Czytaj książkę: «Камень Песок Пыль»

* * *

© Текст. Крячун А., 2026

* * *

Песок, и горы – нет в мире более противоречивого сочетания.

Но есть ответ на зыбкую вечность – когда-то горы станут песком!

Пролог от автора

Бесшабашная и кипучая работа в экспедициях по горам и пустыням Азии не могла не преподнести удачной темы для какого-нибудь необычного произведения. Первая командировка в холодные теснины Памира оставила след на последующие тридцать лет скитаний по горам и пустыням Азии. Человек, встреченный мною на узком и шатком овринге¹ оказался пьяным таджиком. Он прижался к скале. Проход был столь узок, что наши одежды соприкоснулись. Парень улыбнулся и, плюнув в дыру плетёного настила, громко сказал, чтобы перекричать грохот воды:

– Меня зовут Сухроб!

Внизу ревел приток великого Вахша. Мы сидели на берегу, глотали холодный спирт из горлышка моей фляжки и болтали ногами над настоящей бездной. Когда кончился спирт, таджик принёс из какого-то своего тайника бутылку, завёрнутую в волчью шкуру. Налил из неё густого напитка, похожего на черный яд, медленно текущий изо рта змеи, и сказал, что один глоток этого шаманского зелья даст мне шанс жить очень долго. Я поверил и выпил. Дна пропасти видно не было, мне казалось, что тело моё реет в воздухе, лишь слегка касаясь ягодицами тёплого камня. Там, в серой мгле было сыро и страшно. Именно здесь я начал понимать степень своего участия в жизненном процессе мироздания. Постоянные приключения, в виде разбитых на горных дорогах машин, ночёвок в глубоких пещерах, встречах с дикими зверями, побитых камнепадами геодезических приборов, блуждание по голым раскалённым пескам пустыни или утонувших в горных реках экспедиционного скарба вместе с лошадьми, нас сопровождали всегда. Ни одна командировка не проходила без нештатных ситуаций, и запоминались они легко. Не хочется вспоминать трагические моменты, которых к счастью было намного меньше, чем комических, загадочных и таинственных происшествий, каждое из которых достойно своего повествования.

У меня были хорошие учителя. Они сумели привить не только презрение к любым болям, голоду и жажде, но научили добывать воду в песках, разжигать костры во время ливневых дождей и метелей, питаться любыми, прыгающими, бегающими, ползающими, плавающими созданиями и спать в ледяных могилах вечных снегов. Особой учёбой было – наперекор всему, выживать там, где грань между «быть» и «не быть» была мала, как кончик острой иглы у глаза во время скачки на бешеной лошади.

Верилось, что должно произойти необычное происшествие, в которое я вляпаюсь, и войду в буйную историю Великой степи на цыпочках, не повредив своей биографии. Дождался. Она началась в пустыне Мойынкум. Встретившись впервые с вертикальным миражом, был потрясён, ошарашен и введён в ступор. Это явление оставило след в памяти сильнее, чем тысячи посещений Третьяковки и Эрмитажа вместе взятых. К сожалению, встреча с редким оптическим явлением прошла обыденно, банально и была совершенно лишена романтического продолжения. Она мелькнула, словно последний рубль, выскользнувший из дрожащей руки и провалившийся в решётку канализационного стока.

После встречи с миражом хотелось примерно такого продолжения: «Мы убегали на машине от призрака на скорости, которую максимально может развить машина в песках, и влетели в солончаковую яму. От удара, двигатель по инерции, снесло с рамы, бочка с водой раскололась и дала течь. Пока мы приходили в себя, потирая шишки и раны, и увидели этот огрех – вся вода, беззастенчиво и глупо поглотилась песком. Из жидкости у нас остался только спирт, моча и кровь. Это подобие влаги мы пили, потихоньку сходя с ума посредине раскалённых песков. Деградация пришла после первых глотков мочи и крови. Наши высушенные и дергающиеся в предсмертной агонии тела нашли люди из местной общины диких аборигенов. Они вначале закопали нашу машину песком, возведя над ней высокий искусственный бархан, скрыв пребывание цивилизованных людей в глухом краю, и увели нас в свой кишлак, который располагался у колодца, в густом саксаульном лесу – единственном оазисе на многокилометровом горячем пространстве. Вылечили, выкормили и заставили спать с самыми красивыми девушками своего племени.

