Czytaj książkę: «Черные Боги Кубы»
Моим кубинским друзьям-неграм:
Аиде Марин
прекрасному знатоку русского языка
Агустину Диасу Картайе
автору «Марша 26 Июля»
Факундо Мартинесу
лидеру крестьян Камагуэя
Норберто Кольядо
рулевому легендарной «Гранмы»
Мануэлю Мартинесу
команданте Повстанческой армии и доктору философии
с признательностью и любовью
посвящает автор свою книгу.
От автора. Как я оказалась на Кубе?
Молодым историком я встретила победу Кубинской революции. Она стала моей научной Судьбой. Первой моей публикацией была попытка исследования эпопеи экспедиционеров: «История восьмидесяти двух с „Гранмы”»1. В редакции журнала «Новая и новейшая история» она пролежала полтора года и увидела свет лишь благодаря личной инициативе академика А.Л. Нарочницкого. Он посчитал, что данная тема представляет не только научный, но и общественный интерес: особенно значима она для верного понимания специфики Кубинской революции. Задачи статьи были скромными: рассмотреть путь соратников Фиделя и на примере жизни славной когорты борцов увидеть закономерности революции.
Непреодолимым было мое желание увидеть собственными глазами край, место, где произошло величайшее историческое событие. Но для меня это оставалось мечтой, как мне казалось, вряд ли когда-либо осуществимой. Жила я с двумя маленькими детьми (шесть лет и один год) в Душанбе, куда приехала с мужем, инженером, направленным на строительство Нурекской ГЭС. Но… здесь можно было купить журнал «Куба»! О чудо! Журнал, начавший издаваться в нашей стране во второй половине 1964 года, объявляет конкурс «Поездка на Кубу в 1966 году». Правильные ответы на 10 вопросов по истории Кубы давали возможность двухнедельного пребывания на Острове Свободы.
И снова: «О чудо!» Невероятно, но факт: из почти четырех тысяч (таков был конкурс на одно место) участников конкурса ответы аспирантки Таджикского государственного университета им. В.И. Ленина, то есть мои, жюри признало лучшими и присудило мне первую премию.
Эта огромная радость была омрачена скоропостижной смертью мужа и отца моих детей в апреле 1966 года. Радость, к сожалению, идет рука об руку с горестями. Наверное, это и есть жизнь в ее непредсказуемости. Встреча с Юрием Гагариным, возглавлявшим Общество советско-кубинской дружбы, общение с ним при вручении мне призовой путевки для поездки на Кубу, его добрые слова напутствия и восхищение Кубой, Фиделем (незадолго до этого он сам побывал с визитом на Острове Свободы) не могли не вселить оптимизма. Храню в памяти и яркую речь чрезвычайного и полномочного посла Республики Куба в СССР Карлоса Оливареса Санчеса на праздновании этого события в Доме дружбы.
Поездка состоялась в 1967 году. Принимал меня на Кубе, кроме журнала «Куба», Кубинский институт дружбы с народами (ИКАП). В первые же часы по прибытии в Гавану меня навестил в гостинице «Капри», где я остановилась, вице-президент ИКАП по социалистическим странам Фернандо Герреро. Невозможно забыть ту встречу с человеком, который раскрыл передо мной карту Кубы и произнес: «Зоя, ты можешь назвать любую точку на карте, где ты хотела бы побывать. Твое желание будет исполнено». Так я составила собственный маршрут поездки, где на первом месте был, конечно, район высадки с «Гранмы» и другие памятные места, связанные с революцией.
Новый визит Фернандо Герреро для обсуждения моего маршрута. И я слышу: «Зоя, здесь не хватает только пика Туркино, – улыбается он. – А понимаешь ли ты, что для того, чтобы все это увидеть, двух недель не хватит». Я не помню, что выражало мое лицо в тот момент – разочарование, ожидание, надежду? Скорее всего, все одновременно. «Но ты не волнуйся,–поспешил он меня успокоить, – ты это увидишь, если согласишься продлить свое пребывание еще на две недели». Я? Соглашусь ли? Да может ли передо мной вообще стоять такой вопрос?! И в третий раз: «О чудо!» Так вместо двух недель я пробыла на Кубе почти месяц. И поняла: такой акт гостеприимства возможен только в стране, где революцию вершили герои «Гранмы»! И это их дух, помимо моей воли, правит моей Судьбой.
Радостно было то, что ИКАП дал мне в сопровождение прекрасных гидов, еще больше влюбивших меня в необыкновенную страну: юную красавицу-негритянку Аиду Марин, задушевно певшую мне кубинские песни, и юношу-романтика Хулито Айалу, влюбленного в Пушкина и проникновенно читавшего мне его лирику на великолепном русском языке, перемежая ее стихами Густаво Адольфо Беккера на испанском.
Сбылась моя мечта: своими глазами я увидела то место, где в болотную жижу был вбит памятный щит «Aqui nacio la Libertad de Cuba» («Здесь родилась свобода Кубы»). А неподалеку – Алегриа-дель-Пио, где вооруженная колонна повстанцев приняла первый бой с регулярными частями правительственных войск. На всю оставшуюся жизнь от этих мест – а они были для меня пострашнее скалы, к которой приковали Прометея – я получила не просто эмоциональный заряд для дальнейшей работы над историей восьмидесяти двух, а ощущение личной ответственности за слово историка, сказанное мною о каждом из них!
Шел 1978 год. Мне как одному из авторов совместной с кубинскими военными историками книги «Мужество и братство. Valentia у Fraternidad» удалось отправиться в научную командировку на Кубу.
Считаю особенно ценной для себя как автора возможность непосредственного общения с участниками революции и, конечно же, с экспедиционерами «Гранмы». Со многими из них у меня сложились тогда добрые, теплые отношения. Память жива. А еще больше – чувство радости и ответственности ученого, которому выпало редчайшее счастье прикоснуться к живым страницам летописи революции, к судьбе ее самоотверженных борцов, изменивших ход истории своего народа. Дорогого стоит доверие к моему слову историка людей безупречной чести, определивших собственную судьбу по шкале верности высоким идеалам борьбы за независимость своего народа.
У устных воспоминаний, которыми делились мои собеседники, есть неповторимая особенность. Они непроизвольно вводят тебя как слушателя в атмосферу былых сражений и битв. И психологическое состояние авторов этих воспоминаний на миг передается тебе, и ты уже не мысленно, а словно в реальности окунаешься в водоворот событий. Например, той драмы, которая разыгралась при высадке с «Гранмы». Особенно я это ощущала при встречах с моим, смею считать, большим другом, рулевым яхты Норберто Кольядо. Талантливый рассказчик буквально на моих глазах превращался в того рулевого, который одним из первых осознал, что до берега отряду не доплыть и что со всем грузом придется прыгать прямо в воду, спасая не только себя, но и снаряжение.
Первый разговор с ним не планировался заранее. Для меня – так же, как и для него – встреча 12 февраля 1978 года стала полной неожиданностью. Но уже на следующий после нашего знакомства день он пришел в архив, где я работала, взволнованно держа в руках рулончик бумаги, который оказался цветной фотографией «Гранмы». Развернул, сделал дарственную надпись: «A la companera Zoja Socolova del Timonel del Granma. Teniente Coronel. Norberto Collаdo. Ano del ХI Festival. 2-13-78» («Товарищу Зое Соколовой от рулевого „Гранмы”. Подполковник Норберто Кольядо. Год XI Фестиваля. 02.13.78»). И протянул мне фотографию со словами: «Это самое дорогое, что было в моем доме. Я снял фотографию со стены, чтобы подарить тебе, Зоя». Храню как реликвию.
В ходе наших бесед постепенно вырисовывалась картина жизни этого мужественного человека, который не без гордости подчеркивал, что его день рождения совпадает с днем рождения Красной Армии – 23 февраля. А в 1981 году он и его близкие друзья, Магали Чакон и Андрес Кастильо, 7 ноября навестили меня в гостинице с символическим названием «Сьерра-Маэстра», чтобы поздравить с 64-й годовщиной Великого Октября.
– А это тебе, – сказал Кольядо и, развернув листок с собственноручно, на моих глазах выполненным рисунком, протянул его мне со словами: «Наша Аврора». Это было карандашное изображение яхты «Гранма», преодолевающей бурные волны.
Все это – столь необходимые празднично-будничные детали, помогавшие лучше понять внутренний мир, характер одного из героев этой книги. Тогда-то 60-летний рулевой «Гранмы» и рассказал мне немного о перипетиях своей жизни. Детство прошло на берегу Карибского моря, в Батабано, в семье рубщика губки. Один из десяти братьев, рано приобщившийся к жизни профсоюза губочников, подпольно распространял среди молодежи газету «Карта Семаналь», а иногда и читал вслух отдельные статьи по просьбе рыбаков и губочников. Эта газета Народно-социалистической (первой коммунистической) партии пользовалась успехом. Он считает, что ему повезло и со школой, где преподавали очень эрудированные учителя-коммунисты. Однако ему удалось закончить только восемь классов, потому что в 1935 году по личному распоряжению Батисты школу закрыли. Пришлось устроиться рыболовом: ловил неводом и с помощью специальной корзины. А как только началась Вторая мировая война, с головой ушел в работу, как активист Социалистической молодежи. Как знающего море Норберто рекомендовали на учебу в Морскую академию и направили в США. Но там были нужны люди с белой кожей, негру путь к офицерской специальности был закрыт. Однако, как оказалось, не хватало специалистов-акустиков для субмарин. Ему предложили сдать экзамен на акустика в числе нескольких десятков претендентов. Этот сложный экзамен выдержали только три человека, и среди них – 20-летний Норберто. Его вернули на службу в военно-морские силы Кубы. За храбрость и боевые успехи в уничтожении германских субмарин Норберто Кольядо получил тогда орден Антонио Масео за № 1. Причем этот орден был учрежден Конгрессом США специально для моряков-кубинцев. По закону кавалеру ордена полагались пожизненные привилегии. С окончанием Второй мировой войны в 1945 году ему предложили службу в Морской полиции Кубы, но от нее он отказался по этическим причинам. Орден за ним сохранили, а за «дерзость такую» отобрали пожизненные привилегии. Последовали всякого рода провокации, слежка и всякое прочее, закончившиеся тюрьмой на острове Пинос. С выходом из тюрьмы Кольядо получил помощь только от благороднейшей, по его словам, семьи Хесуса Монтане, проживавшей в столице острова Пинос – Нуэва-Хероне. Теперь для него был приемлем только один путь – продолжение борьбы с режимом Батисты, что и привело его в конечном итоге на яхту «Гранма» в качестве рулевого.
Трепетное отношение к встречам с экспедиционерами было подготовлено моими впечатлениями от изучения места высадки еще в мою первую поездку в эти места в 1967 году.
Основной контингент рядовых экспедиционеров – мои ровесники. В то время, когда я заканчивала исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, до победы Кубинской революции оставалось полгода, а поспешность и непродуманность решений XX съезда КПСС взбудоражила общественную мысль нашей страны. Абстрагировавшись от конкретных явлений, люди – помимо их воли – оказались втянутыми в дискуссии по вопросу о так называемой «цене» революции, «праведности» революционных идей. И вот этот идейно расшатываемый мир стал свидетелем свершения одной из самых великих революций – детища моих кубинских сверстников.
Для мировоззрения историка, получающего диплом на профессиональную работу, это был ни с чем не сравнимый контраст! Надо ли говорить, что именно эти борцы стали властителями моих дум, неотъемлемой частью совести ученого-исследователя, обязанного пренебречь навязанной политической конъюнктурой и остаться верным научному анализу.
Главное, что само собой фиксировалось в душе при знакомстве с бесстрастным архивным документом или в ходе оживленной беседы с участниками революции, – это их вдохновенная верность революции, готовность к неизбежным в ходе борьбы жертвам. Я думаю, этим, наверное, определялось и мое смиренное – затаив дыхание – восприятие того, что я слышала. А это – то темпераментные монологи, то преисполненные скорби воспоминания, когда каждое слово произносится медленно, с усилием. Каждая, быть может, незаметная деталь, на которую я сама могла бы и не обратить внимания, внезапно обрастала живой плотью, обретала краски. Без этих же деталей вся картина становилась ущербной.
Первый из участников революции, с кем я беседовала, – автор бессмертного «Марша 26 июля» Агустин Диас Картайя. Этот гимн Движения 26 июля, исполненный после гимна Кубы перед отплытием «Гранмы», сопровождал повстанцев на подвиг, хотя его автора и не было среди ее команды. Как память о нашей встрече храню фотопортрет Картайи с его автографом, полученный во время посещения его дома в мою первую поездку, состоявшуюся благодаря конкурсу. Неизгладим в памяти его орлиный взор. Его осанка, сливающаяся в моем воображении с гордостью Кубы – королевской пальмой. При одном воспоминании о часах общения с ним во мне начинает звучать его голос, поющий специально для меня этот марш. То было в Сантьяго-де-Куба в день празднования 14-й годовщины штурма Монкады, у стен казармы, превращенной к тому времени в школьный городок имени 26 июля. Убеждена, что только человек, чей мир переполнен зарядами творческого горения, личность, несущая в себе огромную духовную силу и ураганную стремительность, могла передать в звуках «Марша 26 июля» подлинный характер кубинского революционера.
А то, что Картайя стал моим гидом на карнавале в Сантьяго-де-Куба в ночь на 26 июля 1967 года, объяснял мне тонкости этого самобытного народного празднества, пел нежнейшим тенором незадолго до этого написанный им гимн «Tricontinental», я всякий раз воспринимаю как редкий подарок судьбы. Это только обострило мое стремление открыть для себя внутренний мир и побудительные силы тех, кто 26 июля 1953 года шел на штурм казармы Монкада (в их числе и Картайя), кто, рискуя жизнью, преодолел в декабре 1956 года экспедицию на «Гранме», в которой каждый четвертый был «крещен» Монкадой.
Передо мной еще в первую поездку неожиданно приоткрылись странички судьбы экспедиционеров – через неожиданные встречи с их родственниками, на что я не могла и рассчитывать, начиная собирать материал и еще не зная, что из него родится книга.
Много удивительных встреч – неожиданных – непредсказуемых принесла мне Судьба. Встреч, постепенно открывавших Кубу. Не только исторические события моего – если можно так сказать – непосредственного научного интереса, связанного с Кубинской Революцией. Открывался постепенно – так чтобы суметь осознать – народ Кубы. Его уникальная душа. Его уникальный духовный мир. Конечно, люди разные и на Кубе, так же как и везде… Но на Кубе мне приоткрылось «нечто», что присуще только этому – так любимому мной – «Острову Свободы».
И я неоднократно задумывалась: а вдруг это опять то самое «О чудо!», которым так баловала меня Судьба во всем, что имело отношение к Кубе. И кубинцы, которые, как никто другой, говоря словами Хосе Марти, «на любовь отвечают любовью».
В этой книге я пытаюсь поделиться приоткрывшимся мне чувством «ощущения» Кубы. Пожалуй – именно так… Не понимания – а ощущения, которое проникает в разум и сердце… И которое возможно только по отношению к тому, что очень любишь. И которое так необходимо, как мне кажется, каждому человеку побывавшему или планирующему побывать на Кубе. Или даже просто задумавшемуся о том – что же это за страна такая?.. Куба…
Кто переселил африканских негров на Кубу?
«Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих – такова была утренняя заря капиталистической эры производства».
Карл Маркс.
«Прочтите, например, наивную летопись торговли, составленную филистером А. Андерсоном. Здесь превозносится, как высший триумф английской государственной мудрости тот факт, что Англия при заключении Утрехтского мира вынудила у Испании по асьенто право вести торговлю неграми между Африкой и испанской Америкой, тогда как до сих пор она вела ее лишь между Африкой и английской Вест-Индией. Англия получила право вплоть до 1743 г. поставлять в испанскую Америку 4800 негров ежегодно. Этим было создано в то же время официальное прикрытие для британской контрабанды. Ливерпуль вырос на торговле рабами».
Карл Маркс.
Кораблей-то сколько, боже,
Сколько негров, этих негров!
Николас Гильен
Национальные архивы Кубы безропотно хранят разные и самые неожиданные свидетельства по истории острова. Его открытие Христофором Колумбом в 1492 году круто повернуло судьбу всего Западного полушария. И судьба эта драматична для девственной, ранее цветущей земли, трагична для ее аборигенов-индейцев и очень печальна для памяти человеческой цивилизации.
Но для начала отправимся в архив. Возьмем в руки хотя бы такой истершийся, пожелтевший от старости и долгого лежания «Журнал портовых записей Гаваны». Портовому журналу сотни лет. Дышит он на ладан. Удивляет же он столбцами, кажущихся бессвязными и безмолвными, цифр, от которых веет однообразием и скукой. Столбцы бесконечны и отталкивающе безжизненны. Но это только на первый взгляд. До того мгновения, пока историк-исследователь не вступит в диалог с датами, цифрами, содержимым канцелярских записей. Сделаны эти записи, хотя и не очень умелой рукой, но с дотошным буквоедством. Педантичность эта то отпугивает, то вызывает уважение к давнему писарю, который, похоже, со старанием относился к своим обязанностям, а труд свой, приносивший ему, видимо, немалые доходы, считал не таким уж и нудным в этом далеком от радостей мире. Видел в нем свое предназначенье, скрупулезно выводя угольком цифры, словно за каждой из них было скрыто нечто, ниспосланное свыше.
1828. «Рапидо». Африка. 343. 208. 135;
1829. «Фама». Африка. 980. 680. 300;
1829. «Ла Констансиа». Африка. 438. 368. 70.
