Czytaj książkę: «Сибирские байки. Деревенские рассказы»
Аборигены
К началу лета большая вода на реке понемногу спала, и из тела ее проступили шиверы и пороги. Чуть поодаль от напористых потоков, в заводях и по берегам проток намыло обломков деревьев, веток и корней. К концу июня закончились дожди, встала долгая ясная погода и повалил на реку турист. То там, то здесь на прибрежных лесных пятачках появились палатки и яркие цветастые плавсредства, а в них улыбчивые чудаковатые люди. Иногда с детьми и собаками, но чаще группами взрослых, человек по семь—двенадцать.
Как раз такая компания заняла широкую поляну в верховье реки у самых скал, где от автодороги остается только конная тропа. Ребята на вид солидные: мужики крепкие спортивные, да и девушки им под стать. Укомплектованы все серьезно, от шлемов и спасжилетов до гидрокостюмов. С утра пораньше собрались, выслушали подробный инструктаж о поведении на воде, подписали бумагу о технике безопасности, забрались в пузатый красный рафт и покатились по воде, скача со струи на струю.
По всему было видно в большинстве ребята бывалые, тертые активным отдыхом, однако и у этих от таких катаний эмоции хлестали ни хуже брызг из-под лодочного борта. Кто понесдержанней на привалах наперебой делился впечатлениями, только что не кричал, как ловко обошли порог, как лихо вынырнули и успели уйти влево, а не успели бы легко могли влететь боком в старое еловое бревно. Словом, выражений мало – одни впечатления.
– Так, народ, внимание! – заговорил инструктор перед новым отрезком сплава, – Дальше будет сложный участок: серпантин и три подряд небольших водопада. Все, как и говорилось раньше: работаем слаженно, не самовольничаем и ориентируемся на впереди сидящих, всем ясно?! – участники согласно закивали, стали надевать жилеты со шлемами и рассаживаться по местам.
Тронулись неспеша. Плавно обошли заросли ивняка и понеслись по петляющей стремнине. Поворот, еще поворот и еще, и еще! Водопад! Второй! Короткий прямой отрезок и еще водопад. Он был самым высоким, но пловцы прошли его на инстинктах, почти не глядя. И не от того, что настолько упились адреналиновой самоуверенностью, просто все их взгляды приковал ребенок на камне.
Рафт упал на гладь широкого плеса и по инерции закрутился, следуя движению массы маленьких воронок, рисующих на поверхности воды свои спирали. Вся группа неотрывно смотрела наверх. На излизанном струей валуне, рассекающим поток напополам, стоял мальчик лет двенадцати. На тощем бледном теле яркими ядовитыми пятнами выступали оранжевые шорты и пара синих сандалий. Между ног он держал короткое деревянное весло, с интересом смотрел вниз на плёс и прижав большие пальцы к губам, напряженно дул на зажатую меж них травину, видимо пытаясь высечь из этого действа звук.
Сверху донеслись крики, мальчик на секунду обернулся и бросив травину пискляво, но уверенно прокричал:
– Давай, двигайся!
Рафт отплыл к краю плеса и на лицах гребцов застыли напряжение и вопрос. Сверху неслись крики, улюлюканье и смех. Мальчик на камне широко шкодливо улыбнулся, бросил весло вниз и прыгнул в сторону потока, но несколько секунд спустя уже летел с водопада наспех оседлав накаченную колесную камеру от грузовика, в компании еще двоих ребят, примерно своего возраста. Черный бублик ударился о гладь воды с гулким утробным звуком и сразу за ним по окрестности разлетелись веселые вопли. Камера крутилась на воде, как волчок, а ребята еще и добавляли ей скорости, толкая воду самодельными веслами. Накрутившись, остановились и затрясли головами, стараясь сбросить головокружение. Обладатель оранжевых шорт взял с поверхности воды свое весло, устроился на камере и ребята было начали грести, когда их остановил вопрос инструктора группы:
– Это от чего у вас баллон?
– От ЗиЛа… а чё? – подозрительно посмотрев, ответил один из ребят, видимо хозяин плавсредства.
