Ты сегодня ходила в тот магазин, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Ходила. Молоко купила.

— И? — спросил он.

— Банка из-под кофе пропала, — сказала я. — В воскресенье. Двое от администрации. Лысый в очках ходил к ней за две недели до того, как всё случилось. Такси — по пятницам, на Петроградскую. И — самое главное, Николя, — у неё лицо было страховое.

Николя помолчал. Потом сказал — и это, между нами, была первая фраза, за которую я его полюбила ещё сильнее:

— Ты сказала «страховое». Не «усталое», не «провинившееся» — страховое. Ты точно это видела?

— Точно.

— Тогда я больше не спрашиваю, — сказал Николя. — Я просто встречаю тебя в восемь.

Наутро — офис. Виктор Андреевич выслушал мой отчёт с тем выражением, с каким скупой человек слушает сообщение о наследстве: не подаёт вида, но уже пересчитывает.

— Банка из-под кофе, — сказал он. — Пропала в воскресенье, двое «от администрации», ревизия с выносом. Хорошая деталь. Очень хорошая. — Он посмотрел на меня. — Вы знаете, что это значит?

— Что её ищут не только мы.

— Что её ищут не только мы, — подтвердил он. — И что ищут глубоко, с выносом, в воскресенье, когда никто не мешает. Это уже не ревизия. Это зачистка.

Гоша — тот самый Гоша, который звонил Эле и «не узнавал» меня, — втащил в кабинет расширенную справку по такси: пятничные заказы Инны оказались регулярными, адресом — улица на Петроградской стороне, дом с банковским отделением. Виктор Андреевич посмотрел на адрес так, как смотрят на старого знакомого, который наконец дал телефон.

— Ячейка, — сказал он. — Банк на Петроградской. Ключ с котом. Всё сходится, Елена, как пазл, в котором спрятана голова тигра.

— А тигр где? — спросила я.

— Тигр, — сказал он мрачно, — это тот, кто убил Ирину. А голова тигра — бумаги на девять фирм. Их ищут все. И мы, и те, кто в воскресенье делал ревизию.

Мы договорились: в среду идём в квартиру Ирины. У меня есть ключ. У Виктора Андреевича есть опыт. У Николя есть встреча в восемь — и, как выяснилось, спинной мозг: он молча положил в мою сумку свисток и сказал «на всякий случай», и я впервые в жизни поняла, что значит «любить по-французски».

Среда.

Квартира Ирины встретила нас тишиной седьмого этажа и запахом пыли с чем-то запахшимся — так пахнут дома, где дольше месяца никто не живёт, а потом приходят те, кто живёт, но не по-настоящему, а по делу.

Полиция квартиру опечатала, но опечатка у нас в стране — это не барьер, а приглашение подумать. Виктор Андреевич знал консьержку — вернее, знал её сестру, а сестра знала консьержку, — и через двадцать минут мы стояли внутри.

Квартиру обыскали до нас. Не полиция — полиция ищет аккуратно, по протоколу, с фотографом и честными совестями. Здесь искали злее: шкафы стояли вывернутыми, книги — вынутыми и не вставленными, матрас — разрезанным по швам, кастрюли — перевёрнутыми на сушилке. Кто-то пришёл в это жильё с одной мыслью: найти бумаги. И не нашёл.

— Он был здесь после нас с вами? — спросила я шёпотом.

— До, — сказал Виктор Андреевич. — Сразу после убийства, пока полиция сохраняла порядок. Смотри: кастрюли мыты. Полиция не моет.

Он был прав. В нашей стране преступники, к счастью, моют посуду — в отличие от некоторых участковых, но это уже не про преступников.

Я ходила по квартире и чувствовала странное: я здесь ни разу не была, но всё мне было знакомо. Инна рассказывала про этот дом так, как рассказывают про чужой дом, в котором хочешь жить. Пирог «на шестерых» пекла здесь. «Верочку» кормила здесь. Здесь лежала лицом вниз — между холодильником и окном.

И тут я увидела герань.

Герань стояла на подоконнике. Роза. Красная. Обычная городская герань. Но земля в горшке была — я сунула палец — влажная.

— Виктор Андреевич, — сказала я тихо. — Полиция герань не поливает.

Он подошёл, потрогал землю, посмотрел на меня. И впервые за все три недели я увидела на его лице не прищур, не деловитость, а что-то похожее на удивление — короткое, как разряд в воздухе перед грозой.

— Кто-то приходит сюда регулярно, — сказал он. — Поливает герань. Ищет бумаги. И не находит.

— Значит, бумаги не здесь, — сказала я.

— Значит, бумаги там, где их ищут только те, кто знает, — сказал он. — А кто знает, Елена?

Я смотрела на герань. На розовую красную герань, которую поливал кто-то, кто знал Инну лучше, чем я. И тут — я не знаю, откуда это взялось, может быть, от вторничного кофе «три в одном», может быть, от пирога «на шестерых», — я взяла горшок и перевернула.

Дно горшка было чистое. Ободок — тоже. А под горшком, между горшком и подоконником, лежал конверт. Обычный конверт, серый, слегка запылённый.

В конверте были две фотографии. На первой — девочка лет восьми, зубастая, в школьном фартуке, с двумя косичками, держащими в руках лепёшку, похожую на кусочек солнца. На второй — та же девочка, но постарше, обнявшаяся с женщиной, у которой были медные волосы и серые удивлённые глаза. Оля и Ирина.

И записка. Одна строчка, написанная торопливо, карандашом:

«К. не хватило».

— Что это? — спросила я.

— Это, — сказал Виктор Андреевич очень тихо, — ответ на вопрос, который я задавал себе полтора года. «К. не хватило» — не хватает ключа. Не хватает, Елена, вот этого вот ключа. С котом на кольце.

Мы вышли из квартиры по лестнице — консьержка, между нами, так и не поняла, зачем мы туда входили, и мы не стали её просвещать. Во дворе, у подъезда, стоял джип. Не тот, про который рассказывали бабушки, — но той же породы: крупный, блестящий, с тонированными стёклами. Водитель сидел и ждал.

