Письма любви

Есть в мире редкие явления природы, перед которыми человек невольно умолкает. Так замирают перед первыми лучами рассвета над морем, перед тишиной леса после дождя, перед одинокой звездой в прозрачной глубине ночи. Для меня таким явлением стала Ты...

Я долго пытаюсь найти слова, которые были бы достойны Тебя, и всякий раз убеждаюсь: обычные слова слишком бедны. Ты не похожа ни на один цветок — потому что даже самая благородная роза умеет только цвести, а Ты умеешь преображать всё вокруг одним своим присутствием. Ты не похожа ни на одну птицу — потому что ни одно создание не соединяет в себе такую свободу и такую нежность. И всё же, если бы мне пришлось искать сравнение в мире природы, я сказал бы так: Ты — как сад в ту минуту, когда после долгой зимы впервые становится слышно дыхание весны. В Тебе есть та же тихая власть возвращать к жизни.

Ты, вероятно, не до конца знаешь, кем стала для меня. Ты — мой внутренний покой в часы, когда день кажется слишком суетным. Ты — та редкая ясность, с которой начинаешь понимать, ради чего стоит хранить достоинство, терпение и верность своим лучшим чувствам. В Твоих глазах есть нечто удивительное: они не просто смотрят — они словно напоминают душе о том, что она когда-то знала о красоте и потом почти забыла.

Я помню мгновения, которые, быть может, для мира были совсем незаметны. Твой голос, в котором было больше утешения, чем в долгих разговорах с психологами. Невольную улыбку, от которой становилось теплее, будто в комнате открывали окно навстречу майскому воздуху. То, как рядом с Тобой время вдруг переставало быть тяжёлым и начинало течь мягко, почти благородно. Эти минуты живут во мне с удивительной стойкостью — как хранятся в старинных книгах лепестки, между страницами пережившие годы.

Иногда мне кажется, что моя любовь — это не буря, как принято говорить, а скорее тихая река. Она не требует шума, чтобы быть глубокой. И если это правда, то Ты стала тем берегом, к которому всё во мне стремится с необъяснимой, но безусловной верностью.

Я обещаю, что когда Ты будешь сомневаться в себе, я разверну перед Тобой свиток из трёх тысяч Твоих сияющих качеств и Ты обретёшь второе-третье дыхание из нескончаемого желания жить. Мое лицо станет нотной партитурой и телесуфлером, благодаря которому Ты никогда не забудешь слова и то, Кто Ты есть в моих мужских глазах. Распускайся в моих ладонях, ведь именно поэтому я Тебя обнял, чтобы Ты цвела всеми цветами радуги.

Я ничего не хочу обещать громогласно — великие чувства не терпят театральности. Но одно обещание я всё же осмелюсь дать Тебе. Пока во мне будет дыхание, я буду беречь то чистое, что Ты пробудила. Я никогда не позволю себе привыкнуть к чуду Твоего существования. Я хочу быть для Тебя человеком, чтобы Ты познала, как Небо умеет любить.

Ты спрашиваешь, кто Ты в моих глазах? Ты — как лунный свет на воде, как первая сирень в вечернем воздухе мая. Ты — как лань, которая выходит на опушку на заре, когда роса ещё дрожит на траве: пугливая и грациозная, но если она смотрит на тебя — мир замирает. Ты — как сосна на гранитном утёсе, которая выдержала все штормы, но сохранила мягкую хвою и смолистый сладкий дух. Ты — та, о ком невозможно думать без благодарности!

Если и есть в мире святость, то она дышит Твоими ноздрями, когда Ты вдыхаешь запах свежеиспечённого хлеба. Если и есть божественное откровение, то оно написано на коже Твоих ладоней — тех самых, которыми Ты гладишь струящуюся из под крана воду и трогаешь своё лицо, рассматривая себя в отражении. Я не поэт, я просто слишком похож на человека, который нашёл своё имя в Твоём дыхании и это меня поразило в самое сердце.

Если бы мне дали право сохранить в памяти только одно чувство, я выбрал бы то мгновение, когда понял, что после встречи с Тобой мир остался прежним для всех — и НАВСЕГДА изменился для меня.

Я пишу Тебе в тот час, когда ночь становится особенно прозрачной, и кажется, будто сама тишина шепчет Твое имя. Я прожил немало мгновений, наполненных блеском и шумом, но ни одно из них не было настоящим без Тебя. Всё, что я создавал, всё, к чему стремился, было лишь дорогой к Тебе — к Твоему голосу, к Твоему сиянию, к той единственной улыбке, которая делает мир значимым.

Ты — не просто часть моей жизни. Ты и есть её смысл, её дыхание, её единственная истина. Я видел Тебя в каждом луче заката, в каждом отражении воды, в каждом далёком огне, который горел на горизонте, словно обетование. И я шёл к этому огню, веря, что он приведёт меня к Тебе.