– Не «чё», а «Что»! – поправил инструктор, – а спрашиваю, потому что хочу понять, какой лучше для сплава?
– От Газика маловат, от легковых можно, если несколько вместе связать… А, если на двоих, такой, как наш подойдет лучше всего… – со значением ответил опытный ездок на накаченных баллонах.
– Можно касемсотовскую камеру, даже ноги не намочите… – предложил самый маленький.
– Не, касемсотовская не пойдёт, если с такой упадешь, с воды обратно не залезешь. Хотя можно веревку с узлами привязать, чтоб залазить… – сказал эксперт в оранжевых шортах.
Инструктор, впрочем, как и большинство туристов из группы, умиленно улыбнулись, а одна из девушек настороженно спросила:
– Ребята, а это безопасно? Не боитесь разбиться?
Пацаны только ехидно улыбнулись и стали грести.
– Камера же круглая! Если с нее не свалился, значит всё хорошо будет! Главное ноги об камни не разбить! – уже из далека крикнул самый маленький.
– Аборигены… – выдохнул инструктор и поправил ремешок шлема.
За новым поворотом, группа прошла мимо ребят, попеременно с визгами и воплями ныряющих с баллона, в небольшой бирюзовый плес. На выходе из тихой воды, рафт подхватила новая стремнина, с несколькими спрятавшимися под ней порогами. От прыжков на таких водных ступеньках особенно досталось позади сидящим девушкам. Одна своей собственной коленкой сильно саданула себе по руке, и теперь управляться с веслом стоило ей куда большего труда, чем еще минуту назад, а вторая и вовсе потеряла шлем. И так ловко потеряла, что после недолгих поисков, его сочли безвременно пропавшим. Весь же остальной путь прошли без приключений, так что особо суеверные называли потерянную амуницию – малой данью реке, за проезд без жертв и увечий.
Вечером на турбазе горел костер. Под навесом за широким столом, сидели женщины и тянули: «…ты признайся, кого тебе надо, ты скажи, гармонист молодой!?», когда в пятне света перед столом, появился косматый мальчишка, самый маленький из сегодняшних сплавщиков. Держа руки за спиной и растерянно глядя на сидящих, он шмыгнул носом и сказал:
– Здрасте! Это, а вы сегодня что-нибудь теряли?
Женщины умолкли, и встретили гостя интересом и улыбками, а одна даже встала с места.
– Допустим… – с напускной деловитостью ответила, та, что сидела ближе.
– Вот. – снова шмыгнул носом мальчик и поставил на стол шлем, доверху наполненный ягодой.
Женщина, что поднялась, расцвела восторженной улыбкой и было бросилась поймать мальчишку, надо думать, чтобы расцеловать, но парень оказался проворней, извернулся и с хохотом побежал по деревянному тротуару. Впотьмах послышались тихие голоса мальчишек, поджидающих этого шустрого космача, а еще минуту спустя издалека прилетело долгое улюлюкание и протяжные крики.
– Аборигены… – улыбнулась неловкая владелица шлема и взяла из ягодной горки красную земляничку.
Сказочник
Жил в маленькой таёжной деревеньке старик. Умел работать, владел выдумкой и смекалкой. С самой юности любил читать и слушать рассказы и знал их превеликое множество. Только нравились ему истории живые жизненные, там, где есть добро и зло, холод и жар, грусть и радость, потому выше всякой литературы он ценил сказки. А в молодости, когда родились дети, и сам стал выдумывать и рассказывать им байки или истории к случаю. Дети его давно выросли, выучились и переехали в райцентр, за перспективами, а недавно похоронил супругу и стал часто болеть, и вообще немного сдал. Старший сын Павел посмотрел на него такого и позвал перебраться к себе насовсем. Старик еще покочевряжился для порядка, но согласился.
Новая жизнь ему по началу понравилась, хорошие условия и внуки рядом, да вот стал он замечать, что сноха то грубит, то к ужину не зовет – не любит, стало быть. Как-то в разговоре с Павлом, поделился свей бедой. Сын сначала его на смех поднял и было списал это на старческую мнительность или того хуже паранойю, однако, по-хозяйски стал повнимательнее смотреть за женой и приметил, что не попусту отец жалуется. Был с ней разговор, но Анна и не думала отпираться и у нее на этот счет была своя правда.