Вертолёты, зафрактованные нашей конторой для поиска сгинувшей экспедиции, целый месяц разрывали небо голосами наших любимых женщин, записанных на магнитофон. Усиленные стоваттными динамиками рыданья и плач, пугали земных обитателей пустыни Мойынкум, которые в страхе зарывались в песок. Боязливые сайгаки и осторожные корсаки убегали в земли соседней новообразованной соляной пустыни Аралкум – бывшее дно Аральского моря. В то время, когда в жидком мареве раскалённого воздуха раздавался рокот шумных машин, сильные мальчики из племени закапывали нас в песок и сами ложились рядом, чтобы мы не могли подать знак к спасению. Их тела, словно преображённые в людей-хамелеонов, были цвета жёлто-серого песка и сливались с окружающей средой. В итоге, на работе нас списали с пометкой „пропали без вести“, как списывают прохудившиеся оцинкованные тазики и порванные матрасы…».

Но этого не случилось. Было скучное визуальное обследование пустыни, нудное измерение стальной лентой расстояний, прокладкой геодезических ходов, составлением карт, описанием песчаных барханов и дюн, с обязательной пометкой для ботаников кустов саксаула, черной акации и другой редкой растительности, попадающей по пути нашего следования. В бригаде даже не кончалась вода, которой было по двести литров на человека. Около найденных колодцев устраивали ритуальные обеды. Эти очаги жизни были вырыты предками воинствующих пустынников. Великие завоеватели, за несколько лет до своего похода отправляли впереди себя разведывательные команды, которые по будущему маршруту войска сажали хлеб, разводили скот, а в пустыне рыли колодцы, чтобы поить и кормить многотысячное войско, которое преодолев смертельные пески, уйдёт на просторы русских владений грабить, насиловать и жечь, а в некоторых случаях нести знания, красоту, новые обычаи и защиту от других, более жестоких врагов.

Было много поездок в обжигающие пустыни, которые чередовались с окоченением гор. Когда наступала ночь, и лагерь засыпал, я уходил далеко, ложился на бок, прикладывал ухо к земле и слушал утробное урчание планеты. Было слышно, как кипит магма и трескается остывающая мантия подо мной. Встречу с миражом, которая помнилась как чётко снятое кино на лучшей плёнке, называть «призраком» не поворачивался язык. После сорока лет прошедших с момента этой истории, пришло продолжение. Я старался не отступать от реально происходящих событий. С середины повествования, повернув на сто восемьдесят градусов реальность происходящего, поменял настоящее имя пустыни Мойынкум на Кумойын и побрёл в «словесной жиже», выскребая из своей, облегчающейся с каждой строкой, души, дальнейшую жизнь героев. Очень боялся, что меня унесёт неведомо куда. Содрогался от соприкосновения с другой жизнью, которая приходила в сновидениях, словно в пьяных угарах. Полоса «необычайного» писалась под впечатлениями рассказов жителей пустыни из рода малочисленного племени мугулов, чабанов степей, легенд, дорожных баек и вязких, от удушья, потных снов. Для удобной концовки романа пришлось сократить и отфильтровать судьбу главного героя Андрея Крутова (прототипа автора), свернув её в эпилоге до нескольких жидких страниц.

Убогие годы, во время которых страна корчилась в предсмертных конвульсиях, пришлось спрессовать до нескольких месяцев.

Автор

Глава I
Тайна пустыни Длинных шей

Выпотрошенное солнцем летнее небо плавало бесцветным куполом над городом. Политые утром улицы вскоре высыхали, и машины поднимали лёгкую пыль с прямых проспектов столицы. Медные провода троллейбусных токоотводов провисали от жары и часто сбрасывали железные штанги на крыши проезжающих мимо машин.