Виктор Андреевич меня взял под локоть и повёл не в ту сторону — мимо мусорных баков, мимо детской площадки, по дворам. Я шла и думала: вот теперь — теперь всё началось по-настоящему.

В агентстве нас ждала Эля. Она не ждала, конечно, она сортировала входящую корреспонденцию — но и то, и другое у Эли выглядело одинаково: стояла и смотрела.

— Тут звонили, — сказала она. — Звонила женщина. Не назвалась. Сказала: «Мне нужно говорить только с той женщиной из магазина. Передайте: не ходите домой. Я всё знаю».

— Домой? — спросил Виктор Андреевич.

— Домой, — сказала Эля. — Она сказала ещё: «Вы находитесь в опасности, скажите ей» — и повесила трубку. Я, конечно, не записала, я, конечно, не поняла ничего, я, конечно, перепутала чашки, но я поняла одно: голос был не из тех, что звонят по ошибке.

Виктор Андреевич посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— «Той женщиной из магазина», Елена, вас называют люди Ирины. И они, кажется, всё-таки знают, что вы здесь.

Я села на стул — тот самый, напротив его стола, на котором сидела в первый раз, когда он сказал «Ох, Елена-Алёна, что же с вами делать». Стул, между нами, оказался теперь не кабинетным, а тёплым — как скамейка в парке, где сидят вдвоём, когда говорят важное.

— А звонившая, — спросила я, — это Алла? Сестра? Карамельное пальто?

— Не знаю, — сказал Виктор Андреевич. — Но она знает про магазин. И она знает про вас. И она сказала «не ходите домой» — а это, Елена, значит, что она знает и про ваш дом тоже.

За окном начинался дождь. Дождь в Петербурге — это, между нами, не погода, а состояние души, которое городу идёт, а человеку — не всегда.

Я сидела и думала: вот сейчас — сейчас всё начнётся по-настоящему. Николя встретит меня в восемь. Барсик посмотрит с подоконника. А в моей тетрадочке «Рассада — 2019», между «версией четыре» и «версией пять», появится новая запись, и она будет короткой, как выстрел, и тихой, как герань на подоконнике: «Той женщиной из магазина меня зовут Алла».

Глава шестая. Пирог на шестерых, или Не ходите домой

Гостиница называлась «Роял», и это было наглостью. «Роялом» её делала только вывеска — потёртая, с отвалившейся буквой «Р», так что по факту заведение называлось «оял», что звучало как диагноз. Номер был маленький, но чистый. Телевизор работал, и по нему до утра какой-то дяденька объяснял, что доллар пойдёт вверх. Не пошёл. Дяденька всё равно объяснял до утра — у него был план, и он его придерживался.

Я не ходила домой по простой причине: мне сказали «не ходите домой», и я, женщина сорока четырёх лет, пообещавшая себе жить по уму, не пошла. То есть пошла — но в «оял». Часы тридцать с небольшим. Из них две тысячи я потратила на полотенце, которое решили не менять, и на то, чтобы понять главное.

Звонившая смотрела на меня изнутри моего прошлого. Из магазина. Из того периода, когда я администрировала зал и думала, что худшее, что может случиться, — это инвентаризация. Голос в трубке был тихий, растянутый, знакомый-незнакомый: как когда встречаешь в метро человека, с которым работал семь лет назад, — и стоишь, морща лоб, перебирая имена, как карточки в картотеке. Алла? Катя? Галина?

Виктор Андреевич сказал: «Не ходите домой». И добавил — а это я запомнила точно, — «пока я не скажу». Вот так. Уборщица, которой командуют «не ходить домой», — это уже не уборщица. Это участник событий. У меня было странное чувство: как будто меня переводят из бытового романа в остросюжетный, а я даже не подписывалась.

Николя я позвонила в одиннадцать. Сказала: «Милый, я на три дня в командировке». В трубке была пауза — короткая, вежливая, французская. Потом он сказал:

— Ты выговариваешь «командировка» слишком чётко. Так говорят, когда её нет.

— Тогда скажем так: я на три дня в опасности.

— Это звучит честнее, — сказал он. — Приезжай домой, когда сможешь. Я не буду спрашивать.

— Ты не хочешь спросить?

— Я хочу, чтобы ты вернулась целой. Спрашивать я буду потом. Много.

Я легла в «ояле» на кровать, которая скрипела на все шестьдесят своих пружин, — каждая пружина была, как человек с претензией. И стала думать про Аллу.

Сестра. Двоюродная, но какая разница, — бабушки говорили «сестра», и вкладывали в это слово тепло. Забирала Олю из школы. Покупала слипочки с кошечками. Наклоняла голову на два градуса не туда — я заметила это ещё тогда, в четверг, когда она стояла у моего прилавка и спрашивала про сырые креветки, которые не брала и не собиралась.

Женщина Ковалёва. Полтора года ждала. Полтора года ходила к чужой женщине в бежевом с карамельным маникюром, пила с ней кофе «три в одном» и говорила про племянницу — «как дочка». А потом Ирина в третий раз сказала «нет» — не сказала бы она «да», этого не бывает в моём жанре, — и Алла остыла. Не остыла — заморозилась. Как вода в трубе: снаружи труба целая, а внутри рвёт.

Я думала об этом, глядя в потолок, на котором висела лампа в виде виноградной грозди. Гроздь — это по-своему символично: ягоды висят вместе, а винодел всё равно их давит.

Утром я поехала в агентство. Утренний Питер шёл по мостовой, как по льду, на котором в четырёх местах открылась вода. Эля была на месте — красила ресницы, глядя в зеркальце с кошечкой.

— Вы чего тут? — сказала она. — Вам же не в сегодня надо.

— Мне сегодня, — сказала я. — С вас восемьдесят рублей, кстати. За кофе.

— За какой кофе?

— За вчерашний. Вы же говорили, что вспомните.

Эля сделала лицо, как будто в её картотеке не нашлось папки, и отвернулась к монитору. Я взяла ведро и пошла в приёмную. Полы в приёмной я мыла теперь по особым правилам: медленно, с оглядкой. Не потому что боялась — потому что научилась: пол — это карта, пыль — это информатор, а узор на паркете — это сводки.

В десять часов Виктор Андреевич вышел из кабинета и сказал коротко:

— Елена. Зайдите.

