Czytaj książkę: «Кто написал твою смерть»

Czcionka:

* * *

АЛЕКС ПАВЕЗИ живет в графстве Суррей, Англия, где пишет свои книги. Ранее он работал инженером-программистом, а до этого получил степень доктора философии в области математики. Ему нравятся головоломки, долгие прогулки и вскрывать замки́. Его дебютный роман «Восьмой детектив» был переведен более чем на двадцать языков и вошел в список бестселлеров «Sunday Times» и «New York Times».

* * *

Посвящается Бэйли, одному из величайших котов, который умер от лимфомы, пока писалась эта книга.

А также его брату Льюису, которому исполнилось шестнадцать лет за несколько месяцев до ее публикации. Льюис, можно мне стул обратно?

Примечание от автора

Основные события романа разворачиваются во время длинных майских праздников 1999 года; ради целостности повествования в текст включены истории, написанные героями на протяжении этих выходных, в соответствующие их действию моменты.

Часть первая
Смерть

Понедельник 31 мая 1999 года

Живописный маршрут

– Я не хочу, чтобы ты считала меня плохим человеком…

Эти выходные начались обнадеживающе, но закончатся кошмарно, как любые выходные. Анатоль украдкой посматривал на Янику, ожидая ее ответа. Руль начал уходить в сторону. Они услышали шорох сминающейся под шинами крапивы и почувствовали, как левое переднее колесо чиркнуло по краю обочины. Анатоль перевел взгляд обратно на дорогу. Он никогда не был особо умелым водителем. После своей ошибки он лишь пожал плечами, машинально крутанул руль и продолжил говорить:

– Просто в последнее время я сам не свой. Ты же понимаешь? Я в полном раздрае.

Яника дипломатично кивнула, но ничего не ответила. Она смотрела на пролетающие за окном сельские виды. Желтые луга и тусклые холмы под невзрачным белым небом. Она сжимала пальцами рукава кардигана. Она не проронила ни слова с тех пор, как они сели в машину. Ей казалось, что молчать более естественно.

– Все как будто во сне, – сказал Анатоль. Он растопырил пальцы на правой руке и посмотрел на дорогу сквозь промежутки между костяшками. Каждый его ноготь венчала широкая грязная полоска. – Когда умирает кто-то из близких, все вокруг кажется нереальным. В один момент слишком многое меняется. И от этого все вокруг кажется сном. Понимаешь?

Было необычайно холодно для последнего дня мая. Дня, которому предшествовал тридцатый юбилей Анатоля. Тяжелая дымка позднего утра устлала пейзаж за окном. Каждая травинка будто превратилась в маленького призрака.

– Но если все нереально, ничего не имеет значения. Ты перестаешь различать хорошее и плохое. Ты делаешь то, чего обычно не делаешь. И говоришь то, чего обычно не говоришь. Если в последние недели я вел себя странно, то именно поэтому.

Было утро понедельника. Длинные праздники. Все выходные Яника провела дома у Анатоля с остальными их друзьями. А сейчас он вез ее на станцию, чтобы она села на поезд до дома. Они ехали на темно-зеленом винтажном кабриолете. Многострадальный виниловый откидной верх порвался с одного края. Дыру многократно заделывали слоями изоленты, но холодному воздуху все равно удавалось проникнуть внутрь.

– Наверное, я не очень понятно объясняю…

Анатоль, не переставая говорить, замедлился и включил поворотник, съезжая на узкую объездную дорогу, где не было разметок на асфальте. Он снял руки с руля и стал ждать, пока прервется встречный поток машин.

– Но скорбь принимает разные формы. И каждый день проявляется по-разному. Иногда это вина, иногда это сожаления. Иногда просто грусть. А иногда больше похожа на шок. – Отец Анатоля внезапно скончался пять недель назад. – Я не пытаюсь себя оправдать. Я прошу прощения, если вчера показался грубым или резким. Но ты просто теряешь способность объективно смотреть на вещи, когда твое настроение постоянно меняется. Однажды ты это поймешь, когда сама потеряешь кого-нибудь из близких, Яника.

