Czytaj książkę: «Лабиринты Русской революции. Большевики против всех»

Czcionka:

Вопросы и ответы о революции

Взятие Зимнего

Октябрьскую революцию одни воспринимают как зарю светлого будущего, другие – как небывалую катастрофу, дьявольский апокалипсис. Случались ли в истории России потрясения, сравнимые с 1917-м?

Разного рода кризисы, смуты и нестроения происходили в истории Руси и России постоянно – как, впрочем, и в других странах. Взять хотя бы уже и совсем далёкие времена. «Повесть временных лет» рассказывает о событиях 1024 года: «В то же лето поднялись волхвы в Суздале, избивали зажиточных людей, по дьявольскому научению и бесовскому действию, говоря, что они держат обилие. Был мятеж великий и голод по всей стране…». За этой «революцией» последовала и «контрреволюция»: «Услыхав о волхвах, Ярослав пришел в Суздаль, одних он изгнал, других казнил». В кратких строках нам рассказывают о некоем социальном движении (против «держащих обилие»), которое сочеталось с движением религиозным. И сопровождалось оно общенациональной катастрофой («мятеж» и «голод по всей стране»).

А феодальная раздробленность? Она ведь тоже была великой Смутой, длившейся несколько столетий. И война тогда полыхала самая настоящая гражданская. Летопись о взятии в 1203 году Киева Рюриком Ростиславовичем, князьями Ольговичами и союзными половцами пишет, что «сотворилось великое зло в Русской земле». Тогда сожгли Подол, разграбили собор Святой Софии и Десятинную церковь, да, вообще, много чего сотворили. Или можно еще вспомнить 1208 год, когда князь Всеволод III сжёг Рязань. И что характерно, это всё происходило задолго до всяких «монголо-татар».

И так далее, и тому подобное. «Феодальная война» 1425–1453 годов, противоборство Ивана Грозного и элит в XVI веке, Великая Смута XVII века, Великий Раскол того же века, Медный и Соляной бунты, стрелецкие выступления, выступления под руководством Степана Разина, Кондратия Булавина и, наконец, «крестьянская война» под руководством Емельяна Пугачёва. На «Пугачёвщине» хотелось бы остановиться особо. Петр I создал на Урале мощную металлургическую базу, причем большинство предприятий были государственными. Однако в 1730-е годы произошла первая «приватизация», заводы стали передавать в руки аристократам, которые заставляли работать на них своих крепостных. Крестьяне вынуждены были тратить на это огромное количество времени, что наносило страшный ущерб их хозяйствам. В результате эти «пролетарии» активно поддержали Пугачёва. Оренбургская губерния, бывшая областью активного заводского строительства, стала центром «Пугачёвщины». Так что мы можем с полным основанием говорить о «рабоче-крестьянской» революции.

История соткана из разнообразных социально-политических катастроф, поэтому считать революцию какой-то аномалией в высшей степени наивно.

Как выглядели события 25 октября непосредственно в те дни и как они воспринимаются в историческом контексте?

Разные люди воспринимали их по-разному. Лично для меня наиболее ярким описанием тогдашних событий является книга Д. Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Он, пожалуй, сумел точно нащупать нерв тех событий – как литератор и как политик. Если же брать Октябрьскую революцию как процесс, растянутый на годы, то очень интересна её трактовка в русской поэтической традиции. А. А. Блок, Н. А. Клюев, М. А. Волошин, С. А. Есенин воспринимали ее в сакрально-мистическом плане, что показывает глубокую укоренённость Октября в русской почве.

Насколько крепким и насколько противоречивым был союз большевиков и левых эсеров?