– Чему он наших детей учит! Он же врет на каждом шагу! – сказала она в ответ.
Павел небылицы отца ложью не считал, но вместе с тем понимал, если женщине не нравиться в человеке что-то одно, она найдет способ не любить и все остальное. Старик тем временем было задумал вернуться обратно в свою деревню, но времени прошло уже много и дом без присмотра, наверняка растащили, а восстановление было теперь не по силам. Страсти всё накалялись и в конце концов Павел решил построить для отца другое жилье. Новый дом получился не великим и более чем скромным, от чего и возвести его удалось в рекордные сроки. К тому же, сельская администрация вошла в положение, и уступила землю неподалеку от адреса Павла, приняв в расчет то обстоятельство, что дед был инвалидом. Напряжение в родственных отношениях, резко пошло на убыль, а когда через год старик переехал в новый дом, сноха и вовсе стала учтивой, обходительной и по праздникам случалось баловала деда пирогами и соленьями.
Таким вот образом, на краю улицы Западной, у самого леса поселился одноногий дед Сеня. Вообще-то его звали Арсений Герасимович, но сам он предпочитал называться попроще. Левой ноги у него не было еще с молодости, а вместо нее из штанины торчала алюминиевая труба с надетой снизу черной, широкой резинкой.
Характер у деда был спокойный, и строго или тем более грубо он выражался только в исключительных случаях, обычно же был размерен, рассудителен и очень любил разговаривать. Только вот на его отшибе часто говорить было не с кем. Вместо этого он выходил на высокое крыльцо и подолгу стоял, осматривая улицу вдалеке: провожал взглядом машины и прохожих.
Одним выходным днем в средине лета, после обеда старик снова встал на своем крыльце. Привычно вкрутил сигарету в самодельный мундштук и закурил. Со стороны леса, мимо него шли ребята, лет по четырнадцать-пятнадцать не больше. Вдруг, остановились и громко зашептались, затем один из них подошел к калитке и сказал:
– Здорово отец, сигаретой не угостишь?
Дед Сеня внимательно осмотрел парня и сдвинув брови ответил:
– Какой я тебе отец – скорее дед… А, сигарету бери, угощайся, если куришь такие… – и протянул пачку Примы.
Парень усмехнулся, но вошел в калитку, тряхнул пачку и ответил:
– На безрыбье, как говорится! Какие есть такие и курим…
Парень закурил и уже собрался уходить, как дед его окликнул:
– Ты, что ж один куришь, а друзья твои?
– А ты что, всех угостишь?
– Угощу! Вон в тень под дерево садитесь, все и покурим.
Ребятам, как видно, занять себя было нечем, да и день стоял жаркий – прошли и расселись под деревом. Ко всему прочему это был редкий, не сказать исключительный случай, когда их не просто не стали называть недомерками, намекая на слишком юный возраст для курения, но и угостили.
– Ну ребята, чем нынче Лондон живет, торгуют или как? – спросил дед и прищурился.
– Ты че дед, какой Лондон? – с недоумением шикнул самый старший.
– Тот, что английский… Когда я молодой был, шутили так – смешно было, а теперь видно, отстал?
Тут гости переглянулись и расхохотались. А тот, что подошел первым сказал:
– А ты значит веселый такой дед?
– Я то? Веселый. А чего грустить: вижу, говорю, хожу… слабовато, но хожу. Дом вон опять же есть, огород… А вы грустите что ли?
Тут ребята заметили протез, переглянулись, но промолчали. Докурили, поднялись и старший сказал:
– Благодарю за отраву!
– Правильно! – ответил дед.
– Что правильно?
– А всё. И что, отрава, и что на костыль мой смотришь. Вы не думайте, ребята, что без ноги жизнь кончилась, я ее потерял, когда старшему сыну еще года не было, а потом еще двое детей народилось… Хотите грустить – грустите. Вот только не про то ваша грусть.