В кабинете он стоял у окна — той самой позой, в которой люди думают о том, что не хотят сказать вслух.

— Вы не пойдёте в магазин администратором, — сказал он.

— Я уже пошла, — сказала я.

— Это было до звонка. Теперь — после. После звонка в магазин ходят не работать, а встречать тех, кто ждёт.

— А кто ждёт?

— Не знаю. Но телефон, с которого звонили, выключен навсегда — я проверил. Это значит, что звонивший не намерен звонить ещё раз. Это значит, что звонивший сделал то, что хотел. А то, что он хотел, — это чтобы вы не ходили домой.

— Может, он просто заботился обо мне? — сказала я.

— Может, — сказал Виктор Андреевич. — Такие тоже бывают. Но обычно люди, которые звонят в одиннадцать вечера со словами «не ходите домой», не заботятся. Они предупреждают. Это разные глаголы, Елена, хотя рифмуются.

Я вышла из кабинета с ведром и с чувством, что сижу на чемодане, а чемодан — на зарядке.

Во вторник я всё-таки пошла в магазин. Сказала себе: «Елена, ты взрослая женщина, тебе сорок четыре, у тебя есть пучок и косметичка. Ты пойдёшь и сделаешь вид, что тебе надо». Сказала — и пошла.

«ВкусВилл» на Гражданке встретил меня запахом свежей выпечки и звуком холодильников — тем особым гулом, в котором столько лет моей жизни. Катя тёрла укроп. Гена-охранник кивнул мне одним кивком — в нём уместился весь наш диалог. Люда стояла у весов и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вернулся из мест, откуда не возвращаются.

— Смотри, — сказала она.

— Что смотри?

— Смотри, — повторила Люда и повернулась к холодильнику с молочкой.

Люда всегда говорила со мной одним словом, и за годы мы научились понимать друг друга, как дрессированные собаки и их хозяева. Я посмотрела. В холодильнике с молочной продукцией ничего особенного не было. Я посмотрела ещё раз. За холодильником, на стене, висел график смен на неделю — и во вторник моим почерком, кривым и уверенным, как я сама, была подписана фамилия, которой уже нет в этом мире.

— Люда, — сказала я. — Этого графика полгода не меняли?

— Смотри, — сказала Люда.

Смотреть было на то: над графиком, на стене, висела записка. Маленькая, квадратная, с магнитиком в виде колбаски. Я сняла её так, как снимают с двери объявление о водном отключении, — привычно, не глядя. Прочитала дома, потому что в магазине читать записки нельзя — нельзя было бы, если бы я была честная уборщица. Но я уже была неуборщицей, и записку прочла.

«Лен, верни, что взяла. К. не хватило. Это уже второй раз. Т.»

Подпись «Т.» Мне не нравилась. Подпись «К.» мне не нравилась ещё больше — потому что я видела её раньше, на конверте под геранью. «К. не хватило» — теми же буквами, тем же почерком, тем же нажимом.

Значит, записку вешали дважды. Значит, человек «К.» ходил к Ирине не один раз. Значит, «не хватило» — это не про деньги, а про то, чего «К.» не хватило с Ириной: уступки, бумаги, согласия. Ирина была упрямая — я знала это по пирогу на шестерых. Она не сдавалась.

Я сидела в «ояле» с запиской в руках и думала: вот теперь я знаю больше, чем в понедельник. Но была проблема: знания мои весили меньше, чем то, что мне ещё предстояло узнать. А это, между нами, худшее из положений уборщицы. Или помощницы. Или кого я там была.

Нападение случилось в четверг. Как и положено нападениям, — в самом неподходящем месте, в самое неподходящее время, когда я несу авоську с укропом и думаю о плинтусе.

Двор был колодец. Так называют в Петербурге дворы, где солнце бывает два раза в год и то по ошибке. Я шла наискосок, к арке, и думала о том, что Наташа не позвонила, а Николя встретит меня в восемь — он теперь всегда встречал меня в восемь, и это было уже не манёвром, а обрядом.

Из арки вышли двое.

Первый был в спортивных штанах — штаны, между нами, ничего не значат, в спортивных штанах ходят и чемпионы, и профессионалы, и просто любители поесть. Второй был в пальто — пальто для осени, ничем не примечательное. Примечательной была только тишина: они не сказали «не двигайся», они не сказали ничего — они просто шли.

— Ключ, — сказал первый, когда мы поравнялись. — С котиком.

И вот тут я поняла, что всё серьёзно. Не потому что они требовали ключ — а потому что они назвали его «котиком». Слово «котик» в устах гопника звучит как слово «кирпич» в устах строителя: это инструмент, а не уменьшительное.

— У меня есть ключи, — сказала я. — От квартиры, от почтового ящика и от сердца. Который ваш?

Я это сказала — и сама себя не узнала. Уборщица, которая шутит, — это уборщица, которая уже не боится. Или которая боится так сильно, что юмор выходит вместо слёз.

Первый достал руку из кармана — рука была с кастетом, потому что кастет — это инструмент, а не уменьшительное. Я отступила, споткнулась о бордюр, и моя косметичка «тёплый розовый» описала в воздухе дугу — не по моей воле, а по воле физики, — и ударила второго по переносице.

И тут открылись окна.

Со второго этажа вылетела кастрюля — не кастрюля, а сковорода, чугунная, с бабушкиного «вечного» стойла. С четвёртого полетел таз. С шестого — сапог, не бутылка, а именно сапог: бабушки на седьмом этаже запаслись стратегически.

— Убивает! — закричала с четвёртого этажа тётя с геранью. — Изнасилуют! Ограбят! Убивают!

«Изнасилуют» и «ограбят» в одном предложении — это был прорыв жанра, и я его уважаю до сих пор.

А потом во двор вошёл Николя.

Он не бежал. Он вошёл — правильно, медленно, как входят люди, которые никогда не опаздывают, потому что не считают нужным. Спортивные штаны посмотрели на Николя, николя посмотрел на спортивные штаны, и спортивные штаны решили, что дальние побеги им не нужны.

— Так, — сказал Николя. — Здесь говорят по-французски или по-русски? У меня есть про это поговорка.

