Czytaj książkę: «Подземный Демиург»

Глава 1. Чужой взгляд

Все мы в одной связке. Люди труда. И не важно, что именно ты делаешь. Хлеб или слово.

Пролог

Он уставился на меня и улыбнулся. Едва заметно, уголками губ.

— Хорошо, — сказал он. — Но сначала я хочу вам показать свой винный погреб. У меня удивительная коллекция вин. И я очень хочу, чтобы мы с вами выбрали бутылочку для предстоящего разговора.

— Ну что же, я не против, — я пожал плечами. — Ведите!

Он открыл дверь на кухне. За ней была тёмная лестница вниз.

— После вас, — сказал этот гад.

Я начал спускаться, он шёл за мной. Я слышал его шаги за спиной — медленные, ровные. Я не мог посмотреть назад. Сердце яростно стучало, видимо, уровень адреналина зашкаливал. Помню, прыгал с тарзанки в молодости. Ощущение было похоже на первые секунды падения.

Он щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка на проводе загорелась.

Чугунная ванна с облупившейся эмалью, большие канистры с предупреждающими знаками. Тёмные пятна на полу, которые я не хотел рассматривать.

— Ну вот, — сказал он. — Винный погреб.

Я стоял у стены и не двигался.

— Не то, что ты ожидал? — спросил он.

— То, — сказал я. — Именно то.

Он замолчал. Я услышал, как он достаёт с полки что-то. Медленно, не спеша.

В его руке сверкнул нож. Необычной формы — три ниспадающих листа. Клинок расширялся вверх от рукоятки. Этот урод держал тесак спокойно, как держат вещь, к которой привыкли.

— Достопочтимый сэр, — сказал он. — Вот он, ваш сюрприз. Это я, собственной персоной.

Он сделал шаг вперёд. Я — шаг назад. Спиной почувствовал стену, дальше некуда.

— И что ты будешь делать? — мне не надо было изображать страх. Сердце выпрыгивало из груди, нож наглухо приковал мой взгляд.

— Я знал, что ты припрёшься ко мне рано или поздно. Следил за этой сукой, твоей подружкой, а тут и ты нарисовался. С того дня я старался держать тебя в поле зрения. Если уж следователь прокуратуры просит у кого-то помощи, то это должен быть умный парень как минимум.

Я сглотнул, в горле стремительно пересохло. Голос опять дрогнул.

— И что теперь? — повторил я.

— А теперь, мой юный друг, мы постараемся закрыть эту маленькую проблемку. Ты мне расскажешь, каким образом ты вышел на меня. Всё-всё, что успел накопать. Расскажешь, кто и что знает о твоих расследованиях. И дальше… поглядим, что дальше.

— Знаешь, так не пойдёт, — вдруг заорал я. — Я провёл расследование! Я должен его завершить! Рассказывай! Без вранья!

Говнюк расхохотался мне в лицо:

— Какие же вы борзые! Одной ногой в могиле, а туда же — условия диктует. Ну ладно, поиграем.

Он подошёл ближе. Поиграл своим ножом — я бы назвал его скорее саблей. — Отлично, хороший мальчик. Поговорим? Что хочешь знать?

— Скажи, сколько было жертв?

Он усмехнулся. — Это просто. Семь.

Я знал, что это ложь. Пять. Я знал каждое имя. Но он сказал «семь». Как будто хотел, чтобы я поверил.

— Зачем? — спросил я. — Зачем ты это делал?

Он опустил руку с ножом.

— Власть! Они уже твои вещи, понимаешь? Что ты делаешь со своими вещами, ну когда сломались, устарели, больше не нравятся? — отчеканивал этот ублюдок. — Правильно, дружок, ты несёшь их на помойку и выбрасываешь.

Я не смог сдержать гримасы омерзения от его гнусных речей.

— Когда ты держишь в руках чью-то жизнь, — продолжил этот паук, — ты чувствуешь себя богом. Это ты все за них решаешь. Ты. Никто другой. Не судьба, не случай, не ваши законы. Ты.

Он сделал шаг назад. Посмотрел на ванну, потом на меня.

— Они смотрели на меня. Все. Сначала — со страхом. А потом — с мольбой. И это… это лучшее, что есть в жизни. Лучше секса. Лучше денег, лучше всего.

Он наконец заткнулся, этот урод.

Но я хотел спросить ещё. Про Катю, про Марию. Про то, почему они.

Но не успел.

Он нажал на что-то рядом с полкой. И я услышал шипение, резкое шипение.

Я рванул вперёд, но поздно. Я знал, что надо задержать дыхание.

Но не успел.

Успел сделать два шага, а потом ноги стали ватными, и я вырубился.

..................................................................................................................................................................

Чужой взгляд

2 июля

Кладбище старое.

Могилы стоят плотно, ограды почти соприкасаются, липы смыкаются над головой — и даже в полдень здесь темно. Я приехал не потому, что хотел, а потому, что так было надо.

Наташа сказала, что будет с братом, с родителями Кати.

За четыре дня до этого я был у патологоанатома, взглянуть на тело Кати и послушать специалиста. В то же утро нашли того, кого посчитали убийцей. Он якобы покончил с собой.

Наташа привезла меня, представила как коллегу и уехала:

«Я не могу на неё смотреть. Такую. Выслушай всё сам, потом расскажешь».

Что увидел и услышал — отдельный разговор.

Я шёл по главной дорожке, мимо покосившихся крестов и венков с выцветшими лентами. Мать похоронили здесь шесть лет назад. Оградка покрашена — свежей серой краской, ровно, без потёков.

А я не красил.

Остановился. Посмотрел.