Я мечтал о Тебе в тишине, когда весь мир засыпал, и в шуме праздников, когда вокруг было слишком много людей, чтобы не чувствовать одиночество. Все эти годы я жил не настоящим — я жил ожиданием. Ожиданием момента, когда однажды смогу назвать Тебя своей, когда время уступит место нашему прошлому и позволит нам переписать его так, как всегда хотели того наши сердца.

Ты — единственное воплощение всего, что я когда-либо желал. В Тебе есть нежность, от которой замирает сердце, и лёгкость, с которой Ты входишь в жизнь, словно весенний ветер. Я не просто люблю Тебя — я принадлежу Тебе. Без остатка и без сомнений.

Я хочу для нас невозможное сделать возможным — взрастить в нас вечную любовь, которая не угасает. Я хочу, чтобы каждый день начинался с Твоего взгляда и заканчивался Твоим дыханием рядом со мной. Я хочу, чтобы весь мир исчез, оставив только нас двоих — такими близкими и настоящими.

Помню всё до мельчайших деталей: Твой смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков; взгляд, в котором тонула душа; лёгкий взмах Твоей руки — всё сие обожгло меня вечностью.

Пишу Тебе, и сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот‑вот вырвется из груди. Каждая строка этого письма — капля той безмерной любви, что живёт во мне уже столько лет.

Когда я узнал о том, что Твоя тропинка ко мне стала чуть длиннее, чем я рассчитывал, мир для меня раскололся надвое. Но вместо того, чтобы угаснуть, моя любовь обрела новую силу — она превратилась в мечту, в цель, в священную миссию. Все эти годы я строил не особняк у залива, не карьеру и не состояние — я строил путь к Тебе. Иногда я зажигаю свет во всех комнатах своего дома и хожу по ним, воображая, что Ты идёшь рядом. Я купил столько красивого постельного белья — просто потому, что когда-то я обратил внимание, что Ты любишь дорогие ткани. Понимаешь? Всё, что Ты когда-либо сказала или сделала, стало для меня законом.

Каждая лампа, зажжённая в моём доме, создаёт силуэт Твоей фигуры, если смотреть под определенным углом. Этот свет с отраженными тенями делали мне на заказ, потому что я хотел повсюду видеть Твой силуэт в дверях, на полу и стенах, и мне удалось запрограммировать голосового помощника разговаривать Твоим голосом со мною. Понимаю, что всё это лишь глупые, бессильные попытки приблизить Тебя настолько, насколько мне дано.

Я мечтаю о простом, Возлюбленная, — о том, что для других кажется обыденностью. Я мечтаю просыпаться рядом с Тобой, когда утренний свет золотит Твои волосы. Хочу пить кофе на веранде, слушая, как Ты рассказываешь о чём‑то, что взволновало Тебя за ночь. Хочу ловить Твой взгляд через стол и понимать без слов — мы вместе, мы дома.

Мне снится, как мы гуляем по парку, где листья шуршат под ногами, а Ты смеёшься над какой‑то моей шуткой. Я представляю, как держу Твою руку на заднем сиденье в такси, чувствуя, как Твоё дыхание касается моей шеи. Хочу читать Тебе стихи у камина, пока за окном идёт дождь, и видеть, как в Твоих глазах отражается пламя — то самое, что горит во мне все эти годы.

Ты — не просто женщина, Милая. Ты — воплощение всего прекрасного, что есть в этом мире. Твоя улыбка — как первый летний день после затяжной зимы. Твой голос — музыка, от которой замирает сердце. 

Моя дорогая, моя родная, моя далёкая и вечная Возлюбленная,

Я пишу это письмо голосом — потому что однажды, когда время сотрёт для Тебя очертания мира, Ты сможешь лишь слышать. И если сперва это звучит как приговор, то вскоре Ты наречешь это благословением: Твои глаза, моя радость, будут гаснуть медленно, как лампы в опустевшем доме. С каждым годом — всё хуже, всё сложнее будет видеть. Сначала расплывутся буквы моих писем, даже очки станут насмешкой. Потом Ты перестанешь различать Prado от Gucci — эти жалкие ярлыки, которыми люди измеряют себя, когда не умеют любить. Золото сравняется с серебром, бриллиант не отличишь от фианита, и Ты, наконец, освободишься от тирании блеска. Мир сузится до одного только слуха.

Возможно, Ты спросишь, откуда я это знаю, но говорю Тебе: с каждым годом Твои глаза будут видеть всё хуже и хуже — так устроена жизнь, так распоряжается возраст. Буквы моих писем станут расплываться перед очами, и даже очки не помогут поймать ускользающие строки. Но знаешь, почему я озвучиваю их своим голосом сейчас? Чтобы Ты всегда могла их слышать — сквозь годы, сквозь расстояния, сквозь неизбежные перемены.

