Czytaj książkę: «Казань», strona 2
Окончание партии было недолгим и постепенно, естественными ходами, всё пришло к своему логическому концу.
Сан Саныч, не дожидаясь фиксации своего позора и пытаясь как-то оправдаться, наверно перед самим собой, сдался со словами:
– «Ну, ладно. Сдаюсь! Надо же? Всего один мой просмотр привёл к такому исходу! Да-а-а… бывает, что случайность всё губит. Придётся ещё раз сыграть! Надо же мне отыграться!?».
Однако Платон принялся, было, убирать шахматные фигуры.
Но Саныч с фанатичной настойчивостью, как молодой бычок на корриде, стал возвращать их на доску.
Он искренне считал, что проиграл случайно, из-за своей невнимательности, жаждая немедленного реванша.
Платон поначалу принялся было объяснять ему, что вообще не играет больше одной партии в день, нет смысла. Но Саныч не унимался.
Глядя на его раскрасневшееся лицо с прослезившимися глазами, Платон понял, что ему жаль старика, как он про себя называл Саныча.
– «Но я ведь очень устал думать! Я в шахматы играю плохо, и мне приходится думать над всеми ходами!» – возразил Платон.
– «Да! Я это заметил! – радостно добавил Сан Саныч, тут же уточняя – Но я ведь имею право отыграться! Все всегда играют минимум две партии, а то и больше! У нас впереди ведь весь вечер. Можем наиграться вдоволь!».
– «Да я больше не смогу так сыграть» – вяло возразил Платон.
Он понял, что если он сейчас не согласиться на матч-реванш, то глубоко и надолго обидит Саныча.
Ему не хотелось играть, но он всё же решил не обижать старика, уважить его и не обострять с ним отношения из-за всякой, по своей сути, ерунды.
– «Ну, ладно сыграем! Но только сначала подкрепимся!» – смирился Платон.
Тут же лицо его vis-à-vis просияло довольством и надеждой на неизбежное и скорое взятие реванша у своего, младшего по возрасту и нижестоящего по рангу, коллеги.
На жизненном пути Платону часто попадались такие, в сущности всё же недалёкие люди, занимавшие начальствующие посты и считавшие, что они теперь умнее своих подчинённых и осведомлённее по всем без исключения вопросам, при этом давя на них в спорах своим псевдо авторитетом. И он решил особо не утруждать себя и быстро проиграть сопернику одну, другую партии.
А может ещё и выиграю опять дуриком?! – подумал он, давая себе отступную.
Они сыграли ещё три партии, уровняв владение каждым цветом.
Во всех Платон проиграл, но не тужил об этом, так как особо не нагружал себя раздумьями в них. После этих побед Саныч весь приободрился, повеселел, стал улыбаться и шутить, искренне считая, что всё встало на свои места, и каждый получил по заслугам, вернее по интеллекту.
Этот вопрос был видимо для него больной. В научно-исследовательском институте, где он работал ранее, в условиях большой конкуренции среди инженеров и научных работников, многие интеллигенты, в силу особенностей своего характера, не могли никак смириться с наличием не менее, а зачастую даже более интеллектуально и культурно развитых коллег, очень комплексуя при этом. К таким относился и Александр Александрович. Теперь же в маленьком коллективе, где он был самым возрастным и опытным, где о его прошлом и о его промашках никто не знал, да и особо не интересовался, можно было представить себя интеллектуальным интеллигентом, разбирающимся во многих, особенно технических и смежных с ними вопросах.
Этому сейчас очень даже поспособствовали его три подряд одержанные победы, против одного, наверняка случайного, поражения над невольно конкурирующим с ним партнёром.
В купе по-прежнему кроме них никого не было и, сморённые усталостью и поздним временем попутчики, наконец, угомонились, предавшись неожиданно ими овладевшему почему-то безмятежному сну.
Но Платон несколько раз всё-таки просыпался во время редких остановок и окончания в связи с этим монотонных укачиваний. Он мог спать при любом шуме, но непременно монотонном. Тишина сразу же пробуждала его, видимо вселяя в тело тревогу от неизвестности.
За окном, за занавеской иногда мелькали огоньки станций и полустанков. Сквозь сон он слышал шум шагов и открывающихся дверей, приглушённый разговор, скрип и скрежет медленно трогающегося поезда, неизменно засыпая при наборе им скорости и возникающей при этом монотонности перестуков колёс.