Разговора не было. Было — отступление: двое ушли в арку, с той скоростью, с которой уходят люди, не желающие знакомиться с кастрюлей с высоты четвёртого этажа.

Дома — в «ояле», потому что домой мне нельзя, — Николя осматривал мне руку. Синяк был тёплый, как ноябрьская батарея.

— Ты должна прекратить, — сказал он.

— Я не могу. Ты знаешь.

— Я знаю. Я говорю не «прекратить», а «осторожнее». Хоть на четверть. Ты понимаешь, что эти люди не читают романов? Они читают только то, что видно на улицах.

— Они читали мой пучок, — сказала я. — И косметичку. И кастрюлю тёти с геранью.

— Это была сковорода, — сказал он.

— Это была судьба.

Он помолчал. Потом сказал то, что я запомнила на всю оставшуюся жизнь, хотя тогда оно прозвучало просто как фраза усталого мужчины:

— Я не могу добежать, Елена. Я бегаю не быстро, а правильно. И «правильно» — это всегда медленнее, чем «страшно».

Пятница. Кафе «Лукоморье» на Петроградской. За столиком у окна сидела женщина в карамельном пальто — то самое, с наклоном головы на два градуса не туда. Я положила на стол конверт. В конверте лежал ключ — не тот, что на кольце с котом, а тот, что сделал мне умелец Гриша из «Ремонт обуви, ключи, металлоремонт»: копия, отлитая по фотографии, с ботинком-надписью «К. не хватило» на внутренней стороне.

— Вы думали, я приду с настоящим, — сказала я.

— Я надеялась, — сказала Алла.

— Надеяться — это не метод, Алла.

— А ты знаешь методы? — она улыбнулась. — Ты знаешь, как человек ждёт полтора года? Как он просыпается в шесть утра и слушает, дышит ли сосед за стенкой? Ты знаешь, как это — смотреть на чужую женщину и понимать, что твой мужчина каждую ночь говорит её имя?

— Я знаю, как это — потерять подругу, — сказала я. — Я про неё, а не про него. Она пекла пирог на шестерых, Алла. На шестерых! При нас всегда было двое. Ты понимаешь, что ты убила?

— Я понимала всё, — сказала Алла тихо. — Понимала, что у меня не было выбора. Он кричал на меня каждый вечер — три года, Елена. Три года! Я месяцами собирала с ним справки, делала фальшивые подписи, рисовала графики — я была не женщиной, а машиной. А когда Ирина сказала в третий раз «нет», он послал меня к ней с ножом. Я не брала нож, — она подняла глаза. — Я взяла то, что у меня было: слова. А потом — не помню, что было потом. Помню только, как она упала. Как головой об угол стола. Как пирог с капустой упал на пол — на шестерых, Елена. На шестерых!

Я слушала и думала: вот оно — человеческое зло. Оно не в человеческом лице. Оно в человеческих обстоятельствах. В сценарии, который написали другие, а играть заставили её.

— Где ребёнок? — спросила я.

— Я отдала его бабушке, — сказала Алла. — В Псков. Там Зина — хорошая. Она рассаду любит. Она не будет говорить с Олей про отца, она будет говорить про рассаду. Так лучше.

— Это не лучше, — сказала я. — Это тише. Тише и лучше — это разные вещи, Алла. Как «котик» и «кирпич».

Она заплакала. Я не пожалела её. Я вообще не умею жалеть красиво — я умею слушать. Я слушала двадцать минут, а потом сказала:

— Алла, тебе повезёт, если ты пойдёшь с Виктором Андреевичем и расскажешь всё то, что рассказала мне. Повезёт — это значит, что тебя не найдут те, кто искал бумаги. А они искали. И они найдут.

— А ты? — спросила она. — Ты уберёшься?

— Я уборщица, — сказала я. — Уборщицы не убираются. Мы убираем.

Виктор Андреевич сидел в дальнем углу кафе — за столиком, у которого был вид на вход и на выход. Он не мешал, не перебивал — он просто сидел и слушал. Когда Алла ушла — под конвоем двух вежливых людей в гражданском, — он подошёл и сел напротив меня.

— Вы хорошо сработали, — сказал он. — Я бы не сумел так разговорить.

— Вы бы сумели, — сказала я. — Просто вы бы делали это по инструкции. А я делаю по интуиции. Это разные книги.

— Елена, — сказал он, и пауза была длинная, — я хочу предложить вам должность. Постоянную. Не уборщицы.

— Помощницы? — сказала я.

— Помощницы, — сказал он. — Вы слишком хорошо, чтобы работать в магазине. Вы вошли в моё агентство так, что я вашу игру три недели не замечал. Вы вошли в моё дело так, что за четыре дня вы сделали то, что я не сделал за полтора года. Вы находите с людьми общий язык так, как другие находят семечки в магазине: быстро, профессионально, без остановки. Мне нужна не уборщица, Елена. Мне нужен человек, который умеет притворяться кем угодно и говорить с кем нужно. Оклад — приличный. График — свой. Страховка — обязательная.

— А Эля?

— Эля будет против, — сказал Виктор Андреевич.

— Эля будет очень против, — сказала я.

— Эля не начальник, — сказал он. — Эля — секретарша, которая путает чашки. Хотя, признаюсь, я на это рассчитывал с первого дня.

— На что рассчитывали? — спросила я.

— На то, что она настолько противная, что вы справитесь, — сказал Виктор Андреевич. — Я не ошибся.

В субботу я позвонила Наташе.

Наташа брала сессию — пятую в этом году, потому что у неё была формула жизни: чем больше сессий, тем меньше объяснений с матерью. Но она ответила на втором гудке, а не на четвёртом, и это означало, что она ждала звонка.

— Мам, — сказала она. — Что-то случилось?

— У меня теперь должность, — сказала я.

— Какая должность?

— Помощница детектива.

В трубке была пауза — не пустая, а с вычислениями. Наташа считала. Она всегда считала, как её отец: тихо, в уме, а потом выдавала сумму, от которой хочется вернуться к началу вычислений.

— Мам, а это законно?

— Законнее, чем ты думаешь. У агентства есть лицензия.

— А это опасно?