Краска свежая, но не сегодня. Дня два, может, три. Кто-то приходил. Кто-то красил. Я не знал кто и не понимал зачем. Но что-то в этом было.

Что-то, что напрягало.

Посмотрел на фотографию под стеклом. Мать улыбалась как всегда. Я смотрел и ничего не чувствовал. Будто это не она, будто это чужая могила, чужая фотография. Я не знаю, почему так. И я не стал об этом думать. Пошёл дальше.

Мимо других могил, других имён. Смотрел на даты. Кто-то жил долго, кто-то — нет. Молодые, совсем молодые.

Как Катя.

Как Настя.

Как Марина.

Я уже знал эти имена, знал их лица. Они были в папке. И теперь они были здесь. Или не здесь.

У входа, на скамейке, сидел сторож — сгорбленный, в телогрейке, с ключами на поясе.

Он долго смотрел на меня и потом сказал:

— Хороните?

— Нет. Пришёл на похороны как друг.

— А. — Он кивнул. — Много сегодня.

— Много, — согласился я.

— Пятая, — сказал он. Не спросил. Просто сказал. — За три месяца. Пятая.

— Знаю, — сказал я.

— Мать твою помню, — сказал он вдруг. — Шесть лет. Оградку кто-то покрасил. Не ты?

— Не я.

И я побрел туда, где сейчас должны были хоронить Катю.

Я вспомнил кафе «Синичка». Она сидела напротив, кофе не пила.

Крутила чашку и тихо говорила про девушек. Про то, что никто не видит системы. Про то, что она одна.

Я слушал и думал: не моё. Не хочу, не буду.

А потом она сказала:

«Больше некому».

И я согласился. Не потому что поверил. А потому что надо было ей помочь. Ну или хотя бы попытаться.

Катю Мурашову я не знал. Девятнадцать лет, студентка педагогического, племянница Наташи. Но Наташу знал с первого класса. И её брата. Поэтому я сейчас здесь.

Народу много. Больше, чем ожидал. Стояли плотно, от ограды до дорожки.

Родители Кати, Сергей и Нина, впереди.

Сергей — крупный, обрюзгший, с залысинами и красными глазами — держал жену за руку и смотрел в землю. Нина, маленькая, сухая, в чёрном платке, не отводила глаз от гроба.

Рядом — тётка Вера, полная, с заплаканным лицом, то и дело вытирала нос платком. Дядя Костя, брат Сергея, высокий, седой, стоял в стороне и курил, хотя на кладбище не курят.

Дальше соседи.

Старуха Ананьева из пятого дома, в старом пальто, с авоськой.

Молодая пара с третьего этажа, держались за руки, девушка всхлипывала.

Мужики с автобазы, где работал Сергей, — трое, в одинаковых куртках.

Однокурсники Кати — стайка девушек в тёмном.

Преподавательница, пожилая, в очках.

Школьная подруга, которая плакала громче всех.

Все пришли. Все, кто знал. Все, кто любил. И все, кто боится. Это не просто похороны. Погибла молодая красивая девушка.

Похищена и убита.

В толпе шептались.

Женщина в сером платке качала головой:

«Пятая. Пятая за три месяца. Господи, когда это кончится».

Другая, худая, с авоськой, перекрестилась:

«Говорят, её в лесу нашли. Собака привела. Страшно подумать, что он с ней делал».

Первая вздохнула:

«Теперь дочку в школу провожаю. И встречаю. Каждый день».

Вторая кивнула:

«Все так. Весь город так. Мужики вон злые ходят».

Я посмотрел на мужчин. Стояли молча, сжав кулаки. Лица тёмные. Кто-то сплёвывал под ноги. Никто не разговаривал. Только желваки ходили. Я знал это чувство. Сам так стоял. Когда не можешь ничего сделать, но и уйти не можешь. Только ждёшь, злишься на всех. На себя.

Женщины продолжали шептаться.

«Говорят, это он. Тот, что повесился. Дело закрыли».

Другая качала головой:

«Не верю, не он это. Это кто-то другой. Он ещё в городе».

Первая вздрогнула:

«Тише ты, услышит».

Вторая усмехнулась:

«Кто услышит? Его здесь нет».

И всё равно оглянулась. Все оглядывались.

Каждый чувствовал: страх не отступил и повис над ними, над всем серым городом.

Наташа стояла рядом с братом, чуть позади родителей. В тёмно-синей рубашке, без погон, с коротко стриженными волосами. Бледная как мел. Глаза красные, но сухие. Она не плакала при людях. Никогда. Кольцо бабушки на пальце — серебряное, с бирюзой. Крутила его медленно, туда-сюда. Привычку эту знал с детства. Она нервничала.

Я смотрел на неё и видел: она винит себя. Думает — если бы не позвала меня. Если бы не начала копать. Может, Катя была бы жива. Я ничего не мог сказать. Сам думал то же самое.

Вокруг могилы ждали трое рабочих. Двое с лопатами, третий — высокий, в тёмной куртке, руки в карманах. Смотрел на гроб. Долго, без выражения. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на остальных. Не потому что заметил что-то. Просто он не отводил глаз. Такое мне не понравилось.

У ворот стоял Багров — владелец клуба «Ночной». Я был у него в клубе недавно. Дорогие часы, ровная спина. Он не смотрел на могилу. Смотрел на людей. Рядом — ещё один, повыше, в тёмной куртке. Он посмотрел на Наташу. Потом на меня, коротко и быстро отвернулся.

В стороне курил Фрол — муж Марии. Я тоже с ним говорил на днях. В рабочей куртке, усталый. Стоял один, не уходил.

