Czytaj książkę: «Записки Спартака»

Czcionka:

Вместо пролога

Кто только не гадал: «А что же означает имя Спартак?» И в результате историки ни к чему не пришли. Но известно, что во Фракии нет таких имен, как Спартак. Не фракийское это имя!

А вот у скифов подобные имена были – например, Сартак, Фарнак и т. д. с корнем «ар», имеющим значение «властвующий, дающий закон и порядок, устанавливающий праведную власть» (См. История русов. 4–3 тыс. до н. э. Том 2. – М.: История, Метагалактика, 2002. – С. 20).

Поэтому восстание Спартака невозможно понять вне борьбы понтийского царя Митридата с Римом. Именно столкновение новой «Персии» с римской рабовладельческой республикой дает нам понимание спартаковской войны.

Восстание Спартака начинается в разгар борьбы между Митридатом и Римом, расколовшимся на две партии: партию оптиматов (от слова «оптимус» – «наилучший») и партию популяров (от слова «популюс» – «народ»).

В ходе гражданской войны обе партии набирали себе сторонников из числа свободных граждан, гладиаторов и рабов.

В начальный период борьбы Спартак сражается против оптиматов во главе небольшого отряда рабов.

Так как основная война идет между Митридатом и Римом, то из Малой Азии поступает огромное количество военнопленных.

Часть военнопленных римляне отправляют в гладиаторские школы. В гладиаторскую школу Лентула Батиата, которая находилась в Капуе, был отправлен и Спартак, когда в засаду попал его небольшой отряд.

Побег Спартака из гладиаторской школы стал «искрой», от которой пламя восстания распространилось на территории всего Древнего Рима.

Первые же успехи спартаковцев привлекли в их ряды тысячи рабов, ненавидящих Рим. Но основной силой спартаковской армии стали гладиаторы – выходцы из Скифского Неаполя. Поэтому и трепетал римский Сенат перед гладиаторами и бросали на поле боя римские легионеры своих орлов – символы величия Древнего Рима.

Но Спартак вел боевые действия против Рима не один, а в союзе с Серторием – военным вождем партии популяров – и понтийским царем Митридатом. После гибели Сертория киликийские пираты должны были по приказу Митридата перевезти стотысячную армию гладиаторов в Малую Азию. В этот момент из Фракии в порт Брундизий прибыл римский полководец Лукулл, и Спартаку пришлось прорывать регийский «вал» Красса, чтобы отвлечь внимание римских полководцев от Тарентского залива.

Римский историк Валлей Патеркул утверждал, что в последнем данном ими сражении гладиаторы выставили против римлян сорок девять тысяч воинов (См. Патеркул В. Римская история. Книга вторая. Гл. XXX).

Последний бой Спартака Джованьоли считал битвой доблести и славы. Он говорит, что на поле боя пало 30 тысяч гладиаторов. (См. Джованьоли Р. Спартак: роман/Пер. с итал. А. Ясной; Под. ред. В. Узина; Худож. Пойда В. И. – Днепропетровск: Проминь, 1986. – С. 503.)

Но поражения восставших не было. Против Красса сражалось чуть более половины спартаковцев, которые дали возможность остальным своим товарищам вырваться из Рима на кораблях киликийских пиратов.

Дорогие читатели, желаю вам прочитать «Записки Спартака», в которых образ нашего далекого предка предстает во всем величии его подвига.

Александр Бадьянов

1. Скифский Неаполь и Понтийское царство

Я, Спартак, родился в Неаполе Скифском в семье придворного вельможи, который больше всего на свете любил укрощать диких коней.

Вспоминаю, как мы с отцом мчались к нашим дальним кочевьям. А по пути у нас были охота и соревнование друг с другом: кто первым на скаку попадет стрелой в сокола, парящего в небе, или ударит копьем в бегущую лань?

Наохотившись вдоволь, мы возвращались домой, проезжая по главной улице города мимо Южного дворца.