Машины проносились мимо них ярким потоком базовых цветов. Яника глянула направо из-за спины Анатоля. Дорога, на которую они планировали сворачивать, как будто бы никуда не вела. Рядом с ней не стояло указателя с названием населенного пункта. И в конце тоже ничего не было видно. Только длинные живые изгороди, тянувшиеся вдоль покрытой выбоинами дороги, сходились на горизонте.

– Анатоль, – сказала Яника, все-таки решив заговорить. – Куда мы едем?

– Скорбь, – произнес Анатоль, увлекшись, – это нелепая аббревиатура от совести, горя и боли. Потому что они – три главные ее составляющие.

– Куда мы едем? – снова спросила Яника.

Внезапно в потоке машин образовался промежуток. Анатоль попытался вклиниться в него, но слишком поздно повернул руль. Тарахтящий кабриолет переехал на другую сторону дороги, но не вписался в поворот и въехал в заросли белых зонтиков. Анатоль выругался и дал задний ход. Он дернулся назад, прямо наперерез едущей машине. А потом снова медленно пополз вперед, выравнивая ход. Машина пронеслась мимо, пронзительно просигналив.

– Наглядный пример номер один, – сказал Анатоль. – Ты теряешь объективный взгляд на вещи.

– Это не дорога до станции, – сказала Яника.

Анатоль включил радио, меняя тему разговора. Но ему удалось найти только местные новости, прерываемые помехами. Он выключил магнитолу.

– Чего-то радио дает петуха.

Яника снова заговорила с нарастающей тревогой:

– Анатоль. Куда мы едем?

– Не волнуйся, это живописный маршрут. – Анатоль показал в пустую даль. Дорога перед ними выглядела как чистый лист. – Дальше мы повернем налево. Мы уже ездили этой дорогой, я уверен.

Яника посмотрела в окно со своей стороны. Обзор закрывала высокая изгородь, но сквозь прорехи она видела только зеленые поля, посеревшие из-за тумана.

– Он не живописный.

– Но будет в более ясный день.

Яника развернулась в кресле и посмотрела в заднее стекло, надеясь, что кто-нибудь свернул вслед за ними. Но дорога позади выглядела так же, как и впереди.

– Станция в обратном направлении, Анатоль.

– Может, это не самый краткий путь, но он точно приведет нас куда надо. И тут приятнее ехать.

Яника посмотрела на часы.

– У меня поезд через десять минут.

– Двенадцать, – сказал Анатоль. – У нас куча времени.

– Я не хочу рисковать. Я хочу занять хорошее место. Я не смогу два часа сидеть в вагоне для курящих. Я начну со всеми ссориться. – Яника начинала терять самообладание. – Отвези меня обратно. Пожалуйста.

Анатоль поморщился, услышав настолько прямое требование. Он забарабанил пальцами по рулю и покачал головой.

– Признаюсь тебе, Яника. Дело не в красивых видах. Мне просто ужасно хочется поссать. Мы остановимся чуть-чуть подальше. Это всего лишь небольшой крюк.

Он снова показал вдаль. У него были длинные и жилистые пальцы, огромные ладони. Они составляли как минимум восьмую часть его двухметрового роста. Анатоль был почти слишком высок для этой машины. Он упирался макушкой в крышу, натягивая виниловый откидной верх, словно тент.

– Не волнуйся, – прибавил он. – Я быстро.

Яника снова обернулась и посмотрела в заднее стекло. Но дороги, с которой они свернули, уже не было видно.

– На станции есть туалет, – сказала она. – Почему ты не сходишь там?

– Да это не больше минуты займет на самом деле. Прямо по курсу небольшой лес. Через него идет тропинка. Это частная территория, но там никого не бывает. – Анатоль повернулся к Янике со странной ухмылкой. – Можно сказать, такая природная кабинка…

Машина снова завалилась на сторону Яники. Твердая неспелая ежевика застучала по лобовому стеклу.

– Анатоль, – попыталась повысить голос Яника. – Ты можешь и потерпеть. А поезд потерпеть не может, понимаешь?