Впереди их ждала Казань. Платон ехал в командировку с большим интересом, так как ещё ни разу не был в этом городе, где, кстати, давно проживала его самая старшая двоюродная сестра Тамара.
Он предвкушал свою экскурсию по городу, встречу с сестрой, с которой не виделся шестнадцать лет, и возможные новые эмоции и впечатления. Для этого надо было уже в понедельник, или, в крайнем случае, во вторник, как можно скорее решить производственный вопрос и расстаться с Сан Санычем, который должен был уехать раньше, после его технической экспертизы покупаемых изделий и решения вопроса в принципе.
Платон был готов к этому и с нетерпением ждал прибытия в Казань. Он последний раз проверил застёгнутый на молнию карман джинсов с большой суммой денег на приобретение необходимых их фирме резиновых муфт непосредственно с завода изготовителя, и сладкий сон окончательно сковал его веки. До утра и прибытия в Казань он уже не просыпался.
Глава 2. Соблазны
Проснувшись от какого-то шума, Платон заметил, что Александр Александрович уже бодрствует. Проверив целостность кармана с деньгами, и проделав необходимые утренние процедуры, Платон уставился в окно, любуясь мелькающим за ним пейзажем. Восходящее за горизонтом Солнце, вселило в его сердце какой-то непонятный, всё более надвигающийся, восторг. Его душа затрепетала, дыхание участилось. Чтобы несколько сбить его, Платон сделал глубокий вдох. А в голове его понеслось:
В понедельник, утром рано,
Солнце встало из-за туч.
Розовеет одеяло
Облаков белесых куч.
Небо нежно-голубое
Распростёрлось, вдаль маня.
Интересное такое…
Что в Казани ждёт меня?
Поезд мчится, но не быстро,
Мимо старого поста.
Накатилась Волга шустро
Арматурою моста.
Там, на плёсах, в гальке серой
Баржи спят в туманной мгле.
Волны гонят пены белой
Гребешки, да рябь в воде.
Лёгкий ветер нагоняет
Облаков густую ширь.
Он, как будто, расширяет
Небо серое в эфир.
Дождь идёт вдали за полем.
Словно нитями с землёй
Соткал небо он. Доволен
Я теперь картиной той.
Будто крейсером на рейде
Здесь лесистый остров встал.
Он в заливе, хоть залейте.
Надо ж, Бог, какой создал!?
Появился город: краны,
И различные дома.
Осенью всегда мы бравы.
Что за чудная пора!
Мимо город проплывает.
Это был Зелёный Дол.
Пусть никто не забывает,
Почему «зелёный» он.
За окном река-болото
Извивается змеёй.
Мне туда и неохота.
Лучше я сойдусь с землёй.
Только Платон успел записать бо́льшую часть этих слов в свой блокнот, как поезд начал, притормаживая, сбавлять ход.
И, с этими, звучащими где-то в глубине его сознания, словами, Платон с попутчиком сошли на перрон и направились к зданию вокзала.
На трамвае доехали до гостиницы «Татарстан», где сразу получили места. Побросав вещи, наскоро позавтракав в ресторане на первом этаже и позвонив сестре Платона на работу, в принципе договорившись о вечернем визите к ней, сразу же направились на завод.
Сан Саныч неожиданно посоветовал Платону снять обручальное кольцо, так как, по его мнению, это открывало в женском окружении дополнительные потенциальные возможности по выполнению их задания, а также и возможность получения дополнительных, неизведанных и необыкновенных удовольствий.
При этом старый ловелас утверждал, что Платон об этом никогда не пожалеет в будущем.
Весьма худощавый, небольшого роста, практически полностью седой, с тонкими красивыми, интеллигентными чертами лица, выдержанный и воспитанный холерик, трудоголик, въедливый и дотошный, щепетильный, в чём-то даже утончённый, немного щеголеватый, не рвач, не хапуга, человек старой закалки, но любящий деньги и женщин, – а кто их не любит?! – Александр Александрович производил на Платона весьма приятное и авторитетное впечатление. Платону было интересно с ним общаться.
Адрес был верен, но путь на завод был не близок, в основном на трамвае.
После оформления всех необходимых бумаг командированные посетили руководство завода, техническое бюро и бухгалтерию.
Поскольку их вопрос был заранее согласован между руководителями по взаимным факсовым сообщениям, то больших проблем с оформлением необходимых документов не возникло.