Наш дом находился рядом с царским дворцом. Прислугой в доме руководила мать – высокая, красивая женщина из племени роксолан. Как сейчас слышу ее голос, обращенный к слугам: «А ну-ка, быстрей несите лягиносы и канфары! Муж и сын вернулись с дальнего кочевья!»

Слуги бросали игральные кости и бежали на кухню.

Я проводил много времени и в Южном дворце. Отец брал меня с собой во дворец, и я играл там с Дедмотис – дочерью царя Скилура.

Однажды я спрятался от Дедмотис в мавзолее-герооне. В мавзолее находились огромный алтарь и ритуальный бассейн. Дедмотис не смогла меня найти, обиделась и рассказала отцу, что я где-то спрятался и не откликаюсь. Подняли всех слуг во дворце, и те нашли меня в мавзолее.

А вход в мавзолей был только для членов царской семьи. Мой отец попал из-за меня в опалу, потому что очищение царя от грехов проходило в ритуальном бассейне. По этой причине опала оказалась достаточно серьезной и меня надолго отлучили от царского дворца и от Дедмотис, дружба с которой дала серьезную трещину.

Отец отправил меня учиться в гимнасий в Пантикапей, в котором жители города больше всего любили религиозные праздники. Главным божеством – покровителем Пантикапея – считался Аполлон, ему был посвящен главный храм Акрополя. Рядом с дворцом Спартокидов находились храмы в честь Афродиты и Диониса.

Религиозные праздники сопровождались женскими хороводами: девы-жрицы в свете ярко пылающих факелов танцевали с мечами в руках.

В город регулярно приходили купеческие караваны, которые привозили во дворец царя Перисада масло в родосских амфорах. За воротами дворца находилась площадь, покрытая известняковой крошкой. Дома в городе, как и крепостные стены, строили из сырцового кирпича и слабо обработанных камней.

Город был красив и богат, но наследников у царя Перисада не было.

Думая укрепить союз между Неаполем и Пантикапеем, Скилур выдал свою дочь Дедмотис замуж за Гераклида – родственника царя Перисада. Скилур предполагал смену власти и то, что его дочь может стать царицей Пантикапея.

Геракл ид был главой греческой партии, а один из военачальников Парисада, Савмак, – скифской. Если бы победила греческая партия, Дедмотис могла стать царицей Пантикапея, но от Неаполя ей пришлось бы отказаться. Если бы победила скифская партия, Дедмотис пришлось бы вернуться в Неаполь.

Казалось бы, в этом случае ей надо было выбирать греческую партию, но в жилах Дедмотис текла скифская кровь. А если пойти на союз с Савмаком против собственного мужа? Сделала ли Дедмотис шаг на сближение с Савмаком, я не знаю. Но знаю точно, что отношения между Дедмотис и Савмаком стали резко ухудшаться, хотя Савмак был и умен, и красив. А может быть, именно поэтому? Но и Гераклид был красив. Тогда ответ может быть один: Дедмотис любила только власть и ненавидела тех, кто мешал ей стать царицей и Пантикапея, и Неаполя. И Дедмотис обратилась за помощью и к скифским, и греческим к богам: в храме Детайгой она выбила посвящение богине, а храм Артемиды по ее приказу был отреставрирован. Одновременно Дедмотис сообщила Перисаду, что Геракл ид и Савмак сговорились и готовят заговор против царя.

Скилур знал все, что происходило в Пантикапее. Но прежде чем овладеть Пантикапеем, ему нужно было завоевать Херсонес.

В это время скифы представляли серьезную угрозу для Херсонесского государства, и грекам пришлось искать военных покровителей. Они обратились к Митридату VI – правителю Понтийского царства, расположенного на южном берегу Понта Эвксинского. Митридат отправил в Херсонес войско во главе со своим лучшим полководцем по имени Диофант.

За три года до начала войны царь Скилкур умер и трон занял его старший сын Палак. Царь Палак заключил союз с роксоланами и незадолго до восстания Савмака начал боевые действия против жителей Херсонеса.