Такими записями испещрена большая рукописная книга. И не одна! А скучными и мертвыми эти книги только кажутся. Цифры можно оживить, заставить заговорить, и тогда они готовы поведать скрытые за ними тайны. Порой очень невеселые и даже страшные. И давайте попробуем это сделать.
Понятно, что 1828 и 1829 – это даты, обозначающие год. «Рапидо», что значит «Быстрый», «Стремительный», «Фама», что переводится с испанского – как «Слава», «Ла Констансиа» оказываются названием специальных работорговых кораблей. Африка – конечно же, материк, черный, населенный неграми, материк. А разграниченные и до бесконечности длинные столбики цифр – это сухие рассказы о дорожной судьбе негров: погрузили, выбросили, довезли.
Так, корабль «Рапидо» из 343 негров, погруженных на корабль в Африке, выбросил за борт в океан на съедение морских хищников 208 больных и умерших пассажиров. 135 – столько негров добрались до берегов Кубы.
Нетрудно теперь понять, что стоит за другими цифрами. Корабль «Фама» из 980 негров выкинул за борт 680 человек. доставил всего триста, то есть только каждого третьего. «Ла Констансиа» же доставила в Гавану только шестую часть.
А вот еще один архивный документ. Итоговый отчет о плавании корабля «Венера». Составлен он его капитаном. Хвастливо сообщает капитан, что в гаванский порт его «Венера» доставила 850 негров. За каждую «голову» – негров, как скот, их торговцы считали по «головам» – в гаванском порту он получил по 50 фунтов стерлингов. Общая стоимость этого живого товара для владельцев составила 42500 фунтов. Товар в Африке был приобретен по 4 фунта за голову. Итак, капитаном было истрачено 3400 фунтов. На путевые расходы ушло 2500. Стало быть, весь «живой товар» обошелся капитану и работорговой компании в 5900 фунтов. Узнать, чему равна «чистая» прибыль, поможет арифметика. Оказывается, она составила 36600 фунтов. 1000 процентов!
Ради таких процентов дельцы отправлялись к берегам Африки, уходили вглубь ее лесов, силками отлавливали там наивных добродушных, ни о чем дурном не помышлявших, свободных чернокожих людей, заманивали их видом и красотой развевавшихся на ветру алых парусов и толпами вели к берегу, где на причалах стояли корабли. А там загоняли на палубы и тут же набрасывали на них тяжелые железные цепи. Связав друг с другом этими цепями, проворно приковывали их к кораблю. И без задержек – на просторы Атлантического океана.
Зачем негров везли на Кубу?
Ответ мы получим, только изучив историю колонизации острова.
Не успел Колумб открыть Кубу, вернуться из своего первого путешествия в Испанию, как король Фердинанд и королева Изабелла присудили ему чин адмирала всех новых открытых земель и даровали право на десятую часть всех доходов от этих земель. Это льстило Колумбу. Прошло его разочарованье, что золото на Кубе не было найдено. «Земля может стать тем же золотом», – решил адмирал. И во время своего второго путешествия, длившегося с 1493 по 1496 год, он завез на Кубу черенки сахарного тростника. «Чем не золото сахар?» – подумал адмирал, – «Надо только всем распорядиться с умом!».
На новые земли хлынули испанские дворяне – идальго, особенно обедневшие рыцари, те, кому не достались в наследство земли. По прибытии на остров их алчность не знала границ. Они еще не теряли надежды найти золото, но более надежным для себя считали уже захваты огромных участков земли. Это были конкистадоры, что значит: завоеватели.
Христофор Колумб знал, что делал, когда на этот раз прихватил с собой по дороге на Кубу черенки сахарного тростника. Он одарил ими самых близких своих сподвижников. И вскоре убедился, сколь плодородна здешняя земля. Сахарный тростник прижился, дал первые урожаи. Плантации росли как грибы. А вскоре сахарный тростник вытеснил все другие сельскохозяйственные культуры. Даже такие первейшей необходимости, как кофе и табак, хотя до Колумба на острове никто о существовании в природе сахарного тростника не догадывался.
Расширение плантаций требовало много рабочих рук. Особенно трудоемкой была рубка сахарного тростника. Она требовала затраты огромных физических сил от каждого и большое количество рабочих рук.
Местные индейцы приветливо встретили бледнолицых. Делились всем, что было у них: угощали помидорами, дарили редкостные, ароматные фрукты. Всего было вдоволь. Приветливость поразила европейцев. Сам Колумб как-то в восторге от доброты местного населения воскликнул: «У них даже собаки не умеют лаять!». Под стать своим хозяевам, похоже, радовались появлению новых незнакомцев и немые собаки. Им индейцы дали очень звучную кличку – Аон. Только благодаря им на столе пришельцев оказывалось нежнейшее мясо гуамининахе. По своему внешнему виду аоны были похожи на современных спаниелей, и туземцами использовались для охоты на диких животных и зверей. Главным образом, на небольшого зверька, гуамининахе.
Одного не хотели аборигены – это становиться рабами новых хозяев земли. Они были свободными людьми и больше всего на свете ценили свою свободу. Туземцев пугало неведомое им огнестрельное оружие пришельцев, которое они все чаще пускали в ход, но и этот страх не мог привить им смирения. Непокорность индейцев вызывала гнев завоевателей. Попытки покорить их силой вызывали сопротивление. Бегство с обжитых мест для индейцев стали обычным явлением. Они целыми селениями незаметно для пришельцев уходили в горы и другие труднодоступные места, которые им были хорошо известны. Но признавать над собой власть пришельцев они ни в какую не хотели. Не желали. Непокорных индейцев, тех, кто не успел сбежать, старались прилюдно истреблять, устраивая показательные казни.
На остров тем временем прибывали все новые и новые группы испанцев. И с каждым разом все более жестокие. Прибывшие требовали от короля и королевы защиты своих прав. Так постепенно начала складываться власть испанцев на Кубе. Сродни она была власти военной. Главным правителем на острове стал генерал-губернатор. Первым на эту должность был назначен очень жестокий человек по имени Диего Веласкес. Появился он здесь внезапно.
Однажды солнечным ноябрьским днем 1511 года индейцы местечка Баракоа на лазури океанских вод рассмотрели белые паруса испанских каравелл. Зачарованные красотой невиданного ранее зрелища они толпами ринулись к берегу и не отходили от него. Численность их росла. Толпами спешили сюда люди из близлежащих поселений. Словно по велению их бесхитростных сердец пустели пальмовые хижины. В сиротливом безмолвии перешептывались они то между собой, то с соседними пальмами, то с береговым ветром, никак не желавшим уразуметь, что же заставило всех этих людей в одночасье покинуть свой очаг.
Очарование зрелищем для стоявших на берегу исчезло сразу же, как только прибывшие ступили на берег. Первыми же их зычными криками на непонятном индейцам языке было погашено все волшебство от только что увиденной красоты. Это был отряд конкистадоров в триста человек. Во главе их шел невысокий, поджарый, одетый в блестевшие на солнце доспехи человек. Всем своим видом и каждым шагом он подчеркивал, что хозяин здесь он. Это и был сорокасемилетний военачальник конкистадоров Диего Веласкес де Куэльяр, сподвижник Христофора Колумба. Главный конкистадор. Отсюда и с этого момента он начнет завоевание острова, потратит на это три года и к своему пятидесятилетию сделает себе главный подарок: покоренный остров будет лежать у его ног. Баракоа же станет первым поселением испанцев.
Позорнейший гимн золоту
Золото! Металл
Сверкающий, красивый, драгоценный…
Тут золота довольно для того,
Чтоб сделать все чернейшее – белейшим,
Все гнусное – прекрасным, всякий грех –
Правдивостью, все низкое – высоким,
Трусливого – отважным храбрецом,
А старика – и молодым и свежим!
Бессмертные, к чему – скажите! Это
От алтарей отгонит ваших слуг,
Из-под голов больных подушки вырвет…
Да, этот плут сверкающий начнет
И связывать и расторгать обеты,
Благословлять проклятое, людей
Ниц повергать пред застарелой язвой,
Разбойников почетом окружать
Отличьями, коленопреклоненьем,
Сажая их высоко, на скамьи
Сенаторов. Вдове, давно отжившей,
Даст женихов…
Ступай… проклятая земля,
Наложница всесветная.
У. Шекспир. Жизнь Тимона Афинского.
Ведь нет у смертных ничего на свете,
Что хуже денег. Города они
Крушат, из дому выгоняют горожан,
И учат благородные сердца
Бесстыдные поступки совершать,
И указуют людям, как злодейства
Творить, толкая их к делам безбожным.
Софокл.
Христофору Колумбу было известно, что вся европейская знать помешалась на золоте. С тем, чтобы возвысить собственную персону в глазах испанского двора и продлить время своих путешествий, он изысканно и умело подогревает страсть королевской четы к обогащению. «Золото – удивительная вещь! Кто обладает им, тот господин всего, чего захочет. Золото может даже душам открыть дорогу в рай» – пишет он с острова Ямайка коронованным особам в 1503 году.
Как истреблялись индейцы Кубы?
На Кубе золота не оказалось. И тем свирепее был гнев главного конкистадора Диего Веласкеса. Вместо того, чтобы отправиться восвояси, раз нет золота, испанские завоеватели принялись за всякого рода бесчинства. И натолкнулись на отчаянное сопротивление жестокостям. Первой попыткой организованного сопротивления стал бунт вождя индейцев Атуэя. Одно имя его стало символом неприятия Кубой угнетения и эксплуатации. Неслучайно поэтому в том самом Баракоа, городке на редкость самобытном, по сей день неподалеку от креста, поставленного Колумбом, перед главным храмом города высится статуя первого «партизана» Кубы с одной единственной надписью на камне: «АТУЭЙ».
Герой индейцев по приказу Веласкеса был сожжен заживо на костре. И невольный свидетель этой иезуитской казни испанский епископ Бартоломе де Лас Касас сберег для истории и будущих потомков, запечатлев сцены последних мгновений жизни великого индейца и зафиксировав его суждения и проявленные им чувств, вызванные в нем испанцами, представившими себя посланниками Иисуса Христа. Бесхитростными словами Атуэй раскрыл суть их поведения и показал жестокость их целей.
Сам епископ с сочувствием относился к индейцам, но не в его власти было остановить произвол непрошенных пришельцев. Подвигом епископа можно считать уже то, что он искренне, без искажений постарался записать сказанное Атуэем. Именно эти его записи и стали ценнейшим источником, проливающим свет на политику христиан – завоевателей.
Перед своей казнью Атуэй собрал своих соплеменников и обратился к ним с вопросами:
– Известно ли вам, кто такие христиане? Почему они нас обращают в рабов, берут наших жен и детей, убивают наших родителей, братьев, родственников, соседей. Известно ли вам, почему они нас преследуют, с какой целью они это делают?
– Они это делают, потому что они жестоки и беспощадны, – был ответ.
– Я сам скажу вам, почему они это делают? Они это делают потому, что у них есть великий повелитель – золото, которое они обожают и которому они поклоняются. Чтобы обладать этим повелителем, они нас преследуют, уничтожают и грабят.
Затем Атуэй поставил на стол сундучок и предложил собравшимся наполнить его золотом. Для этого всем собравшимся было предложено принести имеющиеся у них дома золотые изделия. Все повиновались его просьбе. После того, как сундучок был наполнен, он вместе с соплеменниками совершил ритуальный обряд заклинания и уничтожения бога испанцев – золота.
– Если избавимся от бога испанцев, избавимся и от тех мук, которые они нам принесли.
Одобрительными восклицаниями и гулом откликнулись собравшиеся на эти слова своего вождя.
– Если мы оставим у себя этого бога так надолго, чтобы у нас его отобрали, то мы будем лишены жизни. Поэтому мне кажется, что золото следует выбросить в реку.
Под одобрительные восклицания присутствующих три наиболее уважаемых в племени старика схватили сундучок и выбросили его в протекавшую рядом реку Тоа. Сундучок быстро пошел ко дну. Индейцы решили, что злой бог отныне уничтожен. И пребывали в уверенности, что теперь уйдут и пришельцы.
Ошиблись индейцы, испанцы не ушли. Остались, чтобы продолжать свои зверства. Диего Веласкес отдал распоряжение изловить скрывшегося Атуэя и сжечь живьем на костре. Атуэй в руках испанцев. Он обречен. Описание последних мгновений его жизни оставил Бартоломе де-Лас-Касас. «И когда он был привязан к колу, некий монах святого Франсиска, муж добродетельный и благочестивый, говорил ему о боге и статьях веры нашей слова, которые он прежде никогда не слышал; и пока было время, палачом предоставленное, обещал ему вечную славу и покой, если уверует, а иначе – вечная мука. После того Атуэй оставался некоторое время в задумчивости, и монаха вопросил, открыты ли и испанцам врата небесные. Монаху, который ответствовал, что добрым испанцам открыты, касик без долгих размышлений ответил, что тогда он хочет для себя не неба, а ада, чтобы в небе не иметь общего обиталища с людьми столь жестокими. Вот такую-то прекрасную славу для бога и святой религии приобрели испанцы в Индиях.»
Лас Касас стал свидетелем таких жестокостей, которые его разум отказывался воспринимать. Индейцев сжигали заживо, натравливали на них собак, живых разрубали на куски. Убийства совершались для развлечения, ради скуки. Убивали тех, кто был приветлив, тех, кто был недоброжелателен. Исключением не были ни дети, ни старики, ни женщины, ни мужчины. С содроганием он записывает в своих дневниках: «Я видел там такие жестокости, каких никто из живущих не видел и не думал видеть!» Нередки были случаи, когда кичившиеся своей набожностью и верой в Христа испанцы одновременно зажигали двенадцать индейцев в честь двенадцати апостолов и любуясь этим зрелищем молились перед образом Иисуса Христа.
Вся первая половина XVI века прошла в вооруженной борьбе индейцев против своих поработителей. Поводок к одному из таких выступлений стало бессмысленное, ради лишь развлечения убийство более ста индейцев в деревушке Као Дао.
Размышления Лас Касаса о судьбе индейцев приводят его к выводу о том, что у индейца есть только один путь к сохранению своей жизни – это бегство. Или … массовое самоубийство.
Рабочие руки, однако, были необходимы, ибо сюда еще Христофором Колумбом был завезен источник белого золота – сахарный тростник.
Бесценные свидетельства о положении и быте негров оставили первые русские путешественники, сын ямщика Федор Васильевич Каржавин (1745-1812) и выпускник юридического факультета Московского университета Александр Борисович Лакиер (I825-I870).
«Сущее богатство белых жителей на Антильских островах составляют Негры или Черные невольники. Можно их именовать руками тамошних Европейцев и Креолов. Без них бы земли лежали пусты. Здесь нет поденных работников, как у нас в Европе, но только рабы… Достав негров в Гвинее, распродают по островам Американским… Многие из привезенных сами себя жизни лишают, по большей части для того только, чтобы тем сделать досаду хозяевам своим… Дают им самую грубую пищу, однако ж они привыкли быть ею довольны… К пляскам паче всего пристрастии, да и нет народа на свете где бы они были столь резвы. Любимая их пляска называется календа. Наполнена негритянскими телодвижениями, но любят ее все Негры…»2
В 1854 году число жителей на острове Кубе простиралось до 1009060. Из них меньшая половина – 501988 – белых, большая половина цветных, то есть негров и мулатов вольных 176747, рабов 330425.
С 1763 года торговля неграми освободилась от прежних стеснений и, вследствие того, увеличилась, но особенно громадные размеры она приняла в 1790 года. По отчетам одной гаванской таможни видно, что с 1790. по 1820, год через этот порт ввезено негров 225574 и в том числе в 1815 году – 9111, в 1816 – 17733, в 1617 – 25841, в 1818 -19902, в 1819 – 17194, и наконец, в 1820 – 41122.
… С 1820 года в таможнях Кубы не показывается более ввоза негров и о количестве ввезенных в последние годы черных знают только из донесений английских консулов в разных портах острова…
С 1820 по I85S год было ввезено на Кубу почти столько же негров, сколько с самого начала торга, именно по исчислению Гумбольдта, было ввезено до 1820. года вообще 372449, а до 1853 года весь ввоз простирался до 644108, и сколько еще скрыто, а сколько не дошло до сведения консулов…3
Истоки интереса европейцев к Африке?
Вряд ли кто-либо из ученых (будь то экономисты, политики, культурологи) в состоянии сегодня ответить на вопрос: сколько золота и других драгоценностей выгребла из Африки Европа, гордящаяся ныне своей цивилизованностью и цивилизацией. И вряд ли это вообще можно подсчитать. Но Музе Клио (муза истории в древнегреческой мифологии.) небезразлично прояснить хотя бы для себя, как исторически складывались и сложились взаимоотношения между двумя материками – Африкой и Евразией, где наибольшую активность проявляла, конечно, Европа, возродившая работорговлю в неподдающихся учету масштабах, обескровливая материк человеческим потенциалом.
Века понадобились туземцам Африки для осознания драматичности, чудовищности этой коллизии. Только с появлением собственных политиков, ученых и деятелей культуры, взметнувшись к борьбе за освобождение от колониальной зависимости после второй мировой войны (1939 – 1945), черный континент начал осознавать всю пагубность и меру трагизма, в который были опрокинуты его народы белыми цивилизаторами с большой дороги.
В апреле 1959 года в Риме на трибуну второго конгресса африканских писателей и деятелей культуры поднялся нигерийский ученый, профессор Ибаданского университета Сабури Биобаку. Звучал негодующий голос руководителя исследовательской группы по йоруба. На гнев он имел все основания и был вправе бросить упрек, ибо «До последнего времени историю Африки рассматривают как историю европейской деятельности в Африке. История якобы началась с момента пришествия европейских путешественников, миссионеров и купцов. Постепенно утвердился миф о том, что Африка не имела собственной истории. Нужно, чтобы африканские историки развеяли этот миф».