Лихорадка июня была в полном разгаре. С улицы доносился нестойкий человеческий галдёж и музыка беззаботных слов – это отпущенные на каникулы студенты радовались лету и несли на своих плечах шарманки восьмидесятых годов ХХ века – магнитофоны. Окна в огромном здании с вывеской «Среднеазиатская экспедиция № 811», были зашторены плотными занавесами, которые напоминали тяжёлые кулисы театра.

Андрей Крутов смотрел на луч солнечного света, который закрался сквозь узкую щель между портьерами. Внутри светлого пространства хаотично кружилась пыль. И как в детстве казалось, что вне луча её нет. Он любил одиночество.

Когда оказывался в уединении за рабочим столом в кабинете или в горной палатке, необузданная фантазия уводила его в неземное существование. Терялась связь с окружающими его предметами. Если кто-то вдруг обращался к нему в это время, с каким-либо вопросом, он долго возвращался к реальности. Не любил он суету, толкотню и пустое общество. Даже среди людей у него было ощущение запертого покоя. К пище он был безразличен, никогда не выбирал деликатесов, брал в магазинах первые попавшиеся продукты. Он не любил идеального порядка. Особенно любил природный хаос, получал тайное удовольствие, созерцая уродство дикой природы. Он мог смотреть, не отрываясь на всевозможные нагромождения камней и переплетение измождённых кустов и кореньев. При любой возможности во время командировок, всегда расспрашивал местных жителей о загадочных местах, слушал легенды и по возможности посещал ритуальные места, связанные с поклонением и памятью. К нему с детства пришла любовь к сильным ливням, созерцать которые доставляло огромное удовольствие, сопоставимое с диким удовлетворением жажды или оргазма. Когда шквал воды хлестал по палатке или низвергался с крыш на тротуары и газоны, к нему приходил порыв необузданного вдохновения. Хотелось писать стихи, но Андрей радовался, что не может этого делать, потому что знал – его направление в жизни – открытие новых земель. Ему всегда хотелось переродиться на несколько сот лет назад, когда человечество только-только начало приручать лошадей и строить корабли. Но с условием тех знаний, которые у него были на настоящий момент, чтобы открывать новые проходы между первыми поселениями и давать имена рекам, озёрам и горам. До грани безумия его доводил плач младенцев. Ему казалось, что ребёнка кто-то незаконно обидел. Он любил слушать речитативы шаманов, с которыми знакомился в горах, – их непонятный язык почему-то сразу, без перевода, проникал внутрь мыслей и сам расшифровывался в понятную речь. Благоговел перед звоном колоколов, одновременно не веруя в бога, и млел от музыки органа. Многие его товарищи по работе считали его странным, а некоторые приписывали ему статус безумца, растрачивающего свою энергию и молодость в поисках мифических неизведанных земель, мотаясь по экспедициям.

Он пытался вспомнить, когда последний раз посещал город в летний период и не мог. В экспедиции, лето было самым загруженным временем года. Несколько дней назад его отозвали из Центрального Тянь-Шаня. Тепло не любило тот край, там была своя каменно-ледовая красота, рождающая мощь и размах, которая подавляла и не давала успокоения. В ней Крутов видел спасение своего внутреннего мира, но она не годились для Рая, и значит для спасения человечества.

Андрей был сухощав, жилист. Несмотря на молодость, в его окладистой бороде пробивались, будто заусеницы от стального троса, металлические светлые щетинки, придающие загоревшему лицу вид бывалого бродяги. Выбритая, на азиатский манер голова, во многих местах была помечена короткими шрамами. Их оставила ему бурная жизнь альпиниста и изыскателя.