Мое внимание привлек молодой парень в куртке, с телефоном. Держал его на уровне груди и снимал. Медленно, обводя толпу. Видимо оперативник, фиксировал лица. Наташа что-то говорила об этом.

Священник читал, голос тонул в ветре. Я смотрел на других людей. Кто с кем, кто один, кто смотрит на могилу, а кто отводит взгляд. Ждал, что-то зацепит, но ничего не цепляло.

Лица, горе, растерянность, страх.

Рабочие взялись за верёвки и опустили гроб. Верёвка скрипнула, гроб глухо коснулся дна. И на секунду стало тихо.

И в этой тишине Сергей сорвался.

Он отпустил руку жены. Шагнул вперёд. Лицо перекосило. Глаза белые.

— Это ты! — крикнул он. Ни на кого конкретно. На всех. — Ты её не уберегла! Ты! — повернулся к Наташе. Пальцем в неё. Рука дрожала.

— Ты должна была! Ты следователь! Это ты виновата! Ты её не спасла!

Нина схватила его за руку. Он вырвался. Шагнул к Наташе. Она не двинулась, стояла бледная. Её рука с кольцом замерла, пальцы сжались в кулак. Кольцо врезалось в кожу, больше не крутила.

— Уходи! — крикнул он. Голос сорвался. — Уходи отсюда! Ненавижу тебя! Это ты привела его! Ты во всём виновата!

Дядя Костя подошёл, взял его за плечи. Мужики с автобазы — тоже оттаскивали. Сергей всё кричал. Уже не словами, зверем. Пока не обмяк и не осел на руки мужиков. Заплакал, громко, по-детски.

Наташа стояла не двигаясь. Не сказала ни слова, только смотрела на брата. В глазах — слёз нет, что-то хуже. Будто внутри что-то сломалось, медленно и не слышно.

Она повернулась и пошла. Мимо рабочих, мимо ограды, мимо толпы. Села в автомобиль, дверь хлопнула. Машина завелась и уехала.

Сергей был прав. Не в том, что она виновата. А в том, что кто-то должен был сказать это вслух. И это сказал он. На похоронах своей дочки.

Рабочие закончили и разошлись. Один сел в «газель», второй — в «Ниву», третий, высокий, — в большую чёрную машину. Двигатели заурчали и автомобили уехали. Стало тихо.

Я стоял у могилы, смотрел на фотографию. Девушка улыбалась.

Собственно говоря, дело закрыто, можно наконец уезжать. Тот, кого подозревали в похищении и убийстве мёртв.

Якобы сам. Всё сходится, его трофеи на столе. Я не знал почему, но чувствовал: это подстава.

Кто-то другой убрал его, кто-то повесил на него все преступления. И этот кто-то — до сих пор в городе, на воле, живой и довольный своей победой.

Что-то вдруг щёлкнуло у меня в голове.

Не мысль, ощущение.

Этот человек — здесь. Здесь. Среди могил. Среди тех, кто приходил сюда сегодня. Он был здесь, смотрел на меня, на Катю, на всех скорбящих. Надо будет внимательно посмотреть запись похорон. Я не уеду пока не найду эту мразь.

Племянница — не случайность, он выбрал её намеренно. Потому что она — Наташина. Это удар по Наташе и нашему расследованию. Он хотел, чтобы все поняли: можно достать любого. Даже самого близкого.

А значит, следующая — Наташа. Не потому что он её выбрал. А потому что она — тот, кто ищет. Пока ищет — она цель. Если я уеду — она останется одна. С этим убийцей, который, возможно, уже следит за ней.

Мне можно уехать завтра или сегодня. Работа, привычная жизнь. Если я уеду, то предам не только Наташку, точно предам самого себя. Я уже ошибся однажды.

И Катя умерла.

Теперь — второй шанс. Если упущу — это конец. Не для жертвы. Для меня.

Я остался. Не героически, но зато зная, что теперь я — тоже цель. Что я рискую всем.

Только если уеду — потеряю больше.

В голове всё ещё стоял крик Сергея пока я двигал в сторону своей машины.

И лицо Наташи — белое, без слёз.

Издалека увидел, что под дворником — клочок бумаги. Вот она, сложенная вдвое, белая записка. Посмотрел по сторонам. Кладбище пустое, только сторож на скамейке.

Взял записку, развернул. Печатные буквы, ровные, без подписи.

«Возвращайся к себе. Даю неделю. Или она умрёт».

Я стоял и смотрел на эти буквы. Долго. Руки трясло, не от страха, от злости.

Он всё знал. Знал, что я остался ради неё, что не уеду. И теперь даёт мне неделю. Семь дней. Чтобы я собрал вещи и исчез. Или чтобы она умерла.

Я скомкал записку, но потом разгладил и убрал в карман. Пальцы не слушались. Я заставил их. Один за другим. Потому что если я сейчас расклеюсь — всё зря.

Достал из кармана потертую монетку. Старую, чешскую, в двадцать крон.

Святой Вацлав на коне — с одной стороны. Лев — с другой. У меня такая привычка — катать по костяшкам эту золотистую монетку. Туда-сюда. Проверять, что руки ещё мои. Что я ещё держу ритм.

Монетка пошла. С указательного на средний. Потом на безымянный. Потом обратно. Ровно. Я смотрел на неё и дышал. Медленно. Считал. Один. Два. Три. Руки слушались. Значит, я ещё здесь. Значит, ещё могу. Ускорял движение постепенно, плавно, пока не дошел до своего максимума.

Она соскочила с мизинца и звякнула о бордюрный камень.