Животрепещущие слова звучали актуально не только во благо восстановления исторической истины. То был прямой вызов замыслам западноевропейских политиков, их идее возрождения так называемой «Евроафрики». Сама по себе эта идея в принципе была не новой. Она возникла в канун первой мировой войны, синхронизировалась с планами формирования Соединенных Штатов Европы. В 30-е годы прошлого века она начинает обретать плоть и реальные грани. В политической лексике все чаще фигурирует понятие «Евроафрика». Термин наполняется определенным содержанием: Европа предоставляет Африке экономический и технический потенциал, а континент – природные богатства и человеческие ресурсы. Эти «благие» намерения, казалось, навсегда похоронила вторая мировая война. Однако с ее завершением макет «Евроафрики» вновь начинает пьянить воображение политиков. Они готовы придать ему новое дыхание. Идея снова ниспадает в умы политиков и застревает в желудке. Аппетиты взывают к действиям. В моей же памяти выстраиваются строки Николая Гумилева, неугомонного путешественника по Африке, где он вживую мог ощутить предпосылки неистовых, далеких от поэтичности, предпочтений негритянской земли, исходящих от алчной Европы:
Оглушенная ревом и топотом,
Облаченная в пламень и дымы,
О тебе, моя Африка, шепотом
В небесах говорят серафимы.
И твоё открывая Евангелье,
Повесть жизни ужасной и чудной,
О неопытном думают ангеле,
Что приставлен к тебе безрассудной.
Про деянья свои фантазии,
Про звериную душу послушай,
Ты на дереве древнем Евразии
Исполинской висящая грушей.
И вряд ли «неопытный ангел из Евангелья» был бы в силах противостоять натиску на «исполинскую грушу» со стороны идейных вдохновителей изысканно-утонченного способа ее извлечения с вселенского (не просто «евразийского»!) древа. Антону Цишке, западногерманскому политику. В 1951 году появляется недвусмысленный тезис: «Африка – самое надежное дополнение Европы, индустриализация ее – весьма прибыльное дело, и оно в наших силах». И время, и пространство, по его мнению, весьма и весьма удачно. Главное – не терять цели. Пока идет «холодная война» между СССР и США – а ей, думает он, и конца не видать – надо явить собою «третью силу». Насытить мускулами, наделить плотью, внедрить «мотор». Африка должна стать источником насыщения «третьей силы». Черный континент обязан стать к тому же гарантом для удачного маневрирования.
О том, сколь реальным в практической плоскости мог стать этот проект, можно судить и по некоторым иным обстоятельствам. В 1946 году во Францию прибывает лидер антиколониальных сил Золотого берега (Ганы). В Париже его встречают африканские депутаты Национального собрания Франции Леопольд Сенгор, Феликс Уфуэ-Буаньи, Суру Миган Апити и другие. Многие из них вскоре станут у руля правления независимых африканских государств. В программу обсуждения с европейцами африканская сторона, в числе прочих, включила неожиданный для идеологии «Евроафрики» вопрос. Касался он создания Союза Западноафриканских социалистических республик как самостоятельной силы и одного из партнеров при реализации проекта. Идею Союза страстно поддержал известный политический деятель, выдающийся африканский поэт Леопольд Сенгор. Он пишет на французском языке, но мысль его и чаяния дышат по-африкански. Рождается его самобытная метафора восприятия «художественного облика» проекта и определения в нем места и роли задуманного африканцами собственного Союза:
«Мы за европейское и евроафриканское сообщество. Мы хотим в этом браке по расчету быть пажами, которые несут вуаль новобрачной. Мы отказываемся быть приданым, за счет которого улаживаются «семейные сцены». Мы за сообщество на равной основе с сохранением независимости стран, и не в качестве «младших партнеров».
Сами европейцы вовсе не были заинтересованы в том, чтобы иметь дело с Союзом Западноафриканских государств. Да еще и с социалистической ориентацией. Проект был провален. Мертворожденное дитя не имело ни перспектив на реализацию, ни шансов на выживание. «Виной» тому – пробуждение Африки. В обстановке распада колониальных империй после второй мировой войны она устремилась к независимости. Разжав кулаки, она увидела свои белые ладони. И Лумумба, заметив как-то удивление советского поэта Расула Гамзатова белым цветом африканской ладони, сверкнув белками своих огромных черных глаз, шепнул: слишком долго наша история заставляла нас держать наши кулаки сжатыми. Вот они и загорели дочерна под нашим страстным солнцем дочерна. Теперь мы их разжали. Вы видите, как светла наша кожа! Столь же светлы и наши идеи, наши мысли, которые живут в наших не столько головах, сколько в сердце каждого африканца. В душе всей Африки! Сегодня ей привлекательны идеи социализма. Каков цвет надежды, которая нас жжет и губит, как наше не зависящее ни от кого солнце, и которая нас самозабвенно греет, вряд ли кто возьмется предугадать.
Однако в своей новейшей истории, если вглядеться в нее сегодня сквозь призму глобальных перемен на планете (конец «холодной войны», распад Советского Союза, крушение мировой системы социализма, стремление капитализма вдохнуть в себя силы повсеместным насаждением мирового финансово-спекулятивной модели, эксплуатируя при этом взращенный социализмом экономический потенциал), Африка надолго обречена испытывать на себе самые тяжкие последствия как от все еще непреодоленного наследия времен первоначального накопления капитала Европой, так и навязанного бремени от транснационализации капитала в наши дни. Изо дня в день эти последствия становятся все более удручающими. Самодовлеющие факторы, консервирующие уродливые формы социально-экономических отношений набирает обороты. Разве не противоречит естеству природы человеческой взирать на то, как «цивилизованный» мир продолжает держать на задворках завоеваний цивилизации богатейшую часть света, стремясь сохранить все как было и как есть на ХХI век? Обратимся к текущим дням.
25 августа 2002 года в Йоханнесбург на Второй Саммит Земли (первый состоялся за десять лет до этого в 1992 году, в Бразилии, в Рио-де-Жанейро) съезжаются политики, экономисты, социологи по долгу службы, деятели культуры. Словом, цвет мыслителей, призванных оценить реальности происходящего в мире, попытаться хотя бы представить, куда неумолимо движется человечество. И что мы услышали? Один за другим делегаты невольно вынуждены констатировать все возрастающие тупики жизни континента, перед коими бессильно и изобилие его земных недр, и дарованные свыше щедроты природных и человеческих ресурсов. Тем более те жалкие крохи так называемой гуманитарной помощи постиндустриальных стран, в списке которых состоят как раз те, кто исторически строил свое благополучие на беззастенчивом грабеже чернокожих. И что мы видим сегодня?! Население одолеваемо самыми дикими, невероятными болезнями. Достаточно сказать, что на момент созыва Саммита (а прошло уже почти десятилетие!) из 36 млн. больных в мире СПИДом на континент приходилось 23 млн. И это лишь особо «кричащая» деталь повседневности. Очаг нищеты и голода самой, казалось, «изученной капиталом» планеты, хотя Африка способна множить новые открытия в познании ее кладовых к процветанию, дарованному самой природой.
Недавнее обнаружение российскими геологами огромного артезианского бассейна под песками Сахары, по мнению доктора геолого-минералогических наук В. Поливанова, способно в недалеком будущем превратить Африку в крупнейшего экспортера питьевой воды. Цены на это природное богатство будут расти ничуть с не меньшей скоростью и надежностью, чем, скажем, на такой продукт, как нефть. Как неведомое чудо, например, было воспринято мавританцами, когда российские геологи в пустыне Сахара на глубине 30 м обнаружили источник питьевой воды, радуясь, что ее хватит на десятки лет. Но их удивлению не было предела, когда с глубины 250 м вопреки всем ожиданиям вырвался наружу водный поток колоссальной мощности – 32 тонны в час. Много это или мало – судить экспертам и путникам, желающим утолить жажду. Будущему черного континента.
А дистанционное зондирование из космоса земной поверхности дает основание геологам российского Научно-исследовательского центра геоинформационного анализа Земли по-иному взглянуть и на древнюю историю Африки, убеждает, что Сахара 12 тыс. лет назад была процветающей, а вовсе не пустынной областью, планеты. А это значит, что Сахарская цивилизация куда древнее, чем Шумерийская, которая считается самой первой цивилизацией, насчитывающей 4 – 6 тыс. лет. У ученых, возможно, появятся основания по-новому увидеть и общественную историю. Но данная проблема не может быть стоять передо мной даже как гипотеза. И гипотеза должна иметь серьезную доказательную базу, которой у меня, да и вообще у историков, пока нет. А если есть, то очень немного. Историки вправе только надеяться, что когда-нибудь их кровным собратьям-археологам, возможно, удастся (а они это делали не раз) приоткрыть темные завесы над подлинной судьбой черного континента от ее истоков до наших дней. Пока же достоверно можно говорить лишь о том, чему удалось сохраниться в молчаливых анналах истории, по крупицам собирая все в единое целое. Да внимательнее изучать экспонаты современного Музея работорговли, открытого в Анголе на берегу океана. На том самом историческом месте, откуда прикованных невольников отправляли в Америку на рынок работорговли.
Долгая, прискорбная история колонизации Африки на протяжении столетий в наши дни перешагнула в стадию ее неистовой неоколонизации с истреблением человеческого и личностного потенциала. Она – свидетельство того, сколь горестна, трагична, драматична судьба континента как унаследованными от былых времен последствиями, так и позором хищнического истребления сегодня её природных богатств в ущерб самим африканцам.
Не приходится удивляться тому, что было время, когда свою цивилизацию Европа строила на таком тягчайшем преступлении, как массовая торговля живым товаром. И это не только не осуждалось, а всячески поощрялась алчными до драгоценных каменьев и злата монархами всех мастей и высшим светом. Благословлялось церковью, поставлявшей армию сладкоголосых миссионеров, не обременявших себя высокими гуманистическими идеями. Но даже ученые – астрономы, картографы, – готовя «реквизиты» для дерзостных искателей приключений и смельчаков-мореходов не стеснялись заманивать не чем иным, как перспективой быстрой и легкой наживы.
В XIII – XIV веках познания Европы о мире были весьма скудными. Почти ничего не было известно о странах Восточной Азии. Америка и Австралия еще не были открыты. Однако дурман людского воображения был переполнен сообщения о «чудесах» Индии. И идея открытия пути в эту страну – не иного, как морского! – захватывало все больше умов мореплавателей. Так, можно сказать «походя», на поисках морского пути именно в Индию и были открыты страны Западной Африки. Речь идет о странах, а не просто «землях», где проживали чернокожие аборигены. О государствах, там успели сформироваться формы правления с местной самобытной спецификой, законами, традициями, нравственными принципами, верованиями, в которых доминировали боги и божества, не покидающие людей в их бедах и радостях. Однако, не столько не зная, сколько не желая знать ничего разумного о жизни туземцев, европейцы населяли неведомые земли невероятными чудищами с одним глазом и диковинными животными. Эти фантазии вскоре подхватит некий сказочник дядюшка Римус. И пошло-поехало. С младых лет европеец превращался в раба мечты о сказочном богатстве «тамошних» монархов и царей. Составляются и первые географические карты. Причем весьма любопытные. Спустя столетия в испанских архивах обнаружилась такая, например, достопримечательность, как карта Африки. Возможно, это был вообще первый опыт картографического изображения черного континента. Весьма любопытный. В центр помещен восседающий на троне монарх в длинной мантии, о чем свидетельствует корона на голове, а также скипетр в одной руке и слиток золота в другой. Для пущей ясности карта украшена «эпиграфом» на испанском языке: «Это царь негров, называемый Мусса Мали, владыка негров Гвинеи. Это царь самый богатый и самый знатный, потому что его страна изобилует золотом». Проставлена и дата – 1375-й год.
Марокканский ученый Ибн Батут, живший при дворе императора Мали, писал в 1352 г., что манса Сулейман – «жадный король, от которого никто не надеялся получить богатого подарка». Спустя годы он в своих мемуарах запишет, что он и сам рассчитывал получить от него в подарок «почетные одеяния и деньги». Однако когда подарок был доставлен в дом, где он жил вместе с главным судьей Мали, то «о ужас!» это были три лепешки, кусок говядины, поджаренный на местном масле и калебасы с кислым молоком».
Его чувство унижения и разочарованье можно понять, так как монархи Западного Судана славились своей щедростью. За несколько лет до этого, например, манса Мали, проезжая через Каир во время паломничества в Мекку, подорвал курс египетского динара тем огромным количеством золота, которое он и его свита «выбросили» на египетский рынок. Известно, что золото из Мали питало торговлю половины цивилизации мира, из него уже стали чеканить и первые монеты в Европе.
Какими эпитетами характеризовались африканские правители (манса, маи, оба, нтеми, что равнозначно таким понятиям: император, кайзер, король, царь), видно из приводимых ниже «дифирамб»:
Я – Светлый Разум вместе с неуемным Воином грудью встретил копье врага;
Я – Проворный прошел мимо них. И со мною был Катваза;
Я – Рвущийся в бой, поклялся на муравейнике вместе с Укротителем новобранцев;
Я – Не терпящий возражений, сломал в гневе свой лук;
Я – Никогда Не Обращающийся в Бегство, пошел в бой у Руфунзы и со мной был Катембу;
Я – Непоколебимый, принялся колоть копьем;
Я – Не просящий помощи твердо стоял на узкой тропе.
Одним из таких афористичных «автохарактеристик» мог, наверное, «похвастаться» и правитель одной из самых развитых народностей – йоруба. Непререкаем был авторитет его в обществе, которое сформировалось тысячу лет назад на карте «черной земли»: в Западной Нигерии. Это – государственное объединение, именуемое Эби, созданное по принципу точной копии семьи. Оно представляло собой сообщество земледельческих общин, расселявшихся в лесах. Согласно идеологическим верованиям это государство соответствовало образцу «семьи» духовных существ – богов, более мелких божеств и предков под верховным руководством и велению бога Олодумаре. Мыслилось, что на земле, «созданной богом», точнее, в городе Ифе, как раз и существовала первоначальная копия такой системы. Обожествление власти и самих правителей играло решающую роль в «общественно-политической» жизни народа йоруба. Выглядела эта структура правления следующим образом. Причем считалось, что это подчинение и соподчинение, по идеологии йоруба, даровано свыше и как бы «пересмотру не подлежит. Решающее слово здесь принадлежит богам, то есть ориша.
Во главе – правитель Ифе – Они. Ступенькой ниже – правители других городов – Обы. Причем их положение в иерархии «власти» зависело от степени древности предка – Одудува, орудия Бога. В хозяйственном отношении йоруба стояли на достаточно высоком уровне развития. Им были известны обработка железа и меди; производство ритуальных и декоративных предметов высокого уровня совершенства; хлопчатобумажное ткачество. Однако лишенные возможности заниматься коневодством из-за мухи цеце, но нуждаясь в отражении враждебных кавалерийских атак соседей и необходимости, в свою очередь, собственных ответных действий подобного рода, тратили огромные деньги на покупку лошадей у суданцев и вооружение войск. Главный мотив: не позволить себе отставать от соседей.
Вместе с тем ни хозяйственные успехи туземцев, ни их идеология и верования мало интересовали пришельцев, устремленных исключительно к наживе. «Общение» же, как таковое, для них важно было исключительно с позиций доступа к источнику обогащения.
Пришельцы несли им свои собственные представления о верованиях, идеологии, образе жизни, нравственных принципах.
Со временем в мрачных фантазиях воздыхателей о золоте образ черной Африки начинает обретать черты Калибана, уродливого дикаря, раба, появляющегося уже среди действующих лиц «Бури» Шекспира. Но Калибан – не пионер художественного образа.
У Шекспира был предшественник – желчный английский поэт Уильям Данбар. Не жалея красок и ехидства, он посвящает свой сонет Черной леди с чувственными, пухлыми губами, не скрывая своего отвращения, а заодно и своей неловкости за колесо фортуны благородного участника турнира. Сюжет сонета посвящен «поединку неистового рыцаря в честь черной леди». Факт исторически достоверный. Турнир состоялся то ли в 1508, то ли в следующем году в Эдинбургском королевстве. Известно, что Черная леди досталась королю Джеймсу IV. С нескрываемой желчностью стихотворец описывает подробности того, как четырнадцать рыцарей несли эту леди от замка, где она жила, до самой ограды аббатства.
Всех милых дам, чьи чары нас пленяют,
Я воспевать готов, не уставая,
Всех – кроме леди с пухлыми губами,
Что чернотой слепя, предстала перед нами.
Язык немеет мой, перо мне изменяет.
Он, с укоризной взывая к неукротимому рыцарю, дает ему совет, весьма далекий от благозвучия и поэтичности, полный брезгливого презрения к «добыче» в облике черной леди:
Пусть верный щит от бед тебя хранит,
Пусть страх тебя бежит, смельчак задорный,
Коль звонкий меч врагов повергнет в прах,
Ты станешь паладином леди черной.
Она тебе подарит блеск очей,
Взволнует душу лаской губ коварных
Восторгами любви смутит покой ночей
И ослепит улыбкой лучезарной
Но твердо помни: тот, кого сразят –
Злосчастный опозорившийся воин –
Целует даму прямо в черный зад,
Он большего, конечно, недостоин.
Презренье к черной коже – будь то леди с пухлыми губами иль просто «кусок черного дерева», как именовали отловленных негров работорговцы, – и страстный гимн золотому тельцу сливаются воедино. И не некие пираты, а королевские компании стали бороздить океан, поставляя на невольничий рынок Нового Света живой товар в лице чернокожих африканцев.