– Никому ничего не надо терпеть, Яника. Посмотри на погоду. Поезд опоздает.

– Ты же не знаешь наверняка! – Яника уже почти кричала, схватившись за дверную ручку. – Я не хочу рисковать. Я не хочу ехать в лес.

– Извини, Яника, но я могу себе навредить, если буду терпеть. У меня всегда так было, еще с детства. Это мое проклятие. Два метра ростом, а мочевой пузырь – как бутылочка с лимонным соком. Но я быстро. Максимум – девяносто секунд. Я засекал, когда был маленький. Мальчики любят таким заниматься. Не то чтобы я когда-то был маленьким…

– Анатоль. Если ты не развернешься, я открою дверь и выпрыгну из машины.

Хоть она и чувствовала, что может обострить ситуацию, Яника была слишком своевольной, чтобы отступиться и не накалять ее. Она была самой большой скромницей в их компании, но также славилась своей упертостью. Если она заговаривала, то либо чтобы начать спор, либо чтобы сделать кому-то замечание.

Анатоль улыбнулся.

– И как это поможет тебе добраться до станции? И что насчет твоего багажа? Мне просто выкинуть его вслед за тобой?

– Я знаю, что ты сделал.

Все, что Анатоль сказал Янике с того момента, как они сели в машину, было ложью. Они ехали не по той дороге, по которой ездили раньше. Яника бы запомнила. И она никак не могла привести их к станции. Станция была у подножия холма, а эта дорога поднималась вверх. И Яника слышала, как Анатоль ходил в туалет прямо перед выходом, пока ждала его в уличной обуви у двери. Звук жидкости, льющейся в воду, ни с чем нельзя спутать.

– Я все знаю.

Даже его скорбь была сильно преувеличена.

Анатоль рассмеялся, и в его вздохе прозвучало веселое удивление.

– И что ты, по-твоему, знаешь?

Пока он болтал, Яника незаметно опустила руку и нажала на кнопку его ремня безопасности. А теперь с тихой яростью выжидала, сжав застежку в ладони. Она рассчитывала время, когда лучше ее отпустить.

– Ты убийца, Анатоль.

Когда они выехали на прямой участок дороги, Яника отпустила ремень. Он отлетел и со свистом проехался по пузу Анатоля.

– Какого…

Он поймал отстегнутый плоский замок и взглянул на него. Он всегда напоминал ему пса. Металлическая морда с пластиковыми ушами. Потом Анатоль поднял глаза и увидел, что Яника схватилась за руль. Она перевалилась через его сиденье. Прежде чем он успел разгадать ее намерения, Яника резка развернула машину направо, навстречу огромному каштану на обочине дороги.

– …хрена?

Кабриолет подскочил над неглубокой канавой, взлетел в воздух и впечатался в дерево в футе над землей. Тело Анатоля швырнуло вперед. Из-за наполовину пристегнутого ремня, обвивающего его правое плечо, он крутанулся набок, так что его висок и челюсть одновременно треснулись о руль. Всю силу удара приняла на себя шея. Колено стукнулось о дно передней панели. Левая рука с размаху шмякнула о лобовое стекло.

Машина описала четверть оборота вокруг оси дерева. Янику отбросило к двери. Она ударилась плечом, а голова чиркнула по стеклу. Чувство было такое, будто в шее порвались все мышцы.

Машина остановилась перпендикулярно дороге. Яника заставила себя повернуться к Анатолю – пульсирующий в венах адреналин помог преодолеть боль. Его голова лежала на руле, лицо было отвернуто, а левая рука безвольно валялась на приборной панели. Кисть была слишком сильно выгнута вбок. С подбородка на колени капала кровь. Яника не могла понять, жив он или мертв. Она взглянула на широкий изгиб его спины и положила ладонь между лопаток, но не почувствовала дыхания. Прижала пальцы к шее, но не нащупала пульса.

– Черт, – прошептала она.

Теперь был ее черед смотреть на мир сквозь растопыренные пальцы и спрашивать себя: реально ли все это?

Она действительно убила его?