И тогда — не сдержался. Всё, что копилось — крик Сергея, лицо Наташи, записка, страх, злость, беспомощность — поднялось и ударило. Я развернулся и со всей силы пнул колесо ногой:

— Сука!

Боль прострелила ногу, настоящая. Я стоял, опершись на дверцу, и дышал. Через зубы. Колесо даже не вздрогнуло. Машина — тоже. Только я с ноющей ногой. С этой запиской в кармане, с пустотой и отчаянием.

Я сел в машину и выехав с территории свернул на дорогу. Большая чёрная машина стояла на обочине. В салоне темно и тихо.

Я проехал мимо и почувствовал: оттуда смотрят, долго не отводя взгляд.

Кладбище осталось позади.

Неделя.

Ехал домой и думал: это не конец. Это начало.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава 2. Встреча

16 июня

Кафе называлось «Синичка». Маленькое, на углу, с полосатым навесом над верандой. В июне здесь стояла такая духота, что Наташа выбрала столик на улице — под навесом, у самого края.

Машина осталась на углу, за чёрным внедорожником, и дальше пришлось идти пешком.

Я вышел и услышал из открытой двери кафе французскую композицию. Женский голос. Я её узнал — слышал раньше. Недавно. В столице. Эльза Эсну, «Comme une petite fille». Я запомнил тогда. Засело. И теперь — здесь, в городе детства. Остановился на секунду, бросил взгляд в сторону кафе и пошёл.

Наташу я углядел ещё от перекрёстка. Она сидела ко мне спиной, но я узнал бы её из сотни — по тому, как она держалась. Прямо, чуть напряжённо, как человек, который давно не спит и ждёт, что что-то случится. Перед ней стояла чашка кофе, полная и нетронутая, а пальцы теребили край салфетки.

Я поднялся по ступенькам. Внутри, за стойкой, бармен окликнул официантку:

— Карин, мужчина у окна. Подойди.

Карина кивнула, взяла поднос и пошла в зал. Молодая, лет двадцати пяти, тёмные волосы в хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. Форменная рубашка, чёрный фартук, движения быстрые и привычные.

Наташа повернулась и встала. В форме — тёмно-синяя рубашка, погоны. Мы обнялись, коротко и крепко. От неё пахло табаком и лёгким ароматом, что-то травяное, с деревом. Потом она отстранилась и посмотрела в глаза.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она. Не улыбнулась.

— Ты сказала срочно.

— Да. Срочно.

Сели, и официантка принесла кофе, который я не заказывал, — Наташа успела распорядиться. Я крутил в пальцах зажигалку.

Наташа молчала, напряжённо меня разглядывала. Потом заговорила — тихо, сбивчиво.

— За три месяца пропали четыре девушки. Бесследно. — Она замолчала.

Музыка не смолкала. Женщина пела про то, как он ушёл, про то, как она плачет, как маленькая девочка, и про пустоту, которая поселилась в сердце. Я не вслушивался, но слышал. И почему-то это было важнее, чем то, что говорила Наташа. На секунду. Но прошло.

— Настя… — Она замолчала. Посмотрела в стол. — Девятого апреля. Двадцать лет. Студентка. Вышла из училища… — Пауза. — И всё. Домой не пришла. Мать ждала. Позвонила в полицию. Через два дня.

— Наташа. Остановись. Я не понимаю, при чём здесь я.

Она взяла телефон, перевернула, провела пальцем, посмотрела, отложила.

— Потом Марина. Купчина. Тридцатое апреля. Двадцать семь. Менеджер. — Она снова замолчала. — Ушла с работы. Машина осталась на парковке. Ключи в замке. — Пауза. — Я эту машину видела, когда приехала. Стояла одна, ночью. Пустая.

— Наташа. Остановись. Что ты сказала? Марина Купчина?

Она посмотрела на меня, потом снова в стол и продолжила, будто не услышав:

— Света. Медвежкина. Двадцать седьмое мая. Двадцать девять. Бухгалтер. — Вдох. Выдох. — Ушла с работы. Не пришла домой. Соседка Лена ждала. Она до сих пор ждёт. Звонит мне каждый день.

Она молчала. Я не торопил.

— Мария. Худанова. Одиннадцатое июня. Двадцать четыре. Цветочный магазин. Муж — водитель автобуса. — Снова замолчала. — Муж не ищет и молчит. Я не знаю, что с ним делать.

Она откинулась на спинку и посмотрела на меня. Глаза красные, сухие.

— Три месяца, четыре пропавших девушки. И я ничего не могу с этим поделать. Я даже дела не могу объединить. Три из них — не мой район, формально. А формально — значит всё, связи нет. А связь есть, я знаю и вижу. Но не могу доказать.

Она замолчала. Официантка прошла к соседнему столику принять заказ.

— Я одна, — сказала Наташа. — В отделе никого. Начальство закрывает глаза, мне не дают материалы. Я не могу объединить эти четыре дела. И я боюсь, что будет пятое. Шестое.

— Наташа. Я приехал в отпуск продать квартиру. Ты звонишь среди ночи, приезжай, срочно. Я приезжаю, а ты рассказываешь мне про исчезнувших девушек и просишь помочь. Я журналист.

— Ты год назад вычислил того маньяка в столице.

— Это было случайно. Так вышло. Всё вышло из-под контроля у людей, которые этим занимались. А я, можно сказать, оказался в нужном месте в нужное время. Это случайность.

— Это было не случайно. Ты просто не хочешь вспоминать.

Она была права. Я не хотел. И старался всё выкинуть из головы.