Ребята было стушевались, поднялись и пошли к калитке, однако приободрились, когда дед сказал:
– Время будет забегайте еще, покурим.
Эти троих вся округа знала, как нарушителей спокойствия, и прежде, чем навесить на них такие ярлыки, люди не на шутку удивились, что это дети достойных членов общества. Например Коля, самый старший из компании – любитель подраться, был сыном завуча местной школы. Вторым по возрасту, но не по значению был, Дима – пойманный как-то сторожем склада на краже мелочевки. Его родители по местным меркам являлись предпринимателями средней руки, и могли позволить себе больше, чем многие. Третьего звали Максим, он однажды угнал машину соседа, у этого вообще мать занимала пост, в администрации.
Дед Сеня этим ребятам сразу понравился, может за вольный взгляд на окружающих или отношение к ним, как к взрослым, а может за то, что Арсений здесь был человеком новым и не знал о их подвигах и репутации. Что бы ни было причиной, в гости к нему они стали заходить часто.
Деда эти гости порядочно веселили, к тому же давали возможность изучить нравы и интересы нынешней молодежи. Он даже установил небольшую скамейку под деревом, а калитку всегда держал открытой. Визитеры меж тем, стали входить без спроса и считали эту скамейку их территорией свободы, здесь они могли курить, говорить о своем без усмешек со стороны и даже иногда сквернословить. Дед при этом нравоучительством не страдал, максимум мог выдать дельный совет, но в большем развлекал – как бывало, рассказывал истории и байки к случаю.
В один вечерок, вышел дед покурить, а эти уже сидят. Поздоровались и взялись дальше что-то обсуждать. А дед чуть прислушался к разговору и спросил:
– Вы про что там?
– Да вон Макс, мопед купил в прошлом году, – сказал Коля.
– И чего?
– Говорит ему денег не хватало, так он у одного недотепы занял, и все еще не отдал, а тот не спрашивает.
– А у родителя своего почему не спросил? – уточнил дед.
– Мать всей суммы не дала, сказала заработать надо, вот я и вышел из положения, – ехидно заявил Максим.
– Слыхали, долг платежом красен?
– Да ладно, дед! Раз не спрашивает – значит не надо.
Дед Сеня покашлял, закурил сигарету и сказал:
– Вы сказку про золотую овцу слыхали?
– Нет, не слышали, – хмыкнул Коля.
– Так слушайте…
Дед уселся на табурет, стоящий тут же, вытянул вперед протез и стал говорить.
Жил, за горой один мужичек. Дела обычные у него: пшеницу жал да сеял, сено косил, да картошку выращивал. Запас сделает, а что останется – продаст. Хутор у него хороший, крепкий. Хозяйство на дворе, и семейство в дому. Все не хуже остальных. Да вот выдалось в один год несчастье за несчастьем. Сначала скот дохнуть стал, потом летом посевы погорели, а к осени картошка уродилась мелкая, да в половину гнилая. Ну он с женой посоветовался, та ему и говорит, мол плохой глаз не иначе все попортил. Тот коня в телегу запряг, в церковь поехал свечку поставить да службу заказать. А прежде церкви на рынок заехал, веревки, кожи сыромятной купить, да сладостей детям. С торговкой местной знаком был давно, ну и рассказал ей про свое несчастье. А та ему советует. Ты, говорит, в церковь то не ходи, а лучше езжай к желтому камню. Вокруг него трижды обойди и проси, чего нужно. Мужик подумал, да и поехал. Дорога кривая ухабистая да поросла вся бурьяном, добрался только к вечеру. Обошел камень трижды, встал на месте откуда начал, глядит черт на камне появился. Посмотрел на мужичка и спрашивает, чего ему нужно. Мужичек как икать перестал, ответил, про свое хозяйство гиблое, да про скот и картошку. Черт подумал и говорит: – «Дам тебе овцу, сколько раз ей спину почешешь, столько монет золотых и упадет, только ты ее корми хорошо.» Протянул копыта вперед, а на них уж овца. Золотистая, красивая, вся переливами блестит. Черт ему наказ дает, ты говорит на то, что с овцы стрясешь купи зерно, что взойдет то твое, а что в землю посадишь то мое и со всем остальным так же будет. Мужик обрадовался схватил овцу и в мешок. А черт ему в след говорит, чтобы он, как дела свои поправит, овцу обратно привез и, что сам за долгом не пойдет, и требовать его не станет. Ну мужик веселый, домой прискакал жене овцу показывает. Деньги трясут, покупки делают. Мужик