Воскресенье 30 мая 1999 года

Дружба может пережить все

Выходные закончатся гибелью Анатоля утром понедельника. Но приведшая к этому цепь событий берет свое начало раньше: в его тридцатый день рождения.

Это было воскресенье, 30 мая 1999 года; день накануне длинных праздников; через два дня начиналось лето; а через семь месяцев кончалось тысячелетие, что, как многие были убеждены, обозначало конец света. Анатоль пригласил друзей провести выходные в своем доме в Уилтшире, как он делал каждый год с тех пор, как им исполнилось по двадцать. «Выходные без карт, торта, подарков и малейшего представления о том, сколько сейчас времени».

Спустя десять лет этой традиции суждено было внезапно прерваться.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете…

У Анатоля заплетался язык. Он, раскачиваясь, стоял посреди гостиной, а его друзья уселись в неровный круг. Их было четверо. Яника, Фиби, Дин и Майя. Анатоль возвышался над ними, как огромный столб дыма над походным костром.

– Я – удобный друг с загородным домом.

Тут царила обстановка, общая для всех подобных старых домов, похожих на пещеры. Громоздкая мебель перед камином, причудливые безделушки, навешанные на стены. Майя лежала на классическом красном кожаном диване от Честерфилда, а Дин утопал в зеленом вельветовом напротив; Фиби, выпрямив спину, сидела рядом с ним. Между двумя диванами стоял длинный кофейный столик. Яника сидела рядом с ним на полу. Анатоль нависал прямо над ней.

– Я – богатый домовладелец, – продолжил он. – Песчинка в устричной раковине, сформировавшая нашу дружбу. Но я больше не богат. И на самом деле никогда не был хозяином этого дома.

Отец Анатоля торговал антиквариатом. Анатоль продолжил семейное дело. Вся гостиная была заставлена старинными диковинными предметами мебели. Напротив камина стоял красный лакированный свадебный шкафчик; с обеих сторон дверного проема возвышались две эмалевые вазы в технике клуазонне; на каминной полке красовалось несколько блях с лошадиных сбруй; на противоположной от окон стене висело потемневшее тусклое зеркало, а другой почти не было видно за разнообразными охотничьими рожками, к каждому из которых был прикреплен белый осколок черепа. Создавалось впечатление, будто рожки посадили на жвачку. Старый телевизор определили в угол, где его при всем желании никто не смог бы посмотреть. Прямо перед ним стояла напольная бронзовая лампа.

– Так что теперь я снова всего лишь песчинка, – закончил Анатоль.

Яника сложила руки на груди, борясь с желанием поспорить; но она чувствовала, что уже достаточно сказала этим вечером.

– Анатоль! – с осуждением прозвенело его имя. Фиби сидела слева от Яники, и ее глаза округлились от негодования. Она была школьной учительницей не только по профессии, но и по темпераменту; она всегда думала о себе как о единственном взрослом в их компании. – Никто не думает, что ты песчинка, Анатоль. Никто такого не говорил. Я не позволю тебе что-то себе придумывать и взваливать вину на нас. Все выходные мы занимались тем, что исполняли твои желания. Мы сыграли в эту игру, ведь так? Написали эти истории. А если кто-то и песчинка, то скорее я. Большинство из вас познакомились через меня.

Друзья встретились в университете. Яника на первом курсе жила по соседству с Фиби; Майя и Фиби выросли в полусельском городке в Эссексе; а Анатоль познакомился с Фиби, когда проходил прослушивание на спектакль, который она помогала ставить, – «Шесть персонажей в поисках автора». Дин был другом Анатоля и познакомился с Фиби на вечеринке труппы; потом он женился на сестре Фиби, Юли.

– А кто тогда жемчужина? – Майя растеклась на красном диване, как кошка. Она была творческой натурой – любила интерпретировать окружающий мир, но не принимать в нем участия. – Извините, – добавила она, – я не слушала.

Дин закатил глаза и вжался в диван. Мягкосердечный гражданский инженер в государственном Агентстве транспорта, Дин настолько не переносил конфликты, что это можно было квалифицировать как фобию. Он надвинул очки на нос.