Миражи миссионерства и фатум грабительства
Я намерен восстановить деятельность религиозных миссий за рубежом; служители церкви мне будут весьма полезны в Азии, Африке и Америке; я пошлю их туда собирать сведения о положении в различных странах. Священническая одежда маскирует политические и коммерческие расчеты. Их работа обходится нам дешево, и варвары уважают священников. Не будучи облечены никакими полномочиями официального характера, миссионеры своими действиями не могут ни скомпрометировать правительство, ни поставить его в неловкое положение. Религиозное усердие, воодушевляющее священников, позволяет им совершать такие дела и пренебрегать такими опасностями, перед которыми отступили бы и светские агенты правительства.
Наполеон Бонапарт. Из выступления на заседании Государственного Совета в 1804 году.
Да, злато покоряет цитадели,
В предателей героев превращает,
Коварно садит корабли на мели
И девственниц невинных развращает.
Ему в угоду от великой цели
Ученый с легким сердцем отступает,
И правосудье перед ним немеет,
И честь, его завидя, цепенеет.
Кто текст, прельстившись златом,
так толкует,
Что в нем не сыщешь правды и следа,
Кого оно настолько очарует,
Что извратит закон он без труда,
Король тираном станет навсегда.
И даже к тем, кто век свой служит Богу,
Найти успело золото дорогу.
Луиш де Камоэнс. Лузиады.
Поэтическим строкам великого португальского гуманиста Луиша де Камоэнса, современника колонизации европейцами «черной земли», импульс был дан той реальной действительностью, которую он имел возможность наблюдать сам и осознавать воочию. Не на пустом месте родилось и изречение несостоявшегося владыки мира. В словах Наполеона Бонапарта нашло обобщение опыта веков. У португальского гуманиста были основания оставить в памяти человечества силу власти презренного металла над человеческими слабостями. По семейным сказам ему, как потомку Васко да Гамы, были известны не вошедшие в официальные летописи и анналы истории предания старины глубокой об обстоятельствах плавания и возвращении на родину первооткрывателя морского пути в Индию. А также его армады, которую от гибели спасло только богатое преподношение мавританскому королю. На волоске от смерти висели и само Великое Географическое Открытие морского пути европейцев в Индию, и сама жизнь мореходов во главе с их отважным капитаном.
Проникновение Европы в Западную Африку тому свидетельство, хотя между захватами земель черного континента португальцами и планами французского императора пространство во времени измеряется более чем тремя столетиями. Тропическую Африку открыл Васко да Гама (1469 – 1524). Выдающийся португальский мореплаватель эпохи Великих Географических Открытий, отправившись вокруг Африки на поиск морского пути в Индию (на это ушло два года: 1497 – 1498). Неожиданно для себя он обнаружил край ранее неведомой земли. Но неведение не стало препятствием для тех, кто последовал его примеру. Правда, уже совсем с другими целями. С первых же шагов новые земли для новых пришельцев-варягов превращаются в объект расхищения и грабежа недр. Растет известность поставщиков золота, мода на драгоценные камни, идущие на украшения не только корон правителей, но и на ювелирные украшения их свиты. Владения туземцев превращаются в заповедные поля дикой охоты на чернокожих. Сама погоня за живым человеком не идет ни в какое сравнение с охотой, которой забавлялись герцоги и графы развлечения ради, не щадя, правда, ни крестьянские посевы, ни леса с обитающими в них дичью и прочей живностью. Она, между прочим, даже приблизительно не сравнима с теми сафари, которые с такой упоительностью живописует Хемингуэй в африканских рассказах. Экзотика погони за дикими животными в уже вроде бы освоенной Африке меркнет перед хищническим отловом человека, погружением его в галеоны, отправкой в трюмах и на галерах за тысячи миль. По вздыбленным волнам Атлантики, под брызгами жгучей соли океанских вод, палящими лучами, никогда не уходящего за горизонт солнца, в чужой и чуждый край. Другой конец света. На невольничий рынок.
Начало колонизации Тропической Африки проложено португальцами, сразу же приступившими к строительству фортов. Первое такое сооружение, форт Эльмина, появился уже в 1481 году. Согласие на его возведение было получено от одного из могущественных вождей Мандинго, надеявшегося увидеть в лице белых пришельцев вестников света, добра и справедливости. А может статься, и друзей. Однако время шло. Дружба и братство не складывались. А спустя столетия и вовсе вылились в неприкрытое иго. По архивным документам видно, что конкистадоры не оставляли аборигенам никаких надежд не то что на дружбу с «белыми», при виде которых – смешно сказать – в сторону шарахались даже африканские коровы, а на возможность сохранить собственную свободу и саму жизнь. Гостеприимство растаптывалось. Ответом на доброжелательство туземцев становилось брезгливое унижение со стороны даже миссионеров, прибывших якобы для спасения душ и приобщения к лику Спасителя.
Так, некий патер по имени Кавацци, прибывший в Конго в 1687 году с миссией служения добру, в своем подробном «отчете» не иначе как самому Всевышнему пишет: «С отвратительной самонадеянностью эти народы считают себя лучшими в мире, и ничто не убедит их в обратном. Они воображают, что Африка не только самая большая, но и самая счастливая и самая прекрасная земля на свете. Подобных взглядов придерживается сам король. Он заходит еще дальше, убежден, что нет на земле монарха, превосходящего или хотя бы равного ему по силе и богатству».
Миссионер раздражен. Он считает, что здесь обитают «люди, скорее подобные животным, чем разумные», что «даже танцы этих варваров, побуждаемые отнюдь не целомудренной склонностью к телодвижениям или ловкостью ног, преследуют одну цель – порочное удовлетворение своей похоти».
Время пребывания миссионера здесь совпало с трагическим для народностей Конго последствиями. Свидетельства о них хранят, в частности, архивы Португалии. Учеными был обнаружен прелюбопытный документ – Приказ короля Маниконго с обращением к соплеменникам и призыв явиться во всеоружии под его начало. Обстоятельства появления приказа таковы. В 1665 году Маниконго отказал португальцам в их неуемном стремлении к неограниченной разведке меди и золота. Ответом на это решение короля явились угрозы и ввод португальских войск. Видя грозящую стране опасность, Маниконго обратился ко всем со словами: «Слушайте приказ, отданный королем! Всякий мужчина любого звания, низкого или благородного, бедный или богатый, если только он может держать оружие в руках, жители всех деревень, городов и территорий, принадлежащих моим королевствам, провинциям и владениям, должны явится в течение десяти дней на военную службу вместе со своими капитанами, губернаторами, герцогами, маркизами и вместе с другими судьями и чиновниками, которые управляют ими, чтобы защитить наши земли, наше имущество, детей, женщин, и самую нашу жизнь и свободу, которую португальская держава хочет отнять, чтобы господствовать над нами».
Голос короля был услышан. Собралась многочисленная рать, готовая сразиться с чужеземцами. Но слишком неравными были противостоящие силы. Войско Маниконго оказалось разгромленным. Противник отнюдь не превосходил в боевых качествах и храбрости – но превосходство в вооружении оказалось решающим. В битве погиб и сам король, сражавшийся как лев. Память о нем хранят легенды. Но возродиться после этого удара государству уже не было суждено.
Ситуация типична для характеристики методов проникновения колонизаторов в независимый до этого край, где успели сформироваться местные порядки, действовали обычаи, складывались традиции, имелись свои понятия о чести, нравственности, морали, достоинстве, где в борьбу со злом они вводили и своих многочисленных богов. Столь же, впрочем, наивных и бесхитростных, как и те, кто верил в их всемогущество, воздавая им всяческие почести, чтобы добиться их благосклонности, водружал пантеон. Своих богов туземцы и почитали, и вели им счет, даровав им магическое, по их убеждениям, число – 401. Каждому из них в божественной иерархии было отведено подобающее ему место, определено его предназначенье, закреплены за ним обязанности. И не только перед теми, кто им поклоняется, но и в среде своих «собратьев» и сестер. Тем более что божества не всегда находятся в согласии между собой. И даже враждуют. Не лишены злокозненных намерений в отношении друг друга.
Европа еще долго зачитывалась повествованиями путешественников, веря и не веря «арабскому Геродоту» Аль-Масуди, писавшему, что «вся земля черных – золото. И россыпи у них на поверхности. В их пустынях есть рудники, а самородки бывают такими большими, что торчат из песка наподобие зелени. От жары, сухости и пламени серебро в этой стране превращается в золото по причине его расплавления солнцем».
Африка манила к себе. Она действительно (и до сих пор!) остается золотоносной жилой планеты. Тысячелетия спустя, получило подтверждение клинописное сообщение, что фараон Египта фараон Рамзес II в 1282 году д.н.э. на торговом пути в Северную Нубию держал колодец-тайник, где хранил свое золото. Много золота. Обнаружен был колодец советской археологической экспедицией под руководством Б.Б. Пиотровского. Участникам научной конференции историков и археологов в 1966 году было сообщено о найденном на том месте обломке стелы с надписью: «Рамзес Мерит-Амен. Сильный в жизни». Открытие не вызывало сомнений ни у кого. Это был именно тот колодец. Но золота в нем не оказалось. Возникло подозрение, что оно успело перекочевать в карманы и рюкзаки английских солдат, побывавших на этом месте в ХIХ веке. И отнюдь не с научными целями. Войско «владычицей мира», Англией, было направлено в этот край на подавление восстания махдистов. Сама же стела Рамзеса Мерит-Амена алчным до наживы солдатам была ни к чему. Да и открытие подлинной истории Африки не соответствовала их целям.
Известно также, что с VI по II век д.н.э. морские и караванные пути в Западную Африку находились в руках Карфагена, который тщательно скрывал сведения и об этой части континента, и тем более – о торговых путях. Грекам, жаждавшим все же узнать что-либо об источниках золота Карфагена, приходилось довольствоваться ложными вестями об изобилующих золотом рудниках Испании и Галлии. Правда, один из карфагенских купцов как-то сболтнул Геродоту, что источником золотого богатства его страны является Атлантическое побережье, наговорив при этом кучу всяких небылиц. Мнение об этом продолжало господствовать и во времена расцвета арабского халифата и ислама в VII – ХIII веках нашей эры. Арабские купцы старались держать в тайне все торговые пути, как бы игнорируя появляющиеся время от времени вести от арабского ученого аль Якуби, писавшего о Гане, как стране, «где всюду золото». Для введения в заблуждение искателей золота немало сделал – не без корысти – и крупнейший для своего времени географ из Кордовы аль-Бакри, заведомо зная дороги к его залежам. Звездочет Исхак ибн аль-Хусайн, обращаясь к теме золота, старался не отходить от сведений, идущих от Геродота: жители Судана продают золото по цене меди или обменивают золото на медь в пропорции один к одному.
Однако и этими описателями земли не было оставлено сведений ни о жизни, ни о обычаях, ни о верованиях аборигенов. Все это – до поры до времени – не интересовало ни занятых торговлей купцов, ни миссионеров, которые, казалось, хотя бы по долгу своей службы обязаны были вникать в духовный мир туземцев, которым стремились внушить любовь к Кресту. Им было не до того. Тем не менее, со временем и к этой сфере жизни так называемый цивилизованный мир стал проявлять неординарный интерес, смахивающий, правда, на псевдоинтерес. Африке предстояло еще не раз дивить энтузиастов ее освоения неожиданностями.
Предстоит еще историкам и различным иным ученым – возможно возникнет новая научная специализация «этнопсихология» – разобраться в том, почему именно африканцы «были выбраны» в качестве основного «товара» для работорговли. Но те, кого вывезли из Африки в качестве рабов, «взяли» с собой совершенно незапланированный работорговцами «груз». Черные Боги также отправились туда, куда вывезли вырванных из родного мира африканцев. И сам по себе этот факт – как бы к нему ни относиться – уже многократно сыграл в истории – в том числе общемировой – весьма значимую роль.
И напомнит о себе еще не раз…
В отличии от многих иных божеств, живших когда-то на земле, ориша – Черные Боги – живы. Как минимум – на Кубе…
Ориша
О чем говорят пословицы? О чем свидетельствуют? Очевидно – об отношении к богам (ориша).
У калабари из дельты Нигера говорят:
«Томи ору беремере» – перевод: «Сами люди делают ору» (из камня, из дерева, и в них вселяют дух);
«Томи ани ору ма»: «Люди – это и есть ору».
«Агу нси ови баку квма ен дуко и о пре ба». «Если дух слишком нахален (в своих требованих), ему нужно напомнить из какого он сделан дерева». (Они не всемогущи, но могут быть нахальными).
Поговорки йоруба:
Не надо проявлять торопливость в мирских делах.
Не надо с жадностью хвататься за веревку богатства.
То, что нужно решать по зрелому разумению, не следует решать в приступе гнева.
Боги – змеи – главенствующая роль в мифах всей тропической Африки. Священная змея – обиталище души умершего. Пронизана идеей «бессмертия» (Гумилев: змеи меняют кожу, но увы! Со змеями несхожи мы меняем души не тела). Кожа – физическая оболочка. В книге «Бытия» именно змея открыла глаза Женщине и Мужчине на происшедшие перемены.
Олорун
«Господин Неба». Его вспоминают: в приветствиях, при благословениях, клятвах, благодарственных молитвах, Он предстает в ипостасях: Олодумаре – всемогущий, Алайе – распорядитель жизни, Элегуа – созидатель.
Четкого облика отец богов» не имеет и не претендует даже на культовые почести. Иногда он свою волю сообщает людям через своего сына – Ифа.
Олодумаре иногда имеет подставное лицо:
Обатала – Царь – демиург;
Оришала – «Большой бог»;
Олодумаре – «почетное звание».
Создатель. Король. Всемогущий. Многомудрый. Всезнающий Судья, Бессмертный, Невидимый, Святой. У Шоинки – Владыка Лесов. Верховный бог йоруба (лукуми) – Хозяин Неба.
Праздный бог, не вмешивающийся ни в чьи дела. «Делами» управляют его дети и слуги – другие ориша. Не имеет ни своего культа, ни жрецов, ни фестивалей. К нему никто никогда не обращается за помощью. Он не имеет дел со смертными. Но все смертные помнят «Он есть».
Ведение дел он передал двум своим помощникам – Обатала и Огуну (правая и левая руки небес).
Обатала
Обатала – сын Олофи, высшего божества в пантеоне йоруба. Это творец земли, человека и всего сущего. Рождение и зачатие ребенка связывается с его именем. С его помощью во чреве матери появляется ребенок, формируется из зародыша, который во чрево матери вкладывает Обатала. Он управляет непосредственно небесами. Это мирный, лишенный воинственности бог. Голубые небеса – это и есть Обатала. Символизирует чистоту и непорочность. Является властелином мира. Это самое противоречивое божество. Оно двуполое: Обатала – мужчина, Обанала – женщина. Имеет разные ипостаси и всегда может быть представлено парами: отец и мать, король и королева. Всего в пантеоне богов у йоруба насчитывается шестнадцать пар. Воплощают они в себе самые противоречивые, иногда даже взаимоисключающие черты, присущие Обатала. Наиболее известные ипостаси Обаталы: Оддуа, Аллагуна, Оббаморо – мужчины; Йемму, Агеме, Обанала, Нана – женщины. Обатала в ипостаси Оббаморо отождествляется с Иисусом Христом из Назарета, а Обанала – со Святой Девой де лас Мерседес. И этот образ особенно любим кубинцами.
Чистоту помыслов Обаталы, несущего в природу мир и спокойствие, согласие и свет, олицетворяет все белое, являющееся символом этого божества. Сам он больше всего любит хлопок: из белоснежного хлопка сделана его накидка, с которой он никогда не расстается. Хлопок вызывает ревность к божеству даже у птиц. Из чувства зависти птицы обратились даже к Солнцу с просьбой сжечь растение, а к Луне – заморозить ненавистную им коробочку хлопка, чтобы не дать ей раскрыться. Но в этой легенде об обращении птиц к Солнцу и Луне, птицы потерпели поражение. Великие светила – и дневное, и ночное – не рискнули пойти против Святого Духа – Обатала. Столь всемогуща его воля и столь величественно и недостойно назначение в этом мире самих светил, чтобы вступать в союз с завистниками и утолять их черную жажду.
У Обатала много символов. Это акация, и в первую очередь, конечно же, белая, а также: белая лиана, шафран, кокос, восковая пальма, миндаль, плющ, клевер, кактус. Обатала не появляется никогда без принадлежащих ему атрибутов. Его обязательно сопровождают ящерица, считающаяся его посланницей, и улитки: их при нем всегда шестнадцать (это его волшебное число). К его атрибутам относится также серебряная змея, белые бусы, яйца, выточенные из слоновой кости, изображение Луны и Солнца. Держит он все эти предметы при себе завернутыми в тончайший белоснежный хлопок и никогда не разворачивает без особой надобности. Эти атрибуты сопутствуют ему в любой его ипостаси.
Его ежедневное меню состоит из кокосовых орехов, сладостей и жареной кукурузы. Особо обожаемая им пища.
Приняв образ храброго и бесстрашного Аллагуна, Обатала добился согласия Олофи на брак с его единственной дочерью, Эруадье. Получить же согласие было не так просто. Перед женихом была поставлена задача: принести мешок с шестнадцатью человеческими головами. У Обатала был соперник, уже находившийся в пути, неся за спиной этот заветный мешок. И тут Аллагуна пошел ему навстречу и напустил на него такой страх, что тот бросил мешок и кинулся бежать. Аллагуне не понадобилось даже преследовать соперника. Осталось только забрать мешок и явиться к Олофи. Цель была достигнута, требование высшего божества выполнено, красавица Эруадье разделила ложе с Обатала.
