Czytaj książkę: «Ищейка без прошлого. Голубая яма»

ПРОЛОГ.

Тишина — это не отсутствиезвука. Это отдельная материя. Густая, тяжёлая, как нефть в венах.

Он лежал в холодной грязи,вжавшись в склон оврага, и слушал именно её — тишину. Сквозь неё прорывалосьлишь редкое потрескивание в наушнике да собственное сердце, отбивающее ударыгде-то в горле. Запах прелой листвы, пороховой гари от предыдущих выстрелов ичего-то металлического, сладковатого — крови. Не его. Ещё не его.

В прицел ПСО, запотевший отдыхания, плыла грунтовка. В лунном свете она была похожа на грязную ленту,брошенную в степи. По ней должен был пройти конвой. Гражданский. Минивэн и дваджипа. Задание было чётким: наблюдение, фотофиксация, уход. Операция «Перевал».

— «Ястреб-1», «Факелу».Статус? — Его собственный шёпот хрипел в ларингофоне.

В ответ — только шипение.Помехи. Нездоровые, глухие, будто кто-то накрыл эфир одеялом. По спине пробежалхолодок, не имеющий ничего общего с ноябрьским ветром.

— «Факел», приём. Багира, ты…

Голос в наушниках возниквнезапно, перекрывая шум. Искажённый, но до жути знакомый. Женский. Её голос.

— Цель подтверждена. Зелёныйсвет. Уничтожить.

Он замер. В прицеле всё ещёбыла пустая дорога. «Уничтожить»? Это… не по протоколу. Не по инструкции.

— Багира, уточни задачу. Яне…

— Приказ прямого приоритета,«Ищейка». Исполнять. — Голос был стальным, без колебаний. Голос автомата.

Адреналин ударил в вискигорьким привкусом. Что-то сломалось. Щёлкнуло. Все его инстинкты, отточенныегодами, вопили об одном: ловушка.

И в этот миг на дорогевынырнули фары.

Не минивэн. Два грузовика«Урал» с брезентовыми тентами, идущие быстро, без габаритов.

В наушнике — та же густая,смертельная тишина.

Он оторвал глаз от прицела,инстинктивно рванувшись к кнопке на рации, чтобы заглушить этот бред, этоткошмар…

Удар пришёл сзади. Не состороны дороги, а из тёмной чащи за спиной. Не выстрел. Тупая, сокрушительнаясила в районе левой лопатки, сломавшая рёбра, выбившая воздух из лёгких. Он некрикнул. Только ахнул, и мир перевернулся, полетел куда-то вбок, в чёрную жижуна дне оврага.

Земля ударила в лицо. В ушахзвенело. Он попытался перекатиться, дотянуться до штурмовки, но тело неслушалось, было тяжёлым и чужим. Сквозь пелену в глазах он увидел чьи-то ноги.Армейские берцы, заляпанные той же грязью. Они медленно, неспешно подошли к нему,остановились в сантиметре от лица.

Последнее, что он успелосознать — странное чувство. Не страх, а дикое, всепоглощающеенедоумение. Почему?

Темнота нахлынула не сразу.Сначала она стёрла краски, потом звуки. Последним исчез холодный привкус кровии предательства на языке.

Глава 1. Фермер.

Солнце в Заовражье было особенное — незлое, нобезучастное. Оно не грело, а лишь подсвечивало унылую ноябрьскую реальность:голые вётлы, пожухлую траву на покосившихся заборах, серое небо, прилипшее ксамым макушкам сосен. Воздух пах дымом из печных труб, прелыми листьями ивечной сыростью от ближнего карьера.

Ратмир Дроздов шёл по границе своего участканеторопливой, размеренной походкой фермера. В руках — не автомат, а секатор. Недля дела, просто чтобы руки не пустовали. Ветхий кирпичный дом позади негомолчал глухими, запылёнными окнами. Сарай с просевшей крышей стоял боком, будтоотворачиваясь от мира.

Он делал это каждое утро. Обход. Ритуал. Попытка вбитьв подкорку новые маршруты, новые ориентиры. Тут — яблоня. Там — столб собрывком провода. За плетнём начинается ничейный пустырь, поросший бурьяном иржавым металлоломом.

Мозг послушно фиксировал. Но где-то глубже, в тёмных,недоступных закоулках памяти, шевелилось иное чутьё. Что-то, что автоматическиоценивало местность с других позиций: укрытия, сектора обстрела, пути отхода.

Ратмир остановился, прикрыл глаза. Вдох. Выдох. Докторв военном госпитале говорил: «Вам нужно заново научиться жить в тишине,Александрыч. Ваша война кончилась». Он почти поверил. Почти.

Открыв глаза, он заметил сломанную ветку на молодойсосне у забора. Слом был свежий, белая древесина ярко выделялась на фоне серойкоры. Ветка висела в неестественном положении — её не ураганом вывернуло, её отодвинули.Аккуратно, чтобы пройти.

Ратмир замер, не меняя позы. Взгляд скользнул попустырю. Камень, лежавший у края старой колеи, был сдвинут на несколькосантиметров. На нём не было мха с той стороны, которая теперь смотрела вверх.

Следы. Профессионального наблюдения. Не охотника — тетопчутся громко, пахнут махоркой и собаками. Эти были тихими, как тени. Иприходили не раз.

Тихая волна ярости, холодной и острой, подкатила кгорлу. Он её подавил. Загнал глубоко внутрь, туда, где копилось всё остальное:обрывки ночных кошмаров, невнятное чувство потери и постоянный, фоновый гултревоги. Он повернулся и пошёл дальше, к калитке, ведущей на деревенскую улицу.

У калитки его поджидал Виктор, известный на всю округукак Витька-Правдолюб. Он сидел на обледеневшем колодце, кутаясь в прожжённуюватную куртку, и сосредоточенно тянул из горлышка пластиковой бутылки что-томутное. Увидел Ратмира, хмыкнул.

— Опасаешь границы, хозяин? — просипел Витька. Голос унего был проржавевший, как эта калитка. — Зря. От супостата забор не спасёт.

— С добрым утром, Виктор, — нейтрально отозвалсяРатмир, делая вид, что проверяет замок.

— Какое уж тут доброе, — Витька махнул рукой в сторонулеса за околицей. — Опять они, стервецы, по ночам шляются. Землю топчут.

— Кто «они»?

— Охотнички чёрные, — Витька таинственно понизилголос, хотя вокруг кроме них ни души не было. — Не по кабану, не по зайцу. Безсобак, без фонарей. Как тени. Я, бывало, с похмелья ночью у сарая курю — вижу.Идут бесшумно. И не в лес, а вдоль опушек, к «Яме» голубой да к тем развалинамстарым.

Ратмир перестал возиться с замком.