В. И. Ленин оценивал союз с левыми эсерами следующим образом: «Была без радости любовь, разлука будет без печали». Партия левых социалистов-революционеров (интернационалистов) серьёзно расходилась с большевиками – в первую очередь по «крестьянскому вопросу», она категорически не принимала «нажим» на деревню. Кроме того, левые эсеры были против подписания «похабного» Брестского мирного договора с немцами. Но вот тут начинается самое интересное. Дело в том, что против этого договора выступали и т. н. «левые коммунисты (Ф. Э. Дзержинский, Н. И. Бухарин и др.), ратовавшие за «революционную войну с германским империализмом». И в какой-то момент на их платформе стояло даже большинство ЦК. В дальнейшем левые коммунисты признали правоту Ленина, однако, как представляется, смирились многие из них внешне. И сотрудничество «левых» коммунистов с левыми эсерами имело место быть и после подписания Бресткого мира. Так, они составляли правящее большинство в Московском областном правительстве. А в Ставрополье эта «левая» спайка даже осуществила региональную революцию, арестовав местный Совнарком.

И вот 6 июля 1918 года один из ближайших сотрудников «железного Феликса» левый эсер Я. Г. Блюмкин осуществляет успешное покушение на немецкого посла В. Мирбаха. Начинается мятеж, причем главный чекист Дзержинский почему-то направляется в штаб мятежников (помещение отряда ВЧК, которым командовал левый эсер Попов). Для чего? Для того, чтобы их «образумить»? Нет, это было бы верхом наивности. После поражения мятежников Дзержинский покидает пост председателя ВЧК, однако вскоре он туда возвращается. Более того, в эту карательную организацию возвращается и террорист Блюмкин, которого вроде бы должны были покарать самого. Вручая награду М. С. Петерсу, командиру латышских стрелков, которые и подавили мятеж, Л. Д. Троцкий заметил, что «красный стрелок» сорвал некую важную политическую комбинацию. И что же это была за комбинация – кого с кем? Вывод напрашивается сам собой.

Насколько важной была роль Советов, придавали ли они большевикам и левым эсерам силу законной власти?

Безусловно, придавали. Дело в том, что Советы были единственными органами власти, которые могли претендовать на какую-либо легитимность в общенациональном масштабе. Временное правительство ведь никто не выбирал. И кстати говоря, оно дважды переносило выборы в Учредительное собрание, которые были проведены только при большевиках. В принципе, у «временных» был шанс продержаться у власти хотя бы год-два. Для этого им надо было опереться на единственный орган, легитимный после падения монархии, то есть на Государственную думу. Тогда можно было бы плавно переходить к реформированию страны и созыву того же самого Учредительного собрания. Именно такой проект и предлагал один из лидеров либерального движения октябрист М. В. Родзянко, бывший спикером Думы. Но другие либеральные политики о Думе и не думали. Точнее, они думали, как бы ее нейтрализовать под благовидным предлогом. В конце концов, глава Временного правительства В. Е. Львов осуществил хитроумную манипуляцию. Он устроил собрание депутатов всех четырех Госдум, вместо того чтобы собрать последнюю (Четвертую) Государственную думу. В последнем случае имело бы место заседание законно избранного парламента, однако дело ограничилось встречей ветеранов российского парламентаризма. После этого Думу можно было считать политическим трупом. Как, впрочем, и российский капитализм, который упустил единственную, пожалуй, возможность легитимизировать себя в российских условиях. Тем самым он еще раз доказал свою чужеродность России.

Отказавшись от услуг думских депутатов, Временное правительство невольно открыло дорогу для депутатов от рабочих, солдатских и крестьянских коллективов. В стране поднималась новая сила – Советы. В условиях нарастающей демократизации и подъема массовых движений именно эти выборные органы и стали восприниматься как легитимные. Показательно, что на момент прихода большевиков к власти страной управляла всего-навсего пятерка властителей, этакая хунта – Директория, состоявшая из А. Ф. Керенского и четырех верных ему министров. И против этого правления выступали не только большевики, но и эсеры с меньшевиками, которые 24 октября 1917 года потребовали отставки Временного правительства.

В те месяцы в Петрограде пересекались интересы разных держав, разных народов. Кто был особенно активен в этой тайной войне? И кто выиграл в конечном итоге?

В России, а точнее против России, играли самые разные силы. Наиболее активно действовала Великобритания, бывшая тогда ведущей державой мира. По разным каналам (дипломатическим, разведывательным и т. д.) она работала, пожалуй, со всеми политическими силами. Основной расчёт был на то, чтобы постоянно радикализировать ситуацию и не дать ни одной из сил одержать окончательную победу.