По другой легенде Обатала обернулся обольстительной женщиной, Обанала. Она внушила страсть Аргайю, божеству-лодочнику, расплатившись ложем и любовью за услуги по переправе на другой берег. От этого страстного союза родился ориша Чанго4. Союз распался, но Аргайю каждую ночь вспоминает о том страстном мгновении любви и ждет. С тех пор все его чувства и вожделенные помыслы связаны лишь с этим ожиданием, но, увы, возлюбленная к нему так ни разу и не явилась. Но Аргайю ждет…
Обитает Обатала на высоком холме. Так ближе к Олофи. С годами он чаще всего принимает облик мудрого старца с убеленной сединами головой. И рад в таком виде являться к смертным. Только по посоху, украшенному белыми бусинками, можно догадаться, что перед тобой вовсе не немощный старик, а всесильный Обатала, готовый в мгновение ока превратиться во всесильного и воинственного Аллагуна. Это и произошло как-то на главном празднике сантерии – гуэмилере, где его участники стали свидетелями того, как после долгих песнопений и танцев в честь Обатала на том, самом месте, где стоял только что седой, немощный старец возникла фигура Аллагуна на вздыбленном скакуне. Потряхивая конским хвостом, прикрепленным к голове и размахивая посохом, украшенным нитями белых бусин, Аллагуна воздел руки к Луне и стал взывать к светилу. Было ли то галлюцинацией танцующих, сказать участник гуэмилере не решится. Но Луна! Та все ниже и ниже спускалась к танцующим в честь Обатала, отчетливо высвечивая из темноты – была глубокая ночь и праздник близился к завершению – потные лица уже входивших в транс танцоров и приближая для них то долгожданное мгновенье, когда сам Обатала должен войти в них и дать утоление их вожделенной страсти воссоединиться с самим богом, готовым, расщедрившись, поделиться своей чистотой, могуществом, силой со своими «детьми». Непреложным считается, что каждый танцующий и совершающий тем самым обряд в честь божества участник гуэмилере, и есть его «дитя». Дитя по духу и вере в его могущество и миролюбие. Дети эти знают, что на земле нет ничего выше гор и холмов, восходящих прямо к Олофи, Высшему Божеству. Обатала его «доверенное лицо», непосредственный посредник в общении Олофи с другими ориша пантеона йоруба. И с простыми смертными. Оно происходит лишь на празднестве гуэмилере или во время какого-либо, угодного орише, обряда.
Обатала могуч, миролюбив и справедлив. Он сторонник повсеместного торжества Добра. И поэтому только ему было под силу и в его власти разрешить, например, давний спор между двумя такими могущественными божествами, как Олорун и Олокун. Хозяин небесного свода и Владыка океанских глубин в бесконечном споре доказывали друг другу свое превосходство. Обатала спор разрешил по справедливости. Он приковал Олокуна семью цепями, чтобы этот гневливый и горделивый в своем могуществе бог не уничтожил все живые существа, поглотив их в своей пучине.
Непросто складываются отношения Обатала с богинями, особенно с самыми резвыми из них – Ойей и Очун.
Ойя всячески избегает встреч с Обатала по той причине, что тот является на все встречи только в сопровождении ящериц, которых она и боится и ненавидит. Что же касается Очун, то она, уверенная в своей неотразимости, считает, что в любой момент может кому угодно внушить симпатию к себе, ибо она – богиня любви. А любви жаждут все боги, и Обатала – не исключение. Как-то раз она даже осмелилась попросить Обатала об оказании ей услуг и помощи. И тот безропотно выполнил ее просьбу: сам открыл двери в обитель Олодумаре, к которому Очун направилась с просьбой немедля послать дождь на землю, ибо земля изныла и иссохла в ожидании дождя под палящими лучами солнца, поникла ее всегда так радующая смертных и бессмертных цветущая красота. Не с пустыми руками шла Очун к Обатала. В ее коробе лежали яйца, которые Обатала почитал как начало и источник жизни и всего сущего: ведь не случайно его символом было яйцо, выточенное из слоновой кости. Обатала восхитило, что любвеобильная и умная Очун очень точно подметила его страсть к яйцу. Он благодарен Очун и за то, что та позволяет жить и плодиться в реках и озерах гуабине, съедобной рыбе, являющейся персональной собственностью Обатала. Этой рыбе предоставлен полный простор во всех водоемах, хотя сама она жмется к берегам высокогорных рек. Предусмотрела хитроумная и дальновидная Очун и другие каналы выхода на связь с Олодумаре и с Олофи, минуя, между прочим, посредничество Обаталы. Эти могущественные боги совсем не против побывать иногда в объятиях богини любви, к которой относятся как к идеалу красоты и подлинно женского обаяния. Они знают, однако, что это их желание осуществимо лишь по воле самой Очун, ибо их собственного могущества маловато для того, чтобы оказаться в обществе богини, сущность которой определяет любовь. И если она сама того захочет, а хочет она этого не всегда, то у нее есть свой собственный способ оповещения об этом. У нее есть верная птица, которая искренне и безотказно исполняет все ее желания. Это – майимбе или, как ее иногда называют на языке йоруба, иколе. Это вроде бы и хищник, ястреб, аура бланка, который несмотря на свой хищный нрав пользуется высоким уважением и поклонением за свою способность взлететь на высоту, которая больше недоступна ни одному живому существу. Даже самому Обатала. Майимбе служит только Любви и ее богине – Очун. Часто перья майимбе используются в магических обрядах и в разных ритуальных действах. Нельзя сказать, что Обатала в восторге от майимбе, но его миролюбие не позволяет ему находиться в ссоре с аурой бланка, между прочим, и из страха вызвать гнев майимбе по отношению к голубю, любимой птице Обатала, являющейся его вестницей, которую Обатала отправляет по своим «земным» делам одну, без охраны. И она может, не страшась никого, принести весть туда, где ее ждут, и укрепить безупречность авторитета Обатала.
Обатала в начале своей жизни был женат на Йему. Именно от страсти к нему она родила четырех восхитительных сыновей, которыми очень гордилась. Это – Осун, Очоси, Элегуа и Огун. Сыновья божественного происхождения сами считаются божествами, и каждый из них наделен властью, и у каждого в повседневной жизни свое предназначенье. Семья жила дружно, однако, лишь до поры до времени. Виновником разлада стал Огун. По легенде Огун вопреки всем табу и запретам, будучи уже женатым на Ойе, воспылал страстью к Йему, своей матери. Однако, своих греховных намерений ему никак не удавалось осуществить. И виной тому была бдительность Элегуа и Осуна. Они охраняли ложе матери. Для утоления вожделенной страсти Огун пошел на преступление. Будучи старшим братом в семье и наделенный поэтому большими правами, он выгнал из дома Элегуа, чтобы тот отправился восвояси – куда глаза глядят, а самого младшего, Осуна, угостил маисом и наслал на него крепкий сон. Избавившись, таким образом, от надзора, Огун насильно овладел беззащитной матерью. Обатала, конечно, был разгневан, но еще более удивлен. Наказать же он решил только Осуна и лишил его права охранять вход в дом. Отныне исполнение этой должности было передано Элегуа. После всего случившегося Обатала отказался от исполнения брачных уз с Йему и всячески избегал встречи с ней. И лишь один раз он, обуреваемый желанием и неукротимой страстью, решился на обладание женщиной. Да и то лишь в облике Алаггуна, позволив себе разделить ложе и жениться на единственной и горячо любимой дочери высшего божества, Олофи, – Эруадье. Между тем в рождении в нем этого желания самой большой виновницей была только богиня любви Очун, наславшая на Обатала непреодолимую страсть, а юную девственницу Эруадье опутавшая колдовскими чарами прелестей чувственной любви. Однако, уверенность в своих силах в общении с новой возлюбленной Обатала ощущал только в облике Алаггуна. И брак этот, освященный колдовскими действами Очун, говорят, был очень счастливым. Во всяком случае, мне не известна ни одна легенда, которая давала бы повод усомниться в истинности и взаимности их нежной страсти.
Огун
Представления о сущности характера Огуна наиболее полно отражает в своих произведениях Воле Шойинка. Это – «лента Мёбиуса». Образ наводит на размышления в терминах (дуализме?): начало – конец, Хаос – порядок, творчество – бесплодие, убийство – чистота. Змея, закусившая свой хвост – символ непрекращающегося цикла: рождения – смерти, возрождения. Это и есть «Лента Мёбиуса». Капля воды сохраняет свойства Океана, зернышко – носитель огромного урожая, тлеющий огонек таит в себе огненную стихию; Космос – в пылинке.
С громом дробясь меж уступчивых туч
На косых перекрестках дождей,
Пламя вплавляется в жизнь.
Огненные толчки
Сердца: последняя дрожь
Загнанного зайца – и тьма.
Перед молнией миг рожденья.
Подтверждающий и паденье, и смерть,
И любовь, – и вот уже семя
Рождается, ликуя…
Земля – жизнь. (Пер. А. Кистяковского)
Земля не знает ужаса стропил!
Стропила рухнут, испугав геккона, (ящерица)
И треснет глинобитный пол, а бручья,
Изведав в ночи смерть, найдут в ней жизнь, –
Как погребенный в поле клубень ямса,
Как корни баобаба, как огонь.
Веках, в череде материнских утрат
Я обречен возрождаться.
Запомни – даже похоронный обряд
Призывает меня на землю,
Вечно влажную от горячих слез,
Стынущих росою смерти
В вечерних сумерках, когда пауку
Легче справиться с жертвой.
Однажды, отдавшись игре ума,
я смотрел как на мутном стекле окна
дождевая капля тягуче текла
вниз – это зыбкая дыба времен,
растянув мою мысль, преврщала ее
в монотонное эхо дождя…
Буря трепеще крылами: вверх –
Рожденье, вниз – смерть …
«Улисс» (Пер. А Кистяковского)
Человек – одна из ипостасей природы
Мы – отринутая плотью плоть,
Комочки, вырванные судьбой
Из живительной темноты,
Должны, страдая и мучаясь, плыть
В океан времен, чтобы стать собой –
Маяком, пославшим единственный луч,
Тут же проглоченный тьмой,
Миражом, на миг озарившим ночь
И распавшимся в тишине.
«Пространство» (А. Кистяковский)
Из книги «Бытия»: «Вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет Днем, а тьму – Ночью… И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды… И стало так.
Горы = полпути людей к Богу = к Богам.
Схватка двух богов – Огуна и Чанго:
Он хватает Чанго в свои трипалые руки
И швыряет его на землю.
Огун не только бог железа и войны, он также мастер, охотник, охранитель дороги. Шойинка все свое творчество поставил под знак Огуна. Любимое время этого бога – пора дождей и урожая.
Никто на этой земле не ведает тайн
Нужно лишь обнажить свою плоть,
Призывая дождь
И подготовить землю
Огун покровительствует людям, он – творец Вселенной. Создавший порядок из хаоса.
В «день ошибок» Огун, уступая просьбам жителей королевства Ирэ, становится их правителем и ведет их в бой. Опьяненный вином, ослепленный кровью и угаром битвы, Огун теряет перспективу боя, начинает яростно сокрушать своих же воинов и не может остановиться несмотря на стенания и вопли в собственном стане. Буйство Огуна – ярость природы: грозовые тучи, молнии, буря, страшные последствия божьих бесчинств.
Во время маскарада Огун вступает в открытую схватку с Эшуоро. «Не враг даже, а … вражок».
Огун, разделивший власть над миром с Обатала, напротив, воинственный. Он – бог железа и войны, покровительствующий воинам и охотникам, ремесленникам и всем, кто имеет дело с железом. Сегодня это – покровитель машинистов, водителей такси, всех транспортных работников.
Имеет ежегодный праздник. В процессиях участвую кузнецы, водители, механики. Они шествуют впереди, за ними – маски в честь Огуна, исполняются гимны.
Жрецы поют:
Бог запретил Огуну
Плакать в моем присутствии
Потому что когда Огун проливает слезы,
Проливается кровь.
Водители в ответ:
Жребий брошен,
Огонь и черт выпущены на свободу –
Спасайся. кто может.
Праздник сопровождается непрерывным барабанным боем, длится несколько дней, заканчивается жертвоприношением, закалывается жертвенное животное Огуна – собака. Огун воинственен, но справедлив. За своих почитателей вступается всегда.
Огун многолик. Но суть не в многоликости как таковой (смена декораций и масок). Он – Дионис, Аполлон и Прометей в одном лице.
Из всех богов только он, один Огун, попытался преодолеть тоску разъединения со смертным и стремительно бросился навстречу людям. Человеческая тоска (по Шойинке) есть первоначальное ощущение, передавшегося людям отчаяния богов. Она необъяснима словами, непередаваема, проявляется только в действии. А действие – бунтарский инстинкт Прометея (огня), направляющего тоску по творческим каналам (Аполлон)
Видно, он не жалует Эшуоро. Неважнецкий, правда, враг, а все-таки – вражок. Продолжай, Эшуоро, объедай жилища – немного друзей у тебя останется к Встрече…
Демоке, мой верный друг и Служитель, это я, Огун, направлял твой топор, когда ты вонзал его в дерево Оро – гиганта и царя в лесах Эшуоро. Это я направлял твою руку, Демоке, когда ты вырезал узоры на его теле. И я не дам тебя в обиду, Демоке.
Я опять опоздал. О Владыка Лесов
Ты снова увел моего слугу
в твои владенья, куда мне нет
пути. Я пытался его удержать,
и мой голос звучал, как отцовский зов,
но он ушел, а его отец
настигает меня. О Владыка Лесов!
Я не оставлю Демоке в беде,
Ибо убийство – если оно
Совершилось – лежит целиком на мне.
Да, это я – руками слуги –
Уничтожил его подмастерье, раба
И служу Оро, который не раз
Убивал моих служителей. Я
Убил Оремоле за то, что он
Хотел помешать Демоке, творцу
Обессмертить – огнем, топором и резцом –
Арабу Оро. Владыка Лесов.
В обличье смертного! Ты их увел
На Суд – но знай: я не брошу слугу
И если не словом, то силой – спасу Демоке.
Элегуа
Один из четырех сыновей Обатала и Йему. Его кровные братья – Очоси, Огун и Осун. Бог дорог и хранитель входа в дом. На эту должность он был назначен своим отцом после того, как брат его Осун не оправдал надежд отца и не сумел обезопасить и защитить честь своей матери от греховных посягательств брата Огуна, воспылавшего порочной страстью к своей матери, овладевшего ею и тем самым обесчестившего ложе Обаталы и Йемы. Именно на младшего брата, Осуна, от рождения была возложена обязанность охранять дом и ложе собственных родителей. Он же, потеряв бдительность, не разгадал коварства Огуна, который выгнал Элегуа из дома, а Осуна усыпил. Это позволило Огуну, оставшемуся теперь без свидетелей, безнаказанно утолить вволю свою греховную и вожделенную страсть, насильно овладев матерью. Гнев Обатала пал, однако, не на Огуна, а на Осуна, и доверие отца обрел только Элегуа. С тех пор он с особым тщанием бдительно следит за входом в дом, от него зависит, какой будет – доброй или, напротив, полной неприятностей – дорога смертного, отправляющегося в путь. Неважно в далекий или близкий.
У всех лукуми это божество пользуется большим уважением, ему отдаются всяческие почести. И вера в него не то чтобы превратилась в суеверие, а стала традицией, обычаем, устойчивым и поныне.
Мне довелось, что называется из первых рук, познать живучесть этой традиции. Состоялось это самым неожиданным образом в июле 1967 года в Гаване, на экспозиции Salon de Mayo (Майский салон), куда мы с моим гидом Аидой Марин пришли на выставку работ современных кубинских художников.
Там очень интересно, сказала Аида. Кроме того, нам предстоит очень дальняя дорога на восток и поэтому нам надо перед этим долгим путешествием кое-кого увидеть, загадочно подчеркнула она.
Salon de Mayo был разрекламирован так искусно с таким размахом и увлеченностью, что и вправду было бы непростительным грехом не посетить выставку, приуроченную к важному для жизни страны событию: Конференции латиноамериканской солидарности, на которую съехались посланцы почти всех континентов. Выставка завлекала со всех рекламных щитов, да и пренебречь предложением моего прекрасного гида мне очень не хотелось, хотя программой моего пребывания она и не была предусмотрена. Не надо было и далеко ездить. Салон располагался совсем рядом с гостиницей «Капри», где я проживала.
Для моих глаз, воспитанных доселе на выставках русской и западноевропейской классики, все увиденное стало неожиданностью. Беглый осмотр картин с их чарующими линиями, но бессодержательными, на мой взгляд, абстракциями, оставлял ощущение чего-то недосказанного. Буйство соперничающих друг с другом красок обязывало к более пристальному вниманию, но времени у нас было в обрез (у входа нас уже ждал Сегундо, шофер «Кадиллака», предупредивший Аиду, что это «пустое времяпровождение» не входит в его расписание). В итоге мной овладело недоумение и чувство, граничащее с неприятием увиденного. «Какой-то абсурд», подумала я, но, конечно, молчала, не решаясь сказать что-либо определенное. Но Аида, наделенная даром провидения и предвидения (эту черту я в ней заметила сразу) скорее чутьем, нежели сознанием, понявшая мое недоуменное состояние, обратила мое внимание на очень красивого юношу-негра ее возраста, с которым, как мне показалось, она была знакома лично. Мы остановились и стали смотреть на его выставленные работы. Сам же он то скромненько стоял у стенда, то свободно перемещался от одного экспоната к другому. Его сосредоточенность на чем-то, похоже, ему одному ведомом, ощущалась почти физически. Сначала я подумала, что это, наверное, дежурный экскурсовод и что Аида хочет воспользоваться его услугами. Но все было не так. Этот юноша с вдумчивым лицом, с проницательными и несколько тревожно- печальными глазами всматривавшийся в каждого, кто приближался к его стенду, был на самом деле вовсе не экскурсоводом, а самым, что ни на есть, самобытным и талантливым художником. Уже известным! Аида действительно его знала, была с ним лично знакома.