— Может, грибники?

Витька фыркнул так, что чуть не упал с колодца.

— В ноябре? Грибы у них в голове. Нет, Александрыч… —Он наклонился ближе, и Ратмир почувствовал тяжёлый запах перегара и немытоготела. — Они не по зверю ходят. По людям. Чую.

В этой пьяной чуйке было столько искренней, животнойуверенности, что по спине Ратмира пробежали мурашки. Не страх. Узнавание. Егособственные, затоптанные инстинкты пронзительно взвыли в унисон с этим бредомпьяницы.

Витька вдруг посмотрел на него не пьяными, а какими-тоудивительно ясными, тоскливыми глазами.

— Я ведь тоже служил, Александрыч. В Афгане. Знаю, какпахнет чужая засада. Ты тут один, как перст. И пахнет от тебя… одной бедой. Отгреха подальше.

— И чего им в развалинах нужно? — спросил Ратмир,стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, игнорируя последнюю фразу.

— А хрен их знает, — Витька отхлебнул из бутылки,сморщился, и взгляд снова стал мутным. — Место проклятое. Ещё при советах там что-тосекретное копали. Потом бросили. А нынче… — Он оглянулся и прошептал так тихо,что Ратмир прочитал слова по губам больше, чем услышал: — Говорят, Волков тамсвой склад новых делишек держит. Не легальный. Того… что со старых армейскихскладов списывают.

Полковник Волков. «Хозяин» района. Ратмир видел егооднажды на сельском сходе — грузный, с лицом каменного идола, в дорогойдублёнке поверх камуфляжной формы. Смотрел на всех свысока, как на подчинённых.

— Спасибо, что предупредил, Виктор, — Ратмир кивнул ипотянулся к калитке, давая понять, что разговор окончен.

— Да не за что, — Витька отмахнулся, уже теряяинтерес. — Ты только не суйся, слышь? Кто не суётся — тот долго живёт. А ты, ягляжу, из любопытных.

Ратмир вышел на улицу, оставив пьяницу на колодце.Слова «чёрные охотники» и «не по зверю» отдавались в его висках назойливымэхом. Он поднял голову, вгляделся в серое небо, в голые ветви деревьев. ПокойЗаовражья был обманчив. Под тонкой коркой обыденности здесь что-то гнило.Что-то, что оставляло свежие следы у его забора и бродило по ночам у старыхразвалин.

И он, Ратмир Дроздов, бывший майор с провальнойоперацией в прошлом и дырой в памяти вместо биографии, почему-то оказался всамой гуще этого тихого гниения. Не случайно.

Он повернулся и медленно пошёл обратно к дому. Секаторв его руке вдруг показался смехотворно беспомощной игрушкой. Инструментсадовника в руках палача. Или наоборот? Он сжал рукоять, и сухожилия натыльной стороне ладони выступили белыми верёвками. Тело помнило другой вес,другую балансировку. Вес «Стечкина» с глушителем.

Рука сама потянулась к пояснице, к тому месту, гдераньше лежала кобура. Нащупала только толстую ткань рабочей куртки

В доме было тихо и пусто. Тишина снова обволакивалаего, но теперь она не была мирной. Она была настороженной, выжидающей. Какперед выстрелом.

Он подошёл к окну, выходящему на ту самую сосну сосломанной веткой. И простоял так долго, не двигаясь, глядя в серый день глазамичеловека, который смотрит на мир в одиночку, хотя смутно чувствует, чтокогда-то смотрел на него в четыре глаза. Он забыл почти всё, кроме одного — какждать приближающейся бури.

Глава 2. Тело.

Весть пришла не с криком, а с ворчанием. Ратмируслышал её сквозь сон — гулкий перегарный голос Витьки за окном, перебиваемыйсиплым басом участкового. Он встал с дивана, на котором задремал в одежде, иподошёл к окну.

По улице, петляя между колеями, тащился «УАЗик»Родионова. За ним, пошатываясь, брел Витька-Правдолюб, размахивая руками.Машина резко свернула к выезду на просёлочную дорогу, ведущую к карьеру. Витькаостановился, почесал затылок и поплёлся обратно к своей хате.

Сердце у Ратмира забилось чаще. Не страх — та самая предбоеваяготовность, которая жила в клетках, не спросив разрешения сознания. Он натянулкуртку, взял с вешалки старый, но крепкий бинокль «Цейс» и вышел.

Он не пошёл по дороге. Он двинулся лесом, параллельноколеям. Ноги сами нашли тропку, тело пригнулось, хотя необходимости в этом небыло. Через десять минут он был на пригорке, поросшем чахлыми соснами. Отсюдаоткрывался вид на «Голубую яму».

Водоём был похож на огромную, неправильной формы лужу.Вода в нём даже в ясный день казалась неестественно тёмной, почти чёрной из-заголубой глины на дне. Сейчас, под низким серым небом, она была цвета свинца.

У самого края карьера, на узкой полоске гальки, стоял«УАЗик». Рядом с ним — фигура в тёмно-синей полицейской куртке, Родионов. Ончто-то записывал в блокнот, лениво поглядывая на воду, где возле старой,полузатопленной коряги колыхалось какое-то тёмное пятно.

Ратмир поднял бинокль, настроил резкость.

Пятном оказался человек. Мужчина. Лицом вниз, взастиранной спортивной куртке. Тело поддерживало на плаву что-то под ней —воздух в одежде или, что вероятнее, газы разложения. Оно медленно вращалось наслабом течении, и Ратмир поймал в линзы бледное, раздувшееся лицо. Молодое. Летдвадцати пяти.

Родионов оторвался от блокнота, взял с багажникадлинную палку с крюком на конце — багор, старый, ржавый. Лениво, без особогоусилия зацепил им куртку и потянул к берегу. Тело неохотно поддалось, заскреблопо гальке. Участковый наклонился, перевернул его на спину.

И тут Ратмир увидел.

На шее трупа, чуть ниже линии челюсти, отчётливопроступал широкий, неровный синяк. Багрово-лиловый, с чёткими отпечаткамипальцев и характерным полумесяцем у основания скулы. Отёк уже начал спадать, норисунок был читаем, как учебная схема.

Медвежьи объятия.

Стандартный армейский приём удушения сзади. Не уличнаядрака, не бытовая поножовщина. Работа профессионала. Тот, кто это сделал, знал,как обхватить шею предплечьем и бицепсом, как правильно надавить, чтобыперекрыть сонную артерию, а не трахею. Быстро. Тихо. Эффективно.

Ратмир почувствовал, как у него свело челюсть. Воздухв лёгких стал густым, как сироп. Перед глазами на секунду проплыла картинка —не память, а её отголосок: чья-то мощная рука в камуфляжном рукаве, впивающаясяв горло. Свой собственный хрип.

