Vladimir Kołyczow

Дверь тихо открылась, но Карина вздрогнула, как от выстрела. Или как будто ее застали за чем-то непотребным. И ведь не зря вздрогнула. В палату входил Доронин, не человек, а просто триумфальное шествие советской власти – в торжественном величии бессмертных идей коммунизма. Знал бы

сейчас в своем мире. Ходит, смотрит на нас, все видит. И кто стреляет в нас, уже знает. Вернется

Рослый, плечи широкие, как у взрослого мужчины, крепкий нос, тяжелая челюсть. А взгляд глупый, дурашливый, фотограф жал на кнопку, а Лешка толкнул, вернее, надавил плечом тощего мужичка, который годился ему в отцы. Никакого уважения

их обошел. А на развилке двух тропинок остановился: куда идти дальше? Внимание привлекла

счастья. Только вот что-то не очень хочется

спина, пуховый платок на плечах. А ведь Марине Сергеевне

таря, приказал Герберт. – Так и скажи, самоубийство! Ты меня поняла