Загар на его лице был не бархатно-охристого цвета, который приобретается не на тёплом пляжном песке, а имел вид въевшегося в кожу беспощадного ультрафиолета высокогорного солнца. Движения рук у него были неторопливы. Ни один мускул не работал вхолостую. Цепкие пальцы, умеющие держать собственную жизнь на тонком тросе, словно руки слепого пианиста всегда находили нужную точку. Они работали на автомате, будто при защёлкивании страховочного карабина или забивании крюка в скальную узкую щель. Его немногословность указывала на отсутствие мелочных страстей, пустых переживаний, наличие ума и отчаянного жизнелюбства.

Ходил Андрей, немного сутулясь, как бы ни давая спине забывать тяжести рюкзака. Садился он, и будто в его спине моментально срастались позвонки, превращаясь в рифлёную стальную арматуру. Это была профессиональная привычка: после долгой работы ногами, дать телу полный покой, и некоторое время на выпрямление позвоночного столба. По своему характеру он не хотел знать покоя ни днём, ни ночью. Ему всё время чудилось, что он слышит, как вращается огромный жернов, на которое насажено колесо времени. Ему чудился грохот переламываемого пространства, в котором были смешаны эпохи, века и годы, из которых соткана вечность. Всё это вращалось в центрифуге гигантского миксера, в котором взбалтывался коктейль из людей, камня, песка, пыли и железа. В определённые мгновения свободных секунд Андрей замирал и прислушивался – не засасывает ли его сквозняк перемен в мешанину постоянства и страха. Ему верилось, что тех сил и опыта ему будет достаточно, чтобы попытаться остановить это дерзкое колесо, которое управляет временем.

* * *

Лето в городе было скучным. Мыльный запах асфальтовых улиц с горклым привкусом выхлопных газов действовал томительно. Только трава на газонах успокаивала по утрам, потому что пахла тихой, едва ощутимой горечью, которая напоминала вкус горных полян.

Пыль танцевала в свете луча. Андрей встал и раздвинул шторы. Большой свет ткнулся острыми лучами сквозь стекло, набросился на глаза, ослепил зрачки и выдавил влагу. Захотелось увидеть в небе сизые тучи, которые источали бы гром и воду. Но небо не желало раскисать. Было видно, что добраться до высоты и превратиться в тучи, земные испарения не могут, они сгорали, не долетая до макушек деревьев.

Становилось совсем уныло, когда знакомые люди улыбались невесёлыми лицами и говорили: «Наконец-то лето городское увидишь, а то и не знаешь, какое оно бывает!». Они удивлялись, что в разгар полевого сезона Крутов находился в городе. Андрей, молча, выслушивал глупые вопросы и бесцветным голосом отвечал: «Это моё дело!». И ещё сильнее хотелось, чтобы разразился ливень, который своей мокрой злостью разогнал бы любопытных приятелей. Сам он был из тех людей, кто находил в дожде наслаждение, а не воду, от которой портится причёска и намокает одежда.

Он любил идти ранним утром на работу пешком, ощущать вкус ушедшей ночи. Особенно ему нравилось, когда ветер со стороны гор приносил запах нетающего снега, к которому примешивалось благовоние можжевельника, смешанного с застенчивым и нежным щекотанием горьковатой полыни. Приходил в контору и садился на высокий облезлый стул, над которым висел цветной портрет генерала от географии Николая Пржевальского. Для него деревянная конструкция рабочего стола была столь же непривычна, как для другого человека скрюченная поза над планшетом с картами в низкой палатке. В просторном кабинете большого стекляннобледного здания, ему было не очень уютно. Чужие и белые, словно больничные стены, были увешаны картами с проложенными на них маршрутами изыскательских партий. Их обвивал дикий вьюнок, выращенный из семян, которые Крутов привёз с цветущих полян Согдианских ущелий. Скептики утверждали, что горные цветы не выживут и даже не взойдут в плену глиняных горшков. Но Андрей высадил семена в землю, доставленную с родины цветов. И теперь ярко-зелёные лианы с розовыми бутонами висели на блёклых стенах. Огромные окна давали достаточно света, а горную воду для полива приносили по очереди молодые практиканты. Брали они её в недалёкой реке, которая набирала себя со снегов ближайших гор. Цветной портрет генерала Пржевальского, изображённого в обычной крестьянской рогоже, оплетали цветы. Они вносили живое разнообразие в размеренность жизни полупустого кабинета. Только в зимний период, когда заканчивался полевой сезон, он наполнялся людьми, закончившими свои летние приключения. Они садились за скучные столы, гремели гранёными стаканами, из которых мало кто пил простую воду.