Он опустил бинокль, сделал глубокий, шумный вдох. Несейчас. Не здесь.

Внизу Родионов закончил осмотр. Он даже не накрыллицо. Просто пнул багор в сторону, достал из машины связку оранжевыхпластиковых лент и начал небрежно огораживать ими место, где лежало тело. Делосделано. Можно ждать бригаду из райцентра.

Ратмир отполз от кромки пригорка и встал. Спина была мокройот холодного пота. Он шёл обратно лесом, не видя тропы. В голове стучало одно:армейский приём, армейский приём, армейский приём.

Кто был этот парень? Почему его убили как диверсантана нейтральной полосе? И почему выбросили в «Голубую яму», словно мусор, прямопод носом у бывшего спецназовца ГРУ?

Вернувшись в дом, он первым делом подошёл к шкафу вприхожей. На верхней полке, за стопкой старых газет, лежала папка. В ней —несколько вырезок из районной газеты «Заря» за последний год. Он редко их пересматривал— это было частью легенды, попыткой вжиться в роль местного. Но теперь емунужно было искать.

Он листал пожелтевшие страницы, пока глаза ненаткнулись на заметку в уголке. «Пропал без вести». Фотография молодого мужчиныв камуфляжной форме, неулыбчивого, с прямым взглядом. Алексей Ковалёв. Сержантсрочной службы. Проходил службу на складе №517. Не вернулся из увольнения годназад. Считался дезертиром.

Ратмир положил вырезку на стол рядом с воображаемымсиняком на воображаемой шее. Совпадение? Слишком стерильно. Слишком... знаково.

Склад №517. Тот самый, которым теперь заправлялВолков.

Он подошёл к окну. День окончательно померк,превратившись в ранние сумерки. Где-то там, у «Голубой ямы», теперь мерцалисиние мигалки. Приехали «те» из города.

Ратмир потёр лоб. В висках пульсировала знакомая,тупая боль — предвестник мигрени, которая всегда приходила, когда он пыталсянасильно выудить из памяти хоть что-то связное. Но сейчас вместе с больюприходило и другое. Холодное, ясное понимание.

Его затворничество, его тихая война с собственнойголовой — всё это кончилось. Кто-то начал другую войну. Совсем рядом. И перваяжертва уже лежала на галечном берегу с отметиной на шее — отметиной из его жепрошлого.

Он повернулся, взгляд упал на дверь сарая. На потайнойлюк под верстаком. На планшет, который он не мог открыть.

— Ладно, — тихо сказал он пустому дому. — Значит, так.

И впервые за много месяцев в его глазах, помимоусталости и пустоты, появилось что-то ещё. Острый, сфокусированный интерес.Интерес ищейки, учуявшей свежий след.

Глава 3. Тайник

Сарай пах старым деревом, мышами и масляной тряпкой —запах, который Ратмир научился считать своим. Он щёлкнул выключателем. Лампочкапод потолком, без плафона, мигнула и загорелась жёлтым, скупым светом, отбрасываяна стены гигантские, пляшущие тени. В углу стоял верстак, заваленныйинструментом: разводной ключ, пассатижи с облупившимися ручками, банки сгвоздями и саморезами. Ничего лишнего. Всё как у настоящего фермера-отшельника.Всё, кроме тяжёлого ящика с подшипниками, стоявшего у самой ножки.

Ратмир откашлялся — в горле запершило от пыли. Онупёрся плечом в ящик, сдвинул его с привычного, въевшегося в грязь места. Подним в полу зиял люк — не мастерски скрытый, а просто притоптанный, засыпанныйопилками и трухой. Крышка из толстой фанеры, обитая по краям полоской резины отстарой тракторной камеры. Он подцепил её монтировкой, почувствовал, какнапрягаются мышцы спины, и потянул на себя.

Древесина с глухим стоном оторвалась от глины. Внизуоткрылась квадратная яма. Чёрная, сырая, пахнущая могильным холодом. Ратмиропустился на колени, протянул руку в темноту и нащупал на боковой стенке первуюжелезную скобу — ржавую, но надёжную. Импровизированная лестница. Он замер намгновение, прислушиваясь. В ушах стоял высокий, едва слышный звон — тот самый,что всегда приходил в полной тишине. Тишина в сарае была ненастоящей. За нейпрятался гул — отдалённое эхо выстрелов, криков, грохота техники. Фантомный шумего отменённой жизни.

Он ступил на первую скобу. Ещё одна. Ещё.

Внизу было тесно. Укрытие высотой чуть больше метра,выкопанное наспех, но с расчётом. Он согнулся в три погибели, запустил руку взнакомую щель между кирпичами, нащупал коробку спичек. Шик — и колеблющийсяоранжевый свет озарил крошечное пространство. Воздух пах землёй, холоднымметаллом и… чем-то ещё. Озоном. Застоявшимся электричеством.

Тайник был прост до аскетизма. Ни оружия. Ни патронов.Ни стопок валюты, как в дешёвых боевиках. Напротив него, прислонённая кземляной стене, лежала одна-единственная вещь.

Планшет в ударном, противоударном корпусе цвета хаки.Тактический, военного образца, пяти-шестилетней давности. На его лицевойпанели, помимо потускневшего экрана, был едва заметный прямоугольникбиометрического сканера и крошечное отверстие микрофона.

Ратмир взял его в руки. Пластик был прохладным,шероховатым, с несколькими свежими царапинами. Вес — ощутимый, уверенный, околокилограмма. Знакомый до боли. Вес разгрузки. Вес снайперской винтовки. Весответственности. Пальцы сами собой, без команды, легли на боковые грани особымзахватом — большие пальцы сверху, указательные вдоль рёбер. Мышцы помнили. Онипомнили, как держать это устройство в тряске бронетранспортёра, как прикрыватьего от песчаной бури, как быстро извлекать из кобуры на разгрузочном жилете.

Он сел на корточки, поставил планшет на колени. Сердцеколотилось где-то в районе горла, учащённо и глухо. Он приложил большой палецправой руки к сканеру.

Экран вспыхнул тусклым синим светом. Появилась надписьбез заставок, аскетичным системным шрифтом: «Биометрическая идентификация:ДРОЗДОВ, Р.А. Подтверждена.»

В груди что-то ёкнуло — не радость, а короткое, резкоеспазматическое сжатие. Имя. Его имя. Подтверждено. Машина узнала его. Он всёещё существовал для этой железяки. Для мира, который он забыл.

Но экран не разблокировался. Вместо этого холоднымзелёным шрифтом выплыла новая строка:

«Требуется вторичная аутентификация. Голосовой ключ.»

Вторичная аутентификация. Голосовой ключ.