лошадей новых купил, статных породистых, а старую клячу продал, быстро да за бесценок. Дом новый справили, двор широкий. Сами уже не работают, чаи гоняют да беседы толкут. Поле непаханое, а закрома на деньги с овцы заполнены. Решили как-то, отправиться по гостям, овцу в сарай, добро под замок. Гуляли три дня, вернулись хмельные да сытые. Смотрят, а дом старый стоит, покосился только, глядь во двор все разбито да поломано, в закромах сплошь гнилье да падаль. В сарай заглянули, а там овца сдохла, и в место золотой, шкура черная. На себя глянули вместо парчи да шелка, рубище да рвань. Ну супруга завопила, а мужик овцу схватил и бегом назад к камню. Как прежде оббежал его трижды, снова черт выскочил. Спрашивает мужика, говорил тебе чтоб кормил не забывал. Мужик взмолился, мол дай другую, уж за ней то он станет смотреть пристальней, но черт отказал, а только покопался копытом в потрохах у овцы и монеты, вырученные за продажу старой лошади, к ногам бросил, и сказал: «Что взойдет то твое, а что в землю посадишь мое будет!»
Ребята перемялись на местах, а Максим спросил:
– Ты это к чему, дед?
– Да к тому, что, если занял и не отдал, выходит, что мопед этот не твой.
– А чей?
– На одну часть материн, а на другую этого, у кого занял… В общем, тех, кто деньги за него платил, и не гляди, что твоими руками. Мать твоя права – работать надо.
Ребята переглянулись и не сговариваясь поднялись со скамейки, а Дима уже у калитки сказал:
– Слушай дед, я что подумал, торговка-то знала, а сама к камню не шла.
– Правильно, если можешь не занимать – лучше не занимай, а коль уж не можешь, такая торговка сама тебя найдет.
– Это что-то вроде рекламы?
Тут дед расхохотался и закашлялся, а Дима побежал догонять остальных.
Дело катилось к закату. В эту ночь вышла полная луна. Дед Сеня в такие ночи не мог спать: бродил, скрепя своим протезом и часто ходил курить. Кому-то для сна нужно считать в уме, иные занимают голову, чем-то еще более скучным, а дед Сеня брал большое березовое палено и здоровенный нож, садился у печки и колол щепу для растопки. За таким делом всегда приходили правильные мысли и становилось спокойнее.
Этих троих завсегдатаев не было видно уже дней пять, зато заходил странноватый сосед, который расспрашивал о житье бытье и не дождавшись обстоятельного ответа, нервно подскочил и убежал. Как видно, ему было важнее сказать, чем получить ответ? Кроме него приходила семейная парочка бывших городских, они переехали сюда проводить пенсию. Говорили будто давно хотели познакомиться, однако, когда дед увидел принесенный пирог вместо бутылки, счел знакомство неполноценным, а позже, поразмыслив объяснил себе это типичным интеллигентскими поведением. Он вообще с подозрением относился к по настоящему интеллигентным людям и к евреям, но если первые хоть иногда ему попадались, то вторых не видел никогда, но много слышал о них от знакомых. Они стереотипировались в его голове в виде быстро передвигавшихся и все без разбору присваивающих существ, с кудряшками на висках, в круглых шапках и исключительно мужского пола, ведь о еврейках ему не рассказывали вовсе. По здравому размышлению, у них было всё как у всех, но бывший сосед, за стаканом вечно трещал о них именно так, и избавиться от этого образа не было никакой возможности. Еще заходила сноха, тоже принесла здоровенный пирог с брусникой, чем заставила деда снова втихомолку брюзжать: – «…чего вы все, пироги несете, или больше нечего?» Только проводил сноху, пришел Витя электрик, который как-то чинил стиральную машину, еще в бытность его жительства у сына. Этот порадовал существенней остальных, мало того, что обычно он любил говорить не меньше, чем умел слушать, да еще и бутылку крепленой настойки принес. Только вот и с ним сегодня все было не слава Богу. Не то он был с похмелья, не то в запое, но нарезался с двухсот грамм до пьяна, назвал деда Сеню Джоном Сильвером и заковылял кривой, размашистой походкой в сторону дома. А к концу того же дня прибежала какая-то, сумасшедшая собака. Прокапала яму под изгородью, пролезла в огород и взялась облаивать прохожих уже из-за забора, дед было подумал ее оставить, но, когда она облаяла и его, насилу выгнал и завалил подкоп камнем.