— Наташа, я не могу, не хочу и не буду. Я приехал продать квартиру. У меня своя жизнь. Я не хочу здесь задерживаться. Не спрашиваю, как ты узнала о моём приезде, ты из органов. Но ты меня прости. Ты не по адресу. Извини, правда. Был рад повидаться.

— Я знаю, почему ты уехал. Я не дура.

Она замолчала и посмотрела на меня. И в этот момент стало видно её руки — короткие ногти, обкусанные, как в школе.

— Ты не уедешь, — сказала она. Не спросила. Сказала.

— Почему?

— Потому что ты уже здесь, — сказала она. — И ты уже видишь связи. Ты всегда их видел. Это про тебя. Ты не сможешь уехать, даже если захочешь.

Я молчал. Она была права. Я не мог уехать — и дело было не в её просьбе. Я уже был внутри. С той минуты, как сел за этот стол. Может, раньше — когда согласился приехать. Или когда услышал её голос в трубке.

— Ладно, — сказал я. — Дай папку. Не смотри так. Давай.

Она достала из сумки папку и положила на стол. Не открыла, руку не убрала.

— Ты уверен?

— Нет. Но давай.

Наташа убрала руку. Я взял папку, тяжёлую, хотя в ней было всего несколько листов, и открыл.

Первая фотография. Молодая девушка, улыбается, светлые волосы, ямочки на щеках. Переворачиваю. На обороте — адрес. Улица Парковая, четырнадцать. Я знал этот двор, угловой дом с аркой, я ходил через эту арку в школу. Но эту девушку я не знал. Просто лицо, просто адрес, просто ещё одна.

Я перевернул вторую. И замер.

Пепельные волосы, короткий боб, голубые глаза. Она смотрела в камеру уверенно, чуть склонив голову набок, как человек, который знает, что хорошо выглядит.

Марина.

Марина Купчина.

И в этот момент музыка, которая всё это время играла где-то на веранде, стала громче. Женщина пела про то, как он ушёл. Про то, как она плачет. Как маленькая девочка. Про пустоту, которая поселилась в сердце. И это было про меня. Про неё. Про то, что я держал в руках.

Я сжал папку и пальцы побелели.

Я смотрел на её лицо. Двадцать лет назад. Другой город. Другая жизнь.

Она жила в соседнем подъезде, на два класса младше, мы ходили в одну школу. Я заканчивал девятый, она — седьмой. Она всегда стояла у входа с подругами и смеялась. Я проходил мимо и не смотрел. Или делал вид, что не смотрю.

Однажды зимой мы столкнулись у киоска с мороженым. Я покупал сигареты — тайком от матери. Она покупала пломбир.

Посмотрела на меня и сказала:

«Ты врёшь, что не куришь». Я не ответил. Она засмеялась и ушла, с мороженым.

Я помнил этот смех двадцать лет и не вспоминал ни разу.

А теперь её фото было у меня в руках. Двадцать семь лет. Менеджер туристической фирмы. Где ты, Марина?

Я смотрел на неё, потом перевернул. Адрес — Лесная, семь, рядом с парком.

Закрыл папку и положил на стол, взглянул на Наташу. Она ждала.

— Я не уеду, — сказал я.

Она кивнула.

— Не уедешь.

— Не потому что ты просишь.

— Знаю.

— Потому что это мой район, моя школа. И она. — Я показал на папку. — Она была там. Я её знал, но не знал, что она пропала. Я ничего не знал.

Официантка забрала мою пустую чашку. Музыка не смолкала, плавно меняя композиции.

— Что теперь? — спросила Наташа.

— Остаюсь. Работаю. Не ты, я. Как ты сказала, если я увижу связи, то потяну за ниточки. И возможно, у нас что-то срастётся. Только не так, как ты хочешь. Я не следак и не опер. Методы мои — результаты твои. Но я буду копать сам. И расскажу тебе. Только тебе. И никому больше.

Наташа изучала моё лицо, всматриваясь во что-то, потом кивнула.

— Хорошо.

— И ещё. Ты не будешь меня опекать. Не будешь звонить каждые два часа, не будешь присылать людей. Я сам, а иначе — никак.

— Хорошо.

— И последнее. — Я посмотрел на неё прямо. — Если что-то случится, с тобой или со мной, ты не будешь геройствовать. Ты вызовешь всех своих людей. Поняла?

Она не улыбнулась. Только кивнула, медленно, как будто в первый раз за весь разговор согласилась с чем-то, что было ей близко.

— Поняла.

Она встала, посмотрела на папку, потом на меня.

— Оставь у себя. Работай.

— Хорошо.

Не прощаясь, Наташа быстрым шагом пошла к выходу, мимо Карины, к своей машине.

Я остался один. С папкой, с музыкой, которая всё ещё играла.

— Ещё кофе?

Я поднял глаза. Официантка, та, которую назвали Кариной.

— Давайте.

Она забрала чашку, отошла, вернулась через минуту с новой, поставила.

Я кивнул:

— Спасибо.

Карина не отходила от моего стола. Постояла секунду, поправила салфетку. Потом её взгляд упал на папку — на секунду, дольше, чем нужно. Она смотрела на неё, не на меня и не на чашку, а на папку, как будто узнала что-то. Или как будто хотела узнать. Потом отвела глаза, быстро, и улыбнулась.

— Вы её давно знаете?

— Кого?

— Её. — Карина кивнула в сторону, куда скрылась Наташа. — Она сюда каждый день ходит. Одна, в форме. Кофе почти не пьёт, смотрит в окно. И знаете, что странно? Всегда садится спиной к улице, лицом к залу. Я такое замечаю. Обычно наоборот. Кто в органах — садятся так, чтобы вход видеть. А она — нет.

Она была права. Я сам не обратил на это внимания, а она заметила.