Ратмир замер. В голове — не пустота, а белый шум, вкоторый вплетались обрывки радиообмена, шипение помех, чьи-то неразборчивыекоманды. Он должен был сказать что-то. Особую фразу. Ту самую, которую придумалкогда-то, в здравом уме и твёрдой памяти, чтобы защитить самое важное от самогосебя. От того себя, который может превратиться вот в это: в пугливого зверя вноре, не помнящего пароля от собственной жизни.

Он сглотнул. Звук был сухим, громким в замкнутомпространстве.

— Открыть, — хрипло прошептал он, и его собственныйголос показался ему чужим, осипшим от неиспользования.

Никакой реакции. Только мигающий курсор в строкеввода, равнодушный и требовательный.

— Разблокировать. Доступ.

Тишина. Даже системного звука ошибки не последовало.

— Пароль… — он замялся, лихорадочно роясь в подкорке.— «Перевал». «Факел». «Чёрный тюльпан».

Молчание. Абсолютное. Машина просто ждала. Она былатерпеливее его. Она могла ждать вечность.

Ратмир сжал веки так сильно, что в глазах заплясалибагровые круги. Он давил на память, как на воспалённый нерв, пытаясь выдавитьхоть что-то внятное. Всплывали обрывки без связи. Запах пороха «Вихря».Холодная сталь приклада СВД. Вибрация вертолётных лопастей «Ми-8», от которойдрожали внутренности. Песок на губах. Чей-то смех рядом, точно такой же, какего собственный, но чуть более высокий. Близнец. Мирослав. Призрак.

Но не слова. Ни одного нужного, заветного слова.

Отчаяние подступило тошнотворной, горячей волной,подкатило к самому горлу. Оно было знакомым, почти родным. Его ежедневныйспутник. Вот он, ключ. Физический, осязаемый ключ от его прошлого, от егопреступлений, его побед, его причин жить и убивать. В его руках. И он не могповернуть его, потому что забыл форму бородки. Забыл, каким человеком был тот,кто придумывал этот пароль.

Ярость, внезапная и слепая, ударила в виски. Он несдержался — ударил кулаком по сырой земляной стене. Глухой, мягкий удар.Рассыпчатая глина посыпалась ему на рукав, забилась под ногти.

— Да что же ты за сволочь такая?! — прошипел он впустоту, глядя на немое, тупое устройство. Его голос сорвался на крик, но крикполучился сдавленным, утробным. — Что ты там хранишь, а? Что я такого положил,что теперь самому себе не могу сказать?!

Планшет молчал. Его молчание было самым изощрённымиздевательством. В нём была вся суть его нынешнего существования: он былсейфом, хранителем тайны, от которой отрёкся его же собственный разум.

Ратмир тяжело дышал, прислонившись лбом к холоднойглине. Пахло землёй. Всегда, везде — землёй. В операциях он закапывался в неё,становился её частью. В этой деревне он в ней копался, пытаясь что-товырастить. Земля была константой. Она принимала всё: семена, пули, кровь,трупы, секреты. Она не спрашивала паролей.

Он потянулся и резко дунул на спичку. Тьма нахлынуламгновенно, густая, тяжёлая, почти осязаемая. Она поглотила его, придавила к земляномуполу. Он не шевелился, сидел в ней, прислушиваясь к бешеной дроби своегосердца. В такие моменты, в полной сенсорной изоляции, из глубин иногдавыползали не образы, а тени ощущений. Фантомные боли ампутированной памяти.

…Тряска в кузове. Чей-то голос в наушниках. Не его, нерадиста. Женский. Спокойный, чёткий, без эмоций. Говорит не с ним. Докладываеткому-то на чистом, почти стерильном русском: «…готов подтвердить. Досьефизически в руках. Оригиналы. Нужна чистая эвакуация…»

…И тут же, поверх этого, его собственный внутреннийголос, торопливый, срывающийся, на грани паники: «…нужно скопировать. Спрятать.Если я не вернусь, если меня возьмут… Ключ… только голос. Только она может…Только она…»

Он открыл глаза в абсолютной темноте. Зрачкибессмысленно расширились, ничего не видя. «Только голос». Это было про ключ.Про вторую ступень.

Про неё.

Про Багиру.

Но саму фразу — эту самую, заветную последовательностьзвуков — он не слышал. Только предупреждение. Только намёк на то, что онакак-то к этому причастна. Как спаситель? Как страж? Или как тюремщик?

Он чиркнул спичкой снова, ослепляя сам себя. Схватилпланшет, зажал его под мышкой и полез обратно по скобам, задыхаясь отнепривычной нагрузки и адреналина. Выбрался из ямы, захлопнул люк, с силойзадвинул ящик на место. Действовал на автомате, как запрограммированный.

В доме он поставил планшет на кухонный стол,заваленный немытой кружкой и хлебными крошками. Сесть напротив. Уставился нанего, как на сложнейшую шахматную позицию, в которой он играл сам против себя.Биометрия прошла. Значит, устройство признало в нём Ратмира Дроздова. Значит,тело его — то же. ДНК та же. Отпечатки. Но вторая ступень была там, куда он немог дотянуться. В содержимом его черепа. В личности. В той части, которуюкто-то или что-то эффективно стёрло.

Он провёл ладонью по лицу, почувствовав щетину ивлажную кожу. Усталость накатывала теперь костной, всепроникающей тяжестью. Ноза ней, как из-под спускового крючка, выпрыгнула холодная, отточенная,рациональная мысль.

Если ты спрятал это так надёжно, с двойным замком, спривязкой к голосу… Значит, содержимое было не просто важным. Оно былосмертельно опасным. Не для него. Для кого-то другого. Для кого-то оченьмогущественного. И этот кто-то, возможно, уже знал или догадывался о существованииэтого планшета. А теперь, после сегодняшнего утра, этот кто-то мог знать и то,что Ратмир Дроздов вышел из своей раковины. Что он наблюдал. Что онзаинтересовался.

Ратмир встал, кости похрустели. Подошёл к окну. Наулице была кромешная тьма, деревенская, непроглядная. В одном из домов вдалекетускло светилось окошко — у Анисьи, старухи-соседки, она не спала до позднейночи. Больше ни огонька. Заовражье спало сном праведников и пьяниц.

А он стоял и смотрел в чёрное стекло, за которым слабоотражалась его собственная бледная, невыспавшаяся физиономия с тёмнымипровалами вместо глаз. И чуть дальше, в отражении, — тусклый прямоугольникпланшета на столе.

Два трупа. Два секрета. Один в мутной воде «Голубойямы», уже начавший разлагаться. Другой — в холодном пластике и кремнии, мёртвыйбез пароля.

И оба, он чувствовал это каждой порой, каждыминстинктом, уцелевшим после катастрофы, были адресованы лично ему. Первоепослание только что выловили. Второе лежало перед ним, немое и насмешливое.