План Палака заключался в том, чтобы подойти к Херсонесу и с ходу захватить город. Тем временем из Херсонеса гонец на корабле уже отправился к Митридату. Митридат дал команду Диофанту, и тот высадился в херсонесской бухте. Диофант нанес столь сильный удар, что Палак остановил бегущих скифов только в земле диких тавров. Но на земле тавров Диофант построил крепость, названную Евпаторием в честь понтийского царя. Палак, однако, не смирился с поражением, и скифы начали новую войну. Диофанту пришлось организовать против Палака новый поход, а затем осаждать Неаполь. Неаполь был взят штурмом, а Палак вынужден был уйти из Неаполя в горы, а затем далеко в степи.

Разгромив войско Палака, Диофант двинулся в Пантикапей с требованием, чтобы Перисад признал власть Митридата. Узнав от верного слуги о навете жены, Геракл ид не стал ждать развязки и поспешил уехать из Пантикапея. Напротив, Савмак стал требовать справедливого суда, но по приказу Перисада был арестован и обращен в раба. Савмака заставили рыть усыпальницу Перисаду. Вышло все символично: Савмак поднял восстание рабов, к рабам присоединилась скифская знать. Во главе восставших Савмак ворвался в царский дворец и убил царя Перисада.

Скифы победили, и Савмак приказал доставить к нему Диофанта. Диофант скрывался от скифов в северной части Пантикапея. Ночью из Херсонеса за ним прибыло судно, и Диофанту удалось скрыться от Савмака.

Весной следующего года с эскадрой из нескольких кораблей Диофант блокировал Пантикапей с моря, а с суши город окружило войско, прибывшее из Херсонеса. Савмак оборонялся несколько месяцев. Он даже успел пустить в оборот монеты со своим изображением, но удержать власть ему не хватило сил.

Диофант, взяв Пантикапей штурмом, отправил Савмака к Митридату на суд и расправу.

Рассказывали мне, что будто бы в год рождения Митридата в течение семидесяти дней была видна комета, а цвет ее был огненно-красный. Митридат в шестнадцатом колене был потомком персидского царя Дария Гистаспа, в восьмом – того самого Митридата, который отпал от македонян и захватил власть над Понтийским царством. Митридат стремился воссоздать персидскую империю времен царя Дария Гистаспа, но для этого ему нужно было победить Рим.

То, что старый персидский центр переместился в Понтийское царство, было ясно далеко не всем, а Митридату уже не давала покоя слава Кира и Дария.

Несмотря на поражение в войне с Диофантом, Палак все же не сдался и вскоре освободил Неаполь, но затем погиб, защищая родной город. Скифский трон заняла Дедмотис, которая после бегства мужа Гераклида уехала из Пантикапея в Неаполь. Митридат победил скифов. Мы стали платить понтийскому царю дань хлебом и серебром, пополняя войско Митридата своими воинами.

Но для того, чтобы победить Рим, Митридату следовало для начала завоевать все страны на северном побережье Понта Эвксинского. С этой целью царь Понта и стал набирать себе воинов из скифских племен. Так, из Неаполя Скифского Дедмотис направила в войско Митридата пять тысяч воинов, во главе которых поставила Неара – начальника своей личной охраны.

К нашим войскам в походе на колхидов присоединились роксоланы, и мы двинулись в Пантикапей. В это время армия Митридата уже завоевала Малую Армению.

Конница с разных сторон начала подходить к Колхиде. Жители Колхиды, устрашенные воинственным видом всадников, закованных в железные доспехи, спрятались в горах. Загнав пехотинцев царя Антипатра в горы, мы вышли в долину, где протекала река, которую греки называли Фасис, что означало «красивое место или вид». Митридат объявил себя наследником и колхидских правителей, и персидских сатрапов. Испуганный царь Антипатр отказался от власти. На севере от реки Фасис жили местные цари из династии Аэтидов, но и они после первых же сражений отказались от царской власти. Митридат разместил на территории Колхиды понтийские гарнизоны. Греческие города вошли в состав Понтийского царства с правом чеканки собственной медной монеты.