Вот пример – английский посол Дж. Бьюкенен раскрыл социалистическому руководству Советов планы контрреволюционных армейских организаций («Военная лига», «Союз защиты Родины и порядка» и др.), намеревавшихся расстрелять из пулеметов большевистскую демонстрацию, намеченную на 10 июня 1917 года. В результате расстрела удалось избежать.

В то же самое время англичане сплачивали антибольшевистские силы. В этом отношении весьма показательна бурная активность разведчика и писателя С. Моэма накануне Октябрьского переворота. За несколько месяцев пребывания в России этот энергичный человек сумел организовать мощный антибольшевистский заговор, к которому были подключены руководство Чехословацкого корпуса, российские генералы, правые эсеры и т. д.

К слову, чехословаков западные демократии задействовали, что называется, по полной. Само их выступление, приведшее к свержению власти на огромных территориях, стало возможным только благодаря позиции Антанты, которая надеялась задействовать чехословацкие части в борьбе и с немцами, и с большевиками. Еще в декабре 1917 года в Яссах (Румыния) военные представители союзников обсуждали возможность использовать чехословацкие части против большевиков. Англия склонялась именно к такому варианту, в то время как Франция все-таки считала необходимым ограничиться эвакуацией корпуса через Дальний Восток. Споры между французами и англичанами продолжались до 8 апреля 1918 года, когда в Париже союзники одобрили документ, в котором чехословацкий корпус рассматривался в качестве составной части войск интервентов в России. А 2 мая в Версале Л. Джордж, Ж. Клемансо, В. Э. Орландо, генерал Т. Блисс и граф Мицуока приняли «Ноту № 25», предписывающую чехам остаться в России и создавать Восточный фронт против немцев. Причем вскоре было решено использовать корпус для борьбы с большевиками. Таким образом, Антанта откровенно взяла курс на саботаж эвакуации чехов. Тогда, прямо-таки в полном соответствии с замыслами западных демократий, маслица в огонь изрядно подлил Троцкий, который 25 мая 1918 года отдал провокационный приказ о роспуске Чехословацкого корпуса.

С Троцким, который с августа 1917 года стал вторым человеком в партии большевиков, британцы также активно контактировали. Уже после Октября, в первой половине 1918 года, он тесно взаимодействовал с британской разведкой. Об этом рассказывает разведчик и дипломат Р. Локкарт. По его утверждению, «английская разведка рассчитывала использовать в своих интересах разногласия между Троцким и Лениным». Сам Локкарт держал постоянную связь с наркомом иностранных дел и даже встречался с ним в его же собственном кабинете. Шпион безо всякого стеснения утверждает, что «мечтал устроить с Троцким грандиозный путч».

Англия и вообще Антанта были заинтересованы в том, чтобы Россия представляла собой разделенную, расколотую страну, находящуюся в состоянии перманентной гражданской войны. (Кстати, такой страной в 1920−1940-х годах был Китай, сотрясаемый постоянным противоборством между коммунистами, националистами (гоминьдановцами) и региональными кликами милитаристов.) Тогда можно было бы получить непредставимо колоссальные сверхприбыли. Показательно, что в январе 1919 года Антанта предложила белым и красным провести мирные переговоры на Принцевых островах в Мраморном море, которые должны были бы завершиться сохранением статуса-кво – то есть государственно-политической раздробленности России. Белые на это не пошли, что свидетельствует об их определенной независимости от Запада.

В конечном итоге победили красные, которые ликвидировали иностранный капитал, занимавший сильные позиции до революции (о чём много писали и говорили представители разных направлений, в том числе и монархисты). И это, конечно, было серьезнейшим стратегическим проигрышем Запада.

Куда подевалось монархическое большинство к 1917 году? Как вы расцениваете результаты выборов в Учредительное собрание – насколько объективно их результаты отражают реальные настроения в народе?