– А не слишком ли много мы все выпили?

Шестой член их группы, Марсин – высокооплачиваемый специалист в сфере финансов, который на самом деле был богаче их всех, даже Анатоля, хоть и вырос в более скромной обстановке, – пропал еще с утра, до того как они все проснулись.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – повторил Анатоль, нисколько не смущенный комментариями друзей. – Сомневаюсь, что еще раз увижу кого-то из вас после завтрашнего отъезда. Если я продаю дом, то зачем вам это? Дружба может пережить все, кроме перемен.

– И что же, по-твоему, мы о тебе думаем? – спросила Фиби, качая головой.

– Вы думаете, я убил своего отца, – сказал Анатоль.

Тут зазвонил телефон.

Анатоль поспешил из комнаты, обрадовавшись возможности уйти от этого разговора, и забежал в закуток у подножья лестницы, где располагался домашний телефон.

– Алло, – задыхаясь, проговорил он в трубку.

– Анатоль? – услышал он женский голос, говоривший очень тихо. Анатоль не понял, кто это, но голос звучал знакомо. – Наконец-то я дозвонилась, Анатоль. Произошло нечто ужасное.

– Кто это? – спросил Анатоль. – С кем я говорю?

– Марсин… – сказал голос. – Марсин мертв.

Тремя неделями ранее

7 мая 1999 года

Несвязанные носки

Но до этого были похороны. Отец Анатоля – Августин, или коротко Гус, – умер за пять недель до тридцатого дня рождения Анатоля. Похоронили его двумя неделями позже, морозным мартовским утром.

Воздух был пропитан влажным запахом камня. Дин, ближайший друг Анатоля, сидел в глубине маленькой обшарпанной церкви в строгом черном костюме и черных ботинках. Анатоль сидел спереди, в нескольких рядах от него. Мрачные голоса заполняли пространство между двумя мужчинами, но они оба молчали в ожидании начала службы. Анатоль глядел распахнутыми глазами на витражные окна перед собой, а Дин убивал время, раскачиваясь на скамейке взад-вперед до тех пор, пока его щиколотки не заныли от напряжения. Весь ряд был в его распоряжении: его жена Юли воспротивилась идее брать отгул на работе, и, как он понял, все его друзья приняли то же решение. Войдя в церковь, он не увидел ни одного знакомого, кроме Анатоля. Дину тоже не хотелось здесь находиться, но его нежелание вступать в конфронтацию было настолько сильным, что, когда несколько дней назад Анатоль пригласил его на похороны, ему стало неловко придумывать оправдания.

– Ну конечно! – медленно проговорил он, впав в ступор. – Я буду рад прийти.

Но он хотя бы мог передохнуть от Юли. Дин вытянул ноги, чтобы размять мышцы, и заметил, что его брюки слегка приподнялись. Под ними были ядовито-малиновые носки с маленькими таксами. По цвету они напоминали десны или жвачку – броские и крайне неподобающие. Он надел их с утра в качестве молчаливого протеста против принужденной траурности мероприятия, ведь он никогда особенно не любил отца Анатоля и, несмотря на свою нелюбовь к конфликтам, не был лишен мелкой злопамятности. Но он сделал это, рассчитывая, что носки никто не увидит, и так и было, пока он не сел. А теперь две яркие фиолетово-розовые полоски отлично просматривались даже в темноте под скамейкой.

Дин выругался себе под нос. Он начал ерзать на скамейке, пытаясь стянуть штанину с бедра на щиколотку, но брюки были слишком узкие. Ему нужно было встать. А это привлечет гораздо больше внимания, чем хотелось бы. Так что он положил ногу на ногу и прикрыл один носок сжатыми пальцами, надеясь, что второй по одиночке будет менее заметен. Так он просидел несколько минут, дико мучаясь от неудобства, пока кто-то не положил руку ему на плечо. Сердце Дина забилось быстрее; он задержал дыхание. Нигде не чувствуешь себя большим изгоем, чем на похоронах человека, который тебе не нравился. А потом он повернулся и тут же почувствовал облегчение.