После завоевания Колхиды царь устроил грандиозный праздник, где центральным событием торжества стали состязания колесниц. Но открыть военно-спортивный праздник должен был герой, особо отличившийся в боях, которому царь присваивал почетное наименование: «Царский воин».

Heap оспорил мое право называться царским воином. По скифским обычаям конфликт между воинами, отличившимися в боях и сражениях, решался поединком, в ходе которого всадники на полном скаку должны ударить друг друга тупыми концами копий. Кто из всадников выбивал своего противника из седла, тот и считался «царским воином». Победителю Митридат и должен был поручить открытие спортивных игр.

Митридат вышел из дворца вместе со своими женами и сыновьями в окружении сорока телохранителей во главе с начальником охраны галлом Битоитом. Царь был могучего телосложения, с высоко поднятой гордой головой, одет в белую тогу поверх голубого хитона. На голове у него сверкала золотая корона, а на ногах – зеленые сандалии с изумрудными застежками.

Воины выстроились на правом берегу реки Фасис напротив дворца, который еще недавно принадлежал Антипатру. Царь сел на вынесенный из дворца трон и махнул рукой. По этому знаку придворные музыканты подняли к губам трубы из рогов диких буйволов и подали сигнал к началу поединка. Мы с Неаром уже сидели на конях, и каждый из нас готов был нанести своему противнику точный удар.

Солнце стремительно поднималось над горизонтом, и я увидел его отблеск на конце своего копья. Мощная сила словно бросила меня вперед, и я поднял коня на дыбы. Мой Сабур мгновенно все понял, и казалось, что мы с ним вместе превратились в молнию, готовую взорвать ярко-голубое небо Колхиды. Копье, направленное мощной рукой, сбило шлем с головы Неара, и тот рухнул с коня на землю. Все воины дружно кричали: «Хур!» Царь поднял руку и махнул в мою сторону. Битоит приказал мне сойти с коня, отдать оружие и подойти к Митридату.

Царь спросил, откуда я родом, и надел мне на голову золотой венок с надписью: «Царский воин». Затем дал указание возжечь огонь у священного алтаря и открыть спортивные игры. Когда огонь был зажжен и колесницы бросились обгонять друг друга, царь вновь подозвал меня к себе и спросил: «Как, мне наградить тебя за службу, Спартак? Говори, что хочешь?!»

Я попросил Митридата отпустить меня к больному отцу, который, как мне уже передали гонцы, готовился предстать перед богами.

Царь нахмурился: он привык к тому, что у него просили золото, должности, земли и дворцы. Жены царя бросали на меня любопытные взгляды: они знали своенравный характер своего мужа, который не раздумывая мог казнить богатого человека и одарить золотом и вниманием абсолютно незнатного воина.

Но гроза прошла мимо: царь был доволен присоединением к Понту «земли Медеи».

– Спартак, – сказал Митридат, – мне нужна своя Понтийская Спарта, и я назначаю тебя командующим скифским войском. Подготовишь мне в Скифском Неаполе пять тысяч воинов, которые должны воевать, как спартанцы.

После этого, одарив подарками наиболее отличившихся скифов, Митридат отправил нас в Неаполь.

Впереди войска мчались гонцы в остроконечных шапках и на великолепных белых конях. Сверкала на солнце золоченая сбруя, развевались на ветру полы кафтанов, подбитых алым шелком.

– Вы вестники наших побед, – говорил я гонцам, – вы первыми принесете царице Дедмотис весть о том, что мы с победой возвращаемся домой.

Двигались мы медленно, с остановками. Впереди шла конница, за ней громыхали повозки на высоких деревянных колесах, груженные провиантом. Далеко по степи растянулись отряды пеших воинов, вооруженных луками. Они гнали для Дедмотис множество рогатого скота. Вел пешие отряды мой друг Таир по прозвищу Сагарис.