— Да, она следователь, — сказал я.

— А вы?

— А я журналист.

Она кивнула, будто это что-то подтвердило, и посмотрела на меня внимательнее, чем следовало.

— Вы к нам надолго?

— Почему вы так решили? А если я местный?

— По кофе. Местные так не заказывают. — Она чуть улыбнулась.

— Я тут всех знаю, — сказала она. — Кто с кем. Кто один. Кто никому не нужен.

Она посмотрела в сторону, на секунду, на пустой столик у окна, и снова на меня. Улыбка вернулась, как будто ничего не было.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Наблюдательная.

— Работа такая. — Она пожала плечами. — Я всех запоминаю. Кто как заказывает, кто где садится. Потом узнаю на улице. Здороваюсь.

— И меня запомните?

Она не ответила сразу. Секунду смотрела мимо, не на меня, в зал, или в себя.

— Уже.

Она сказала это просто, без кокетства, и вдруг стало не по себе. Я привык быть незаметным, а она заметила.

— И как вас зовут?

— Карина.

— Андрей.

Она кивнула и пошла к другому столику. Я смотрел вслед — хвост, фартук, быстрые руки. Ничего особенного, но что-то в ней было.

Я допил кофе, достал монетку. Она легла в ладонь. Тёплая. Я смотрел на неё, дышал. Руки слушались.

Убрал монетку, взял папку, встал и пошёл к выходу. Карина стояла у стойки, что-то говорила бармену. Перед тем как заметить меня, она смотрела в окно. Не на улицу — на ту сторону, туда, где стоял чёрный внедорожник. Смотрела долго, спокойно, как будто знала его. Потом отвела взгляд. И только тогда увидела меня. Посмотрела на меня, на бармена, и снова на меня. Я не обернулся. Вышел на улицу, и жара ударила в лицо.

Сел, закрыл дверь, положил папку на соседнее сиденье. Чёрный внедорожник всё ещё стоял впереди, я взялся за ключ зажигания.

И в этот момент почувствовал взгляд. Тяжёлый, в спину. Я поднял глаза к зеркалу. Улица позади была пуста, ни машин, ни прохожих, только тополя вдоль дороги и серые пятиэтажки.

Я смотрел в зеркало дольше, чем нужно. Но ощущение не прошло.

Я завёл машину и выехал. Адреса были в моём районе. Я знал эти улицы — каждый двор, каждый угол, каждую арку. Я вырос здесь. И кто-то ходит по этим улицам. Кто-то, кто знает их так же хорошо, как я.

Назад не будет.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава 3. Настя

9 апреля

Я проснулась раньше будильника и какое-то время лежала, слушая, как мама собирается на работу. Она всегда вставала первой — гремела чашкой на кухне, открывала и закрывала кран, что-то тихо говорила себе под нос. Я не вставала, а лежала и смотрела в потолок, думая о тесте.

Фармакология, последний перед сессией тест. Я не готовилась — не было сил. И не хотела: ни теста, ни фармакологии, ни училища. Мама хотела. Я — нет. Но об этом мы не говорили. Мы вообще редко говорили о том, что важно, всё больше о том, что нужно.

И я не сказала ей, что не хочу. Не сказала, что боюсь. Не сказала, что мне страшно идти через парк одной. Я просто натянула худи и вышла, как всегда.

Мама ушла, и после того как хлопнула дверь, в квартире стало непривычно тихо.

Я встала, оделась, натянула худи — светло-фиолетовое, которое мама терпеть не могла. Говорила, что цвет мне не идёт. Я всё равно носила. Назло. Хотя, если честно, мне и самой этот цвет не очень нравился, но это было единственное, что я могла сделать ей наперекор. Глупо, конечно, но в тот момент это казалось важным.

Я вышла в семь двадцать и поехала в училище — автобус, пары, обычный день.

Последняя пара закончилась позже, чем должна была. Преподаватель решил, что нам полезно задержаться на двадцать минут, и я не слушала. Думала о шоколадке в сумке. Молочный, с орехами, купила вчера и не съела — берегла. Не знаю зачем. Может, чтобы было что-то, что ждёт меня вечером. Маленькое, сладкое, своё.

Я шла через парк. Тропинка знакомая: слева кусты, справа деревья, впереди просвет. За ним — моя улица, дом, мама, ужин.

Мама написала: «Ты где?»

Я начала набирать: «Иду, скоро буду».

Но не успела отправить.

---

Я не сразу поняла, что не так, просто почувствовала — кто-то смотрит в спину, тяжело и пристально. Я обернулась, но никого не увидела. Только прохожий вдалеке, в тёмной куртке. Он отвернулся и пошёл в другую сторону.

«Показалось», — решила я.

Но тревога не отпускала. Я ускорила шаг. Поправила очки, которые вечно сползали.

За спиной послышались быстрые шаги, и они приближались.

Я обернулась и увидела его.

Он был уже рядом: высокий, в тёмной куртке, лицо скрыто капюшоном. В руке что-то блеснуло.

Я рванулась в сторону, но не успела. Рука схватила меня за плечо, развернула. Я закричала, забилась, пытаясь ударить.

Он действовал быстро. Одной рукой прижал к себе, второй поднёс к лицу влажную ткань.

Я успела подумать: беги. Но ноги не слушались, а потом стало поздно.

Запах резкий, химический, и ещё что-то — сладковатое, тошнотворное, от чего закружилась голова. Я узнала его. Хлороформ. Мы проходили это на фармакологии. Тогда он казался мне просто словом из учебника, картинкой в презентации, чем-то, что бывает только в кино и на экзамене. Теперь он был в моём горле.