К концу недели опять пришли ребята и уже сидели на скамейке, когда дед Сеня вышел на очередной перекур:
– Здоров мужички, что поделывали?
– Да ничего особенного. На озёра ездили, – сказал Максим.
– Корень собирали или за ягодой?
– Нет, просто на отдых. Гости к Диме приезжали, вот мы с ними и ездили, – ответил Коля.
– Ну это не дело, просто так по озерам шататься… Хоть с ведро брусники-то собрать стоило, – сказал дед.
Тут Коля встал, отошел к забору, обреченно покачал головой, состроил ехидную гримасу и сказал:
– Макс влюбился…
– Заткнись! – рявкнул Максим и вскочил с места.
Дед осмотрел Колю хитрым взором и сказал:
– А ты что же, не влюбляешься?
Колина издевательская гримаса плавно приобрела задумчивость, Максим же приметив, что обвинителя уели, расслабился. А дед, чуть выждал и спросил деловито, но теперь у Максима:
– А ты как влюбляешься? по-домашнему или…
– А-м-мм… – протяжно выдал Максим, – это как «по-домашнему»?
– Как-как! Дома сидишь и «ногти грызешь» или под дверью у подруги отираешься с цветами, или как у вас там положено?
– … грызет, —протяжно сказал Коля.
Максим начал орать, и забегал возле скамейки. Дважды пытался напасть на Колю, и оба раза был остановлен Димой. Дед Сеня, тем временем уселся на табурет и постучал по крыльцу костылем:
– Сам то я, один раз только влюбился… – ребята переглянулись и захохотали. Как видно, глядя на деда сейчас было трудно представить его молодым, а еще сложней влюбленным, – Молодой был, веселый! По бабам-то, я первым специалистом на деревне значился…
– Тогда, другие девушки, были! – сказал Коля.
– Какие «другие»? Такие же точно. Только для глупостей всяких времени не было. А так что… цветы, конфетки, стишки, да разговор про их интерес, в ваши-то года в самый раз.
– Слушай дед, а теперешние девки нет-нет, да и скажут, мужики мол перевелись и все такое… – сказал Дима.
Дед на это покачал головой и хитро ухмыльнулся.
– Это они за мамашами своими повторяют. А так, когда не по их указке делаешь, или такое вот услышишь, или еще что покрепче – всегда так было! У баб таких финтов хоть на базаре торгуй, – привыкайте.
– И что делать?
– Учись вести себя правильно, да и она за тобой учиться будет, но только с таким видом как будто все это уже знает, – здесь, дед помолчал и спросил, – Сказку про русалку слыхали?
Пацаны переглянулись, и внимательно уставились на деда. Он привычно-ловким движением завернул сигарету в мундштук, закурил и начал.