Оставалось ждать третьего.

Глава 4. Встреча

Лесная просека была его местом силы. Не вэзотерическом смысле — в тактическом. Отсюда, с пригорка под старым, скрюченнымдубом, он видел все подходы к своему дому: и просёлок, и тропу из деревни, илощину, по которой мог подкрасться непрошеный гость. Здесь он приходил, когдасны становились слишком яркими, а стены дома начинали давить. Здесь было прощедышать.

Сегодня он пришёл сюда не за покоем. Он пришёлпроверить «секрет» — старую, почти забытую процедуру. В дупле у корней дубалежал камень. Обычный, серый булыжник. Раз в неделю он его переворачивал. Этобыл примитивный сигнал для того, кого не существовало. Для связи, которойникогда не было. Ритуал безумца.

Ратмир наклонился, провёл рукой по мху. Камень лежална месте, но мох под ним был примят. Кто-то недавно поднимал его и положилобратно. Аккуратно, стараясь, но не рассчитал упругости мшистой подушки.

Всё тело мгновенно натянулось, как струна. Он невыпрямился. Застыл в полуприседе, медленно переводя взгляд по периметрупросеки. Ничего. Тишина. Поздний ноябрьский полдень, серый и безветренный. Дажептиц не было слышно. Слишком тихо.

Он медленно выпрямился, повернулся спиной к дубу.Сделал шаг в сторону от укрытия, на открытое место.

— Выходи, — сказал он громко, ровным голосом, неповышая тона. — Я без оружия.

Слова повисли в сыром воздухе. Казалось, лес втянул ихв себя и переварил. Десять секунд. Двадцать.

Из-за ствола старой, полузасохшей сосны шагнулаженщина.

Она появилась бесшумно, как будто была частью леса,его тёмным, разумным продолжением. На ней была не камуфляжная форма, апрактичная городская одежда: тёмные утеплённые штаны, чёрная куртка-ветровкабез опознавательных знаков, высокие походные ботинки. Руки в тонких перчаткахбыли опущены вдоль тела, открытые, пустые. Но поза была готовой, собранной —корпус чуть развёрнут, вес на передней части стопы.

Ратмир не шелохнулся. Он изучал её. Высокая, стройная.Волосы, тёмно-каштановые, убраны в строгий пучок. Лицо — не красавицы изжурнала, а с правильными, чёткими чертами, которые запоминались. Лоб, скулы,решительный подбородок. И глаза. Серые, холодные, как ледниковые озёра. Онисмотрели на него не с угрозой, а с оценкой. Взглядом хирурга, рассматривающегоживой, но незнакомый орган.

— Багира, — произнесла она. Голос был ровным,низковатым, без лишних интонаций. В нём не было вопроса.

Услышав позывной, Ратмир почувствовал не вспышкупамяти, а её полную, оглушительную противоположность. Внутри, там, где должнобыло что-то отозваться, зияла пустота. Ни узнавания, ни тепла, ни ненависти.Ничего. Только тонкая, ледяная трещина, по которой побежал холод.

— Я тебя не знаю, — честно сказал он. Голос недрогнул.

Её брови чуть приподнялись. Микроскопическое движение,но он его уловил. Не удивление, а подтверждение гипотезы. Она медленно,демонстративно, оглядела его с головы до ног. Взгляд задержался на его руках,сжатых в кулаки, на напряжённой линии плеч, на глазах, в которых, он знал, былатолько настороженная пустота.

— Но ты назвал правильный пароль, — сказала она. —«Выходи». Это был сигнал на крайний случай. Если всё пойдёт не так. Еслиостанешься один.

Ратмир молчал. Это могла быть правда. Или блеф. У негоне было инструментов, чтобы это проверить. Только инстинкты, которые кричали обопасности, но не могли расшифровать её источник.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Ищу тебя. Долго искала. — Она сделала шаг вперёд,плавно, не нарушая дистанции. — Операция «Перевал». Помнишь?

Слово ударило по вискам тупой болью. Не образы. Боль.Фантомная, знакомая. Он чуть заметно вздрогнул, не смог сдержаться.

— Нет, — прошептал он. — Не помню. Только… отголоски.

В её глазах что-то промелькнуло. Не жалость. Расчёт.Она кивнула, будто получила важные данные.

— Это из-за ранения. Контузия, потеря крови. Мыдумали, ты погиб. — Она помолчала, давая словам осесть. — А потом пошли слухи.Что в какой-то глухой деревне под видом фермера отирается бывший «Ищейка».Решила проверить.

«Ищейка». Ещё одно слово-ключ. Оно отозвалось где-тоглубоко в подкорке, как кличка, которую носишь с детства. Неприятно. Слишкомточно.

— Зачем проверять? — Его голос окреп, в нём появилсяметалл. — Чтобы прикончить? Добить работу?

Она смотрела на него прямо, не отводя взгляда.

— Если бы я хотела тебя убить, Ратмир, ты бы уже былмёртв. С того момента, как ты вышел из дома, я держала тебя на мушке. — Оначуть мотнула головой в сторону густого ельника напротив. — Ты хорош, но тывышел на открытое место. И объявил, что безоружен. Это либо храбрость идиота,либо отчаяние. Какое из двух?

Он не ответил. Промолчал. Давление её взгляда былофизическим. Он чувствовал его на коже.

— Мне нужна правда, — наконец выдавил он. — О томтрупе. Об операции. О том, кто я.

Багира медленно выдохнула, и в её осанке появиласьедва уловимая усталость. Не слабость, а тяжёлая, профессиональная усталостьсолдата, уставшего от долгой войны.

— Правда опасна. Для тебя. Для меня. Тот парень вкарьере — начало. Он был первым звеном. Если начнёшь копать, вытащишь на светтакое, что тебя сожрёт. — Она снова сделала шаг, сокращая дистанцию. Теперь онвидел тонкие морщинки у её глаз, следы настоящей, невыдуманной усталости. — Ямогу дать тебе версию. Безопасную. И врага. Конкретного, осязаемого. Того, когоможно посадить за убийство этого парня и за нашу проваленную операцию. Хочешь?

Это был крючок. Чистейшей воды крючок. Он чувствовалего остроту в каждом слове. Но что было альтернативой? Стоять здесь и ждать,пока его прошлое настигнет его в виде очередного трупа или пули?

— Кто? — коротко спросил он.

— Волков. Полковник в отставке. Хозяин склада №517.Тот, чьи люди нашли сержанта Ковалёва год назад и решили, что он слишком многознает. — Она говорила чётко, уверенно, связывая факты в безупречную логическуюцепь. — Он продал маршрут нашей группы в «Перевале». Он причина того, что ты здесь,с дырой в голове. И он же сейчас пытается навести порядок, убирая старые концы.Ты — живой конец, Ратмир.