За его спиной с озабоченным лицом стояла Фиби – его вторая старинная подруга и свояченица, которая всегда была терпима к несовершенствам друзей.

– Присаживайся, – сказал Дин, хлопая по скамейке рядом с собой. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.

– Дин, – тихо проговорила Фиби. – Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

Двумя неделями ранее

23 апреля 1999 года

Беседа как одно из изящных искусств

Но история начинается двумя неделями ранее, вечером пятницы в позднем апреле – в тот день, когда умер отец Анатоля. Майя полулежала на диване в своей сводчатой маленькой студии в жилом комплексе Барбикан в лондонском Сити. Ее кровать располагалась прямо над ней, на деревянной антресоли в одном конце комнаты. Майя ничего не сделала за день – кроме того, что проснулась в двенадцать и перебралась из постели на диван. Она уже почти неделю не выходила из квартиры.

Майя согнула колени и подтянула к себе пятки, а между ее большим и указательным пальцами серебристо поблескивала сталь – она держала пару щипчиков. Штаны ее мятно-зеленой пижамы были спущены до голеней, и она пыталась подцепить вросший волос на бедре: черная изогнутая запятая, впившаяся в кожу. Неприятно, да и грамматически неверно. Она расположила щипчики поудобнее, вздохнула и потянула. Волос выдрался без единого звука, но само ощущение было звукоподобным: краткое сопротивление, растаявшее под быстрым движением руки и отдавшееся едва уловимым покалыванием в пальцах. Тупая боль с внезапно последовавшим облегчением.

– Чик, – произнесла Майя.

Она подалась вперед, разглядывая нонконформистский фолликул. Сморщенный глазок, моргающий кровью. Майя представила, как берет скальпель и увеличительное стекло и вырезает вокруг него крошечный квадратик, миллиметр на миллиметр, создавая что-то типа ковровой плитки, которую можно отодрать щипчиками. Но эта греза была нарушена пронзительным металлическим звонком телефона: это была отреставрированная винтажная модель из кроваво-красного бакелита.

Майя вытерла бедро ребром ладони, положила щипчики на кофейный столик и посмотрела в окно в противоположном конце комнаты.

Закат выглядел апокалиптически: гряда облаков поднималась над стеной здания напротив, и их изрытые подбрюшья окрашивались в фиолетовый, розовый и алый тона. Выглядело как смесь крови и пены для ванн. Майя моргнула и уставилась на палитру света. Она пять дней не выходила на улицу, пренебрегая даже своей студией неподалеку. Весь пол ее квартиры был завален эскизами, которые она забрасывала, не закончив. Они должны были войти в серию монохромных городских пейзажей с изображениями мест, где происходили убийства, совершенные в Лондоне в минувшем январе. Весь цикл назывался «Счастливого Нового года» – что оказалось совсем не так вызывающе, как Майя рассчитывала. Она хотела закапать каждую работу небольшим количеством собственной крови, которой бы хватило для того, чтобы окрасить небо красным. Но практические затруднения оказались настолько необоримыми, что вместо этого у нее наступил творческий спад. Сейчас ее квартира представляла из себя диораму творческого процесса в натуральном виде – совершенно застывшую.

Она встала, зевнула и подтянула штаны.

Телефон звонил уже больше минуты. Она начинала подумывать ответить. Существовала исчезающе малая вероятность, что это что-то важное. Она подошла к низкому столу у входной двери и подняла телефон.

– Алло? – настороженно произнесла она.

– Майя? Это я. – Голос принадлежал Фиби. Майя и Фиби выросли в одном городке и ходили в одну и ту же школу, но сблизились только в университете. – У тебя есть минутка поговорить? У меня плохие новости.

– Даю тебе две минуты, – сказала Майя, пожевывая волосы. – Максимум три. А потом я иду на закрытую выставку. Если опоздаю, белое станет теплым.

– Что станет?

Майя взглянула на бокал остывшего красного, которое она оставила на столешнице накануне вечером. За ним над раковиной возвышалась гора тарелок.

– Белое вино, Фиби. Оно станет радиоактивным.

