Czytaj książkę: «Щучий хвост»
В 1911 году жили-были в деревне на высоком берегу Оки муж да жена, Прохор и Марфа. Любили они друг друга тихо, без лишних слов, как дышали. Семья их была большая, шумная, пахнущая парным молоком и свежим хлебом. Ребятишки — семеро по лавкам, мал мала меньше — бегали стайкой, как воробьи. Старшие за младшими доглядывали, младшие за скотиной ходили, и никто не боялся о будущем, потому что будущее пахло гречихой, сеном и дымом из родной печи.
Хозяином в доме был Прохор. Не криком брал, а плечом. Когда тяжелая дубовая дверь избы распахивалась, впуская морозный пар, все знали: отец пришел. И только он, сбросив на лавку заиндевевший тулуп, имел право гулко ударить ладонью по столу и сказать: «Ну-тка, садитесь».
Однажды, в середине февраля, навалившегося на деревню сугробами по самые наличники, наступил строгий постный день. На столе, выскобленном добела, стояла скудная пища, но никто не грустил. Голодными они не были никогда — земля кормила, — а вот постными бывали часто, и в этом была своя, светлая радость.
На первое у них были щи. Но не простые. Марфа знала толк в рыбе. В черной от сажи печи томился чугунок, в котором плавали щучьи глаза — мутные, белесые бусины, и острые, сухие хвосты. Навар от них шел такой, что ложка в кислой капусте стояла торчком. Запах стоял ядреный, щекочущий ноздри — укроп, смородиновый лист и речная глубина.
На второе, для мужиков, что ломили работу от темна до темна, в печи доходил жареный окунь, обвалянный в ржаной муке до золотистой корочки, и кролик, запеченный в чугунке под слоем нарезанной кружочками картошки. Кроличий сок пропитал крахмалистую плоть так, что мясо отделялось от кости одним вздохом.