Собственно говоря, оно никуда не подевалось – даже и после 1917 года. Простой люд как видел «истинную» власть по-монархически, так и продолжал видеть её таким же образом. Не случайно Троцкий признавался, что если бы белые выдвинули лозунг «кулацкого царя», то большевики не продержались бы и двух недель. И что самое любопытное, крестьяне, рабочие и солдаты часто воспринимали власть Советов как продолжение царской власти. За власть Советов стояли большевики – наиболее твердая и дисциплинированная сила на тот момент. Массы увидели в большевиках ту самую силу, которая управляла Россией на протяжении многих веков. Точнее даже сказать – не столько увидели, сколько почувствовали, и это было государственническое чутье. Весьма любопытную и показательную беседу описывает в своем петербургском дневнике поэтесса З. Гиппиус: «1917, ноября 18. Сегодня в <Петропавловской> крепости <И.И.> Манухин <деятель Красного Креста> при комиссаре-большевике Подвойском разговаривал с матросами и солдатами.

Матрос прямо заявил:

А мы уж Царя хотим.

Матрос! – воскликнул бедный Ив. Ив. – Да вы за какой список голосовали?

За четвертый (большевицкий).

Так как же?..

А так. Надоело уже все это…

Солдат невинно подтвердил:

Конечно, мы Царя хотим…

И когда начальствующий большевик крупно стал ругаться, солдат вдруг удивился с прежней невинностью:

А я думал, вы это одобрите».

Большевики, впрочем, часто использовали стихийный монархизм масс. Так, один из вождей красных партизан Сибири Щетинкин выпускал «провокационные» воззвания, в которых ссылался на волю великого князя Николая Николаевича: «Пора покончить с разрушителями России, с Колчаком и Деникиным, продолжавшими дело предателя Керенского… Во Владивосток приехал уже Великий Князь Николай Николаевич, который и взял на себя всю власть над Русским народом. Я получил от него приказ, присланный с генералом, чтобы поднять народ против Колчака. Призываю всех православных людей к оружию. ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ». Очевидно, что такие вот призывы находили весьма благоприятную почву. Многие действительно готовы были увидеть «в комиссарах взрыв самодержавья» (М. А. Волошин).

Отдельный разговор – русское монархическое движение, его организации (Союз русского народа, Союз Михаила Архангела и др.), его идеологи и функционеры. Пик своей популярности оно пережило в 1905−1908 годах, возникнув как радикальное политическое противодействие движению революционному (в основном социалистическому). Но потом последовала череда расколов, и 1917-й год монархисты встретили без какой-либо массовой организации, хотя и имели сильную фракцию в Госдуме. Временное правительство тем не менее запретило деятельность всех монархических структур и СМИ, проявив недюжинный «демократизм». Октябрь 1917 года многие монархисты восприняли враждебно, многие приняли участие в антибольшевистском движении (В. М. Пуришкевич, В. В. Шульгин), многие были репрессированы (А. И. Дубровин, М. О. Меньшевики). Между тем многие же из них советскую власть так или иначе поддержали, исходя из отрицания либерализма и осознания необходимости сильной государственности. Так, академик-монархист А. И. Соболевский, видный деятель Союза русского народа, сообщал в одном из писем: «Я голосую за список большевиков (они теперь моя пассия), веду за собой сестру и братьев и убеждаю знакомых». Свои действия он оправдывал тем, что большевики «уж больно здорово… расправляются с либеральной слякотью». Газета «Гроза», одна из немногих уцелевших монархических СМИ, бывшая до Февраля органом Союза русского народа, отреагировала на Октябрь следующим образом: «Большевики одержали верх: слуга англичан и банкиров Керенский, нагло захвативший звание Верховного главнокомандующего и министра-председателя Русского Царства, метлой вышвырнут из Зимнего дворца, где опоганил своим присутствием покои царя-миротворца Александра III. Днем 25 октября большевики объединили вокруг себя все полки, отказавшиеся повиноваться правительству предателей…» Чуть позже «Гроза» уверяла: «Порядок в Петрограде за 8 дней правления большевиков прекрасный: ни грабежей, ни насилий!»

Многие монархисты-черносотенцы пошли на службу к большевикам. Активный член СРН, секретарь министра юстиции консерватора И. П. Щегловитова А. Колесов оказался единственным чиновником соответствующего министерства, который сразу и безоговорочно перешел на сторону советской власти. Выдающийся правый публицист А. Москвич стал руководящим работником ТАСС и одним из ведущих журналистов газеты «Известия». Его коллега и единомышленник Е. Братин одно время служил заместителем председателя Харьковской ВЧК. Большинство офицеров, пошедших на службу к большевикам, придерживались монархических взглядов, что признавал А. И. Деникин.