То было началом пика его популярности. Его любили. И звали его Мануэль Мендиве.
Его самого со всем его обликом я восприняла как «двойника» скульптуры, которая тут же стояла рядом. Скульптура была строгой и необычной. Тревожить мир художника расспросами – при полном незнании его творчества – я посчитала бестактным. Тем более, что весь увиденный мною мир салона поразил меня не только новизной. Он был далек от меня и где-то даже чужд. Заговорить с художником я не решилась, да и не владела я тогда испанским языком настолько, чтобы непринужденно обсуждать увиденное и давать его работам оценки, которых Мануэль Мендиве, как автор, может быть, и ждал.
Аида, подойдя к нему, как-то очень по-родственному стала вести обстоятельный, как мне показалось, разговор. О чем-то своем, или общем для них обоих. Изредка она смотрела в мою сторону. Наконец, Аида, закончив беседу с художником, подошла ко мне и торжественно сообщила, что Мануэль готов показать нам свою мастерскую, приглашает к себе домой, в Луйяно. Это один из рабочих кварталов Гаваны. И поняв, что Аида успела уже обо всем мне сказать, вмешался в наш разговор и торжественно произнес: «Элегуа желает вам доброго пути». Та самая скульптура, поразившая меня своей неожиданностью, оказалось, была изображением ориши. Я восприняла это пожелание как добрую шутку. Не более. Симпатичную вежливость Аиды, которой предстояло со всей ответственностью сопровождать чересчур любознательную гостью в дальней дороге по всей стране.
В Луйано побывать мне не удалось. С Мендиве я так больше и не встретилась, о чем теперь очень сожалею. Но подаренное им мне звучное слово (слышала я его впервые) – «Элегуа» прочно засело в памяти и спустя много лет оно как бы обрело свою плоть в моем сознании, обрело совершенно отчетливые грани и погнало мою мысль за этим божеством в дорогу к пантеону черных богов Кубы, чтобы написать эту книгу.
Как знать, может быть, не без воли Элегуа в поездке по стране мне сопутствовала удача. Так, в Камагуэе довелось встретиться с выдающимся крестьянским лидером этой провинции Факундо Мартинесом, о смелости и бесстрашии которого в борьбе за права крестьян я была начитана. Встреча состоялась в ресторане за обеденным столом. Обед был заказан по его выбору. Трапеза не была изысканной: состояла из блюд традиционной кухни крестьян-скотоводов. Румяно поджаренный кусок мяса в обрамлении поджаренных пластин банана лежали так красиво, что не хотелось даже разрушать эту красоту. Победил аппетит. И после первого же разжеванного кусочка я взглянула на Факундо, внимательно изучавшего меня своими огромными черными глазами на худющем негритянском лице.
Мбори, Зоя, произнес он. Слово мне показалось не только совсем не знакомым, но и не испанским. Но улыбка Факундо была такой доброй, и он весь так располагал к себе, что я осмелилась задать ему вопрос: что это за мясо? Кто тот повар, который так красиво и аппетитно зажарил его?
Факундо с видом заговорщика, готового мне поведать тайну волшебства самому благодарному слушателю сказку о чем-то неведомом, лишь повторил: «мбори». И вполголоса прошептал: «Элегуа». И тут выяснилось, что «мбори» с языка лукуми переводится как «козел». Козлятина была действительно необычайно вкусной. Оказалось, что и Элегуа при сем: козел является главным действующим лицом в ритуальных обрядах абакуа. Приверженцы сантерии считают, что Элегуа задобрить можно лишь одним из излюбленных его яств – козлятиной.
Прошло почти сорок лет с того времени, но я отчетливо помню остановленные временем мгновения того моего первого и прекрасного путешествия по Кубе, тысячи километров ее дорог, овеянных доброжелательностью Элегуа. Я почти уверена, не будь Элегуа и замечательной кубинской традиции верить во всемогущество этого ориша, мое путешествие оказалось бы куда менее впечатляющим. А теперь во дни моих сомнений и раздумий о судьбах моей родины, ее дорог я беззвучно шепчу иногда: «Прими мою благодарность, Элегуа! За все. Прежде всего за открытие мне неведомого мира духовных поисков. И до сих пор очень сожалею, что не побывала в Луйяно, в мастерской художника Мануэля Мендиве. Но все же попытаюсь рассказать о его творчестве, проникнутом верой в Элегуа. Именно Мендиве помог мне понять, что Элегуа это не просто божество дорог, как таковых, но бог главной дороги человека – дороги Жизни. Судьбы. Она и есть, наверное, определяющая путь смертного в этом мире. Именно так воспринимают его и йоруба. Такое понимание места и роли Элегуа в жизни можно ощутить при изучении религиозных церемоний и ритуалов у лукуми, посвященных Элегуа, а также философии ритуалов абакуа и миросозерцания членов этого тайного общества.
Естественно, что место и роль Элегуа в современной повседневной жизни (в сравнении с былыми временами) поклонников черных богов сильно изменились. На иерархической лестнице пантеона черных богов Элегуа поднялся значительно выше, превратившись именно в бога Судьбы, которая, естественно, отнюдь не есть воплощение безопасности ни входа в дом, ни даже дороги покинувшего свой дом путника.
Каким представляют себе это божество его поклонники?
Элегуа – весьма почитаемое божество. У лукуми не бывает ни празднеств, ни ритуалов, которые бы не начинались с торжественного обращения к нему даже если это событие по своему содержанию не связано непосредственно с его именем и не посвящено лично ему. Он – первый, кому приносят жертвы и дары. Но делают это, между прочим, не только из почтения и уважения. Дело в том, что Элегуа лукав, и эта черта, считают его поклонники, может проявиться самым неожиданным образом, и в самый нежданный момент он может помещать проведению празднества или церемонии. И вовсе не по причине собственного, скажем, коварства или враждебности. В сути он добр, когда перед ним не отъявленные негодяи, сознательно творящие несправедливость и зло6 с этими он беспощаден, и тут любой из его братьев, в особенности Огун, готов помочь ему наказать нечестивца. Поэтому участники празднеств и церемониалов считают, что лучше заранее обезопасить себя, задобрив Элегуа, заблаговременно все предусмотрев: торжественные обещания, гимны, дары, жертвы, почести его атрибутам. И тогда никакая сила не сможет помешать радостям и веселью на празднествах, которыми так дорожат кубинцы, трепетно демонстрируя на них свою любовь к атрибутике и символике божеств.
Символы Элегуа: изогнутый сук, крючок. Поэтому можно заметить, что на массовых праздниках впереди танцевальной процессии (и сегодня это дань традиции!), как бы возглавляя ее, шествует танцор, несущий атрибуты Элегуа и держа в руках сук, «прокладывает» дорогу, как бы раздвигая «густой кустарник». Поэтому, когда на ритуальных шествиях вы увидите танцующего впереди и как бы указывающего путь старца с простенькой тростью в виде сука в руках, то знайте, что это не кто иной, как посланник самого Элегуа, дух которого на это время как бы переселился в него. Обычно это – отмеченный любовью и почестями признанный танцор. А им становится как правило самый уважаемый за мастерство и долгие годы верности этому искусству танцор. Старец, человек в годах – все это естественно! Но изогнутый сук в его руках, как бы ощупью шествующий всегда впереди его восхитительно артистичных, изысканных па – это не что иное, как демонстрация мощи и власти атрибут Элегуа, прокладывающего путь тем, кто шествует за ним. Трость эта – вовсе не есть «палка», случайно оказавшаяся под рукой или тем более заранее припасенная трость-подпорка для дряхлеющего со временем тела, как это может показаться на взгляд неискушенного зрителя и наблюдателя. Напротив, эта магия движений и есть, быть может, то самое виртуозное лукавство, гораздого на озорство и хитрости Элегуа.
Рассказ об Элегуа, возможно, станет более полным, если я приведу отдельные подробности, которые сообщает кубинский ученый-этнолог Рохелио Мартинес Фуре в своем эссе, посвященном творчеству и личности художника Мануэля Мендиве.
«Мендиве живет в окружении своих картин и скульптур. В своей комнате он хранит несколько первых живописных произведений и скульптур, выполненных в гипсе, из числа студенческих работ, к ним он чувствует особую привязанность. Стены его комнаты сплошь увешаны фотографиями классических произведений африканского искусства, искусства Древней Греции и доколумбовой Америки. Стеклянные ширмы его комнаты покрыты геометрическими рисунками броских цветов. И господствуя над всем этим, прямо напротив его кровати – это первое, что сразу бросается в глаза, как только он просыпается, и самое последнее, что он видит перед отходом ко сну, – это Элегуа. Старинная фигурка, которой уже больше ста лет (эссе написано в 1967 году), унаследованная им от предков. Вселяющая ужас голова высотой около сорока пяти сантиметров из красного коралла, с глазами из светящихся раковин (каурис) и с непомерно раскрытым ртом, как будто кричащим со времени сотворения мира. Этот Элегуа – самое впечатляющее изображение бога дорог и путешествий, властелина человеческой судьбы, которое я когда-либо видел».
Продолжает ли мастерская Мендиве оставаться такой, какой ее увидел ученый Фуре, сказать не могу, но уверена, что подарок, доставшийся художнику от предков, коралловый Элегуа, сыграл большую, если не решающую, роль в становлении личности и творческой самобытности этого художника. Хочу быть уверенной лишь в том, что этому Элегуа в любой мастерской Мендиве будет отведено достойное место.
Не мыслил своего пути в живописи без «благословления» Элегуа и других обитателей пантеона черных божеств и Лауренсе Суньига. Именно Элегуа, по его признанию, помог ему ощутить гармонию в себе, в своем внутреннем мире и приобщить к гармонии Вселенной, которая так необходима, считает он, любому человеку, а тем более тому, кто пристрастился к живописи вообще к творчеству.
С раннего детства Суньига жил в мире афрокубинской мифологии. Услышанная из уст бабушки она очаровала его, заполнила весь его внутренний мир и духовную жизнь: ориша ему снились, будоражили воображение. В семье ему довелось наблюдать и даже нередко участвовать в ритуалах и обрядах сантерии, которые были завезены из Африки и передавались из поколения в поколение. Со временем, по мере взросления им овладела страсть к окружению себя изображенными им самим божествами, которые жили в нем как герои мифов. Но в этом ответственном, как он осознавал, деле самоучке следовало бы заручиться поддержкой профессионального художника. В отличие от Мануэля Мендиве, получившего образование в Гаванской академии живописи, Суньига не учился нигде. Но жажда творчества и желание услышать слово о своих работах были столь велики, что он обращался к творческим людям: поэтам, писателям, художникам. Встреча с поэтом Фаясом Хамидом, известным на Кубе и как художник, оставила в его душе тягостное ощущение своей неполноценности. В ответ на просьбу о рекомендации в училище живописи, на получение которой он так рассчитывал, Суньига услышал достаточно резкое и категоричное: «Академическая живопись не для Вас. Вы – примитивист».
Особенно жгло слово «примитивист». Было обидным и еще долго звучало в ушах как нечто уж очень оскорбительное, почти ругательное. Он был уязвлен, обескуражен в своих лучших надеждах, которые ему дарили рождавшиеся из-под его кисти черные божества. Боль постепенно улеглась. Особенно когда его искренне поддержал известный писатель Самуэль Фейхоо, глубоко уважаемый не только на Кубе, но и за ее пределами. Большой знаток кубинской, включая и афрокубинскую, мифологии. Он, правда, тоже был категоричен в оценке живописи Суньиги, но все же при встрече в ходе живой беседы нашел слова, которыми сумел дойти до его души. Дал ему мудрый совет: «Может, твои картины и дерьмо, но ты их не бросай, а если красок не хватит, рисуй хоть конским навозом». Грубовато, но искренне.
До конца понять место Суньиги в живописании, его самобытность, пожалуй, сумел только Мигель Барнет. Ученый-этнолог, писатель и поэт, влюбленный в афрокубинскую мифологию со студенческих лет, ученик Фернандо Ортиса, увлекшийся под его влиянием изучением африканского компонента в национальной культуре Кубы. В картинах Суньиги он увидел черных богов, представших перед ним в своей «первозданности», жизнелюбии, непосредственности, бесхитростности. Барнет решил всячески поддержать начинающего и ищущего себя художника, впитавшего в себя «философии» и самих божеств, и мифов о них. Ему импонировала его творческая страсть, поиск самого себя, и собственного места в живописи, призванной, по его убеждению, передать мифологическую суть персонажей его картин. Кроме того, было видно, что художник-самоучка был определенно наделен даром проникновения в мир и жизнь ориша. В своем художественном осмыслении живой жизни своих персонажей – они у него не статичны – он как бы физически ощущал присущее лишь божествам желание совершать «поступки», действовать во благо человеку, пытаясь как бы проникнуть в их тайные замыслы. Другими словами, в этнологическом восприятии Барнета персонажи картин Суньиги становились «живыми». Коллега по интерпретации афрокубинской мифологии посредством живописи породил в ученом дух сотворчества. Художник нуждался в углублении своих познаний в этой области. Барнет становится для него не просто консультантом, а учителем, подобравшим по данной тематике нужную литературу – книги, журналы. Суньига уверовал не в собственные силы, столь значимые для творчества в избранном им направлении живописания. Так в повседневную жизнь художника вписалась школа каждодневного самообразования. Суньига не мыслил теперь свое творчество вне этой школы и пребывал в убеждении, что без вмешательства Элегуа здесь не обошлось, что это он прислал к нему Барнета, внесшего в его жизнь полосу удач, которые так ни разу не ушли от него, И среди этих удач была его встреча с замечательным художником – Виктором Мануэлем, основателем современной кубинской живописи. Он дал дорогу целой плеяде творческих самобытностей. На всю жизнь Лауренсе запомнил его слова о том, что художник становится истинным художником только тогда, когда до всего доходит сам. Слова: «в искусстве ты либо проигрываешь, либо выигрываешь» он сделал своим девизом. И выиграл, мужая и совершенствуясь. Свидетельство тому – его выставки не только у себя на родине, но и международные, в частности, в СССР.
После встречи с Виктором Мануэлем и его сокровенных напутствий Суньига вообще перестал кого-либо спрашивать о своем творчестве. Если и советовался, то только с божествами пантеона богов. Живя в Сантьяго, он сам становится своеобразным центром культуры. Здесь-то как раз и снова обнаружил его Мигель Барнет, потерявший было его след. И вот однажды между старыми друзьями, за рюмкой изумительного восточного кубинского рома – «Патикрусадо» художник открыл давнему наставнику тайну своего вдохновения и источник творческой активности.
– Однажды, дело было глубокой ночью, я никак не мог заснуть. Вскочил, взглянул на часы. Три часа. Записал мысли, разбудившие меня. Набросал эскиз и снова лег, а когда проснулся, картину сделал в один присест. Это было именно то, чего я так давно жаждал добиться. И из всех моих работ имен эту я люблю больше всех. Называется она «Элегуа».
Барнет понял, что картина «Элегуа» сделала больше: она открыла путь и определила судьбу всех его будущих картин. Так Элегуа открыл дорогу на полотна Суньиги всем остальным божествам. Ожили на его картинах самые чтимые в народе ориша из мифов и легенд.
Что касается моих собственных представлений об Элегуа, сформировавшихся в непосредственном общении с теми, кто верит и верует в это божество или , может быть, суеверно отдает дань уважения обычаям и традициям, основанным на мифах об этом божестве, они опоэтизирован, вне сомнения, той любовью и дружбой, которой одарили меня мои кубинские друзья-негры. Круг этот достаточно обширен. Это и семилетний школьник Хуанито, сын Кухи, горничной гостиницы Академии Наук Кубы с улицы Прадо, делящей Гавану на Старую и Новую, и известнейшие люди из мира науки, культуры, искусства. Среди них – автор «Марша 26 Июля» Агустин Диас Картайя. Конечно – Мануэль Мартинес, в прошлом команданте Повстанческой армии, ныне доктор философии. Особняком стоит самодеятельный поэт-импровизатор, великолепной рассказчик Норберто Кольядо, рулевой легендарной «Гранмы», доставившей на Кубу 82 экспедиционера во главе с Фиделем Кастро 2 декабря 1956 года. Норберто Кольядо – мой большой друг, любивший навещать меня, очень гордящийся тем, что дата его рождения совпала с днем рождения Красной Армии.
Мое личное восприятие Элегуа: бог Судьбы, как дорога жизни, как мистическое стечение обстоятельств, вызванных для смертных потусторонними силами и волей всего пантеона в целом. Судьбы, как юдоли, жребия, всецело подчиняющих жизнь смертного своей власти. И все это, по мифологии, – ниспосланно на землю не кем иным, как самим Элегуа.
Наверное, можно было бы и назвать – с большей или меньшей точностью – время, момент зарождения во мне этих ощущений, живших, похоже, не покидая своей «обители» и возрождаясь с новой силой всякий раз, как только моя собственная Судьба дарила мне поездки на Кубу и незабываемые мгновения общения с теми, кто заронил в мою душу благотворные семена, которые, конечно же, обязаны были дать ростки, должны были созреть, хотя бы страницами этой моей скромной книги.