Фиби отказалась реагировать на такое очевидное преувеличение; она слышала такое уже слишком много раз.

– Сегодня днем умер отец Анатоля. Тебе стоит позвонить ему. Или хотя бы отправить открытку.

– Гус? – Майя посмотрела в другой конец квартиры, где под ведущей на антресоль лестницей стоял комод с ящиками. Где-то в одном из них лежала фотография ее друзей, выстроившихся перед домом Анатоля; Гус выглядывал в одно из окон за ними, пока Майя не вырезала его с помощью маникюрных ножниц. Она попыталась представить его лицо, но не увидела ничего, кроме пустоты в форме бриллианта. – Не уверена, что это можно назвать плохими новостями, Фиби. Я его едва знала.

– Но ты знаешь Анатоля, так ведь?

Майя повернулась к ряду крючков рядом с дверью, где она оставляла ключи. Рядом с ними висели наручные часы Анатоля. Он забыл их у нее в квартире, когда заходил в последний раз.

– А что? Он же не замешан?

– Не замешан?

– В смерти Гуса?

Фиби вздохнула, явно не развеселившись от этой мысли.

– Нет, Майя. Это был несчастный случай.

– Какой несчастный случай?

– Трагический.

– Да? А что случилось?

– Майя. Не слишком возбуждайся, ладно? Я знаю, какая ты. Не надо раздувать из этого историю.

Майя не ощущала ничего, даже отдаленно напоминающего возбуждение, уже несколько недель. Но тайный интригующий посыл, скрытый в словах Фиби, привлек ее внимание и стал медленно, но верно вытягивать из хандры.

– Что ты имеешь в виду? Там было что-то кровавое?

Фиби вздохнула еще раз: по проводу пронесся протяжный, еле слышный присвист.

– Не слишком наслаждайся рассказом, Майя. Не начинай воображать всякое. Он был отцом Анатоля, не забывай.

Майя окинула взглядом картины, висящие на стенах ее квартиры: искаженные формы, болезненные цвета. Она почувствовала, как ее охватывает вдохновение.

– Думаю, не пойду я все-таки на эту закрытую выставку, Фиби. А значит, у меня весь вечер свободен. Почему бы тебе все мне не рассказать? Я хочу знать каждую чудовищную подробность.

Все поверхности в доме Фиби напоминали лужицы, оставленные приливной волной моря воспоминаний: на каждом стеллаже, подоконнике, столике и даже телевизоре сгрудились безделушки, фотографии и сувениры. Среди всех этих сентиментальных побрякушек гордо торчали поздравительные открытки на тридцатилетие – день рождения у нее был шесть месяцев назад. Все, кроме Анатоля, прислали ей открытки. Дин свою смастерил сам: сделал аппликацию. На ней была голубая картонная овчарка в обнимку с овцой. «Стадность не гадость», – гласила она.

Фиби набила свое маленькое жилище воспоминаниями ради ощущения, что ей есть чем похвастаться после тридцати лет жизни на земле: чем-то получше однокомнатной квартиры в Крауч-Энде, на треть оплаченной ипотеки и преподавания французского языка равнодушным подросткам. Где-то лежали надежно упакованные в обувную коробку поздравительные открытки на двадцатилетие.

– Я знаю, ты считаешь меня скучной, Майя.

Фиби сидела в кресле с золотистой бахромой и удерживала громоздкий телефон на коленях. Из соседней квартиры доносилось звяканье сковородок и ученическая игра на пианино. Жизнь в Лондоне способствовала какому-то инфантилизму. Фиби всегда считала, что взрослая жизнь состоит из еженедельных дружеских ужинов и долгих посиделок в барах летними вечерами, но она по-прежнему жила как студентка и у нее в квартире едва хватало места, чтобы принять друзей. Квартира занимала половину этажа викторианского городского дома, и она делила сад с пятью другими семьями. Маленький полосатый кот скакал из гостиной в смежную спальню и требовал себе половину пространства.