Стояла в старые времена в верховье речки деревенька. Народец жил небедный, работящий, и вот одна была беда у мужиков местных – бабы сплошь страшные да злющие, а в деревнях за горой сплошь красавицы. Но сватов в те деревни не послать, девки как узнавали откуда, бежали да прятались. Кто постарше попривык, а молодых под венец, как на каторгу ведут. Бабы эти хоть и видом не вышли, но всю работу с мужиками вровень делают, а иные и лучше. Как совет сельский идет, бабы мужикам речей держать не дают. Словом, мужики не мужики, бабы не бабы. А тогда еще по родительскому указу венчались. Рос в семействе управа местного паренек, статный, красивый и умом бог не обидел и силой. Вышла ему доля жениться, давно уж решили родители что жить ему с дочкой местной торговки мехом. У этих дом сытый, с серебра едят, да работников тьму имеют, а девка у них не страшней других, зато приданое побогаче будет. А паренек тот с норовом оказался и попер против родительского слова, да и сбежал в канун венчания. Торговка как узнала, все договоры расторгла и обещания назад взяла. Паренек как вернулся, так родители его из дому и выставили, мол иди куда хочешь, а нам ты не сын больше. Парень подумал, хлеба-соли в котомку собрал, да и пошел вниз по речке. Шел три дня и две ночи, а на третью притомился, остановился у плёса, где река широкая да спокойная. Хлеба кусок последний да соли щепотка. Уселся на бережке, только краюху умять вздумал, глядь на камень из воды девушка выбралась. Смотрит на него, не боится. Волосы до пояса, глаза голубые да глубокие, на лицо красавица писанная. Парень глядит на нее наглядеться не может, подумал, да и спрашивает, мол чего тебе на камне сидеть, да в воде плавать, пойдем со мной, жить станем вместе, вместе работать да детей растить. А она ему, я по земле ходить не могу, да и дядька налим не пустит. Парень в ответ: по земле ходить научу, а коли только за этим дело встало зови своего дядьку, разговаривать будем. Девушке паренек приглянулся, позвала она налима. Налим морду из воды высунул, а парень ему говорит, пусти племянницу со мной, в жены ее возьму. А налим ему, если реку трижды переплывешь, да меня обгонишь отдам за тебя племянницу. Ну парень поморщился, да и полез в воду. Плывет отстает, а налим впереди хохочет. Тут парень чует толкает его кто-то, девушка за ноги обхватила и вперед налима к берегу его и вынесла. Парень рубаху скинул, на девушку надел, да на руки ее поднял. Идут берегом, парень говорит про житье земное, а девушка хлеб ест, да слушает. Пришли к хутору, дом косой да забор дырявый, встречает их старуха. Парень у нее на постой просится, а та отвечает, мол ты оставайся, а девушке сюда нельзя. Мол как ночь придет, так и черти в щели в заборе полезут, мужиков да стариков не трогают, а девок молодых со свету сживают. Парень девушку в дом занес, а сам взялся забор править, да дыры затыкать. Черти к ночи пришли, а пройти не могут, тогда взялись они кричать да по забору копытами скрести, мол, как девушка выйдет так мы ее здесь и ухватим. Остались жить у старухи, девушка ходить учится, да как хозяйство вести и щи варить, за калитку носа не кажет, все в дому, да во дворе. А парень на охоту да рыбалку ходит, да возвращается засветло что бы черта ненароком впотьмах в калитку не впустить. Старуха как поняла, что девушка и готовке, и шитью обучена, вынула из сундука плетеный ремешок, да сказала парню подпоясаться, а девушке наказ дала, мол как за ворота выйдешь так держись за него не отпускай, так черт не тронет, да еще прибавила, как место нужное найдут, рука от ремешка сама и отстанет. Отправила их со двора, мол негоже молодым в старом дому жить, пора бы и свой построить. Парень вперед идет, а девушка следом за ремешок держится. День шли, ночь в поле спали, девушка все ремешок не выпускает. Как-то проснулись, глядь рука от ремешка сама отстала. Встали осмотрелись, поляна широкая, а в низине деревенька, здесь дом и поставили. Сразу уговорились, ей в дому хозяйствовать привычно, а ему в лесу на речке да на улице. Жить стали правильно, детей родили да подняли, вот только как девушка со двора выходила, по привычке за парня цеплялась, но уже не за ремешок, а стала брать под руку.
– Дед, слушай у нас в классе училась такая, из той первой деревни, – сказал Коля и рассмеялся.