Имя «Волков» легло на подготовленную почву — нарассказ Витьки, на карту в кабинете, на вырезку из газеты. Всё складывалось водну, чёткую картину. Слишком чёткую. Слишком удобную.

— А ты? — спросил он, не сводя с неё глаз. — Какаятебе выгода?

Уголки её губ дрогнули. Не улыбка. Что-то горькое ибыстро погашенное

— Моя выгода — закрыть дело. Отомстить за своих. Затебя в том числе. И спасти твою жизнь, если ещё не поздно. Волков знает, что тыжив. После сегодняшнего утра он будет знать, что ты не просто овощ на грядке.Он пришлёт людей. Не таких дураков, как участковый. Профессионалов.

Она была убедительна. Слишком. В её словах не было ниодной фальшивой ноты. Но именно это и настораживало. В жизни так не бывает.Правда всегда колючая, с торчащими концами, за которые цепляешься.

Ратмир посмотрел на лес, на серое небо, на старый дуб.А потом снова на неё.

— А что в карьере? Приём «медвежьи объятия». Армейский.

Она кивнула, как будто ждала этого вопроса.

— У Волкова в охране полно отставников из наших жеструктур. Он их собирает. Они и работают его руками. Это их почерк.

Круг замкнулся. Всё объяснено. Все дорожки ведут кодному человеку.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь мы идём к тебе, — сказала Багира. Она сновастала деловой, собранной. — Нужен план. И нужно решить, что делать с твоимпланшетом. Потому что если он у тебя есть, Волков об этом скоро узнает. И тогдау него будет реальный мотив стереть тебя в порошок.

Ратмир почувствовал, как у него похолодела спина. Оназнала про планшет. Естественно. Если они были напарниками.

— Я не могу его открыть, — признался он, и в этомпризнании была горечь поражения. — Нужен голосовой ключ. Я его не помню.

В её глазах вспыхнул острый, мгновенный интерес. Как уохотника, учуявшего слабину зверя.

— Это решаемо. У меня есть человек. Но не здесь.Поедем.

Она уже повернулась, делая первый шаг к выходу изпросеки, подразумевая, что он последует за ней. В этом жесте была власть.Уверенность командира.

Ратмир задержался на секунду. Он смотрел на её спину,на затылок, на уверенную постановку головы. В его памяти всплыл обрывок изтайника: «…только голос. Только она…»

Она была его ключом. Единственным проводником в прошлое,которое убивало.

Он глубоко вдохнул запах прелой листвы и пошёл за ней,в неясное будущее, ведомый женщиной, чьё лицо было первым живым лицом из мира,который он когда-то знал. Или ему так казалось.

А в ельнике напротив, в полукилометре, в складках местности,человек в маскировочном костюме с параболическим микрофоном аккуратно сложилоборудование и бесшумно исчез в чаще, чтобы доложить: «Контакт состоялся.Амнезия подтверждена. Багира взяла управление на себя».

Глава 5.Инструктаж.

На кухне пахло чаем, сырой шерстью и пылью, прогретойпечкой. Ратмир снял промокшую насквозь куртку и повесил её на спинку стула усамой топки — пусть сохнет. Движения были медленными, намеренно бытовыми. Ондавал себе время. Время осмотреться в собственном доме, который вдругнаполнился её присутствием. Чужеродным, плотным, как запах оружейной смазки.

Багира стояла у окна, отодвинув ситцевую занавескуровно на ширину ладони. Достаточно, чтобы видеть двор, калитку, началопросёлка. Недостаточно, чтобы её силуэт был заметен снаружи. Она не снималаветровку, только расстегнула молнию. Поза — не расслабленная, а собранная,готовая к резкому движению. Как у хищной птицы, присевшей на ветку, но несложившей крылья.

— Садись, — сказал Ратмир, стуча эмалированнымчайником о край раковины, счищая накипь. — Чай будет. Если, конечно, небрезгуешь.

— Не брезгую, — отозвалась она, не оборачиваясь. Голосиз угла комнаты прозвучал приглушённо. — Но садиться не буду. Ты сам садись. Ируки клади на стол. Где я их буду видеть.

Фраза прозвучала не как приказ, а как констатацияфакта. Протокол безопасности. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок.Не страх. Узнавание. Так и надо. Так и положено.

Он повиновался. Поставил на стол два толстых стакана вподстаканниках, налил из чайника крутым кипятком. Пар застелил стол белойдымкой. Только тогда Багира оторвалась от окна. Она обошла стол и села напротивнего, но не прямо, а чуть боком, чтобы продолжать контролировать и дверь, иокно. Её руки лежали на столешнице ладонями вниз — пустые, открытые, но пальцыбыли слегка расставлены, готовые в любой миг сгруппироваться, схватить,ударить.

— Устроился просто, — произнесла она, скользнуввзглядом по комнате: покосившиеся полки с консервами, трещина на потолке, заштопаннаяодежда на вешалке, простая, почти монашеская обстановка без намёка на личное.

— Не для роскоши, — буркнул он, отодвигая от себястакан. — Чтобы не выделяться.

— Выделяешься, — парировала она без паузы. — Типичныйотставник-контуженный с пенсией не держит тайников в полу и не ходит по лесу,как по полигону, меняя точку наблюдения каждые три минуты. Ты слишкомправильный, Ратмир. Слишком чист в движениях. Это видно. Для любителя — тычудак. Для профессионала — ты гвоздь, который торчит из доски. И его рано илипоздно забьют обратно или выдернут.

Он поморщился, будто от зубной боли. Она видела. Онавсё видела. От этого стало не по себе.

— Значит, маскировка провалилась.

— Не совсем. Она сработала ровно настолько, чтобы тебяне прикончили сразу. Пока ты был тихим сумасшедшим фермером, ты не представлялугрозы. — Она потянулась к стакану, обхватила его длинными, узкими пальцами, ноне пила. Грела руки. — Сегодня утром ты перешёл черту. Ты показал интерес. Аинтерес — это угроза.

— Кому? — спросил он, глядя прямо на неё. Он ловилкаждое движение её глаз, каждый микромимический сдвиг.

— Волкову. Сергею Волкову. Полковник в отставке. — Онапроизнесла имя с ровной, холодной интонацией, как читают имя в расстрельномсписке. — Нынешний хозяин склада №517 и фактический царёк всего этого района.

Она вытащила из внутреннего кармана куртки нефотографию, а тонкую, сложенную вчетверо бумажку. Развернула её и положила настол. Распечатка чёрно-белого кадра со скрытой камеры. Мужчина лет пятидесяти слицом, словно вырубленным топором из сырого гранита. Короткая, жёсткая щетина спроседью. Узкие, запавшие глаза, в которых читалась не злоба, а усталое,циничное всевластие. Он стоял у ворот ангара, в дорогой дублёнке поверхкамуфляжа, и курил, глядя куда-то мимо объектива. Полковник Волков.