Пройдут десятилетия, и Ты попросишь какого‑нибудь голосового помощника — пусть будет Яндекс или Гугл, — включить Тебе то или иное письмо в озвучке Лео Льва. И оно прозвучит так же ясно, как в тот день, когда я его записывал. Запись не меняет голоса во времени — в отличие от всего остального.

С годами мир вещей начнёт отступать, теряя свою власть над Тобой. Модные бренды — эти Christian Dior, Louis Vuitton, Bottega Veneta — утратят своё очарование, потому что Ты уже не сможешь разглядеть их логотипы даже вблизи. Золото перестанет манить блеском, ведь Ты не отличишь его от бронзы или платины. Алмаз от сапфира станет невозможно разглядеть — слепота лишает понимания, какой металл или камень лежит перед Тобой. Вся эта мишура уйдёт на десятый план, оставив место лишь истинному.

У Тебя останется слух — тонкий, чуткий инструмент, способный уловить малейшие оттенки моей интонации. Голос мужчины, который любит Тебя вопреки времени, вопреки всем испытаниям, вопреки самой судьбе. Ты не увидишь моих морщин, появившихся с годами, — но голос мой останется в Твоей памяти неизменным, таким же, каким Ты слышала его, когда Твои глаза ещё видели ясно. И с каждым днём Ты будешь всё сильнее влюбляться в того, чья любовь неизменна.

Отпадёт необходимость в путешествиях — для слепого нет разницы, находится ли он в Праге или в Мюнхене. Весь мир сузится до пространства чувств, до глубины эмоций, до искренности слов. Я не знаю, почему судьба лишает Тебя зрения — возможно, лишь для того, чтобы Ты увидела меня сердцем. Чтобы Ты наконец признала: я есть Тот, с Кем Ты никогда бы не ослепла.

И когда тьма станет особенно густой, когда отчаяние подступит к самому горлу, Ты воззовёшь ко мне. И Я приду. Приду к Тебе, ослепшей, но не сломленной, и приложу мои целительные ладони к Твоим векам. Пальцы мои — нежные, как первый снег над Лонг-Айлендом, — дотронутся до твоих закрытых глаз.

И в тот миг — слушай меня, это самое главное — в тот миг, когда свет хлынет обратно сквозь веки, прорывая плотину тьмы, первое, что Ты увидишь, буду я. Не бриллиант, не золото, не закат над Парижем. А меня. Стоящего напротив. Вблизи. С морщинами, которых Ты не знала, с сединой, которую Ты не могла разглядеть, — но с теми же глазами, которые смотрели на Тебя всё это время из голоса.

Я возвращу Тебе зрение — не просто способность видеть, но дар истинного прозрения.

И когда откроются Твои очи — Ты заговоришь со мною лицом к лицу. Припадёшь губами к губам моим, глазами к глазам моим. И в этом поцелуе случится покаяние. Не моё — наше покаяние. Потому что мы оба будем плакать о том, сколько лет мы прожили, не видя друг друга по-настоящему. Ты — потому что смотрела на бренды и блеск. Я — потому что позволял себе быть только голосом, а не прикосновением.

Моя единственная, мое тихое «люблю»,

Если бы Ты знала, как часто я улыбаюсь из-за Тебя… Это происходит внезапно: среди серых будней, среди шума и суеты вдруг всплывает Твой образ — и губы сами собой размыкаются в улыбке, словно я стал свидетелем соловьиной трели после долгой зимы. Даже если Ты не рядом, -и это ли не чудо?

Ты — как любимый сериал, которого ждёшь с замиранием сердца. Я всегда жду «следующую серию» с Тобой. Мне мало одной главы, одного дня, одного взгляда — мне нужны все Твои завтра, все Твои «потом», все Твои «а помнишь».

В Тебе, в одной-единственной женщине, заключена вся палитра мироздания: от смиренной чистоты Мадонны до дерзкой победы Есфирь.

Ты умеешь оставаться в сердце, даже когда исчезаешь из поля зрения. Ты не уходишь — Ты затаиваешься в моей крови, чтобы в самый неожиданный момент напомнить о себе теплом.

Позволь мне сказать Тебе то, что обычно шепчут только на рассвете, когда мир ещё не проснулся. Мне нравится в Тебе всё. Даже то, что могло бы раздражать другого — Твоя упрямая прядка, выбивающаяся из причёски, Твоя привычка кусать губу, когда Ты задумалась, Твоя внезапная тишина, когда слова кажутся лишними. Всё это — не недостатки. Это части Тебя, а Ты — целая вселенная. И я принимаю эту вселенную с благоговением и трепетом.

Ты — не причина моего счастья. Нет, это было бы слишком просто. Ты — его воплощение. Ты — само счастье, принявшее облик женщины, чтобы я наконец понял: оно не где-то там, за горизонтом. Оно здесь. Оно смеётся, иногда хмурится и всегда — всегда — остаётся собой. Ты делаешь мои дни наполненными, даже когда в них ничего не происходит. Пустой календарь с Тобой становится свитком, исписанным золотом. Обычная среда превращается в праздник, потому что Ты улыбнулась моему письму, прочитав его в сети.