Сагарис – это боевой топор, оружие, которым все скифские пешие воины владели в совершенстве.

Мы возвращались домой после боевого похода. Все воины радовались, что скоро обнимут своих любимых и родных. Я думал о больном отце и не знал, что Heap уже написал письмо Дедмотис, в котором называл меня предателем, покушающимся на царскую власть.

2. Фракия и Греция

Фракийское племя известно было грекам еще в Троянскую войну. Во время Троянской войны на помощь троянцам прибыли фракийцы: одним отрядом руководил Акамакс, а другим – Пирос. После того как нападающие ворвались в город, фракийцы помогли Энею вывести из дворца и разместить на кораблях воинов, детей и женщин.

В море корабли разделились: восемь судов во главе с Энеем ушли к берегам Африки, а два корабля, управляемые Акамаксом и Пиросом, вернулись в родную Фракию.

В те времена во Фракии в среднем течении реки Стримона жили племена медов, получившие свое название от царя Меда – сына Медеи и афинского царя Эгея.

Мед нашел свое золотое «руно» в виде богатейших фракийских золотоносных месторождений. Его потомки вплоть до Фукидида – автора знаменитой Пелопонесской войны – занимали в Греции важнейшие государственные и военные должности.

Но меды не стали моим новым народом, а Фракия – второй родиной!

Возвращаясь из колхидского похода, я даже в страшном сне не мог себе представить, что покину родной Неаполь. Когда я во главе своих командиров прибыл в город, обе мощные башни у въездных ворот были заполнены знатными скифскими женщинами. Я остановил коня на широкой площади у въездных ворот, поднял руку, приветствуя всех своих знакомых и друзей, которые весело кричали мне: «Спартак – царский воин!»

Дедмотис ожидала меня в Северном дворце. Площадь перед дворцом была перестроена. Перед входом во дворец стояли огромные грифоны, которые грозно глядели на входящих. Царица приняла меня в золотом зале, только недавно отстроенном по ее приказу. Она выслушала доклад, поблагодарила за службу и выразила соболезнования по поводу отца, ушедшего в иной мир. Затем Дедмотис сказала, что дает мне три дня на отдых, после чего я должен представить ей войско на смотр. Несмотря на приветливость царицы, мне казалось, что Дедмотис чего-то недоговаривает или что-то задумала. Но мысли об отце не давали мне покоя, и я направился в наш старый, но еще крепкий дом.

Вместе с матушкой мы возжигали жертвенный огонь у усыпальницы, в которой был похоронен отец, а на другой день вечером я пошел оплачивать греку Епифану наши семейные долги.

Когда я вышел из дома грека, на меня бросились два человека, в руках у них сверкнули мечи.

Я чувствовал, как мое тело наливается необычайной силой. Я сделал стремительный выпад клинком в область головы наиболее сильного противника. В ответ противник выбросил свой меч вверх и оставил беззащитным живот и ноги. Делая рывок, я нанес левой рукой мечом рубящий удар по корпусу и чувствовал, что этот удар достиг своей цели. Мой противник зашатался и выронил меч.

В ходе стремительного броска я выбил оружие из рук второго нападавшего.

– Кто тебя подослал? – грозно спросил я у застывшего в ужасе наемника.

– Нас выпустили из тюрьмы и обещали свободу, если мы тебя убьем! – отвечал он.

Я все понял. Такой приказ могла отдать только Дедмотис. А в это время группа царских стражников бросилась ко мне из поперечного переулка. Они, видимо, контролировали исполнение приказа и, увидев результат, поняли, что ситуация выходит из-под контроля. Отступать мне было некуда. Я стал готовиться к смерти. Вдруг открылась боковая дверь храма бога Диониса, около которого я стоял. Молодая девушка, взяв меня за руку, ввела в храм и быстро закрыла за нами дверь. Девушка была одета в темно-розовый хитон, а от ее золотых кос и светло-голубых глаз веяло необыкновенной притягательностью и силой. Девушка быстро открыла ключом какую-то дверь, и мы спустились в подземный ход, который вывел нас за городскую стену. На полпути в лагерь мы встретили Сагариса и с ним тридцать наиболее близких моих друзей и товарищей. Сагарис сказал, что Heap в лагере везде на постах выставил верных ему людей и объявил войску, что Спартак арестован по обвинению в государственной измене. Все было ясно: я мог спасти свою жизнь и жизни своих товарищей, только превратившись в изгнанника.