— У меня есть страховка.

— Мам, — сказала Наташа, и голос у неё стал тот, который у неё в детстве означал «я всё поняла, но спорить не буду», — страховка не защищает. Страховка — это бумажка, на которой написано, сколько тебе заплатят. А тебя не вернуть за деньги.

— Наташа, — сказала я. — Я сорок четыре года была осторожной. Я возвращалась домой в девять, я боялась гулять по набережной, я не ела устрицы — не потому что дорогие, а потому что они пугают. И что? Я потеряла мужа, я потеряла себя, я потеряла Ирину. Хватит. Теперь я хочу потерять страх.

— Мам, ты пишешь это в дневник, да? Ты вот так и пишешь.

— Я пишу это в тетрадочку «Рассада — 2019», — сказала я. — Там теперь четыре версии, и ни одна не рассада.

— Мам. — Пауза. — Приезжай в Питер. Ой. Ты же уже там. Приезжай в Томск на Новый год.

— Приеду, — сказала я. — Если Ковалёв живой. Если нет — приеду всё равно.

— Мам! Ковалёв — это тот, из новостей? Тот, что с деньгами?

— Из новостей, — сказала я. — И не с деньгами, а с чужими деньгами.

Вечером в субботу Виктор Андреевич позвонил и сказал:

— Приезжайте. У меня для вас одна страница.

Я поехала. По дороге я думала: «одна страница» — это когда у человека есть тайна, которую он боится доверить бумаге, но уже доверил. Так люди говорят о неизлечимой болезни: «одна пачка», «одна полоска», «одна страница».

В агентстве пахло кофе и бумагой. Крамской сидел за столом, перед ним лежала красная папка — открытая, «лицом» вниз, как кладут письма, которые не хотят показывать.

— Садитесь, — сказал он.

Я села. Он повернул папку.

На странице была фотография. Не та, что в первый раз, — не Ирина и не Ковалёв. На фотографии был мужчина средних лет, в очках, в пальто, с бородкой недельной давности. Стоял он на фоне забора с надписью «Монолит-Строй» — забор был серый, как погода в ноябре.

— Кто это? — спросила я.

— Глеб Рудаков, — сказал Виктор Андреевич. — Бухгалтер. Тот самый «лысый в очках», который искал бумаги у Ирины. Он не пропал, Елена. Он был мёртв уже тогда, когда вы его искали. Его нашли в апреле — в Ломоносове, в канаве. Без документов, без часов, без обручального кольца.

— И вы это молчали?

— Я это узнал вчера, — сказал он. — По дактилоскопии. А до этого он был «неопознанный мужчина». Такие дела — они не в новостях, Елена, они в картотеках. Картотеки — это хранилища правды, которые никто не читает, потому что читать их не выгодно.

— А кто его? — спросила я. — Убил?

— Не знаю, — сказал Виктор Андреевич. — Рудаков знал слишком много. Он был тот, кто рисовал графики движения денег. А потом он стал «неопознанным мужчиной». Это происходит с людьми, которые знают графики.

— А страница?

— Страница, — сказал он и перевернул фото. — Это его отчёт. Отчёт о том, куда ушли деньги. Полтора миллиарда, Елена. Полтора миллиарда дольщиков, которые не получили ни квартир, ни денег, ни даже обещаний, — и этот отчёт рассказывает, куда они ушли.

Я посмотрела на отчёт. Почерк был чужой — ровный, бухгалтерский, с нажимом. На полях стояли цифры и пометки. Одна пометка повторялась трижды: «К. не хватает».

— «Не хватает», — сказала я. — Не «не хватило».

— Да, — сказал Виктор Андреевич. — Рудаков писал «не хватает». А Ирина писала «не хватило». Это один и тот же смысл, но в разном времени. Рудаков писал в настоящем: деньги всё ещё куда-то уходят. Ирина — в прошедшем: ей уже не хватило.

— Куда уходят деньги? — спросила я.

— В Лихтенштейн, — сказал он. — Маленькая страна, Елена. Там живут такие маленькие страны, потому что большим в них тесно.

Я вышла из агентства в одиннадцать. Ночь была «правильная»: без дождя, без ветра, без звёзд — Питер не показывает звёзд, он их экономит. Я шла по улице и думала о том, что полтора миллиарда — это не цифра. Полтора миллиарда — это тысячи людей, которые купили в этом городе квадратные метры воздуха. И кто-то этот воздух продал дважды.

Дома — в четырнадцати метрах — Николя ждал меня с чаем. Он не спросил «где была», не спросил «что было». Он просто налил чай и сказал:

— Восемь. Ты вернулась в одиннадцать. Это три часа задолженности.

— Я вернусь их в воскресенье, — сказала я. — В восемь утра.

— В восемь утра я буду спать, — сказал он.

— Тогда в восемь вечера.

— В восемь вечера я буду спать тоже, — сказал он. — Но с удовольствием. Ложись. Спи. Завтра тебе надо быть умной.

— А сегодня я не была умной? — спросила я.

— Сегодня ты была правильной, — сказал он. — «Правильно» всегда лучше, чем «умно». «Умно» — это когда думаешь головой. «Правильно» — это когда думаешь головой и идёшь ногами, а не головой.

Я легла. И уснула — впервые за неделю — не на пружинах «ояла», а на кровати, где рядом дышит человек, который встречает в восемь и не спрашивает «где была». Кот спал на подоконнике. Питер спал за окном. И полтора миллиарда спали где-то в Лихтенштейне — маленькой стране, в которой им было не тесно.

Реакция Эли оказалась лучше, чем я её представляла. И хуже — потому что я её недооценила, а недооценённая Эля — это Эля, которая уже что-то придумала.

В понедельник я пришла в агентство — в первый раз официально как помощница, а не как уборщица. Ведро я отдала Эле с таким чувством, с каким отдают ключи от квартиры, в которой прожила двадцать лет.

— Это тебе, — сказала я. — Ты теперь главный по полам.

— Я теперь главная по полам, — сказала Эля. — Пол — мужской род.

— Пол — мужской, грязь — женская. Разберёшься.

Эля взяла ведро и сказала то, чего я не ждала:

— Мне всё пересказал начальник. В понедельник утром. Полтора часа, — сказала Эля.