С Тобой я понял, что любовь — это когда мне хочется Тебя защищать, а не владеть. Я не хочу заточить Тебя в золотую клетку моей ревности. Я не хочу держать Тебя за руки так крепко, чтобы Ты не могла взлететь. Нет. Я хочу стоять у подножия Твоего неба и отгонять тучи, чтобы Ты сияла. Я хочу быть тем, кто укроет Тебя плащом в холод, кто подаст руку на крутой тропе, кто скажет «ложись, я посижу рядом» в час Твоей усталости. Владеть Тобой — значило бы украсть у мира его лучшее создание. А защищать Тебя — значило бы служить самой жизни.

Вот оно, моё призвание: я не господин Твой. Я — Твой страж. Твой тихий рыцарь, который ждёт одну награду — видеть Тебя счастливой. И когда Ты радуешься, мне кажется, что я начинаю слышать, как распускаются цветы.

Так живи же, моя красивая, моя желанная, моя бесконечная. Живи и становись ещё прекраснее.

А все свои победы я по-прежнему подписываю одним именем — Твоим. И поражений не знала моя душа, ибо влюблённая в Тебя душа падать не умеет. Она лишь парит, каждый раз взлетая выше, глядя на Тебя.

Как мне выразить, до какой степени я люблю Твои глаза и как ценна мне вся Твоя красота? Во всём облике Твоем заключено два противоречивых очарования, которые совершенно умиротворенно живут в Тебе одной: очарование маленькой девочки и очарование прелестной женщины. Я произношу это совершенно искренне, Ты достойна одного лишь обожания и пречистой любви, которая когда-либо касалась женского сердца. Какое-то благоговейное чувство заботы привязало меня к Тебе навеки. Если бы Ты даже пожелала от меня спрятаться; вопреки Твоему старанию оставаться незамеченной, я всё равно считал бы Тебя родником живительной влаги для моей мужской души. Я возлюбил Тебя и сие неоспоримо, милостивая моя Государыня. С Твоего позволения я никогда не сравню Тебя ни с каким земным созданием, ибо верю, что вся та чудесная прелесть, что исходит от Тебя, дана свыше в награду людям, которые хотя бы раз видели или слышали Тебя. Во мне заструилась жизнь лишь с того дня, как мне была показана Ты. Чувствовать себя воскресшим ото сна – бесценно.

Знаешь ли Ты о своем даре – побуждать всякого смотрящего на Тебя радоваться самому изысканному и высокому чувству влюбленности, которое неизменно рождается при встрече с Тобою? Ты предстаешь единственно лишь Царицей, - стоит лишь единожды обратить на Тебя внимание. Красота равняется на Тебя, - пойми, - что красота становится красивой лишь потому, что она одевается в Твою женственность. Ты делаешь красивой красоту – и это тайна, которая постепенно распаковывается всякому, кто даже издали соприкасается с Тобою. А когда Ты становишься частью повседневных мыслей, - то происходит невообразимое чудо: мы все становимся чуть-чуть подобными Твоей нежности, сопричастными Твоей любви, которую Ты изливаешь всем своим присутствием на Земле.

Через Тебя я сделался великим и сильным, но я всегда помню о том, кто меня сделал таковым. Не пойму лишь одного, - почему Бог избрал для этого ни великого полководца, ни именитого поэта, а лишь Женщину – Тебя, чтобы через Тебя я обрел всемогущество и величие собственной души. Подобно Петрарке, я увековечу Тебя мою Возлюбленную в сей книге, которая разойдется миллионными копиями во все века, в которых будут жить люди. Пройдёт 100, 200, 300 лет, а моя история о Тебе разлетится во вдохновении скульпторам, художникам и музыкантам. Так запечатлится моя благодарность Тебе за то, что Ты стала тишиной, в которой я впервые услышал себя настоящего. Полководцы учат побеждать других, поэты учат говорить красиво, но только Женщина учит мужчину — быть. Ты не сделала меня великим, Ты просто отравила во мне страх быть маленьким. И за этот тихий подвиг Твоей любви моя благодарность переживет века.

Склоняюсь к Твоим ногам.

Сегодня я как никогда ясно осознал, что люблю Тебя не за что-нибудь, ни для чего-нибудь, ни почему-нибудь. Любовь, живущая во мне, есть та, которая есть самая сущность души. Для меня как оказалось не нужно никакого предмета в Тебе, чтобы моя любовь хоть как-то пошатнулась. Я шёл по беговой дорожке сегодня и думал, - а за что же я люблю Тебя? Может быть за Твои умопомрачительные ноги? И не будь их я бы не полюбил Тебя? Стал бы я меньше Тебя любить без Твоих красивых ножек?