Что касается Учредительного собрания, то оно вряд ли может считаться реальным народным представительством. На выборах в УС победили эсеры, набравшие 58% голосов и далеко обогнавшие правящую партию большевиков. (Зато большевики одержали убедительную победу в Москве и Петрограде, получив там 48% и 45%.) Но тут нужно иметь в виду, что за время между выборами и созывом УС эсеры успели расколоться на правых и левых. А ведь избирательные списки создавались еще в условиях существования единой партии – и так уж получилось, что левые заняли в них довольно-таки скромное место. Поэтому можно со всей уверенностью сказать: расклад в УС не соответствовал реальной расстановке политических сил в стране. И это при всем при том, что в самих выборах приняло участие меньше половины избирателей. Более того, на открытие собрания прибыло всего 410 из 700 избранных депутатов. (Большевики и их союзники получили 155 мандатов.) Таким образом, получается, что депутаты УС представляли даже не половину, а всего лишь 30% избирателей. А после того, как большевики покинули собрание, представительство стало уже совсем «куцым».

Почему в армии не нашлось агрессивных противников Февраля, а после Октября возникло сопротивление? В чём причина – в вопросах собственности, религии, идеологии?

Прежде всего нужно заметить, что большевиков в их борьбе за власть поддержали влиятельные круги российского генералитета. На стороне Ленина и его партии были такие видные армейские начальники, как генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба Н. М. Потапов, командующий Могилёвского гарнизона М. Д. Бонч-Бруевич, главком армиями Северного фронта В. С. Черемисов, управляющий военным министерством А. И. Маниковский и др. И в свержении Временного правительства они сыграли едва ли не решающую роль. Так, Черемисов увел подальше от Петрограда единственную опору Временного правительства – Конный корпус генерала П. Н. Краснова. В дальнейшем корпус был фактически расформирован. Кроме того, главком отказался выполнить распоряжение А. Ф. Керенского, приказавшего (в ночь с 24 на 25 октября) направить в Питер полки казачьих дивизий.

Что уж там говорить, если Зимний дворец брали вовсе не революционные «рабочие, солдаты и матросы», которые трижды и безуспешно пытались овладеть этой «цитаделью» Временного правительства (в 18.30, 20.30 и 22.00 часов 25 октября). Зимний был взят бойцами 106-й дивизии, вызванными телеграммой Ленина из Гельсингфорса. Командовал же этой дивизией полковник М. С. Свечников – военный разведчик, герой двух войн – Русско-японской войны и Отечественной войны 1914–1918 годов. Именно он повёл в атаку на Зимний отряд из 450 бойцов. Помимо взятия Зимнего, «спецназ» Свечникова отличился еще и тем, что предотвратил атаку 3-го конного корпуса генерала Краснова на Петроград.

Теперь об участии военных в Белом движении. На первых порах оно было минимальным. И такая ситуация сохранялась достаточно долгое время. Слабо вооруженная и лишённая хоть сколько-нибудь нормального снабжения, Добровольческая армия насчитывала всего 1 тыс. офицеров и примерно 5–7 тыс. солдат и казаков. К «белым» на юге России тогда все относились совершенно равнодушно. Генерал Деникин вспоминал о тех днях: «Ростов поразил меня своей ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для добровольцев национальных шевронов на рукавах!.. На нас, добровольцев, как публика, так и «господа офицеры» не обращали никакого внимания, как бы нас здесь и не было!» Общество не очень-то спешило втягиваться в гражданскую войну.

Всё изменилось в мае 1918 года, когда в стране вспыхнул так называемый «белочешский мятеж», в результате которого советская власть была свергнута на огромных просторах Сибири и Поволжья. Там утвердились несколько эсеровских и проэсеровских правительств (Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) в Самаре, Уральское областное правительство в Екатеринбурге, Временное сибирское правительство в Томске и т. д. Всего было создано около 30 правительств.)