Рядом она положила вторую бумажку — ту самую вырезкуиз «Зари» с фото Алексея Ковалёва. Молодое, незнакомое лицо.

— Связь, — сказала Багира, ткнув указательным пальцемсначала в Волкова, потом в Ковалёва. Палец был тонким, сильным, с короткоподстриженным ногтем. — Прямая и простая, как лом. Ковалёв служил срочную наего объекте. Увидел что-то, чего не должен был. Возможно, просто стал неудобнымсвидетелем. Попытался шантажировать или просто, будучи пьяным, проговорился вбане. Волкову пришлось его убрать. Не своими, конечно, руками. Через своих«чёрных охотников». — Она произнесла это прозвище без тени иронии, какутверждённый оперативный псевдоним. — Тех самых, что шныряют по твоему лесу иоставляют у тебя под забором визитные карточки.

Ратмир взял распечатку с Волковым. Бумага была тонкой,шершавой, пахла тонером. Лицо не вызывало в нём ничего — ни страха, ниненависти, ни даже отторжения. Просто цель. Антагонист, назначенный свыше.Слишком удобно.

— А наша операция? — спросил он, откладывая фото. —«Перевал»? Кто мы? Кто я?

Багира наконец отпила чаю. Она сделала это странно —не пригубила, а сделала один долгий, ровный глоток, будто принимала лекарство.Поставила стакан ровно на то же место, оставив на столешнице влажное, идеальнокруглое кольцо.

— «Перевал». Приграничная зона. Пятнадцать месяцевназад. — Её голос сменился, стал ровным, отстранённым, почти механическим.Голосом, зачитывающим доклад в казённом кабинете. — Мы — оперативная группа«Факел». Ты — командир. Позывной «Ищейка». Я — капитан Соколова, позывной«Багира». Связной и куратор со стороны военной контрразведки. Задача —внедриться в цепочку контрабанды стрелкового оружия и высокотехнологичныхкомпонентов. Выявить и обезвредить конечного получателя на нашей территории. Всёшло по графику. До того момента, пока Волков, который в то время отвечал залогистику и безопасность в нашем секторе, не продал маршрут движения нашейгруппы. За очень хорошие деньги. — Она сделала паузу, её взгляд упёрся в стенуза спиной Ратмира, но видел, очевидно, совсем другое. — Нас ждала засада. Небандиты. Хорошо подготовленная группа, почти военное подразделение. Мы принялибой.

Она замолчала. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой,давящей на барабанные перепонки. Ратмир ждал, что внутри что-то дрогнет —вспыхнет хоть обрывок, отзовётся болью шрам на спине, заноет старая рана. Былатолько пустота. И странное, леденящее ощущение, будто он слушает чужую историю.Историю о каком-то другом Ратмире Дроздове.

— Как я выжил? — выдавил он.

— Ты прикрывал отход группы. Команда была — уходить поодиночке, на сближение с силами поддержки. Ты остался последним. Снайпер взялтебя на мушку. Пуля вошла ниже левой лопатки, навылет. Ты упал, но продолжалстрелять. Потом рядом разорвалась граната. Осколок — вот здесь. — Она неприблизилась, просто провела пальцем по воздуху у своего собственного виска,чуть выше и сзади левого уха. Именно там у него была розовая, волнистая полоскакожи, которую он каждый день бреясь воспринимал просто как ещё один шрам.

Тело наконец отозвалось. Не памятью, а физическимспазмом. Мышцы спины и шеи свела судорога, резкая и болезненная. Он ахнул,невольно наклонившись вперед, упираясь руками в стол.

— Вот видишь, — тихо сказала Багира. — Тело помнит.Мозг — отказывается. Это защитный механизм. Контузия, массивная кровопотеря,гипоксия. Мозг вырезает самые травматичные куски, как хирург вырезает гангрену.Чтобы ты не сошёл с ума окончательно.

Он выпрямился, с трудом переводя дыхание. По лицуструился холодный пот.

— Остальные? — прошептал он. — Группа?

— Мёртвы. — Её ответ был коротким, плоским, как ударлопатой по мёрзлой земле. — Все. Волков постарался на славу. Он не оставилсвидетелей. Кроме меня. И кроме тебя, которого все посчитали погибшим.

— И ты всё это время… искала меня? Чтобы рассказатьэту сказку?

Впервые на её лице дрогнула маска. Не глаза — ониостались ледяными. Дрогнули уголки губ, сложившись в нечто, отдалённонапоминающее горькую усмешку.

— Сказку? Хорошая сказка. С мёртвыми друзьями и пулейв спине. — Она отхлебнула ещё чаю, поставила стакан со стуком. — Я искала тебя,чтобы довести дело до конца. Волков вышел в отставку не с пустыми руками. Онприхватил контакты, часть арсенала, схему поставок. Он здесь, под самым боком устолицы, чувствует себя помещиком. Он думает, что все концы схоронены. Что ты —либо овощ, либо давно тлеешь в безымянной могиле. Мы докажем ему, что оношибся.

«Мы». Она произнесла это слово так естественно, такуверенно, будто они и вправду были одним целым, уцелевшими обломками одногокорабля. Ратмир смотрел на неё, вглядывался в это красивое, строгое, абсолютноконтролируемое лицо, пытаясь разглядеть за ним хоть что-то человеческое —трещину, боль, сомнение. Видел только броню. И за броней — расчёт.

— И что теперь? — спросил он, отводя взгляд. Смотреть нанеё стало невыносимо. — Мы идём к участковому? Показываем ему эти бумажки?Рассказываем про «чёрных охотников»?

Она фыркнула, и в этом коротком, резком звуке былостолько тотального, нажитого годами презрения ко всему официальному, что сталоясно — вера в систему у неё умерла давно и безвозвратно.

— Родионов? Он у Волкова на довольствии. Получаетпайку за то, чтобы смотреть в другую сторону. Первое, что он сделает, —позвонит ему. Нет. Мы работаем в обход. Нам нужны улики. Не косвенныедоказательства, а железобетонные. Либо связь Волкова с убийством Ковалёва —оружие, свидетели, деньги. Либо, что лучше, связь с «Перевалом». Твой планшетможет быть ключом. Что в нём?

— Я сказал, я не могу его открыть, — повторил он, и вголосе прозвучало раздражение.