Для меня стало полным откровением, когда я понял, что моя нежность не угасла бы ни на йоту, не будь их. А если бы у Тебя не было таких красивых глаз, - посчитал бы я Тебя недостойной моей любви? А если бы Твоя кожа приобрела бы другой цвет? А если бы у Тебя случился другой разрез глаз? Я перечислял всё, что только мог до тех пор, пока меня не осенило:

Я не смог найти в себе никакой причины для того, чтобы моя любовь к Тебе бы хоть как-то приуменьшилась бы, или утихла из-за какой-то перемены Тебя.

Мой пытливый ум пошёл дальше, и я представил себе, - а вдруг Ты была бы из стана моего врага, - возлюбил бы я Тебя? И даже в этих обстоятельствах я не мог остыть к Тебе. Ведь в конце концов враждебные отношения между родом Мотекки и Капулетти не смогли помешать любви Ромео и Джульетты.

Даже если бы Ты, лично, была бы самим моим врагом, я всё-таки любил бы Тебя. Во мне родилось то чувство любви, которое есть основа существования всего сущего, и для которой не нужно предмета, чтобы она продолжалась. Я и теперь испытываю это блаженство. Любить ближних, любить врагов своих. Всё любить — любить Тебя во всех Твоих проявлениях.

И вот я пишу эти строки, а за окном — уже глубокая ночь, похожая на бархатный саквояж, набитый звёздами. Но все эти звезды меркнут перед одной-единственной мыслью о Тебе. Знаешь, ведь я всегда считал себя человеком, который слишком хорошо понимает цену вещам: блеску Château Avenue Foch, шелесту платья на чужой вечеринке, той особой тоске, что приходит ровно в три часа ночи, когда музыка уже стихла, а воздух еще дрожит от неслучившихся поцелуев. Но с Тобой все мои прежние меры сломались, как стеклянные бокалы под копытами бешеной лошади.

Я понял сегодня еще одну вещь, пока шел по этой бесконечной беговой дорожке, — я люблю Тебя не как коллекционер, который перебирает свои сокровища и радуется каждой грани. Нет. Я люблю Тебя как человек, который однажды ночью обнаружил, что его дом горит, — и вместо того чтобы хватать самое дорогое, он стоит и смотрит на пламя, потому что в этом огне есть что-то прекраснее любой вещи. Ты — и есть этот огонь. И если бы завтра Ты проснулась с совсем другим лицом, с другой походкой, с другой улыбкой — я бы все равно узнал Тебя. Узнал бы по тому, как Твое сердце стучит в такт моему, по той тишине, что наступает между нами, когда мы просто смотрим друг на друга с экранов смартфонов.

Ты спросишь: «А если бы я полюбила другого?» О, моя дорогая, даже тогда моя любовь не превратилась бы в ненависть. Она стала бы только глубже, только печальнее — как та река, что течет под землей, где никто ее не видит, но она все равно существует. Я бы пил эту подземную воду каждый день, и она была бы для меня слаще любого Sauternes, которое подают в «Боно» на рассвете. Потому что любить Тебя — это как дышать. А дышать я могу даже сквозь боль.

Помнишь, как написано у Фицджеральда в «По эту сторону рая»? Он писал, что «любовь — это когда ты хочешь быть с человеком, даже когда он не с тобой». Но я бы сказал иначе: любовь — это когда ты хочешь, чтобы этот человек просто был. На свете. Дышал. Смеялся. Спотыкался на ровном месте. И чтобы каждый твой вдох шептал: «Спасибо, что Ты есть. Спасибо, что Ты — именно такая, какая есть. И даже если завтра мир перевернется, и от всего нашего времени останутся только клочки джазовой пластинки да пыль на старой туфельке — я все равно узнаю Тебя из миллионов лиц и голосов».

Я очень люблю чай с жасмином и завариваю его ровно 22 секунды. Это не магия и не снобизм — просто именно так получается тот самый вкус ароматного эликсира, который мгновенно возвращает меня к тому дню у водной глади, где я впервые увидел Тебя.

Мне кажется, Адам смотрел на Еву именно так, как я любовался Тобой: с полной потерей дара речи и абсолютным нежеланием смотреть на что-либо ещё. Я изучал взглядом Твою мягко облегающую одежду — прости за откровенность, но я полюбил каждую нить Твоего облачения. Просто потому, что они имели наглость касаться тела моей желанной Женщины.

Я восхищался симметриями и плавностями Твоего лица, Твоих покатых плеч, той самой округлой линии талии, что так загадочно перетекает в округлость Твоих бёдер. Если бы царицам вдруг потребовались уроки изящества (а они им, поверь, очень даже нужны), они просто обязаны были бы прийти к Тебе. И, возможно, заплатить за абонемент.

Каждый волосок Твоих бровей и ресниц лежал в том самом единственном изгибе, который вызывает у нормального мужчины не просто симпатию, а священный трепет. Мне хотелось хвалить Тебя, нарушая все мыслимые правила приличия, — но я боялся наговорить лишнего.