Я оставлял в Неаполе мать, которая потеряла сразу и мужа, и сына. А моей спасительнице Елене пришлось оставить отца. После того как она помогла мне избежать смерти, ее ожидала тюрьма. А девушка она была необыкновенная.

В Неаполе жили не только скифы, но и роксоланы, кары и греки. Отец Елены был грек, а мать – родом из племени роксолан. После кончины любимой жены отец Елены ежегодно участвовал в вакханалиях. Скилур разрешил грекам построить храм во имя бога Диониса, так как стремился всячески улучшить отношения с ними. Он не препятствовал и скифской знати участвовать в религиозных праздниках. Походив с факелами вокруг крепостной стены, греки возвращались к храму бога Диониса. Здесь отец Елены громче всех бил в тимпан.

А вот его юной дочери достался в наследство талант матери: она, как Кассандра, могла предсказать будущее. Особенно усиливался пророческий дар у Елены в период Дионисовых торжеств.

Я признался Елене в любви и предложил стать моей женой. В ответ Елена сказала, что видела меня во сне и сам бог Дионис назвал ей мое имя.

Совещание было недолгим. Всем было ясно: в портовые города бежать нельзя, так как искать нас в первую очередь станут именно там. И мы решили попытать счастья во Фракии, направив своих коней прямо в Медон.

Пограничная фракийская стража встретила нас в густом заросшем лесу, и далее мы ехали уже в сопровождении небольшого пограничного отряда. Весть о том, что тридцать знатных воинов Неаполя хотят поступить на службу к фракийскому царю Мелону, вместе с гонцом уже летела в столицу.

Медон располагался на огромной фракийской равнине. У городских ворот города-крепости нас встретил Андронес – начальник царской охраны. Он предложил нам отдохнуть с дороги в помещении воинов, ушедших на усиление одного из участков государственной границы, а меня позвал в свою приемную. Я сел на клисмос и положил руку на край стола, за которым сидел Андронес.

Андронес, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:

– Царь Мелон предлагает вам возглавить вспомогательные отряды фракийцев для охраны святилищ на территории Греции.

Я принял предложение в тяжелое для Фракии время: единство фракийских племен подтачивала вражда…

Часть горных племен в то время, например одрисы, поддерживала римлян. Верность одрисов Риму объяснялась опасениями одрисской знати, вызванной приверженностью понтийского царя к правлению персидского царя Дария Гистаспа.

В городах, союзных Митридату, полностью распоряжались командиры понтийских гарнизонов. Это, в свою очередь, не могло не отразиться на хозяйстве одрисов, основанном на торговле с греческими городами, и как следствие – на позиции одрисской знати.

В отличие от одрисов, меды поддерживали Митридата, так как не получали никаких выгод от торговли с эллинами. Союз же с Митридатом давал им возможность расширить свои владения, обогатиться за счет грабежей и отомстить заносчивым римлянам за прошлые обиды.

К северу от реки Истр понтийского царя поддерживали бастарны, скифы, геты и корелы, а к югу – скифы Добруджи, бессы, сапеи и дарданы.

Бастарны, скифы и другие племена, как правило, на святилища нападали редко, а вот отдельные отряды одрисов вторгались в Эпир, где однажды разграбили храм Зевса в Додоне, а затем напали на Дельфы.

Андронес поручил мне навести порядок, выделив для этого две тысячи воинов из своих вспомогательных войск.