— Я слышала. Голосовой ключ. — Она наклонилась черезстол чуть ближе. От неё пахло не парфюмом, а чем-то другим. Холодным металлом,снежной пылью и… чем-то сладковато-горьким. Медицинским спиртом? Антисептиком?— У меня есть человек. Не в системе. Бывший техник из нашего же управления, изотдела криптографии и защиты данных. Уволен по сокращению, живёт в соседнемдачном посёлке «Сосновый». Чинит компьютеры, телефоны. Гений в своём деле иабсолютно незаметен. Он может помочь. Обойти защиту. Или, по крайней мере, скопироватьданные, не взламывая её окончательно.

Ратмир почувствовал, как у него сжалось всё внутри.Отдать планшет — этот чёрный прямоугольник, единственную материальную частьсвоего потерянного «Я» — в чужие, незнакомые руки?

— Это рискованно, — сказал он, и его голос прозвучалхрипло. — Если Волков следит…

— Он следит за тобой. За мной — не знает. Я появиласьздесь чисто, через старые, не связанные с этим делом каналы. — В её глазах, техсамых серых и холодных, мелькнула быстрая, хищная искорка. Почти азарт. — Мысделаем это быстро. Я договорюсь о встрече на нейтральной территории. Тыпередашь ему планшет. Он поработает несколько часов в своей мастерской,оборудованной как бункер. Мы получим данные и решим, что с ними делать дальше.Если там есть то, что я думаю…

Он молчал. Слишком гладкий план. Слишком удобнаяпомощь. Как будто все шестерёнки в невидимом механизме вдруг начали вращатьсясинхронно, чтобы помочь ему, Ратмиру-блаженному, Ратмиру-пустоте.

— А если это ловушка? — спросил он, глядя ей прямо в глаза,пытаясь прощупать дно. — Если твой техник давно куплен? Если он позвонит томуже Волкову в ту же секунду, как мы уйдём?

— Тогда, — она откинулась на спинку стула, и на еёгубах расплылась та самая безрадостная, тонкая усмешка, — мы это очень быстро узнаем.Потому что я не доверяю никому. А кроме того… — Она чуть приподняла правую полысвоей ветровки. У пояса, в специальной кобуре на молнии, лежал компактный,матово-чёрный пистолет с толстым стволом. «Гюрза». Серьёзное оружие длянесерьёзных разговоров. — …у меня с собой не только чай и приятныевоспоминания.

Ратмир вздохнул. Глубоко, с усилием, будто воздух вкомнате стал вдруг вязким. Выбора у него не было. Сидеть и ждать, когда «чёрныеохотники» перестанут просто наблюдать — значит подписать себе приговор.Довериться ей, этой женщине с глазами ледника и пистолетом под мышкой — хотькакой-то шанс. Хоть движение вперёд. Хоть тень цели.

— Ладно, — сказал он, и это слово вышло у негоусталым, почти сдавленным. — Договаривайся.

Он увидел, как в её взгляде что-то щёлкнуло.Удовлетворение? Не совсем. Скорее, подтверждение того, что процесс пошёл понамеченному руслу. Она кивнула, достала из другого кармана простой, потрёпанныйкнопочный телефон без опознавательных знаков, начала набирать номер однойрукой. Другая рука осталась на столе, рядом со стаканом.

Ратмир встал, его кости затрещали. Подошёл к окну, ктой самой щели в занавеске. На дворе окончательно стемнело. Ранние ноябрьскиесумерки поглотили двор, забор, дальние деревья. Ветер гнал по дороге мусор ипервые колючие, редкие снежинки, которые таяли, едва коснувшись земли. Ончувствовал, как в его жизнь, тщательно выстроенную из тишины, забытья иежедневного ритуала борьбы с самим собой, вломилась чужая, жёсткая,безэмоциональная воля. Принесли врага. Принесли план. Принесли цель. Всёразложили по полочкам, объяснили, связали в безупречную логическую цепь.

Слишком безупречную.

Он повернулся и посмотрел на Багиру. Она говорила втрубку тихо, отрывисто, её профиль был резок и невыразителен в тусклом свете висящейнад столом лампочки. Она была красива. Строго, неуютно красива. Как холодноеоружие.

И в этот момент, глядя на неё, он услышал внутри неголос, а ощущение. Не из памяти, а из чего-то более глубокого, инстинктивного,животного.

Опасность.

Не «опасно рядом с ней». А она — опасность.

«…только голос. Только она…»

Ключ? Или отмычка, которая откроет не его прошлое, аего могилу?

— Всё, — она отключилась и положила телефон на стол.Звук был громким в тишине. — Завтра. Четыре часа дня. Дачный посёлок «Сосновый»,дом сорок семь, синий забор. Он будет ждать. Никаких лишних контактов. Заходим,делаем дело, уходим.

— Хорошо, — сказал Ратмир. Он вернулся к столу, допилсвой остывший, горчащий чай. Вкус был отвратительным. Как полынь.

Он поставил стакан и посмотрел на её руки. На тонкие,сильные запястья, на ту самую кобуру под курткой.

— А что, если я передумаю? — спросил он вдруг, просточтобы посмотреть на её реакцию. — Что, если решу, что мне и так хорошо? И пойдузавтра не в «Сосновый», а, скажем, в райцентр, в прокуратуру?

Она подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ниугрозы. Была… усталая печаль? Нет, не печаль. Сожаление. Сожаление мастера оматериале, который вот-вот испортит всю работу.

— Тогда ты очень быстро окажешься в той же «Голубойяме», что и сержант Ковалёв. Только тебя, возможно, найдут не сразу. — Онасказала это абсолютно спокойно. — Волков не оставляет живых свидетелей. А я… яне смогу тебя защитить, если ты сам не захочешь защищаться. Выбор за тобой,Ратмир. Жить в забытьи, пока оно не кончится пулей. Или вспомнить, кто ты, исделать так, чтобы пуля полетела в другую сторону.

Она встала. Её тень, отбрасываемая лампой, легла навсю стену, огромная и безликая.

— Я приду за тобой завтра в три. Будь готов. И планшетзахвати.

Она не попрощалась. Просто повернулась и вышла наулицу, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появилась.

Ратмир остался сидеть за столом, глядя на два пустыхстакана и две фотографии на столешнице. Врага и жертвы.

А в голове стучало одно, назойливо, как симптом начинающейсяболезни: «Она лжёт. Не во всём. Но лжёт. А ты… ты должен выяснить, в чёмименно. Потому что если она — твой единственный ключ, то это ключ от двери, закоторой может быть что угодно. Даже твой собственный расстрел.»

Он потянулся, взял фотографию Волкова, смял её в комоки швырнул в печку. Бумага вспыхнула быстро, осветив на мгновение егонеподвижное, уставшее лицо.

Игра началась. И он, не помня правил и не зная своихкарт, уже сделал первый ход. Поставил на ту, чьи глаза были холоднее ноябрьскойземли. Теперь оставалось ждать, кто кого переиграет.