Исаак Барреаль (в шутку его называют «сын Орулы», есть такой ориша у йоруба), этнолог, педагог, исследователь афроамериканского фольклора – был избран консультантом Регионального бюро ЮНЕСКО по культуре для стран Латинской Америки и Карибского бассейна. Большой популярностью пользовались во все времена его корреспонденции в журнале «Оралидад», издаваемом этим бюро. Авторитетный знаток языков африканских народностей (родился он 21 мая 1918 г.) безошибочно речь свою почти всегда перемежает словами и выражениями этих народов. А один из журналистов, негр, присудил ему даже звание «почетного чернокожего». Так вот, этот ученый, например, «кубинского» Бабалу-Айе может в разговоре переименовать в Пати-Лемба или в Тата Каньенге. И это будет соответствовать истине: так в действительности звучит его имя на языке конга. Он где-то в своих изысках даже педантичен в своей вере в важность для науки любой мелочи. Его вопрос – сколько же алтарей Манго (синкретический двойник Святой Барбары) было в Гаване в 1957 году – непосвященному может показаться и неожиданным и праздным, но только не для него. И не только потому, что у Иссака Барреаля есть ответ на него – три тысячи. Но и как свидетельство обширности его интересов.
Только от него можно узнать о ньоро, погребальном плаче ньяньиго, и о том, как он собственными глазами видела в Сантьяго-де-Куба как на ковре из битых стекол в босую Росу Макавидрио «вселяется святой». Он запросто общается с татой нгангой (жрецом) и баконфулой (мажордомом).
В 60-е годы прошлого века он под эгидой Кубинской комиссии ЮНЕСКО основал и возглавил журнал «Тетради африканских культур»5. Он заложил основы сравнительного анализа взаимовлияний африканских культур.
Йемайя и Олокун
Согласно мифам йоруба Йемайя и Олокун образуют единое целое. Во всяком случае Йемайя, богиня материнства и морских вод запросто может принять облик Олокуна, двуполого существа, хотя черты характера его исключительно мужские. В отличие от Йемайи, Олокун является божеством морских глубин, а не просто морских вод. Они, между тем, никак не являются мужем и женой, каждый из них сам по себе и самостоятелен, но, вместе с тем, между ними невозможно провести разделительную линию. Водораздела между ними нет. Это взаимопроникающие существа. Возможно, какой-то «мистический» смысл заложен в то, что само слово море (mar) имеет два рода: мужской и женский.
У народности лукуми Йемайя прежде всего богиня материнства и продолжения жизни.
В мифах йоруба Олокун предстает могущественной силой, как Высшее существо, на которое нельзя смотреть, ибо он подобно греческой Горгоне Медузе может превратить в камень любого, кто осмелится на него взглянуть и увлечь на морское дно. Так повелось с момента создания мира, когда не было ничего кроме моря и неба. Небо олицетворял Олорун, а море – Олокун. Он постоянно впадает в гнев и готов в любой миг поглотить все сущее на земле и даже саму землю. Сил, которые могли бы справиться с ним или хотя бы управлять им не было до тех пор, пока не появился Обатала и не стал посредником между Высшим божеством и остальными ориша. Олокун считал, что Олорун, с которым они поделили мир на небесную – для Олоруна – сферу, и морскую – для него, оказался в более выигрышном положении, ибо его никто и ничто не сковывает, не угнетает. Тогда как над Олокуном нависли оковы. Обатала держит его на семи цепях, чтобы тот в припадке гнева за свое унижение перед Олоруном не натворил бед и не уничтожил все живые существа. На сковавшие его цепи Олокуну пришлось дать согласие. Между тем уступка Обатала за это его унижение не так уж и велика: всего одна жертва в день, не более. Все равно мало, даже если это происходит ежедневно.
Все жертвы Олокун получает через Обатала. Сам же он не наделен властью над людьми из опасения, что он может их погубить.
И что стоит мое могущество? – вопрос, который мучает Олокуна. Я не наделен властью даже над людьми, огорчается он. Бывает, однако, так, что его настроение меняется, и его начинает радовать отсутствие у него власти. И в этот миг он принимает облик Йемайя, чтобы хоть как-то избавиться от гневливости и суровости характера своего. Победа Йемайи – это победа жизни: все дети, рожденные ею из пены морской, призваны продолжать род людской, украшать все живое, что способно плодоносить.
Йемайя, в представлении афрокубинцев, пышнотелая негритянка. Ее наряд – это, прежде всего, широченная голубая юбка, под которой она до поры до времени прячет своих детей. Мне довелось видеть, как под живописной кистью известного кубинского художника Рафаэля Морранте более сорока лет назад «рождалась» Йемайя. «Черная дама в сине-голубом», танцующая со всей величавостью под ритмы барабана. Самобытный художник мастерски передал динамику танцевальных движений черной дамы в глубине бирюзовых вод, окаймляющих остров-жемчужину, каким является сама Куба. А попутно душа художника творила поэму в честь матери. Неповторим портрет Йемайя, передающий всю ее нежность. Она ласкова, как бирюзовое море во время штиля, как волны, что покорно и смиренно подкатывают к ногам остановившегося у берега паладина, иль просто путника, решившего освежиться перед новой дальней дорогой. Беспредельно ее умиленье, когда она смотрит на своих детей, неиссякаема ее любовь к каждому из них и ко всем вместе. Она – само величие в своем призвании быть матерью детей, которых она, бывает и журит, когда те, заигравшись на солнце при даже слабом дуновении ветерка готовы расшалиться и нарушить ее покой, который и без того дается ей нелегко. Она добра. Но не приведи господь оскорбить ее или обидеть, возмутив нежданно чем-либо, она становится непредсказуемой и столь грозной стихией, что готова вызвать катаклизмы, от которых нет спасенья никому. Примерно таким был «комментарий» собственной картины у художника. Одним движением бедер готова она волнами своей юбки захлестнуть всякого, кто осмелится посягнуть на ее покой.
Ей сопутствует счастливое число – семь. Ее сила в семи камнях, подобранных ею на морском дне, где она и обитает, в атрибутах, гармонирующих с солнечным излучением. Это: Солнце (ора), Луна (оча), Якорь (декодуро), Спасательный круг (йика), Лодка (ококере), Корабль (око), Ключ (чилеку), Звезда (ираво), семь колец (бопа) и семь весел (алами), изготовленных из серебра, сверкающей стали или свинца.
По желанию своему и в зависимости от обстоятельств Йемайя может принимать облик грозного бога морских глубин – Олокуна. И тогда ее жезлом становится глиняный кувшин, раскрашенный или в белый цвет с голубыми полосками, или в голубой с белыми полосками. У кувшина имеется крышка, украшенная в несколько рядов ожерельями из морских камней. В этом кувшине как раз и хранится таинственная сила, присущая Олокуну. Кувшин требует бережного с собой обращения, дабы ненароком не выпустить на волю эту силу и не натворить бед. Сила эта смертоносна. Смотреть на Олокуна столь же опасно, как, скажем, на женское чудовище из древнегреческих мифов Горгону Медузу, которая превращала в камень каждого, кто осмелился взглянуть на нее. Йемайя в ипостаси Олокуна несет угрозу жизни, гибель тому, кто нарушает завет – не смотреть на Олокуна.
У Йемайи есть любимые животные. В основе общения с ними лежит ее забота об их плодородии. Она любит дарить божествам животных. Так Чанго от нее получил барана (агбо). Главной птицей культа Йемайи является утка (пепейе). В ее свиту входит также и гусь. Своей любимице Очун она подарила цесарку (эту), перепелку (руано) и канарейку. Долго она единолично и безраздельно владела павлином (овонийе), но однажды она увидела, каким зачарованным взглядом следила за оперением павлина Очун. Материнское сердце не выдержало: Очун получила в подарок и красавца павлина, который, перейдя во владение Очун, получил новое имя: агуэ.
Как хозяйка моря, Йемайя повелевает всеми морскими обитателями. Подвластны ей лангусты, креветки и моллюски. Но есть их запрещено. В сокровищнице этой богини на морском дне хранятся жемчуга, перламутровые раковины, черные кораллы и иные драгоценности подводного царства. Сама же она больше всего на свете любит украшения в виде ожерелий из морских и сухопутных улиток.
В пантеоне божеств у народности йоруба Йемайа–Олокун представлена в лице Олоруна, могущественного Высшего Существа. Свидетельствует об этом легенда о споре, который шел между небом и морем при рождении мира. Кто хозяин в этом мире? Спор был долгим, завершился он разделом «сфер влияния». Олорун стал хозяином Неба, Олокун – владыкой моря.
В этой связи вызывает интерес и легенда о посреднике между Высшим Существом и остальными божествами, Обатала. Олорун «свободен» в своем величии. Что же касается Олокуна, то он как бы подчинен власти Обатала, который держит Олокуна на семи цепях, не давая разрастись его гневу до такой степени, что можно погубить все живое. И потому Олокун жалуется:
– Обатала, ты не даешь мне выйти на поверхность земли, так разреши же мне хотя бы расти каждый день на один дюйм.
– Это невозможно, потому что со временем ты поглотишь всю землю.
– В таком случае, если ты не даешь мне расти, я хочу каждый день получать жертву. Плати же ее исправно!
– Хорошо…
Таков был уговор между Высшим Существом и морем. Вот почему ежедневно кто-нибудь да тонет, погружаясь в морское дно.
Но у Олокуна при всем его могуществе (впрочем, так же, как у Аргайю) нет власти над людьми. Кубинская исследовательница-этнолог Лаура Монтес отмечает: «Олокун – божество двуполое, хотя черты характера у него исключительно мужские. Наверное, поэтому слово море в испанском языке может быть мужского и женского рода. Олокун – второе лицо Йемайя, жестокое и смертоносное. Оба эти божества составляют одно существо, которое, как и человек, полно противоречий и, подобно морю, может быть и спокойным и грозным»6.
Чанго (Святая Варвара).
Бог грома и молнии, По легендам йоруба: вначале был правителем государства Ойо (основатель древнего королевства), обожествленный уже после смерти.
Могущественный, свирепый, вспыльчивый, жестокий и страшный во гневе. ( в театре в спектаклях он предстает обычно в черно-золотом костюме с бородкой.
Во время грозы Чанго набрасывается на дома провинившихся перед ним людей., бросая в дома «огненные камни» (молнии). Дома, в которые попали эти камни, по верованиям йоруба и почитателям культа Чанго, подлежат разрушению, а их хозяев убивают, ибо они считаются клятвопреступниками и лжецами. И их не хоронят. Нарушение клятвы не прощается.
Чанго считается сыном Обатала-женщины и соблазненного ею лодочника Аргайю.
Излюбленным жилищем Чанго является королевская пальма. Для короля королей не может быть более достойного жилища, чем пальма. Так гласит легенда лукуми. Пальма – его трон и его наблюдательный пункт. Отсюда повелитель огня, молний и войны шлет свои стрелы в любом направлении. Чанго там, где пальмы. И пальма там, где Чанго. В местах поклонения Чанго на Кубе нередко можно увидеть фигуру воина, окруженную символическими пальмами. Близкие к Чанго ориша также удостоены чести поселиться или хотя бы погостить на пальме. И первая из них – Ойя, богиня молнии, во всех случаях божественного бытия хранящая верность Чанго, который ради близости с ней оставил Оббу. Пальма служит обиталищем и для близнецов Ибейи, детей Чанго и Ойи. Лукуми отождествляют Чанго и Ойю с католическими святыми – Святым Косьмой и Святым Дамианом. Можно сказать даже, что пальма досталась Чанго как бы по наследству, ибо пальма была жезлом его отца Аргайю. И это подтверждает бытующая у лукуми поговорка: «Каков отец, таков и сын» и наоборот.
Все обряды Чанго совершаются только под пальмой. Интересен обряд вымаливания дождя у верховного божества. Сосуд из кедрового дерева, в котором хранится камень Чанго, обмазывают медом; затем затевается разговор с кокосовой пальмой, и пришедшие на обряд взывают к богу. Обряд сопровождается игрой на мараке и песнопением. Продолжается это до тех пор, пока на небе не появятся черные тучи и не пойдет дождь. В церемонии принимает участие и мать Чанго – Йемайя. Или есть еще один обряд против засухи. Под пальмой надо начертить крест, затем на крест насыпать горку земли, на горку положить подношения для Чанго и фрукты для Ибейи, зажечь две свечи, зарезать петуха, а потом начать хором петь. Считается, что пока пение будет продолжаться, обязательно пойдет дождь7.
С именем Чанго связал свою судьбу известный и любимый в народе музыкант. Это тамбалеро.
Тамбалеро (музыкант, играющий на всех ударных инструментах) Чори не появлялся на улице уже второй день. Это вызвало беспокойство соседей. Человеку 74 года. Гуляка, конечно! Но мало ли что? Все знали, а друзей и знакомых у него было пол Гаваны, что Чори не появляется уже вторые сутки. Не было такого, чтобы он не приходил в свою каморку. Когда же он не появился и на третье утро, решено было взломать двери в его маленькое святилище, где он жил, служил своим божествам, находил приют и отдых от своих богемных похождений. Здесь он прожил сорок с лишним лет.
Первое, что бросилось в глаза – это успевший окостенеть труп того, кто, как он считал сам, явился на свет лишь для того, чтобы дарить радость людям. Его же скромная коморка, являвшаяся подсобкой заброшенной кем-то квартиры по улице Эхидо под номером 723 напоминала скорее колониальный сколок Старой Гаваны. Разъеденные временем, людским небрежением и насыщенным солью воздухом близкого порта стены дали жуткие трещины, а сам, некогда аристократический особняк, превращенный чьей-то неведомой волей в дешевый постоялый двор, казалось, испускал свой дух в неумолимом ожидании собственной кончины. Но почерневшие стены, увешанные вырезками из газет с улыбающимся лицом самого тамбалеро и фотографиями знаменитостей, в этот скорбный миг, казалось, придавали карнавально-гротескный характер всей этой жуткой печали. И только Чанго, вечно строгая Святая Варвара в своей пунцовой мантии, водруженная на алтарь из красного дерева обитателем этой коморки, была, кажется, способна вернуть чувства тех, кто пришел сюда, к происшедшей трагедии.
Он верил в Святую Варвару, но и она, стало быть, была бессильна, если дала одному из своих сыновей почить в полном одиночестве.
А Чори – звали же его Сильвано Суэг Эчеварриа. В Гавану он приехал из Сантьяго-де-Куба – был знаменит и был виртуозом игры на инструментах, которые столь любимы духами, воплощающимися в души людей. Своей игрой он вселял любовь в черных богов Кубы. Он никогда не расставался с двумя барабанными палочками в кармане и с куском мела в руке. Его музыкальная одаренность была столь невероятна, что в гармоническое волшебство превращались звуки, извлекаемые им одновременно из таких несовместимых по музыкальной природе своей предметов, как литавры, бутылки, сковородки, клаксоны старых автомобилей. Сам же он верил только в волшебство своих палочек и в волю богов и в свой кусочек мела, которым он метил бары и понравившиеся ему дома на улицах Гаваны. Особенно в любимом им Марьянао, где только он знал самые лучшие места, где можно было вдоволь насладиться огненной румбой несравненных мулаток. Увидев его автограф (СHORI) на здании какого-нибудь бара знаменитые исполнительницы румбы воспринимали как знак, куда им надлежит спешить. Своим талантом он прославил такие некогда забытые богами бары, как «Клуб Ницше», «Три брата» и конечно же «Таверна Педро». Здесь в помещении с цементным полом, дощатыми стенами, цинковой крышей он был королем, сюда являлись самые знаменитые исполнительницы румбы Гаваны. Здесь он был королем. Здесь в «Таверне Педро» увидел его Марлон Брандо. В его глазах померк сам Дюк Эллингтон, с которым он был дружен. Восхищенный музыкантом, знаменитый артист Голливуда предложил Чори переехать в США и был уверен, что добился согласия. Нанятый им импресарио оформил нужные для эмиграции бумаги, привез музыканта в международный аэропорт Гаваны Ранчо-Бойерос, в Майами его ждал сам Марлон Брандо. Прошла успешно и регистрация на самолет. Когда же объявили посадку, Чори отпросился, сказав, что хочет на прощание выпить чашечку кофе… В итоге – импресарио пришлось лететь одному, Марлону Брандо недоумевать. А счастливый Чори через полчаса сидел в своем баре, потягивал любимый ром и шептал: «Ни за какие коврижки я отсюда не уеду».
Полумесяц на лбу, либо полукруг, а также овал на лбу наносили мандинга. Религиозная окраска этого племенного знака обусловлена тем, что мандинга находились под влиянием исламской религии, где полумесяц символизирует устои и принципы верования исламистов.
Кабильдо не могли быть полностью свободными от влияния христианства. Па мере его проникновения происходило смешение язычества с христианством, были породнены ориша с христианскими святыми. Это нашло отражение и в структуре кабильдо, и в символике, которая использовалась членами кабильдо, но не всегда означало открытости кабильдо. Напротив, отдав дань христианским святым, верхушка этого тайного сообщества негров считала, что получила своеобразные санкций и свободу на независимую внутреннюю жизнь кабильдо, которая была достаточно сложной не только в ритуальном, но и в социальном отношении. Члены кабильдо из своей среды избирали собственное «правительство»: короля, королеву, майорала, тамбурмажора, капатаса (казначея), знаменосца, в обязанности которого входило выносить штандарт кабильдо на ритуальные и официальные церемонии. У некоторых кабильдо структура была несколько проще: они выбирали трех майоралов и трех патронесс по принципу старшинства и кабильдо было обязано выполнять их волю. Символика штандартов была подвержена изменениям. Так, например, по мере проникновения христианства и происходившего при этом смешения (синкретизации) язычества с христианством к породнения ориша с христианскими святыми символика штандартов наделялась ликами святых. Но с конца 18-го века перемены в символике становились более существенными и как правило все менее были связаны с ликами христианских святых. Эти перемены специально отслеживались колониальными властями, и кабильдо нередко приходилось давать объяснения, а то и просто попасть под запрет. И тем не менее перемены в символике становились неотъемлемой частью внутренней жизни кабильдо и отражали их политическую эволюцию.