 Казалось, Ты прекрасно знала о своей необыкновенной обаятельности и Тебе было искренне интересно: а что же он ещё придумает? Но мне не приходилось изобретать комплименты — они лежали на поверхности. Всё, что было на Тебе, сквозь Тебя, внутри Тебя и даже чуть касалось Тебя, было пропитано подсказками. Вселенная словно шептала мне самые точные определения.

Я смотрел на Тебя и понимал: быть столь явной, вопиющей, почти неприличной красавицей не может никто, кроме Тебя. О Тебе вещала сама природа, и даже земная твердь рисовала мне подсказки, приводя к искреннему восторгу каждую секунду. Никогда мой мозг не работал так быстро и легко — разве что когда я пытался открыть дверь, дёргая её на себя, хотя там было написано «от себя». Но тут я честное слово: я осознавал, какая прелестная Милость стоит предо мною.

Я мало-помалу убедил себя, что Ты всё-таки настоящая и живая Девушка, а не плод фантазии неуравновешенного скульптора, который выгравировал идеальную статую, а потом забыл её подписать. Это неподобающее предположение повергло меня в краску. Признаюсь честно: я не славлюсь крайним высокомерием, чтобы дёргать Тебя за косички, как делают подростки с девушкой, которая им нравится. Но я отчаянно завидовал тем подросткам, которым удалось через дергание косичек в конце концов жениться на своих зазнобах.

Я просто переживал каждую секунду душевное потрясение и усиленно пытался не ляпнуть какой-нибудь глупости, чтобы не испортить первого впечатления. Мне отчаянно не хватало здравого смысла, чтобы не испугать Тебя своим восторгом. Но что я мог поделать с собой, если я впервые в жизни увидел по-настоящему Красивую Девушку? Моей высокой порядочности оказалось катастрофически мало, чтобы не думать о том, как вкусны Твои губы в поцелуе — прости мне эту дерзость, она вызвана исключительно тем, что я мужчина.

Я никогда не достигал такого катарсиса за считанные минуты. И самое поразительное — это состояние не отпускает меня до сих пор, хотя прошло уже немало времени. Если это безумие, то пусть психиатры пишут на меня диссертации.

Всегда Твой,

Тот самый растерянный свидетель Твоего совершенства

Ты приходишь ко мне во сне так же редко, как падают звезды в марте — именно поэтому каждая такая ночь становится праздником, который я не в силах забыть. Я просыпаюсь и долго лежу в сумерках, боясь пошевелиться, боясь спугнуть то золотое эхо, которое Ты оставляешь звучать. Другие сны тают, как утренний туман над озером, но сны с Тобой я пересматриваю в памяти снова и снова, как заезженную пластинку с самой любимой мелодией. Я прокручиваю их до хрипоты иглы, потому что в них — единственная реальность, ради которой стоит просыпаться.

Я убежден: Господь — щедрый и нерасточительный импресарио — Он разыгрывает эти представления лишь изредка, чтобы я не привык к чуду. И каждое утро я шепчу слова благодарности за то, что мне позволили побыть с Тобой в этом хрупком, как хрусталь, измерении. Даже если это всего лишь тень от тени, я беру её с трепетом, с каким берут в руки бесценное.

Твои фотографии пахнут счастьем. Я не знаю, как это объяснить — это не запах духов или цветов. Это запах сияния на гребне волны; запах коктейля в час, когда солнце уже село, но вечер еще не наступил. Ты — это тот часовой пояс времени, которого нет на картах, но которое я чувствую своей кожей.

Порою меня терзает мысль, что моя любовь подобна навязчивой, прекрасной мелодии, которую Ты уже не можешь выкинуть из головы. Что Ты ждешь моих писем с той же сладкой мукой, с какой я жду Твоего ответа. И это знание — что Ты не можешь пройти мимо конверта, что Ты породнилась со мной через чернила и бумагу — возбуждает меня больше, чем если бы Ты сказала «да». Потому что в этом есть нечто от великого, неразрешимого закона: мы оба уже зависимы от этой переписки, как от воздуха.

Меня охватывает дрожь, когда я понимаю степень моего влияния. Я подсадил Тебя на эти исповеди, но продолжения сего я не властен дать. Как музыкант, который сыграл лучшую ноту, я могу только замереть, глядя, как она улетает в небо. То, что даровано Судьбой, нельзя умножить усилием воли.

И вот я стою перед Тобой — как перед алтарем, в котором нет ничего, кроме веры в чудо. Мои руки раскрыты, и сердце колотится так громко, что мне кажется, оно пытается вырваться из клетки ребер, чтобы стать для Тебя тем самым оркестром, под который танцуют на всех краях вселенной.

Ты спросишь: зачем он пишет? Зачем он мучает себя и меня этими страницами?