– Просто потому, что я не разделяю твоей жуткой эстетики, – продолжила Фиби. – Но я горжусь тем, что скучная. На самом деле я считаю себя недостаточно скучной. Мне нужно жить в каком-нибудь сонном местечке с мужем и собакой…

Кот посмотрел на нее отчасти возмущенно, отчасти беспомощно. Его звали Кругляшом за темный узор на песочного цвета шерстке. Фиби подобрала его через месяц после своего тридцатилетия, и он уже становился слишком большим для квартиры.

– Не в самое скучное место, – добавила она. – Но поскучнее, чем здесь.

– Ты принцесса скуки. Белоснежка и семь скук.

Фиби кивнула, обрадовавшись, что ей удалось отвлечь подругу от темы смерти.

– И какая же это будет скучная история…

Завершив звонок, Фиби наклонилась и почесала Кругляша за ушком, стараясь не уронить телефон с колен. Рядом с ней лежал блокнот на спирали, куда она внесла список имен; она сама вызвалась обзвонить всех друзей по очереди и сообщить новости про Гуса, понимая, что больше никто этого не сделает. Для собственного развлечения Фиби составила список так, будто перечисляла подозреваемых в убийстве: она вычеркнула Майю, Художницу и перешла к Марсину, Миллионеру.

А она тогда кто?

Учительница?

Фиби со стоном закатила глаза и набрала номер Марсина.

– Но это совсем не похоже на несчастный случай.

От жара, с которым Марсин бросился сплетничать, запотело стекло. Его силуэт вырисовывался в высоких окнах в пол, в окружении абстрактных форм мебели. Он стоял, держа в одной руке трубку телефона, а в другой – сам аппарат, и смотрел на реку шестью этажами ниже. На противоположном берегу виднелся бежевый фасад морского училища в Гринвиче; его экзоскелет из нефункциональных колонн сиял в вечернем свете.

– Больше похоже на убийство, – прибавил он.

– Марсин. У меня только что был такой же разговор с Майей. – Голос Фиби звучал слабо и устало, он будто скукожился до монетки в пятьдесят пенсов и мог поместиться у Марсина в ладони, но все же учительский тон улавливался. – Мне не особо хочется его повторять.

– Так почему бы тебе не повесить трубку, – сказал Марсин, – а я тогда перезвоню Майе и поговорю с ней?

– Марсин… – После секундной уязвленной паузы Фиби сдалась. – Но кто его тогда убил, как ты думаешь?

Гостиную освещали лишь сумерки. Марсин никак не мог заставить себя включать электрический свет еще как минимум час после возвращения с работы, хотя река к этому времени обычно чернела. Ему не хотелось признавать, что вечер окончен, когда он еще даже не начался.

– Анатоль, – сказал Марсин, будто констатируя факт. – Я думал, это очевидно.

Воздух в квартире был горячий и удушливый. Отопление включалось в шесть, так что работало уже несколько часов. Марсин вернулся с работы около девяти. Он был финансовым инженером в инвестиционном банке. Место хорошо оплачивалось, но почти каждый день он работал больше десяти часов и пил почти каждый вечер. Нарядный стакан с виски грелся на массивной деревянной панели рядом.

– У Анатоля алиби, – сказала Фиби. – Он последние два дня был в Лондоне, гостил у Дина с Юли. – Юли была младшей сестрой Фиби. – Я вчера с ними ужинала.

– У убийц всегда есть алиби, Фиби. – Марсин открыл окно – большую раздвижную дверь, ведущую на балкон, – и почувствовал порыв свежего холодного воздуха. – Предполагаю, это могло быть самоубийство. – Он взглянул на асфальт внизу и представил, каково было бы упасть с такой высоты. Тяжелое приземление, смягченное небытием. А потом лишь простые удовольствия отсутствия существования. – Но на несчастный случай это не похоже. Сейчас не шестидесятые. С людьми больше не происходит таких инцидентов. Это раньше электрические одеяла с подогревом сжигали дома. А фритюрницы сносили целые этажи в высотках. Но современное оборудование гораздо безопаснее. И люди знают, как им пользоваться. Даже Гус понял бы, что не надо…

Darmowy fragment się skończył.