Под руководством Комуча была создана т. н. «Народная армия», которая вместе с отрядами чехословаков летом 1918 года организовала успешное, поначалу, наступление на красных. Однако это наступление вскоре захлебнулось, а деятельность антибольшевистских правительств вступила в полосу политического кризиса. Дело в том, что социалисты попытались воспроизвести те «порядки», точнее их отсутствие, которые царили в февралистской России. Комуч практически ничего не делал в плане организации Народной армии, чьи части были вынуждены самостоятельно налаживать взаимодействие между собой. Была даже предпринята попытка ввести коллегиальное управление войсками. Различные «правительства» постоянно ссорились между собой и лишь в сентябре 1918 года начали переговоры об объединении. Тогда они сумели создать единый орган власти – уфимскую кадетско-эсеровскую «Директорию», позже переехавшую в Омск. Но ее правление было недолговечно. В октябре 1918 года в Омске произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришел адмирал А. В. Колчак, установивший военную диктатуру. (Причем в декабре несколько депутатов УС, входивших в Директорию, были расстреляны колчаковцами. Большевики себе такого не позволяли.) Вскоре после этого он будет признан всеми белыми армиями в качестве Верховного правителя России. Так начался собственно «белый», авторитарный этап антисоветского движения.

Насколько массовым и серьёзным было белое движение? Какие интересы и принципы государственного устройства защищали белые?

Белое движение было в первую очередь военно-политическим – и в этом главное его отличие от движения Красного – идейно-политического, опиравшегося на мобилизационную мощь сплоченной партии, построенной во многом по орденскому принципу. Опять-таки, в отличие от белых, красные выдвигали чёткие и понятные лозунги – «Власть – Советам», «Земля – крестьянам» и т. д. (Другое дело, насколько этим лозунгам соответствовала их реальная политика.) Белые же, как известно, придерживались т. н. «непредрешенчества», считая, что вопрос о государственном устройстве должен быть решен «Национальным собранием», созванным после свержения власти большевиков.

Политические взгляды белых вождей были достаточно туманны. Так, Деникин признавался, что он принял бы и конституционную монархию, и «толковую» республику. С идеологией и пропагандой у белых дела обстояли совсем уже плохо. Они не были способны, как следует, подать массам даже те немногие достижения, которыми можно было похвастать. Например, текст врангелевского закона о земле, оставляющего саму землю крестьянам (додумались до этого закона с грандиозным опозданием), был отпечатан тиражом всего в 500 экземпляров. Причем какие-то «рачительные» люди догадались продавать его. Так же плохо обстояли дела с государственной организацией. На белом Юге властные функции были рассредоточены по разным городам. В среде госслужащих процветала дикая коррупция, зачастую вызванная до смешного мизерным размером жалованья (300–600 руб., при этом фунт хлеба стоил 20 руб.). Апогеем коррупции стала продажа при Врангеле русского торгового флота – под видом металлолома.

Таким образом, можно констатировать, что белые проиграли красным не столько в военном, сколько в идейно-политическом и организационном плане.

Новое государство называло себя оплотом народного большинства. Но правящую верхушку вряд ли можно считать представителями большинства. Можно ли видеть в этом противоречии объективную причину неизбежного сталинского поворота?

Конечно, советское партийно-государственное руководство не отражало в полной мере социальный и национальный расклад. Часто обращают внимание на большой процент нерусских (евреев, латышей и т. д.) в ЦК, Совнаркоме, местных органах власти. Но тут нередко имеет место быть перекос, когда русских представляют этакой страдающей массой, «покорённой инородцами». А ведь они играли большую роль в организации новой государственности. Возьмём хотя бы, для примера, Алексей Ивановича Рыкова, сына бедного крестьянина из слободы Кукарка Вятской губернии. После Октября он возглавлял Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), был заместителем председателя СНК, а после смерти Ленин стал главой советского правительства. Или вот – сын школьного учителя Николай Иванович Бухарин, главный идеолог партии и главный редактор её рупора – газеты «Правда». Не забыть бы и про Михаила Петровича Томского (настоящая фамилия – Ефремов) – выходца из мещанской семьи, возглавившего советские профсоюзы. И куда, скажите на милость, деть потомственного русского дворянина – наркома иностранных дел Григория Валентиновича Чичерина?