– Не про то говоришь. Все плохое само в руки идет, еще и с доплатой, а хорошее ногами искать надо, а потом еще и беречь. А бабы, че бабы, из другого мира они, по земле ходят, а привычки старые, – сказал задумчиво дед, взглянул на Колю и добавил, – слышь Никола, а не хочешь так, всегда из первой деревни, земную бабу можно взять, сама работать будет, а когда-когда и приобнимет, а!
Коля чуть улыбнулся, а остальные взялись истошно гоготать, да так и пошли. Следом за ними пришел Петр и с порога взялся песочить отца:
– Слушай, мне жена сказала, ребята к тебе приходят, галдят, соседям мешают…
– Супруга твоя, меня сюда пристроила, если помнишь и она же теперь не довольна, ну вы даете! А пацаны ходят, сидят и чего?
– Да я тут поспрашивал, ребятки эти не очень смирные, а то мало ли чего, гнал бы ты их.
– Сына, ты молодой сам-то тоже не шибка смирный был. Эти такие же, тем более пока они у меня сидят, где-то сарай не горит, и щеголь какой с целым лицом разгуливает.
Дед покачал головой и проводил Петра за калитку. Ночью снилась супруга. Как будто снятая на старую пленку, так показывают затертую кинохронику, со всплесками черных полос и точек. Молодая еще и дети маленькие, дом прежний, серый кот – ворюга и хитрец, да кобылка гнедой масти. Спал беспокойно, а по утру дал себе обещание, к жене на могилку съездить, проповедать.
Ночь тянулась долгая, а с утра привезли дрова. У калитки остановился забитый под завязку старый «Газик». Уточнили адрес и взялись разгружать. Швыряли долго, с матом, какая же разгрузка без него. Впопыхах сломали звено забора, наспех поправили, получили расчет и уехали. Дед Сеня ругаться не захотел, вместо этого достал старые инструменты, и взялся за ремонт.
– Здорово дед! Помочь чем? – спросил прохожий молодой мужичек.
– Помоги, коли не шутишь. Вот хоть дрова от забора откидай, а то не подступиться.
– Меня Сергеем зовут, здесь неподалеку живу, – сообщил мужичек и стал бросать дрова прямо на тропинку. Дед смотрел на это с недоумением, однако ничего не сказал. Сергей, тем временем бойко спросил, – Что дальше?
– Вон молоток бери, да отрывай сломанный штакетник, а лучше просто сбей.
Сергей взялся выполнять. Замахнулся, ударил да как-то неказисто, неточно. Замахнулся вновь, ударил, в сторону отлетела абсолютно целая штакетина. Тогда дед вмешался:
– Братец-братец, погоди! Мы весь забор ломать не будем. Видишь две вот эти, их и сбивай, – дед указал костылем на нужные, и отошел в сторону.
– Да понятно, я просто промазал! Сейчас все прибьем!
Сережа замахнулся и ударил. На этот раз попал, но при ударе снес об поперечный брусок кусок кожи с мизинца. Истошно завопил и запрыгал на месте. Дед покачал головой и протянул ему носовой платок. Сережа замотал палец, выскочил за калитку и побежал вдоль по улице, скобля пятками по земле. Дед осмотрелся и оценил ущерб. Определенно стало хуже, чем было. Дрова лежали на тропе ведущей в уборную, в заборе не хватало на одну штакетину больше, к тому же молоток, и калитка были обляпаны кровью. Дед Сеня решил, что такое дело требует перекура, и присел на скамейку. Только призадумался, в калитку вошел Андрей сосед через два дома. Поздоровался и спросил:
– А Серега сейчас не от тебя выскочил?
Дед кивнул, и указал дымящей сигаретой на плоды Сережиных трудов. Андрей закивал, как болванчик, и взялся за дело, вместе с тем приговаривая:
– Серега помощник известный, от безделья лезет везде. Опыта нет, от того и беды его. Вон бабы говорят, он и помереть не сможет, потому что не умеет.
Не снимая улыбки с лица, Андрей починил забор, убрал дрова с тропинки на поленницу, а пока дед ходил в дом (хотел угостить работника вином), он уже ушел.