А в Малой Азии армянский царь Тигран уже стал зятем Митридата и готов был оказать понтийскому царю любую военную помощь. Но на тот момент у Митридата сил было недостаточно, чтобы вести войну с Римом. Заступничество же со стороны Рима сделало жителей Вифинии исключительно смелыми, и вифинская армия под командованием Никомеда нанесла по понтийским войскам удар исключительной силы.

На выручку понтийскому полководцу Архелаю прибыл его брат Неоптолем. Он увидел, что в ходе наступления правый фланг у вифинцев оказался растянут, и, воспользовавшись ошибкой Никомеда, нанес по вифинцам мощный контратакующий удар. Затем на бегущую вифинскую армию были брошены колесницы с вращающимися серпами. Разгром был полный.

После разгрома армии Никомеда Митридат быстро захватил Афродисий, Лаодикею, Вифинию, Пафлагонию, Фригию, Мисию, Памфилию, Ликаонию, Ионию, Карию и Галатию.

Большинство этих стран было основано скифами и роксоланами, но в дальнейшем эллинизировано греками.

Надо отдать должное Митридату: он стремился к такому же стилю управления, который был выработан в Персии еще во времена Кира Великого. Но некое уравнительное положение народов, входящих в состав «новой Персии», ряд городов уже не устраивало. Не устраивало потому, что Рим выстраивал иерархию, в которой «наверху» находились римские граждане, на второй «ступени» – союзники Рима, далее – зависимые страны, и «внизу» – варвары, которых римляне превращали в рабов. Многие города подчинились Митридату добровольно, но были и такие, которые отчаянно сражались за право «быть выше варваров».

Такие города Митридат наказывал жестоко. Так, в Эфесе царь Дионис приказал установить свой походный трон прямо в храме Артемиды. Знатных горожан вместе с женами приводили в храм и заставляли каяться перед Митридатом, при этом многих казнили.

Через несколько дней в театре Пергама его граждане с помощью каких-то приспособлений опускали сверху Митридату изображение Победы с венком в руке. Вдруг над самой головой царя статуя развалилась, венец упал на землю и разбился на куски. Народ застыл в страхе, а Митридат даже вида не подал, хотя символика была действительно мрачной…

В Афинах штаб вспомогательных войск по согласованию между тираном Аристионом и царем Мелоном находился недалеко от Храма Диониса Элефтерия, который являлся частью Афинского Акрополя.

В Афинах мои воины охраняли и храм, и Священную дорогу.

У входа в храм стояли самые верные мои друзья и соратники: Селевк, Силак, Таир, Зурия, Таре и Мардоний. С правой стороны храма в комнате, окруженной параболическими стенами, находилась статуя Диониса.

Какое-либо святотатство в таких условиях совершить просто невозможно, но все же оно произошло.

В храме у ног Диониса находилась священная флейта. Предание гласило, что эту флейту подарил Менелаю сам бог Дионис во время горькой печали спартанского царя по жене Елене, сбежавшей с Парисом в Трою.

Когда бог вернул Менелаю Елену (Менелай в это свято верил), Менелай прибыл в храм с огромными дарами и вернул флейту к ногам того, кто помог царю вернуть радость к жизни.

И вот флейта исчезла. Жрицы храма восприняли это как гнев Диониса на афинян, которые свое житейское ставили выше божественного. Флейту надо было найти во что бы то ни стало. Я пришел домой и сказал жене: «Менелай страдал, а разбираться приходится мне. Прекрасная Елена, что мне делать? Может, ты узнаешь у Елены Троянской, куда подевалась волшебная флейта?»

Мою шутку жена не приняла, мало того рассердилась: «Не гневи бога Диониса и не произноси имени Елены Троянской!»

– Почему? – удивился я.