— И как тебе то, что пересказывают? — спросила я.

— Плохо, — сказала Эля. — Моя территория — телефон, кофе и графики. Я слушаю всё в офисе, это моя работа: звонки, бумаги, чашки. Вне офиса меня нет. А тут получается, что убийцу я узнаю понаслышке — из пересказа. Это несправедливо, Елена. Даже чашка знает больше меня.

— Алла не убийца, Эля. Она сестра.

— Сестра, — сказала Эля. — У меня тоже была сестра. Она никого не убивала — она просто вышла замуж. А это, между нами, хуже.

Она подняла ведро и ушла в приёмную. А я осталась стоять в коридоре с чувством, что я её всю жизнь мерила по чашкам, а она мерила меня — по кастрюлям. И обе мы измеряли друг друга в чём-то большем.

Оля приехала в четверг.

Приехала тихая, в школьном рюкзаке, который был великоват ей на два размера, — как рюкзак, который носила девочка, потерявшая маму. В рюкзаке лежали: учебник природоведения, тетрадь с аккуратным почерком, пакетик чипсов и записка от псковской бабушки Зинаиды Петровны, написанная чернилами, которые она брала у учителей в долг.

«Олечка, будь хорошей. Кушай все, что дают. С уважением, Зинаида Петровна».

Жить она стала у нас — в четырнадцати метрах, у Валерия Аркадьевича, между краном, который не крути, и плитой, которую включай на тройку. Виктор Андреевич, осматривая квартиру, сказал:

— И у вас одна кровать.

— Из этого следует, что мне нужно купить диван, — сказала я.

— Из этого следует, что нужно купить кровать Оле, — сказал он. — Диван — потом.

Кровать для Оли купили в тот же день. Секонд-хенд, но с достоинством: деревянная, с шишечками на спинке, как у настоящей принцессы. Николя собрал её за сорок минут и полчаса с ней играл в железную дорогу, которую сам смастерил из фанеры.

Помогать с Олей стали все.

Тётя Люба — сестра Ирины по отцовской линии, женщина с голосом телефона-автомата — приезжала по средам и субботам. Забирала Олю в зоопарк, кормила блинами и рассказывала историю о том, как она в восемьдесят девятом поехала в Гавану и отравилась манго. История не менялась в деталях. В деталях менялись только города: в среду — Гавана, в субботу — Гаити. Оля не поправляла.

Псковская Зина звонила по воскресеньям и рассказывала про рассаду. Не читала мораль, не спрашивала про мать — рассказывала про рассаду: как она в феврале посеяла, как в марте пикировала, как в апреле высадила и как в мае «померзла всё». Оля слушала рассаду так, как взрослые слушают прогноз погоды: с надеждой, что всё обойдётся. И обошлось.

Николя с Олей разговаривали на французском. Не на сложном — на кухонном: «bonjour», «merci», «le chat». Оля полюбила это слово — «le chat» — и повторяла его Верочке.

Верочка. Кошка.

Она вернулась в среду — вошла в квартиру с достоинством бывшей сотрудницы, которая уволилась, но передумала. Села на подоконник, посмотрела на Николя и сказала: «Мяу».

— Elle est magnifique, — сказал Николя.

— Она великолепная, — согласилась я. — Но у неё было другое имя. И теперь я не знаю, как её звать.

— Зови Верочкой, — сказал Николя. — Она не разница. Она то, кто есть.

Я зову её Верочкой. Она отвечает.

Я записала эту фразу в тетрадочку «Рассада — 2019». Там теперь целых пять версий, и ни одна не рассада. Зато у меня есть коллекция чужих фраз, которые стоят дороже моих. Донцова, между нами, училась бы быстрее с такими исходниками.

— И потому и раскрутили, — сказала женщина. — В конторах ищут те, кому платят. А находят те, кому не всё равно.

— Я просто была уборщицей, — сказала я.

— Передам, — сказала женщина. — А вам — тоже спасибо. Вы, говорят, там всё это раскрутили.

— Передайте ей спасибо, — сказала я наконец.

Я не нашлась, что ответить. Потому что уборщица, которая моет полы в чужом подъезде и говорит людям «ждите, отмоют», — это, между нами, не уборщица. Это человек, который раздаёт надежду в формате средства бытовой химии.

— Ну да. Она по пятницам в наш дом приходила. Полы мыла на лестнице. Она сказала: ждите, отмоют.

— В соседке? — переспросила я.

— А вы та самая? Из агентства? Вам спасибо. Мне в соседке уборщица рассказывала — как там всё крутилось.

Одна женщина — с ребёнком на руках, ребёнок спал так, как спят дети, у которых наконец есть адрес, — подойдя ко мне, вдруг остановилась и сказала:

Ключи вручал не мэр и не представитель застройщика — представитель застройщика, между нами, застрял в договоре и так оттуда и не вылез. Ключи вручала женщина из комиссии, простая, с папкой, и говорила просто: «Вот ваша. Не потеряйте».

В декабре я присутствовала при том, за чем полтора года следила из ночных новостей: дольщикам вручали ключи. Дом был из тех, которые достраивают на арестованные деньги, — новый, ещё пахнущий цементом и чужими надеждами. Народ стоял во дворе — с авоськами, с детьми, с лицами, на которых осторожность воевала с радостью и побеждала.

Пирог с капустой я испекла в субботу. По-настоящему. На шестерых — нас было четверо: я, Николя, Оля и Верочка, которой разрешили один кусочек без капусты. Но пекла я на шестерых — потому что если испечь на двоих, это будет пирог, а если на шестерых — это уже изобилие. Ирина была права. Всегда была права, даже когда её не было.

В понедельник Виктор Андреевич позвонил и сказал:

— Ячейку вскрыли. Елена, приезжайте. Приезжайте одна. Эля пусть остаётся.

— А Эля знает? — спросила я.

— Эля всегда знает, — сказал он. — Но пусть остаётся. Ячейка — это не то место, где нужна публика.

Банк был на Фонтанке. Директор кредитного отдела — усталый мужчина с руками, которые умеют считать, но не умеют здороваться, — открыл ячейку №447 и достал из неё папку.