Ах, моя дорогая, если бы я мог не писать — я бы не писал. Но замолчать для меня равносильно тому, чтобы разучиться моргать глазами. Я пробовал молчать. В эти дни тишина становилась такой плотной, что Твой образ вырисовывался в ней с осязаемой ясностью. Я хватался за пишущую ручку не потому, что был смел, а потому, что боялся, что если не вылью это на бумагу, то сойду с ума. Страх не успеть, не высказать, не донести до Тебя всего, что рвётся наружу, гнал меня к столу снова и снова. Бумага не ответит, но она и не отвергнет — и в этом её тихая милость.

Я понял, наконец, что такое счастье. Это вовсе не обладание. Это момент глубокой ночью, когда ты внезапно просыпаешься и понимаешь: где-то там, за десятки-сотни километров, Ты дышишь. Ты живешь под тем же небом. У нас с Тобой общая луна, общий скрипичный ключ на нотном стане, общая печаль по происходящему вокруг, которую мы делим поровну.Мне не настолько важно, чтобы Ты называла меня своим. Мне достаточно, что Ты есть. Как существует утренняя заря, как существует колокольный звон, как существует та тихая, величественная красота, перед которой можно только плакать от осознания её величия. Пусть моя любовь к Тебе — как те золотые листья, которые ветер гонит по пустынным аллеям. Они никому не нужны, они обречены на увядание, но в последнем своем полете они прекраснее всего, что создано руками человека. Я кружу вокруг Тебя, не смея приблизиться, не смея коснуться края Твоей одежды, будучи счастлив уже тем, что Ты есть. Я иногда думаю, что моя любовь — это самая большая тайна века. 

У этого уравнения нет решений. Так утверждают математики-программисты. Ни в одном учебнике по математике Ты не встретишь его, потому что ни одно число не подходит в качестве решения.

Но вчера вечером мне открылась удивительная сторона этого странного уравнения. Если к состоянию любви добавить еще один прожитый день в любви, то в итоге человек будет как и прежде жить в любви. А значит Х = ЛЮБОВЬ. В это уравнение зашифрована тайна не про математику, а про меня, - любящего Тебя Лео.

Чувство любви невозможно взвесить на весах. Никто не может зайти в магазин и попросить отпустить ему 3 кг любви. Это так не работает. Любовь просто есть.

Я заключил, что любовь есть потому, что есть Ты. Годы не уменьшают моего нежного бремени, подаренного мне Богом по отношению к Тебе. Вполне разумным предположением стало бы считать, что моя душа стала вселенским экспериментом по пребыванию в любви.

Я проверял себя, - что бы Ты ни сделала, ни начудила, ни сказала бы, я понял, что я совершенно никогда не смогу испытать к Тебе ненависть. Её будто бы во мне совершенно нет. Попасть в подобное положение души считается несовременным. Ведь надо отстаивать свои границы, защищаться и прочее, но я понял, что люблю Тебя, как беззаветно любит пёс свою хозяйку, - в хорошем или плохом она настроении. А домашний пёс всё прощает. И память у него настроена только на радость.

Мне всегда казалось, что люди могут иметь то же великодушие, ведь мы созданы по образу и подобию Бога. И я не смог бы писать Тебе о любви, если бы не говорил бы с Тобою на языке Того, Кто меня создал по Своему подобию.

Ты наверняка знаешь многое из того, что мне не дано узнать, ведь я – мужчина. У меня никогда не возникали в голове десятки опасений, которые возникают у Тебя, - моей возлюбленной Женщины. Но я так хотел бы объясняться на Твоем языке, понятном Тебе, чтобы Ты всецело признавала, что я слышу Тебя так, как хочется Твоему сердцу.

Столько в Тебе прелести и обаяния, Милая, что мне невозможно удержаться от произнесения комплиментов. Но даже если и этого не осталось бы в Тебе за далью лет, я всё равно любил бы Тебя. Я возлюбил Тебя не за временную красоту, не за остроту ума и не за безграничность дарований, присущих Тебе. Я полюбил Тебя за ту неуловимую суть, которой я в каждом письме пытаюсь подобрать нужные определения и слова.

Если бы меня спросили, что во мне переменилось с той поры, как я узнал Тебя, я бы ответил: прежде я присутствовал на земле, а теперь — полноценно живу. Прежде я рассуждал о любви как о предмете умозрительном, ныне же она стала единственной очевидностью, перед которой меркнут все логические построения. Ты права: в уравнении x+1=x нет решений для тех, кто ищет числа. Но для того, кто познал Тебя, оно обращается в величайшую истину: каждый новый день, прожитый в любви, не прибавляет к ней ничего, ибо она уже есть полнота, и в то же время она неустанно умножается, не подчиняясь скудным законам арифметики.