Когда никого не было в кабинете, Андрей смотрел на портрет самого плодотворного первопроходца планеты и мысленно с ним разговаривал. Ему очень хотелось написать настоящую биографию этого человека. Создать совершенно непохожую историю о Николае Михайловиче. Совсем не такую, которую скучным языком доводят до читателей сотни биографов, переписывая факты, из его жизни друг у друга. Он хотел написать так, чтобы люди, которые читали о походах Пржевальского, ощущали на себе трепет открытий, дуновение суховеев, вкус слизываемого собственного пота во время жажды, судорогу холодных ночёвок, хруст усталых коленей, ожёг от искры костра, вопль радости от увиденной бабочки неизвестного вида, астматическое дыхание высокогорья и покой возвращения.

Через окна был виден красивый излом хребта и манящий блеск белых вершин, которые помогали переносить лютость душного лета. В камеральной группе начали замечать, что когда Крутов уезжал, цветы начинали вянуть. Андрей не любил сорить скудным, свободным временем и предпочитал во время ожидания отъезда углубляться в книги. Это отвлекало от рутинных обязанностей подготовительного периода.

Ко всякому начинанию должно быть предисловие, которое будет одновременно и объяснением последующих поступков, оправданием за деянья и ответом на правоту. Во всяком случае, Крутов всегда готовился к очередной экспедиции, как к первой, не упуская серой мысли, что она может стать и последней. Его срочный отзыв из командировки всемогущий шеф Табай, объяснил просто: «Поедешь в пустыню!»

Сейчас он изучал историю открытия для европейцев самой безводной части среднеазиатского региона и прошедших через неё путешественников и завоевателей. А точнее, той местности, куда готовился отправиться с экспедицией: «…Эта территория Туркестанской земли, называется „Бетпак-Дала“, которое переводится с тюркского, как „Топкая долина“ из-за наличия солончаковых ям, в которые проваливались навсегда люди и лошади. Только верблюд мог учуять страшную бездну и предупредить людей. Но более ёмко и образно звучит название „Бетпахт“ в переводе с персидского языка „Злосчастная долина“. Казахи же, на чьей территории находится эта Голодная степь, перевели её имя на свой язык более прозаично – „Бессовестная, бесстыжая долина“. Летом эту степь испепеляет солнце, а зимой жуткие морозы, сдобренные леденящим ветром, несут погибель всему живому. На открытом пространстве плоской пустыни нет места, где можно укрыться летом от зноя, зимой от холода»².

Характеристика неизвестного края только подзадорила авантюрный дух Андрея. Безрассудный азарт подстрекал его, и он готов был идти даже в чистилище, лишь бы это оказались незнакомые места, скрывающие в себе «белые пятна» неизведанного.

Многолетнюю привычку, которую он выработал за четверть века работы в изыскательских экспедициях – познавать территории, в которые выезжал, вначале по книгам – расширяла не только кругозор, но и позволяла узнавать обычаи и культуру. А умение блеснуть знаниями перед местными жителями, об их крае, всегда давало положительный результат. Выбор книги обычно начинался, с какого ни будь вопроса. Постепенно интересующая тема разбухала, и желание узнать истину приводила к поиску информации, которую могла дать только правильно подобранное издание.

Толчком для подбора литературы на этот раз послужила беседа с начальником экспедиции Табаем. Вчера, секретарша шефа Алёна – узколицая, с миндалевидными глазами азиатских наложниц и светло-русыми волосами, распущенными на узкие плечи, заглянула в кабинет, где Андрей изучал карты.