– Да потому, – отвечала жена, – что Елена Троянская стала причиной гибели тысяч людей. Она не любила Париса. Ей кружила голову слава. А когда она полюбила Гектора, она поняла всю суетность человеческой гордыни. Но Гектор отверг Елену, потому что любил свою жену Андромаху. И Елена возненавидела Гектора, но, когда его убил Ахиллес, она возненавидела греков. Она единственная из всех жителей Трои понимала, что деревянный конь – это хитроумная выдумка Одиссея, и несколько раз обошла вокруг троянского коня и звала лучших воинов Эллады голосами их любимых женщин. Боги вернули Елену в Спарту и ждали ее покаяния, но она каялась для людей, а не для богов. Вот итог человеческой гордыни. А искать флейту надо в Спарте. Ее унес хромой спартанец Полидор. Положив дары у статуи бога Диониса, он набросил козью шкуру на флейту, а затем незаметно забрал шкуру, завязал узлы козьей шкуры за спиной, взял костыли и медленно прохромал мимо охраны, которая не обратила на убогого никакого внимания.

– А где же мне искать в Спарте флейту? – спросил я у жены.

– Ищи в Акрополе у жертвенника Эниалия-Арея – бога войны, – отвечала Елена.

Взяв с собой Селевка, Таира, Силака, Зурию, Тарса и Мардония, я двинулся по дороге в сторону Спарты. Путь был неблизок, но вина за то, что Полидор обманул охрану, падала на нас.

Спарта находится в лаконской холмистой долине. На равнине проходят военные учения, а в самом городе с раннего утра и до вечера спартанские лохаги, пентекостеры и эномотархи занимались со своими подчиненными. Зимними ночами, от случая к случаю, юные спартанцы спускались к жилищам илотов и убивали рабов. Спартанцы должны убивать и чувствовать радость от убийства. Так старики учили молодых спартанцев.

На границе Лаконии, где горный поток впадает в Мессенский залив, стоял храм Артемиды Лимнатиды (по названию местности Лимны). В храме этой богини вооруженные отряды спартанцев под командованием гармоста нас и обнаружили…

Когда спартанцы узнали, что мое имя Спартак, они удивились и доставили нас прямо в Спартанский акрополь, располагавшийся на самых высоких холмах лаконской долины.

В это время спартанский царь Телевк приносил козу в жертву богу войны Эниалию-Арею. Царь стоял у алтаря в кроваво-красном хитоне с поднятыми к небу руками. Вокруг жертвенных костров замерли вооруженные спартанцы в точно таких же красных хитонах.

В одной руке каждый воин крепко сжимал до блеска отполированный щит, а в другой – копье с бронзовым наконечником.

Царь думал, что приняв жертву, бог войны поможет ему под звуки флейты Менелая возродить гордый спартанский дух и объединить Грецию под властью Спарты. Он верил в помощь бога Эниалия-Арея!

Жертвенная кровь хлынула на алтарь, который находился под открытым небом. Но вдруг неожиданно с неба грянул гром, сверкнула молния и огненный шар расколол жертвенник. Жрецы растолковали это как гнев богов за украденную в Афинах флейту.

Известие о том, что из Афин за флейтой, украденной хромым Полидором, прибыл военачальник по имени Спартак, буквально ошеломило царя. Тут же был созван совет, который большинством голосов решил вернуть флейту в Афины. Телевк не принял меня, но по знакам почтительности всех воинов Спарты я понимал: меня принимают за вестника богов, которые разгневались на спартанцев.

Потомки жреца Мегистия, ведущего свой род от Мелампа – прорицателя и основателя в Спарте культа бога Диониса, – вышли ко мне в белых хитонах и объявили волю царя Телевка: волшебная флейта возвращается в храм Диониса Элефтерия, а ее похититель изгоняется из Спарты.

Царская стража с почетом проводила нас до Мессенского залива. Так я познакомился со спартанцами и считаю, что их организация схожа с римской. Но в отличие от спартанцев, которые так и не смогли подчинить своему влиянию даже Грецию, римляне не только распространили господство на Апениннский полуостров, но и начали завоевание Европы, Африки и Малой Азии. А по своему духу Спарта и Рим очень похожи: их объединяют гордыня и презрение к рабам.