Сан Саныч, как Главный инженер их ООО «Аяксы», прямёхонько направился в тех. бюро завода уточнять выходные технические параметры изделия.
Платон же пошёл в бухгалтерию оформлять финансовые документы.
Генеральный директор их фирмы, Роман Марьянович, специально доверил перевозку больших денег именно почти богатырю и умнице Платону, а техническое и прочее, возможно надзорное, обеспечение возложил на грамотного, хитроватенького, а в критических ситуациях иногда возможно даже по-своему принципиального, Александра Александровича.
В бухгалтерии Платону очень уж приглянулась красивая, совсем юная, высокорослая и весьма стройная девушка, по национальности, скорее всего, удачно красивая смесь татар и русских.
Она имела большие, красивые, по-восточному слегка раскосые светло-карие глаза, излучавшие какую-то, как показалось Платону, необыкновенно-просящую нежность.
Длинные, почти до пояса, густые, крепкие, почти прямые, но слегка волнистые, спело-каштановые роскошные волосы вместе с глазами придавали её облику какую-то колдовскую таинственность.
В меру худощава и необыкновенно стройна, длиннонога в коротковатой юбочке, специально обнажающей её сладко-красивые стройные девичьи ножки, она приводила всех глазеющих на неё мужчин в необыкновенный трепет.
В её колдовские сети попался и Платон.
Она дала глазами «косяка» на симпатичного гостя, исподволь рассматривая его и прислушиваясь к их с начальницей разговору.
Разглядев его и поняв, кто это, она решила повысить интерес московского гостя к своей персоне.
Девушка встала из-за стола и медленно, величаво, как на подиуме, от бедра работая длинными ногами, проследовала к высокому шкафу у противоположной стены, будто бы за каким-то документом.
Она остановилась около него, потягиваясь к верхней полке и высоко поднимая руки. При этом её короткая юбка невольно обнажила и без того, сверх привлекательные ножки, но уже почти до самых ягодиц.
Платон не мог оторвать от них своих ярко горящих, восхищённо-алчных глаз.
Его естество восстало твердью под узкими и тесными джинсами, да так, что толстая пачка денег в набедренном кармане аж впилась в его бедро и стала от того выделяться ещё рельефней. Платон невольно прикрылся папкой с документами, но не в самый подходящий момент.
Главбух – ядрёная женщина средних лет, попросила его показать ей какую-то бумагу. Платон вынужден был открыться.
Но чтоб как-то прикрыть свою срамоту, нарочно уронил папку на пол, приседая при этом, якобы чтобы её поднять. При этом ему удалось несколько убрать восвояси своё, не в меру восставшее, начало.
Девушка, широко и с видимым удовольствием улыбаясь от произведённого эффекта, повернулась к нему, не глядя беря пачку бумаг с верхней полки шкафа, и тут же, скорее всего нарочно, с оханьем выронила её на пол. Ворох бумаг сразу же веером рассыпался по полу, призывая их хозяйку низко наклониться над ними.
Главбух коротко, но глубоко вздохнула, поглядывая с интересом и укоризной попеременно, то на Платона, то на свою хитрую сотрудницу.
Покачивая слегка головой, с ехидной улыбочкой она обратилась к девушке:
– «Ну, молодёжь! Что-то у Вас в руках ничего не держится!».
Поднимая свои спасительные бумаги, Платон невольно взглянул на перешагнувшую через рассыпанную охапку и стоящую уже к нему спиной, согнувшуюся к полу девушку, и в раз обомлел.
Она, стоя лицом к шкафу, не сгибая колен своих длиннющих слегка расставленных ножек, наклонилась низко к полу, собирая упавшие листы, при этом украдкой, скосив глаза, наблюдала через плечо за реакцией Платона. В этот момент уже совершенно оголились её ягодицы, плотно обтянутые белыми полупрозрачными трусиками, через которые явственно проступил цветной рельеф её девичьей чести. Платон от растерянности и изумления не отрывал от её заветного места своих жаждущих глаз, автоматически шаря при этом рукой по пустому полу, ища уже поднятые с него бумаги.
Главбух, удивившись такой сверх смелости и наглости молодой и круто начинающей сотрудницы, каким-то невнятным тембром сразу севшего голоса не то пропищала, не то проскрипела:
– «Розалия! Повернись!».