– Андрей, зайди к Табаю! – сказала она громко, называя шефа общепринятым именем. По-другому, его никто не называл. Да и имя «Табай», ёмкое и понятное, подходило к начальнику экспедиции намного лучше, чем длинное бюрократично-пафосное Алексей Анатольевич Табаев. Метаморфоза его фамилии в имя «Табай» началось ещё в юности. За свои смелые и необузданные похождения, местные киргизы прозвали его «Тайманбаган», что переводилось с местного наречия «Дерзкий». Но со временем, фамилия и прозвище подгонялись друг под друга, оставив простое и запоминающее «Табай». Оно своей краткостью подчёркивало его прошлую суровую скитальческую жизнь, непомерные знания в области изысканий и человеческое понимание, которое в нём накопилось за пятидесятилетнюю работу в составе различных экспедиций.

– Шеф вызывает! – Алёна прокричала в самое ухо Андрея. Голос у неё был до такой степени мелодично-красивым, что от его певучести, даже у Крутова колотилось сердце, – очень хочет тебя видеть! Ты, что, плохо слышишь?

– Спасибо, Алёнка! Для меня твой голос, как журчание воды среди пустыни! Записать бы его на магнитофон и слушать вместо песен! Когда в неведомом краю меня окружат полчища диковатых птиц, которые издают звук, подобный карканью старой вороны, твой голос помог бы мне словно пение богини-исцелительницы, преподнёсшей чашу с эликсиром жизни.

– Иди! Меломан! У тебя хороший слог слетает с языка! Ты не пишешь рассказов или стихов? Шеф озабочен чем-то! Никого, почему-то, кроме тебя не желает видеть! – несмотря на то, что Крутов был намного старше, в знак уважения она его называла на «ты». Так было принято в горах, где он проводил большую часть своей жизни.

Крутов не стал отвечать на многочисленные вопросы Алёнки, тем более, она, не дождавшись ответа, тихо вышла.

В кабинет к Табаю не стучались.

Алексей Анатольевич стоял посредине кабинета. Его невысокая фигура, облачённая в серый пиджак покроя времён коллективизации, была плотной. В другой одежде его никто не представлял. Создавалось впечатление, что начальник экспедиции, придумав себе образ «серого кардинала» двадцать лет назад, не собирался преображаться. Черты волевого лица были немного подпорчены преклонными годами, но не лишены приятности. Крупные губы, деформированные в углу рта от постоянной работы по удержанию мундштука сигареты, не портили общего рисунка лица. Немного приплюснутый нос делал лицо Табая похожим на монгола, а прищур глаз, сохранившийся от долгого пребывания на солнце, дополнял это сходство. Несмотря на добрый характер, начальник экспедиции держал своих подчинённых в строгости. Он сам, проработав многие годы в странствиях, хорошо знал, что быть слишком лояльным к людям, которые считают риск смыслом жизни, нельзя. Его уважали все, от редко трезвых рабочих до могущественных чинов из министерских кабинетов.

– Слушай меня! – Алексей Анатольевич, как всегда начинал разговаривать, будто со студентом-двоечником. – Я, тебя знаю! Горы ты излазил достаточно хорошо. Бетпак-Дала, Кумойын, Аралкум и Кызылкум – это тебе не Тянь-Шань, не Памир! Главный маршрут твой – это Бетпак-Дала, но перед ней лежит пустыня Кумойын. Этому невесёлому краю удели особое внимание. Заблудиться там и сгореть можно, не дойдя до колодца сто шагов, который, может находиться за ближним барханом. А, без воды, через пару суток тебя не станет. Солнце выпьет твоё тело, как паук муху! Понял!?

– Что меня, как школьника перед экзаменом пугаете: «Не сдашь! Не сдашь!». Будто я уже лежу на песке, и мой труп высыхает на солнце!