В папке были документы.

Девять фирм-однодневок, зарегистрированных на подставных лиц, — «Стройконтур», «Монолит-Инвест», «ПитерБилд» — я перечислять не буду, вы всё равно запутаетесь, я и сама путалась. Копии паспортов подставных людей — у одного было четыре паспорта, что говорит либо о человеке с богатой биографией, либо о риелторе с плохой репутацией. Схема движения денег — нарисованная от руки, синей ручкой, с пометками на полях: «жадный, дать ещё», «умный, не трогать», «мелкий, слить».

И последняя страница. Рукописная. Почерк Ирины Павловны Сомовой — я узнала его по записке «К. не хватило», потому что в записке и на этой странице был один и тот же наклон: кривой, влево, как человек, который писал ночью.

«Максим, если ты это читаешь, значит, я не справилась. Ты не будешь меня жалеть — ты не умеешь. Олю не тронут, она у Зинаиды. Я не скажу тебе, где ключ. Ты знаешь. Ты всегда знал. Просто тебе нужен был я, а не ключ».

Виктор Андреевич взял страницу, посмотрел на неё минуту и положил в конверт.

— Она писала это мужу, — сказал он. — А ключ оставила подруге. Значит, подруге она доверяла больше, чем мужу.

— Она и правда доверяла больше, — сказала я. — Ирина вообще доверяла мало. Доверяла только уборщицам.

— Почему уборщицам?

— Потому что уборщицу невозможно обмануть. Она видит всё, а её не видит никто.

Виктор Андреевич помолчал. Потом сказал:

— Елена, вы понимаете, что это меняет дело? С этой папкой мы можем отдать Ковалёва под суд. Если он живой.

— Если живой? — сказала я.

— Если живой, — сказал он. — Если нет — то дело закрывают, а Алла выходит на свободу через четыре года. И тогда она придёт за Олей. По суду.

— И что делать?

— Узнать, жив ли Ковалёв. Это будет ваша первая задача как помощницы. Оклад — приличный. График — свой. Страховка — обязательная.

— Вы это уже говорили, — сказала я.

— Я это говорю каждый раз, когда хочу, чтобы человек согласился, — сказал Виктор Андреевич. — Это не правда, но это красиво.

Я не согласилась. Я просто кивнула. Между этими словами — «согласилась» и «кивнула» — есть разница, которую понимают только женщины, вступающие в дела, о которых не хотели вступать.

В четверг мы с Олей поехали на Гражданку — в ту самую квартиру, где жила Ирина и где я нашла конверт под геранью. Ехали молча. Оля смотрела в окно и не спрашивала «куда мы едем». Дети не спрашивают «куда» — они смотрят по лицу взрослого, и лицо моё, видимо, говорило всё.

Квартира была другой.

Не потому что её переделали — а потому что её прибрали. Прибрали так, как не убирают: без любви. Всё было на местах, но на месте было всё чужое. Кастрюли блестели. Шторы висели ровно. Герань на подоконнике цвела — её поливали.

— Мама здесь жила? — спросила Оля.

— Да, — сказала я. — Хочешь посмотреть её комнату?

Она кивнула. Мы вошли. На столе стояла ваза — та самая, с которой Ирина наливала «три в одном». В вазе лежал пирог. Свежий. С капустой.

Оля посмотрела на пирог и сказала:

— Его же никто не печёт. Мама пекла.

— Оля, — сказала я. — Ты будешь жить здесь?

— Нет, — сказала она. — Я буду жить с тобой. Зина сказала, что так будет до суда. А суд — это когда решат, что дальше.

— Тебя не пугает суд?

— Суд — это когда все рассказывают правду, — сказала Оля. — Мама говорила, что на суде все врут, но мало. Она говорила, что суд — это когда врут дольше обычного.

Из этой фразы я поняла две вещи. Первая: Ирина была умнее, чем я её описывала в своих монологах. Вторая: девочки в восемь лет умнее, чем их описывают в психологических справочниках.

В прихожей нас встретила Эля.

Она пришла — сама, без приглашения, с пакетом: в пакете были тетради, цветные карандаши и шоколадка «Алёнка». С той самой, синей обёрткой, которую давно никто не покупает, а берут только по привычке или по ностальгии.

— Это тебе, — сказала она Оле. — Для учёбы. Ты в какой класс?

— В третий, — сказала Оля.

— Я тоже была в третьем, — сказала Эля. — Была в третьем классе в Великих Луках. Хорошее время. Тогда у меня ещё были две косы и папа, который их заплетал. Ты умеешь плести косы?

— Не умею, — сказала Оля.

— Научу, — сказала Эля. — Это умение на всю жизнь. Как умение врать — тоже на всю жизнь, но косы полезнее.

Я смотрела на Элю и Олю — на двух женщин, которые никогда не встретились бы при нормальной жизни: одна выросла в салоне красоты на попечении бабушки, вторая — в псковской деревне с рассадой. И вот они стояли в квартире убитой матери и разговаривали про косы, как будто так и было задумано.

— Эля, — сказала я. — Ты зачем пришла?

— Я пришла передать тебе, что начальник уехал. И что завтра в одиннадцать он будет в агентстве. И что кофе с вас восемьдесят рублей, — сказала Эля. — Но я принесла кофе сама, поэтому теперь с меня.

— С тебя? — сказала я.

— С меня, — сказала Эля. — Я подумала: ты не будешь вечно уборщицей. А уборщицам кофе дают бесплатно, а помощницам — по прейскуранту. Я решила, что пока дешевле давать бесплатно.

Она ушла — с пакетом, с шоколадкой, с достоинством женщины, которая умеет проигрывать красиво, потому что выигрывает не так, как все, — а тихо и по-своему.

Вечером пришёл Николя. Он не позвонил — он просто пришёл, как приходят люди, которые знают, что дверь им открыта. В руках у него был букет — не розы и не хризантемы, а что-то невиданное: пионовидные хризантемы, три штуки, огромные, как головы обиженных ангелов.

— Ты принесла мне цветы? — сказала я.

— Я приношу цветы тем, кто выжил, — сказал он. — Восемьдесят рублей, кстати.

— Что?