Я попыталась отвернуться и задержать дыхание, но было уже поздно.

Мир поплыл, звуки отдалились, и я почувствовала, как меня подхватили, не давая упасть. Последнее, что я помню, — холод асфальта через ладони, когда меня опускали. Или это был уже не асфальт, а что-то другое — я не помню. Помню только, как всё исчезло.

---

Очнулась от холода. Лежала на чём-то твёрдом, и спина замёрзла так, что казалось — бетон впитался в кожу через одежду и теперь был везде. Руки были связаны за спиной, верёвка врезалась в запястья, пальцы онемели. Я попробовала пошевелить ими — не получилось. Плечо затекло, ныло от неудобного положения. Я лежала на боку, и это было единственное, что я могла.

Вокруг было темно. Не просто темно — плотно, как будто темнота была чем-то осязаемым, что можно потрогать. Только тонкая полоска света из-под двери, далеко — метра три, может, четыре. Я не видела стен, только чувствовала, что они близко.

Я попыталась сесть, но верёвка натянулась, и я замерла, прислушиваясь. Вокруг было тихо, если не считать воды, которая капала где-то совсем близко. Ровно, как метроном. Капля, пауза, капля, пауза. Я не знала, откуда звук. Может, из угла. Может, с потолка. Может, из стены. Он был везде.

В воздухе стоял запах сырости и плесени, и что-то ещё — химическое, резкое. Я не знала, что это, но от него першило в горле.

Я не знала, где нахожусь, сколько прошло времени и что меня ждёт.

Мама, я здесь. Я не могу ответить. Прости.

Ответов не было, и я перестала их искать. Остались только капли — ровные, как метроном, отсчитывающие время, которое я не могла измерить.

Дверь тихо скрипнула, и я зажмурилась, притворилась, что ещё без сознания. Я не знала зачем — может, чтобы выиграть время, а может, чтобы просто не видеть его, и это было единственное, что я могла сделать.

Шаги были медленные и тяжёлые, как будто он не спешил и знал, что я никуда не денусь. Он открыл дверь, свет брызнул из проёма. К двери вела лестница без перил. Он стоял наверху, смотрел на меня сверху. У меня застучали зубы. Противное что-то сковало дыхание. Стало теснее, как будто стены сдвинулись. Я чувствовала его взгляд — как что-то липкое, от него нельзя было избавиться. Он стоял, не спускаясь вниз, а потом повернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

Стало легче, хотя ненамного — просто потому, что его больше не было видно.

Я открыла глаза, но в подвале никого не было.

---

В следующий раз он принёс воду. Открыл пластиковую бутылку, поднёс к лицу. Я пила жадно, вода текла по подбородку.

Потом я сказала:

— У меня астма.

Он замер и посмотрел на меня. Я не знала, сработает ли это, но это было единственное, что я придумала. В подвале было сыро, дышать тяжело. Может, это было правдой, а может, и нет, но я сказала.

— В сумке ингалятор, посмотри.

Он не двинулся с места, только смотрел.

— Нет у тебя никакой астмы, — сказал он. Голос резал воздух.

И вышел, оставив меня одну.

Я осталась лежать, смотрела в потолок и думала: это не сработало, но он ответил — значит, слышит, и это уже что-то. Значит, можно попробовать ещё, но не сейчас, а когда придумаю что-то получше. Если вообще будет это «потом».

---

Я лежала и слушала тишину, которая заполняла подвал.

Сначала не было ничего, кроме капель. Потом послышались шаги наверху, не в подвале, над головой. Шаги были медленные и тяжёлые, как будто он не спешил. Он ходил туда-сюда, потом останавливался, потом снова.

Потом что-то скрипнуло — дверь или шкаф, я не поняла. Потом зашумела вода в кране, и шумела долго, как будто он мыл что-то или просто стоял и смотрел, как вода уходит в раковину.

Я лежала и считала не капли, а шаги. Я запоминала, сколько он прошёл, где остановился и где снова пошёл, и каждый звук откладывался в памяти: как он ходит, как останавливается, где скрипит половица. Если он придёт — я буду знать. Если он уйдёт — я услышу. Это было единственное, что я могла.

Он был наверху и жил своей жизнью, как будто меня здесь не было. Как будто я была не человеком.

И от этого было хуже всего. Он жил, а я — нет.

Сейчас я бы всё отдала, чтобы оказаться на кухне рядом с мамой, рядом с брюзжащей и такой родной мамой.

---

В следующий раз он принёс хлеб и ведро. Ещё цепь с такой железной уздечкой. Надел мне уздечку на ногу, затянул каким-то хитрым шестигранным ключом. Из стены торчала какая-то железная штука с отверстием. В другой конец цепи он просунул наручники, подцепил ими отверстие в железке. Всё, меня приковали к стене, посадили на цепь. С другой стороны, это дало мне небольшую свободу. Он обрезал верёвки большим ножом с необычной формой. Руки отчаянно заболели, нестерпимо.

Я жадно ела хлеб, а он сидел напротив и молчал. Потом начал говорить — тихим, ровным голосом, как будто читал вслух. Как будто я была не здесь, а где-то далеко. И он говорил не со мной, а сам с собой.

Говорил, что я должна быть благодарна. Говорил, что выбрал меня. Что я особенная. Смешно, я никогда не чувствовала себя особенной. Обычная девочка, каких тысячи.

Я не понимала, что происходит, но слушала, потому что больше было нечего делать. И запоминала. Это было единственное, что я могла: слушать, запоминать, ждать.

