Елена Суриц

цветастом деревенском наряде, смотрит через очки зачарованными глазами на все это сказочное великолепие на

напряглось. Потому что, когда проживешь в Вестминстере

В гостиной, в столовой, на лестнице – замерло все. И тогда-то сквозь ржавые петли и взбухшее от морской сырости дерево (дом ведь, в общем, развалина) отпавшие от тугого, упрямого ветра легкомысленные ветерки отважились забраться вовнутрь. Так и виделось, как, заявившись в гостиную, шелестя клочками обоев, они, хорохорясь, спрашивают – сколько же можно висеть? Не пора ль на  покой? Потом, осторожно,

прикасалась, все оказывалось просыпано, пролито, разбито

тому исключительно, что прошлое нас заслоняет с одной стороны и будущее с другой

достанется, привычен к эдаким просторам; но в какие границы я намерен его поставить,

Быть может. Быть может, в томто и новость, что мы это выносим – год и любовь. Цветы и плоды опадают, когда созрели, звери помнят себя, льнут друг к другу и этим довольны. Мы же, имея в запасе Бога, мы всегда не готовы. Мы сдерживаем свою природу. Нам не хватает

На чердаке яблоки. Так что снова вниз. Сад,

Энн надеялась, что вышла из того возраста, когда мы от смущения заливаемся краской; но она не вышла из того возраста, когда нами властвуют чувства.

И что влюбленная юная дева всегда выглядит так, чтобы, Как статуя Терпения застыв, Она своим страданьям улыбалась[6].