Та резко повернулась, словно спохватившись, при этом нарочно поддав ногой оставшуюся кипу бумаг в сторону Платона, как бы приглашая его себе в помощь. Тот на время полностью потерял дар речи и контроль над собой.
Не распрямляясь от нестерпимой натянутости в паху своих джинсов, согнувшись в поясе, он почти пополз на карачках, не касаясь руками пола, в направлении своей соблазнительницы, вызвав при этом прилив заливистого смеха у Главбуха.
Партнёры по несчастью, а скорее всего по счастью, начали приближаться друг к другу, то жадно и трепетно глядя глаза в глаза, то стеснительно отводя их на пол, то невольно глядя на интересные части тела нежданного партнёра. Глаза Платона невольно впились в её оголившуюся в декольте грудь с уже неожиданно быстро набухшими, почему-то коричневыми сосками. Она была, как многие теперешние шустрые девушки, которым есть, что показать, без бюстгальтера. Платон, оторопев, чуть ли не теряя сознание, в каком-то тумане, продолжил своё роковое движение, в конце концов, столкнувшись лбами с Розалией.
К тому времени, всё таки едва сдерживающая смех главбух, не выдержала и разродилась наконец-таки гомерическим хохотом, пытаясь прикрыть руками свой, пляшущий в гримасе, рот:
– «Ну…! Ну, Вы…и…даёте же!».
Столкновение и хохот вмиг вернули парочку к реальности.
Розалия резко прижала руку с кипой бумаг к груди и выпрямилась.
Платон также встал, невольно прикрывая свой пах также пачкой поднятых бумаг. Оба, раскрасневшись, опять впились в глаза друг друга.
Девушка оказалась почти такого же роста, что и Платон.
Они несколько мгновений молчали, взаимно наслаждаясь красотой, цветом и разрезом глаз друг друга. Затем смущённо обаятельные улыбки озарили их восторженные лица.
Розалия совершенно нежным и мелодичным голоском выдавила из себя:
– «Спасибо, Платон Петрович!» – при этом слегка присев, сделав что-то вроде книксена.
Она робко, медленно, но настойчиво жаждуще протянула свою длинную и узкую ладонь, с длинными, весьма нежными, изящными пальчиками, к бумагам, прикрывающим пах Платона.
От этого её вызывающего движения плоть Платона восстала так, что он уже не мог скрыть сути, происходящего в его штанах, действа.
Он вынужден был, с трудом сдерживая себя, резко отвернуться от Розалии и, прижав второй рукой уже смятый ворох бумаг к паху и слегка согнувшись, поплестись мелкими шажками на своё прежнее место.
Розалия, не останавливая своё колдовское действо, завораживающе-певучим голоском продолжила:
– «Давайте… я у Вас… поддержу! А то… отпадёт ещё!».
Всё ещё неостывшая от смеха Главбух, вновь закатилась хохотом, успев сквозь него схохмить:
– «Ну, что ты! Что? Теперь уж не отпадёт! Вон как, бедняжка, вцепился то!».
Тут уж засмеялись и виновники происходящего.
Это несколько разрядило обстановку и немного снизило половую напряжённость у Платона.
Садясь на стул, он положил бумаги на стол Главбуха, невольно сделав облегчительный выдох.
Та, завершив смех широкой, непрекращающейся улыбкой, взяла их, встала и передала все до одной Розалии со словами:
– «Во, как он их! Темпераментный мужчина!».
Та уже успела возвратить свою кипу бумаг на верхнюю полку высоченного шкафа и повернулась за второй.
Платон тут же отметил про себя, что и главбух – женщина в теле, с ещё сохранившейся стройностью, хотя уже и скрытой умеренной полнотой.
Но тут же он снова перевёл взгляд на Розалию, всё ещё победно улыбающуюся ему.
Его ею любование снова прервала главбух:
– «Ну, ладно! Мне всё ясно! Сейчас заполним приходный ордер на взнос наличных, и пойдёте в кассу, платить!».
Но кокетливо улыбаясь, добавила:
– «Можете пока здесь подождать!».
Розалия сразу же расплылась в немного застенчивой улыбке, слегка отвернувшись в сторону, скрывая её и невольно потирая при этом ушибленный лоб. Платон машинально тоже провёл рукой по, теперь слегка в испарине от прошедшего напряжения, лбу, потирая ушибленное место.