– Поэтому и «пугаю», чтобы до этого не дошло. Главное, людей своих по одному не отпускай! – инструктировал шеф, вертя незажжённую сигарету в руке. – Перед переходом через Кумойын расспроси у местных жителей про эти места. Наймёшь проводника. Я распорядился, чтобы тебе разрешили произвести оплату на месте. Оформишь его, как положено, по паспорту. А если наткнётесь на колею или тропу – идите по ней. Если она, конечно, будет в направлении твоего маршрута.

– А если эта колея до ближайшего бархана, куда по нужде местные шофера ездят.

– Оставь шутки в стороне. Я, сказал, у местных выведаешь всё, что возможно! Своё продвижение через двадцать-тридцать километров координируй по солнцу. Карты получишь сразу все. Главная твоя задача очень проста – пройти как можно короче и соединить прямой линией маршрут: Кадамбай – Бельулан, через пустыню Кумойын, а дальше на север, по Бетпак-Дале – сколько сможешь. Сейчас просто пройдёте. Инструментальную съёмку не делайте, не теряйте время. План набросаешь глазомерно. Самое главное – координируй колодцы. Описывай все абсолютно источники воды и берите из них пробы. Составляй на них кроки³. В техническом задании всё расписано. Особое внимание обратите на солончаки. Бытует мнение, что есть там «зыбуны» – бездонные песчаные ямы, куда бесследно может провалиться машина, – шеф вертел полупустой окурок в пальцах. Он в очередной раз бросал курить и вымучивал сигареты, высыпая из них табак, которым было покрыто половина стола и пол вокруг него.

– Ну и страхи! Завещание всем оставлять, или только мне? – усмехнулся Андрей.

– Подойди сюда, – Табай встал из-за стола и подошёл к карте: «Вот от этого места, – он ткнул сигаретой в маленький кружок с надписью Кадамбай, – двинешься на север. Через двадцать километров пересечёшь реку Ласта. Там воды 50 лет назад было по щиколотку, а сейчас, наверное, вообще сухое русло!» – из незажжённой сигареты высыпался табак и шеф вёл трубочкой из папиросной бумаги по пустыне, с названием «Кумойын». – Я бывал в этих местах. Вглубь пустыни местные жители заходят, максимум, километров на пять, в поисках топлива. Дальше неизвестность! Если кто и шёл туда – мало, кто выходил. У местного народа идёт дурная слава про эти места.

– Не может быть, чтобы эту пустыню никто не пересекал? Нет таких уже мест на Земле.

– Я, понимаю тебя. Послушай, что я расскажу. Это не инструктаж, а в назидание. Возьмёшь на заметку. Мне довелось бывать в тех краях, когда тебя ещё не было в проекте, – Алексей Анатольевич вынул из пачки сигарету, поискал глазами зажигалку, но не нашёл и продолжил: «Это было в конце сороковых годов. Работал я в гидрогеологической экспедиции – искали воду. Был молодой, как ты. Так же всем интересовался и лез во все „дыры“, куда можно было и куда нельзя! Пользовались мы картами, составленными синоптиками, ещё в 1922 году, на которых, кроме сомнительных пересыхающих рек, ничего не было нанесено. Да и те, как потом выяснилось, нанесены были ориентировочно. Мы, координировали и наносили на них существующие колодцы и свои скважины. Отмечали, где грунтовая вода подходила близко к поверхности. У нас был проводником старый казах Кудайберген. Знал местность, как внутренности своей кибитки. Водил по тем краям отряды в двадцатые годы, только не говорил чьи: красноармейские или басмаческие. Отлично говорил по-русски. Был немногословен, но когда выпивал спирта, охотно рассказывал всякие легенды и случаи из жизни пустынника. Он многое знал про жажду. Ведь это паршивое чувство, которое не очень хочется испытывать. Она была нашим профессиональным спутником. Её приходилось побеждать опытом. Кудайберген научил нас, как в перерывах между приёмами очередной нормы, сосать камешек, ремешок или грызть веточку саксаула – это сбивало остроту жажды. Но главной находкой был „курут“, который он делал сам – это высушенные шарики, сделанные из кислого творога. Лучшего продукта для пустыни, нет! Курут не портиться, становится со временем только твёрже и хранится очень долго. Один шарик заменяет стакан молока. Гениальное изобретение.