Любопытно заметить, что даже и в окружении Троцкого, который как бы воплощает собой «антинациональную» линию в большевистской революции, было достаточно этнических русских. Пример – потомственный самарский рабочий Леонид Петрович Серебряков, который одно время даже входил в Политбюро ЦК. Не последним человеком в партии был сын православного священника Евгений Алексеевич Преображенский (секретарь ЦК и член его Оргбюро), родивший теорию «первоначального социалистического накопления». Согласно ей, индустриализация в СССР должна была происходить целиком за счет крестьян. Еще один троцкист – Николай Иванович Муралов – какое-то время командовал Московским военным округом и в 1924 году предлагал Троцкому использовать вверенные ему части для отстранения Сталина от власти. В эту кампанию надо занести и Ивана Никитича Смирнова, старого большевика и подпольщика, организовавшего нелегальную троцкистскую группу аж в 30-е гг.

Перекосы с национальным составом руководства были окончательно ликвидированы в конце 1930-х годов, когда подавляющее большинство членов ЦК и правительства составили русские люди, в основном выходцы из социальных низов. Таким образом, можно сказать, что И. В. Сталин, покончив с троцкистскими крайностями, создал государство, которое и в самом деле было оплотом большинства.

Насколько сильной была вера большевиков в успех революционной вспышки в Европе? Как вы расцениваете позицию Совнаркома по отношению к Германии, к военно-политической реальности? Можно ли было продолжать войну?

В ноябре 1920 года Ленин в речи на заседании Моссовета признавался: «Мы начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию». Большевики, безусловно, уповали на неё, другое дело, что степень упования была разной. Левые коммунисты вообще были готовы начать немедленную войну с кайзеровской Германией, надеясь, что данное выступление всколыхнет европейский пролетариат. Ленин же считал, что он всколыхнётся и так, а России стоит заключить временный мир с целью оправиться и выиграть время.

Впрочем, были здесь и свои скептики. Так, Сталин еще в 1918 году публично выражал свое скептическое отношение к мировой революции. Во время обсуждения вопроса о мирном соглашении с немцами он заявил: «…Принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму… Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Свой скепсис Иосиф Виссарионович сохранил и во время похода на Польшу (1920 год). И он же, один-единственный во всем Политбюро, не верил в возможность «пролетарской революции» в Германии, которую советские вожди хотели осуществить в 1923 году. В письме к председателю Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьеву он замечал: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это «в лучшем» случае. А в худшем случае – их разобьют вдребезги и отбросят назад… По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять». И не случайно, что именно Сталин возглавил в 20-е годы разгром левой оппозиции, которая зациклилась на мировой революции.

На войну Советской России с Германией очень надеялась Антанта, готовая оказать разнообразную помощь. У неё были все основания для подобных надежд. 5 марта 1918 года Троцкий официально встретился с английским и американским представителями – Локкартом и Р. Робинсоном. На встрече он объявил о том, что большевики готовы принять военную помощь Антанты. А уже 11 марта, во время проведения IV съезда Советов, президент США Р. Вильсон прислал телеграмму, в которой обещал РСФСР всемерную поддержку в деле защиты ее суверенитета – ясно от кого. Но в конечном итоге от помощи западных демократий отказались, победила линия Ленина. Троцкий же в скором времени был снят со своего поста, который занял Г. В. Чичерин.

Чем могла бы окончиться «революционная война с германским империализмом»? Понятно, что прежняя армия (точнее то, что от неё осталось) воевать не стала бы, однако бросить на фронт десятки тысяч партийных энтузиастов (особенно из молодых) представлялось вполне возможным. Тогда большевики уже не смогли бы столь эффективно противостоять белым в грядущих ожесточённых столкновениях. Но и белые вряд ли смогли бы окончательно раздавать большевизм – поэтому наиболее вероятным был всё тот же вариант затяжной гражданской войны, на что и надеялись западные демократии. А так Ленин сохранил необходимый для победы ресурс.