---

Он приходил каждый день, иногда дважды. В третий приход он набросился на меня, придавил к бетонному полу и заставил раздеться, шипя в ухо непристойности. Я, наверное, залилась краской — такого я никогда не слышала.

Потом он заставлял меня делать разные мерзости. Мне было страшно, больно и мерзко. Но мне приходилось делать всё, что он приказывал. Никогда не думала, что буду участвовать в подобном. Я оказалась в каком-то безвременье. Хотела только одного — чтобы это закончилось. Но этот гад никуда не торопился. С фантазией у него всё было в порядке.

Сначала я пыталась плакать. Но он быстро меня остановил: резко бил по губам ладонью и поливал лицо водой. И всё шипел мне в ухо, рассказывал, что я буду делать для него и что он хочет от меня. Он не орал, но громко, сладострастно шипел мне в уши.

Первое время я просто терпела, стиснув зубы, смотрела в потолок и считала минуты. Потом перестала считать, потом перестала смотреть в потолок, а потом начала смотреть на него, потому что больше было не на что. И в какой-то момент я поймала себя на том, что больше не отталкиваю его руки. Я не помогала ему, но и не мешала. Просто лежала. Просто ждала, когда всё закончится. И это было первое поражение — тихое, незаметное, я даже не сразу поняла, что оно случилось.

Потом случилось второе. Он ничего не сказал, ничего не приказал, просто молча ждал — и я сама сделала то, чего он хотел, без команды. Потому что уже знала, чего он ждёт. Потому что так было быстрее. Потому что если сделать самой, всё закончится скорее. Он улыбнулся, едва заметно. Я запомнила эту улыбку. И возненавидела себя за то, что запомнила.

Потом было третье. То, о чём я не хочу вспоминать. То, что случилось с моим телом без моего разрешения. Боль ушла. Мерзость осталась, но где-то на краю. А вместо неё пришло что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия и не хотела искать. Я лежала и думала: это не я. Это не я. Но это была я.

А потом я сломалась. Превратилась в послушную овцу. Он доводил меня до оргазма несколько раз. Это было фантастично, должна признать. И это было ужасно — то, что я это признаю. То, что моё тело предало меня раньше, чем я успела предать себя. Я ненавидела его, ненавидела себя, ненавидела всё это. Но тело уже не слушало ненависть. Оно слушало его.

Так продолжалось день за днём. Прошла неделя, а может, и больше — я перестала считать. Потом счёт потерялся совсем.

---

В углу стояла ванна. Чугунная, тёмная, с облупившейся эмалью, которая отслаивалась неровными кусками, обнажая тёмный металл. Иногда он мыл меня в ней, потом утирал большим махровым полотенцем. У меня появилась подушка, матрас и одеяло. Кое-что из одежды. Грязную он уносил.

В подвале пахло сыростью и чем-то ещё, химическим, резким. Я не знала, что это, но запах не выветривался. Он был везде: в воздухе, в одежде, в волосах. Я привыкла и перестала замечать.

---

Дни шли, сливаясь в один сплошной поток, в котором я потеряла счёт времени. Когда его не было — я его ждала. Чтобы сделать всё, что он захочет, и получить самой это больное удовольствие, и заснуть, провалиться в сон.

Я думала о маме. О том, как она смотрит на телефон. Может, уже в полиции, плачет и кричит. Или не плачет — она не плакала при мне никогда. Но внутри, наверное, плачет.

Мама, я здесь. Я не могу ответить, прости. Твоя дочь не вернётся, он меня не отпустит.

Вспомнила, как мама болела в прошлом году — температура, она лежала, я сидела рядом, она держала меня за руку и говорила: «Ты у меня одна».

Вспомнила, как в детстве мы ходили с мамой по этой тропинке. Она держала меня за руку и говорила: «Не отходи далеко».

Я слушала даже когда сломалась, запоминала голос, шаги, паузы, как он дышит, как открывает дверь — всегда левой рукой. Я не знала зачем, но запоминала, потому что это было единственное, что я могла: слушать, запоминать и ждать.

Я уже не знала, кто я теперь, — я стала его вещью, и это было хуже, чем смерть.

---

Однажды он пришёл не как обычно — я услышала шаги, которые отличались от прежних, тяжёлые, медленные. Дверь открылась, свет ударил в глаза, я зажмурилась.

Он стоял в дверном проёме, и свет бил ему в спину. В руках — шнур. Тёмный, скрученный в кольцо.

Я поняла, что это конец, и ждала его.

Он не торопился, стоял и смотрел на меня так, как будто решал что-то важное. Я смотрела на него, на шнур в его руках, на то, как он перекладывает его из ладони в ладонь.

Я не знала, что говорю. Просто сказала. И это оказалось правдой.

— Не надо, пожалуйста, я сделаю всё, что ты захочешь, пожалуйста!

Он смотрел на меня, потом улыбнулся — нехорошо, криво, уголком рта. Как будто я сказала что-то смешное. Или глупое. Или то, что он ждал.

— Ты не знаешь, чего я хочу.

Он оказался рядом и ударил меня по лицу наотмашь. Я упала на бок. Губа разбилась в кровь. Я не заплакала. Посмотрела на него снизу. Не потому что смелая, просто уже нечего было терять.

Он встал и навис надо мной, заслоняя свет.

— Ты ничего не знаешь, — сказал он.

Он накинул шнур и затянул — медленно, как будто боялся сделать мне больно, хотя делал именно это.

Мир сужался, темнел и уходил куда-то в сторону, и я перестала понимать, где верх, а где низ.

Он улыбнулся едва заметно, уголками губ.

Я перестала видеть и слышать, проваливаясь в темноту.

КОНЕЦ ГЛАВЫ