Многие из его рассказов позабылись, но один помню до сих пор, потому что успел записать. Это скорее легенда. Но если учесть загадочность тех мест, она слишком похожа на правду, чтобы её считать обычной выдумкой. Тем более, любая легенда основывается на каком-либо ключевом событии. Какое здесь „ключевое событие“ разгадывать придётся тебе!»

Алексей Анатольевич открыл тумбочку стола и вытащил, явно заранее приготовленную старую тетрадь. Она была вложена в конверт, на котором виднелись цифры «1948». На клеёнчатой поверхности, за половину столетия фиолетовые чернила выцвели, и были обновлены недавно шариковой авторучкой.

– На, прочти сейчас. По возвращении, если что надумается, дам поразмыслить.

Андрей открыл дневник на закладке из трубочки от папиросной бумаги. Видно, не один десяток сигарет выпотрошит шеф, пока бросит курить. Карандашные записи полувековой давности, читались легко.

«25 июля 1948 год. Кишлак Теренкудук (Глубокий колодец).

Координаты: 70°40' ВД. 44°28' СШ.

Пять глинобитных кибиток. Пятнадцать жителей. Они богаты. Имеют два колодца, небольшой оазис для пастьбы пару десятков овец и маленькую бахчу, где растут дикие арбузы. Встретили радостно. Зарезали одного барана. Народ изумительный: добрый, честный, бескорыстный. Живут одной семьёй. Мы подарили им ведро, моток верёвки, топор, лопату и два ножа. Безумно радовались подношению. Вечером устроили проводы. Выпили спирта. Мужчины кишлака не пили, сказали: „Это кровь шайтана!“ Проводник Кудайберген рассказал легенду, которая передаётся поколениями:

„Жил в этих краях народ по имени мугул. Это были предки всех людей, обитающих в пустынях. Этот народ говорил: „Заплачут люди – озеро будет!“. Поэтому и не было озёр в тех краях, где жили мугулы, потому что они, никогда не плакали! Если мугул имел ветхую кибитку, медный котёл и кувшин – он считался богатым. А если возил свой скарб на верблюде и гнал впереди себя несколько овец – значит, был большим богачом. Бедными были только те, у которых не было кувшина для воды. Молоко от верблюдиц всегда делилось с теми, у кого не было верблюда. Когда подходили к колодцу, мугул вначале поил верблюда, потом овец, потом детей, жену и слабых мужчин. Сам мугул пил последним. Для него, другой мир, в котором было много воды, прямые твёрдые дороги и тяжелые дома, которые не унесёт ветер был чужд. Они не понимали людей, которые жили в лесах. Как умирали другие в пустыне, мугул бы умер в лесу. Если мугулов хотели поработить – они начинали воевать. Мугулов не смог победить ни один завоеватель. Люди пустынь нападали на противника, убивали несколько человек, некоторых брали в плен, и исчезали в песках.

Пленных приводили к своим кибиткам, и они становились гостями. Им лечили раны, поили и кормили. Потом выводили кружным путём, чтобы никто из них не запомнил дороги. Подводили к их лагерю и исчезали вновь. Никто из отпущенных пленников, впоследствии, не брал оружие, чтобы убивать мугулов.

Но однажды пришло такое огромное войско, что с вершины самого большого бархана не было видно его конца. Первые воины стояли у песков Кумойнымов, а последние у начала Согдийских гор. Предводителем у них был молодой и смелый воин. Он поставил на колени половину Мира и очень удивился, что такой маленький народ, как мугулы, которого по численности меньше, чем поваров на его кухне, не хотят подчиниться ему – Властелину Вселенной!