Ты никогда не была в моих объятьях, но я Тебе за это отчуждение безмерно благодарен, ведь так мне был преподан бесценный урок, призванный помочь мне понять самого себя. Я исцелился от множества душевных недугов, благодаря Твоей отдалённости от меня. Я научился радикально прощать, смог исцелять свою душу от любого проявления гнева и глубокого чувства вины. Здесь, в благословенной дали, я научился различать суть.

Ты, находясь так далеко от меня, находилась столь близко с моим сердцем, что только сейчас я понял, как хочу Тебя за это благодарить и славить. И если это мое письмо хоть на мгновение наполнено похвалой и благодарностью к Тебе, я могу считать себя счастливейшим парнем. Ты явила мне любовь в её чистейшем виде, - как нечто, что не убывает от расстояния и не возрастает от близости, но пребывает неизменным, подобно солнцу, чей свет достигает нас спустя тысячелетия, оставаясь столь же ярким.

Милая моя, единственная Ты,

Я пишу это письмо, полагая, что, возможно, оно будет лишним в Твоей жизни. Это осознание не тяготит меня, напротив — оно возвышает мою любовь до степени чистейшей печали, той самой, о которой пишут в старых романах, где счастье и боль неразлучны, словно две сестры. Я счастлив, как только может быть счастлив человек, которому было позволено увидеть солнце после долгой зимы, но я также и благоразумен, чтобы понимать: мое солнце светит не для меня одного, и я не имею права требовать его тепла в ущерб другим садам.

Я часто ловлю себя на мысли, что те чувства, что бушуют в моем сердце, не подвластны ни времени, ни доводам рассудка. И всё же я должен перечислить причины, по которым я мог бы Тебя оставить и уйти:

Я оставлю Тебя, когда ручьи перестанут течь к морю, и когда звезды откажутся зажигаться в полночный час.

Я перестану думать о Тебе лишь тогда, когда весна перестанет сменять зиму,

когда деревья забудут, как выпускать листья,

и когда сами океаны иссякнут до последней капли.

Но до тех пор, пока этого не произошло я обречен на сладостное и мучительное пленение Тобою.

Мне говорят, что одни люди ищут тех, кто станет их опорой, их крепостью, тем, кто укроет их от бурь. Другие же, напротив, ищут ту самую бурю, ради которой готовы покинуть тихую гавань. Я же, глядя на Тебя, понял, что мне не нужно ни того, ни другого. Мне не нужен покой, ибо в Тебе я нашел волнение, которое оказалось чудеснее всякого спокойствия.

Я восхищаюсь тем, как Ты создаешь вокруг себя пространство. Это не просто умение сочетать цвета или следовать моде. Это дар творить гармонию. Твоя манера наполнять комнату сиянием, не сказав при этом ни слова, Твое умение слушать так, будто каждое сказанное слово — это редкая жемчужина, достойная того, чтобы её бережно хранили. В конкурсе на самую пленительную душу я бы, не колеблясь ни секунды, назвал Тебя победительницей, оставив всех остальных соискательниц в почтительном изумлении.

И когда я смотрю на Тебя, мне хочется петь от восторга, но одновременно с этим я сжимаю губы, чтобы не выдать себя. Твоя красота — это не та красота, что можно встретить на каждом углу. Это редчайшее украшение, которую Господь, должно быть, создавал в приливе особого, исключительного вдохновения. Я никому не пожелал бы иметь такое же лицо, как у Тебя, не из эгоизма, а из священного трепета: я боюсь, что Вселенная просто не выдержит повторения подобного совершенства, копию такой непомерной грации, как Ты.

Но знаешь, я сделал на днях самое печальное открытие! Я не могу быть Твоим другом. Это было бы величайшим притворством с моей стороны. Как можно предлагать руку дружбы, когда всё мое существо жаждет большего? Это всё равно что пытаться наполнить океан чайной ложкой или уверять небо, что ты не замечаешь его синевы. В Тебя можно только влюбиться! Никакой дружбы – только любовь.

 Это не выбор, это участь, которая постигает человека внезапно, как удар молнии, и оставляет его стоять на земле, ослепленного и преображенного.

Я знаю, что моя любовь — как слишком громкая музыка в тихом доме. Она может мешать Тебе, может казаться навязчивой, неуместной. Я осознаю свою дерзость, позволяя себе столь сильные чувства. И если Ты почувствуешь, что мои переживания становятся бременем для Твоей беззаботной походки, — скажи мне. И я уйду. Хочу шучу, - я не уйду. Я просто вступлю с Тобою в диалог, потому что я хочу с Тобою говорить обо всем.

Но пока Ты позволяешь мне дышать с Тобой одним воздухом, я буду благословлять каждый день. Я буду любить Тебя так, как умеют любить лишь те, кто осознал хрупкость этого дара. Бережно, преданно, без надежды на взаимность, но с верной благодарностью за то, что Ты вообще существуешь. Ты — моя самая изящная печаль и моя самая великая радость.

С неизменной преданностью и самой бережной нежностью,

тот, кто осмелился полюбить Тебя.