— Эля сказала, что с тебя восемьдесят. Я подумал, что это фраза из вашего нового языка. Я перевёл: «вы мне нравитесь». Это правильно?

— Это правильно, — сказала я. — И это не перевод. Это счёт.

— Счёт тоже переводится, — сказал он. — По-французски «addition». По-русски «счёт». По-николявски — «ты мне нравишься, и я тебя ждал».

Мы сели пить чай. Оля легла спать в кровати с шишечками, Верочка легла спать на подоконник, Николя разливал чай, а я смотрела на него и думала: вот теперь я могу сказать.

— Милый, — сказала я. — Я согласилась на должность.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты знаешь?

— Я знаю всё, что ты согласилась делать. Я не знаю, во что ты ввязалась. И я не знаю, чем это закончится. Я знаю только то, что я не могу добежать, если тебе станет плохо.

— Ты уже это говорил, — сказала я.

— Я это говорил про двор, — сказал он. — А теперь я это говорю про жизнь. В дворе я добежал через сорок секунд. В жизни я не догоню ни за секунды, ни за годы. И это меня, Елена Борисова, не радует.

— Меня тоже, — сказала я. — Но я не могу остановиться.

— Я знаю, — сказал он. — Я никогда не просил тебя остановиться. Я просил тебя возвращаться. В восемь.

— Я буду возвращаться в восемь, — сказала я.

— Это и есть моя манера любить, — сказал он. — Не мешать. Встречать в восемь.

— Николя, — сказала я. — А если это закончится плохо?

— Тогда я буду встречать тебя в восемь и после плохого, — сказал он. — В плохом, между нами, есть одно преимущество: оно заканчивается. Хорошее — не всегда.

Он собрал чашки, помыл их, вытер и ушёл спать. А я осталась сидеть на кухне — одна, с остывшим чаем, с помятой пиалой, с пирогом на шестерых, из которого съели четверо, с котом на кольце в моей сумочке и с должностью, о которой не просила.

Я думала.

Я думала о том, что мне сорок четыре года и что в этом возрасте жизнь не спрашивает «хочешь ли ты» — она спрашивает «готова ли ты». Готова ли я? Я не знаю. Я знаю только то, что я не умею молчать. И что за молчание мне не платят ни восемьдесят рублей, ни приличный оклад, ни страховку.

А потом я вспомнила красную папку. Ту самую, которую Виктор Андреевич достал из сейфа и которая открывалась мне только один раз — в ночь после фотографии. Она лежала у него в столе, и в ней была ещё одна страница — та, что я не видела. «Другая страница». Он сказал об этом с той интонацией, с которой люди говорят о том, чего боятся.

И я вдруг подумала: а что, если «К.» — это не Ковалёв? Что, если «К.» — это кто-то другой? Кто-то, о ком не знала ни Ирина, ни Алла, ни даже сам Ковалёв? Кто-то, кто знал, что Ирина доверяет уборщицам?

В дверь постучали.

Я встала, подошла к глазку. За глазком стояла Эля. В руках — термос.

— Я не буду заходить, — сказала она через дверь. — Я просто принесла тебе кофе. Ты его заслужила. Восемьдесят рублей — это с тебя. За то, что ты теперь не уборщица.

— А что тогда? — спросила я.

— А тогда, — сказала Эля через дверь, — ты теперь просто Елена. А Елена Борисова, между нами, стоит дороже.

Я открыла дверь. Термос был горячий. И кофе в нём был хороший — не «три в одном», а настоящий. Тот, который Ирина называла «кофе без вкуса мечты», а я называла «кофе без иллюзий».

За окном начинался новый день. Питер дышал, как дышат города, которые никогда не спят, но делают вид, что спят. А я сидела на кухне с горячим кофе и думала: вот теперь — теперь всё начнётся по-настоящему.

Они посмотрели друг на друга секунды три — и я поняла, что это была дуэль, в которой победили оба. Мужчины между собой всегда заканчивают вничью: у них это называется «уважение».

— В агентстве, — сказал Николя, — не принято также держать в ящике стола шоколадку, которую никто не ест. А вы держите. У каждой системы свои слабости, Виктор Андреевич.

— В агентстве не принято, — начал Крамской.

— Сожитель, — сказал Николя спокойно. — Француз. По призванию — муж.

— А вы кто?

Николя в тот же день принёс в офис обед. В контейнере — с лапшой и словами, что «тёплый обед — это французская система поддержки персонала». Виктор Андреевич посмотрел на контейнер, потом на Николя, потом снова на контейнер и сказал:

— Я секретарша, — сказала Эля. — Разница только в том, что экономист в курсе инфляции, а я — в курсе начальника.

— Эля, ты экономист.

— Рыночная цена, — сказала Эля. — Спрос на жалобы на тебя, между нами, падает. Я держу цену на уровне, чтобы не обесценивать рынок.

— Пятьсот? — спросила я.

«Кофе — 80. Чай — 60. Какао — 70. Выслушать жалобы на начальника — бесплатно. Выслушать жалобы на уборщицу — 500».

Эля в этот день повесила в приёмной новый прейскурант. Рукописный, в рамке, с завитком.

— Вторая половина — молчать, — сказал он. — Хотя вам это, боюсь, не подходит.

— А вторая половина?

— Удостоверение частного детектива у меня своё, — сказал Виктор Андреевич. — У вас — пропуск. Пропуск — это не удостоверение. Это разрешение присутствовать. В нашем деле присутствовать — половина работы.

В первый день помощницы мне выдали пропуск. С фотографией — той самой, из паспорта, только на пропуске я выглядела добрее, потому что фотограф делал снимки для пропусков, а паспорта делают снимки для несогласия. Пропуск вешался на шею на красной ленточке. Красной, заметьте: у Крамского всё красное — папка, ленточка, запах кофе, который он варит сам и который, если честно, стоит держать в сейфе между папками.

Утром позвонил Виктор Андреевич. Голос у него был такой, каким бывают голоса людей, которые не спали ночь, но выиграли партию в шахматы с самим собой.

— Вы были правы насчёт «К.», — сказал он. — Приезжайте. И возьмите кофе. У вас теперь должность, а должностям положено опаздывать со вкусом.