Все началось с провозглашения независимости Гаити в 1801 году и отмены рабства. На соседнем с Кубой острове возникло первое независимое государство Латинской Америки. Вождь гаитянской революции Франсуа Дошник Туссен Лувертюр (1743-1803), сын негра-раба, согласно принятой в том же году конституции был провозглашен пожизненным правителем острова. Все это не могло остаться незамеченным неграми Кубы, издыхавшими под гнетом рабства. Было естественным, что такие организации, как кабильдо, отреагировали на события в Гаити. Реакция, правда, была весьма робкой, но несомненно: знаменательной, заставившей колониальные власти брать жизнь кабильдо под свой особый контроль. Не осталось незамеченным, например, то, что на штандартах кабильдо места святых стали занимать символы, связанные с цветами революционного времени в определенном их сочетании. Примечательно, что прозвище «Лувертюр», данное деятелями французской революции Туссену, и означавшее «Открывающий» (в переводе с французского) приобретало «знаковость». Перед кабильдо приоткрылась – пусть совсем слабенькая(!) – но новая перспектива. Забитые и униженные негры ощутили цвета перемен времени. Для понимания этих перемен в жизни кабильдо интерес представляет разгоревшийся между двумя кабильдо Байямо в 1836 году спор. Патроном кабильдо негров конго считался святой Блас, а кабильдо негров карабали – святой Бенедикт. На штандартах конго была изображена королевская корона (они считали себя сторонниками королевы Испании), а у карабали – вместо королевской короны красовалась шляпа того фасона, который предпочитали гаитянские правители. Знамя кабильдо карабали было реквизировано колониальными властями, усмотревшим(!) в мнимом «споре» нечто большее, чем простое восхваление святого Бенедикта, покровителя кабильдо карабали.
Но кабильдо всякий раз бросали властям новый вызов. Жива была еще память о главе кабильдо Чанго-Тедум, что действовало в Гаване, Хосе Антонио Апонте-и-Улабарра. Свободный негр, плотник по профессии объездил в 1812 году всю страну, побывал в Ориенте, Камагуэе, Матансасе. Цель поездок Апонте – поднять восстание против рабства и колониального режима. Военное руководство было возложено на участника гаитянской революции бригадного генерала – негра Жиля Нарсисо. Заговор был раскрыт. Апонте и восемь других руководителей были казнены. Шел 1835-й год. Кабильдо лукуми Эйо приняло самое активное участие в восстании негров-рабов в Гаване. Неслыханной дерзостью ответило на действия властей кабильдо поселка Каней: тысяча двести негров-членов кабильдо решили провести свое демонстративное собрание прямо на дороге, ведущей в Каней, а затем широко оповестили о своем решении. избрать своим правителем, королем Мигеля Линареса, осужденного властями в 1823 году за попытку провозгласить свободу и независимость негров. Вызов кабильдо был брошен в 1843 году и властям пришлось его «проглотить». В восточных провинциях колониальные власти предпочитали не рисковать с применением репрессий. Провинция Ориенте считалась самой мятежной.
Деятельность кабильдо регламентировалась с учетом функций, которые на него были возложены его членами, и должны была соответствовать стоящим перед кабильдо задачами оказания помощи, поскольку взаимопомощь, скажем, по Правилам Оча (уставу лукумийских кабильдо) всегда считалась главной обязанностью этой организации. Так, например, церемонию похорон члена кабильдо полностью возлагали на кабильдо, а сама церемония в обязательном порядке осуществлялась в полном соответствии с обычаями африканской прародины. И все же в выполнении церемонии можно пронаблюдать имеющееся в кабильдо неравенство. Похорони короля кабильдо отличались в деталях от похорон рядового члена. При оказании почестей учитывался ранг и высокое положение короля. Для него обязательным был почетный караул: четыре человека, сменяясь по очереди, стояли с обнаженными саблями у его гроба. Но, например, итуто или обряд подношения блюд в память об умершем – у лукуми этот обряд проводили на десятый, а не девятый, как у христиан, день – был обязателен и одинаков вне зависимости от «ранга», который занимал усопший в кабильдо.
Каждый кабильдо имел свой фонд, который складывался из членских взносов, добровольных пожертвовании, имущества умерших, доброхотных подаяний. Эта общественная казна охранялась тремя капатасами, содержалась в ящике с тремя замками, причем у каждого из капатасов был только один ключ от одного замка и он не имел права открывать другие замки. Нередки были тяжбы из-за собственности, о чем свидетельствуют, в частности, дошедшие до нас документы о домогательствах двух кабильдо карабали, каждое из которых успело обрасти «дочерними» и «сыновними» кабильдо, на большой дом в Гаване на улице Монсеррате, 57. Изначально оба кабильдо были едиными, основанными одним «прародителем»– Исуама, Но вот в 1793 году на базе одной из ветвей, этого кабильдо появилось новое с очень длинным и характерным названием: кабильдо Золотое Карабали, Исуама Исьеке, Непорочного зачатия, Пресвятой непорочной девы дель Росарио, святого Бенедикта и святого Кристобаля. Во главе этого кабильдо стояла королева, чью голову украшала золотая корона. Это кабильдо считало себя основным претендентом на дом. Но свои претензии на. наследство предъявило и другое кабильдо карабали Исуама Абайа Окуйте – Пресвятой девы Реглы. В документах нет свидетельств о том, кому досталась победа в этой тяжбе. Скорее всего тому кабильдо, чья королева носила золотую корону. Но в исторической опасности находились оба кабильдо, ибо над кабильдо как организацией нависла более серьезная чем проигрыш в тяжбе угроза. Колониальные власти не упускали ни единого случая и ни единой возможности, чтобы запретить деятельность кабильдо особенно после того, как многие, из них оказались замешанными в восстаниях и иных акциях сопротивления колониальному режиму. Закрытие кабильдо началось задолго до 4 апреля. 1884 года, когда официально был принят закон, запрещающий создание новых кабильдо, а в действительности закрывающий старые кабильдо.
Но испанские власти в целом просчитались, думая, что они победили кабильдо. Дело в том, что со временем внутри самих кабильдо, где чаще верховодили негритянки, возникло движение за создание тайных обществ из числа только мужчин: доступ в эти общества женщинам был закрыт навсегда. Причина: их болтливость, неумение хранить тайну. И это нашло отражение в легенде о Сикан. Тайные общества мужчин получили название держава Абакуа. И первой такой державой стала основанная в 1836 году в пригороде Гаваны Регле держава Эфик Бутон. Примечательно, что покровителем этой новой организации оставалось кабильдо Апапа Эфи, из лона которого выделился основной костяк членов Эфик Бутон, в основном карабали, так как само кабильдо было строго карабалийским.
Эфик Бутон состояла из. портовых рабочих. Ее структура имела принципиальные отличия от структуры кабильдо: постепенно отжил племенной принцип объединения, но название державы должно было строго соответствовать норнам африканского диалекта; для вступления в эту организацию требовалось прохождение определенного ритуала, который завершала торжественная клятва; общение внутри державы осуществлялось строго на языке, составленном из африканских диалектов. Для Эфик Бутон это был, например, диалект карабали биби. Были упразднены должности короля – а королевы само собой, поскольку общество было чисто мужским – и капатасов. Должностные лица в державе именовались на африканский, лад, при этом использовалась терминология африканских ритуалов: йямба, моконга, исуе и другие. Обязательные для кабильдо тата нганга (знахари, колдуны) были отменены, но появилась новая должность: Наеако. В обязанность ему вменялось общение с божествами и духами, у которых он обязан был вымолить милости для своей державы и ее членов, которые теперь именовались как ньяньиго.
За десять лет в одной только Гаване и Регле число держав выросло до сорока, а 1881 году по приблизительным данным их количество более чем удвоилось и составило 81, причем пять из них были чисто «белыми». Несмотря на то, что эти тайные общества мужчин по понятным причинам их секретности нигде не регистрировались, властям удавалось их выследить и подвергать репрессиям. Особенно эти действия властей усилились с началом Десятилетней войны (1868-1878 годы) которая по праву считается первой национально-освободительной революцией Кубы. Покровительство кабильдо становилось все более ненадежным. В 1871 году все негритянские объединения, как неблагонадежные, были объявлены вне закона, еще через четыре года вышел декрет о запрещении всех тайных собраний и вообще всяких «сборищ». Но остановить процесс создания тайных обществ власти были не в силах. И сколь бы они ни пыталась изловить, например, ньяньиго державы Муньянга Эфо, созданной в 1868 году, их усилия были тщетными и им постоянно приходилось читать в донесениях их собственных агентов сообщения типа: «Ньяньиго по имени Каоба поднял в своем абакуа знамя мятежа».
В квартале Белен Гаваны, ка улице Фундисьон, в доме номер 3 в 1876 году полиции удалось накрыть тайное собрание, созванное с целью создания абакуа. Изловить всех участников этого собрания полиции не удалось, но то, что арестовано было сто шестьдесят семь человек можно воспринять как размах популярности самой идеи объединения негров, особенно в условиях революционной, борьбы за ликвидацию колониальной зависимости своей страны». В конце концов власти должны были констатировать, например, что держава под названием Муньянга – а это была действительно мощная держава Муньянга Эфо – имеет опасную и разветвленную сеть. Более того, изгнание испанцев с острова в 1898 году было отмечено созданием новой державы в Регле – Эрон Нтали. В то же время было бы ошибочным преувеличивать социальную и политическую роль абакуа. Они в частности не привились в таких городах, как Камагуэй и Сантьяго-де-Куба. Нередко попытки перенести деятельность абакуа в рабочие кварталы других, не портовых, профессий приводило к столкновению с уже имевшимися в этих районах обществами под названием хуэго и зачастую из-за возрождавшихся при этом старых племенных распрей заканчивались кровопролитием и преступлениями, что противоречило самой идее объединения в абакуа.
Но деятельность абакуа вне сомнения представляет интерес с точки зрения познания культурных традиций африканских племен, которые волей судеб их носителей – рабов – внесла существенный вклад в развитие культуры Кубы, ее самобытные черты, которые можно понять только в контексте взаимодействия испанского и африканского компонентов и процесса синкретизации культур. Более того, абакуа стали хранителями культурных ценностей.
Особую ценность представляет устное народное творчество негров-рабов. Ученые считают, что мифы и легенды йоруба, сохранившиеся сначала в устной передаче, а затем зафиксированные в рукописных «Либретах» («Книжках») тайных обществ, с успехом выдерживают сравнение с мифологией стран Востока и Средиземноморья. «Либреты» вобрали в себя всю мудрость древней культуры: сотни мифов и сказок, ритуальные формулы и рецепты ритуальных блюд, тексты заговоров, гадания и их секреты, имена божеств (ориша) и толкование тайны их перевоплощения, названия священных трав и секрета их применения в ритуальных обрядах и народной медицине. И конечно же, в этих либретах записано бесчисленное множество гимнов в честь ориша, а также тайны религии, свидетельствующие о достаточно высоком уровне развития философской мысли йоруба. Интересно, что каждая из либрет, как правило, снабжена йоруба-испанским словариком и рассказами-выписками из других книг, где речь идет о йоруба, то есть своеобразной историографией. Чтение «Либреты» считалось обязательным для молодого жреца, которого в тайны посвящал его предшественник – старый жрец, решивший передать все свои «дела» по сохранению и приумножению традиций новому поколению.
Глубоко прав кубинский этнолог Рохелио Мартинес Фуре, когда пишет: «Рабы, несмотря на болезни, муки и унижение, спасли свою культуру и самое хрупкое, что есть в ней – литературу. Наш народ сумел сохранить наследие прошлого в виде устного творчества, наиболее доходчивого и доступного всем. И сегодня мы можем записать сотни мифов, сказок, легенд, пословиц, поэм, ритуальных формул и т.д.
Интереснейшим документом драматичного этапа в истории афро-кубинской культуры является «Патакин». Это свод культовых текстов, которые толкуют пророчества оракулов ифа и дилОгун, передают мифы о перевоплощениях различных ориша, сообщают об истоках ритуальных обрядов и табу. Ученые считают, что эти тексты содержат в себе космогоническое начало, дают объяснение происхождению человека и животных. В них много места отведено теме смерти, появлению ремесел. Можно только удивляться тому, что и «Либреты» и «Патакин», написанные на языке йоруба людьми чаще всего полуграмотными, выходцами из низших слоев, дают полное и цельное представление о духовном мире йоруба, которым они дорожили несмотря ни на какие невзгоды в личных судьбах каждого из его носителей.
Интерес вызывают нравственные устои, которых, судя по «Патакину», придерживались йоруба, Они передаются через сказки, основными персонажами которых являются животные. Сказки эти носят назидательный характер и высмеивают высокомерие, жадность, ложь, зависть, неблагодарность, неверность, чревоугодие. Как раз те черты характера, которые не должны быть присущи человеку по представлениям йоруба. Пороки считаются недостойными человека, который хочет быть уважаемым. Финал для него всегда имеет печальный исход. Самый любимый персонаж этих сказок Айякуа Тироко. Это водяная черепаха, символизирующая хитрость и изобретательность, а иногда даже плутовство, помогающее беднякам обводить вокруг пальца богатых и сильных, но наделенных теми или иными пороками. В сказках действуют также хамелеоны, ягуары, собаки, змеи маха, кролики, козлы и другие животные. Все они наделены качествами, которые присущи людям и действуют, часто перевоплощаясь, от имени человека, а иногда и божества. Морализирующая роль этих сказок велика. И они служат определенной цели: воспитанию высоких моральных качеств. Кроме того, сказки, да и весь «Патакин» в целом являются средством духовного общения определенных социальных групп.
Йоруба воспевают человека, делается это в легендах на фоне изложения исторических событий. Звери и боги отходят на второстепенный план, есть легенды даже, без упоминаний о богах и животных как персонажей действия. Полон драматизма рассказ о проклятии, которое пало на голову всех йоруба и привело к неисчислимым их бедам. Речь идет о событиях, связанных с концом династии Обов, упадке некогда могущественной империи йоруба в конце 18 века. В предании говорится о том, что войско и королевские придворные подняли мятеж против правителя и жестокого властителя Аоле, объявили о своем нежелании терпеть и дальше произвол. По обычаям йоруба, они послали ему выдолбленную тыкву, наполненную глазами попугаев, в знак того, что после получения тыквы он должен покончить с собой. Аоле повиновался приказу, но проклял народ йоруба. Он был настоящий мужчина. Вышел на площадь перед своим дворцом и выпустил три стрелы из лука – на север, на юг, на восток. А затек он громко произнес: «Пусть мое проклятие падет на ваши головы за вашу неверность и непослушание и пусть ваши дети так же не слушаются вас, как вы меня. И всюду, куда я послал стрелы, вы будете рабами, мое проклятие последует за вами до моря и за море, и рабы будут править вами, а вы – их бывшие хозяева – превратитесь в рабов». После этих своих слов он разбил глиняную тарелку и добавил: «Разломанную тыкву можно склеить, но разбитую тарелку не склеишь ничем, и это так же верно, как верны будут мои слова…»
В афрокубинском фольклоре много места занимают гимны сохранившиеся в памяти народных певцов, которые зовутся или апквон или акорин в зависимости от того, какой гимн – религиозный или светский – им исполняется. Рохелио Мартинес Фуре собрал более пятисот гимнов. Содержание религиозных гимнов связано с воспеванием того или иного божества, с рассказами о деяниях и жизни ориша, человекоподобность которых как бы помогает лучше понять их поступки. Светские же гимны – это скорее куплеты, которыми обмениваются народные певцы, апквоны при чтении либрет или устном изложении различных легенд и чтении басен.
По мнению Рохелио Мартинеса Фуре для устного народного творчества характерны следующие черты: простота стиля и конкретность; реалистичное начало при сказочности сюжета; повтора как средство художественной выразительности и способ привлечь внимание слушателей к развитию сюжета; чередование повествования и песен; частое изменение времени действия; назидательность и стремление вложить всю ее в одну пословицу; восхваление и доверие к жрецам – бабалао; символика и прославление высоких моральных качеств человека.
Примечательно, что человек, а не божество, оказывается основным персонажем фольклора, человек добивается того, что ему на службу становятся сами божества, но при условии, что человек наделен высокими моральными качествами. Расшифровка же понятия «высокие моральные качества» была прерогативой тайных обществ – сначала: кабильдо, а с возникновением абакуа: руководства этой державы. Высокими моральными качествами должен был обладать прежде всего мужчина. Моральный критерий членства в тайном обществе абакуа был определяющим для ньяньиго, кандидата в абакуа, за которого нес ответственность его крестный отец, уже полноправный член, перед главами – пласа – той группы, или хуэго,. в которую должен был вступить ньяньиго.
Ньяньиго обязан был пройти прежде всего обряд поклонения Экуэ. Это таинство для члена абакуа считалось главным. На протяжении более полутора столетий это таинство считалось самым загадочным, обрастало самыми невероятными домыслами и легендами, даже клеветой, И тем не менее это не было помехой для тех, кто собирался стать экобио, то есть членом, абакуа, или братом среди собратьев из этого тайного общества. Пласа руководствовались девизом: «Мы принимаем всех мужчин, которые являются хорошими сыновьями и хорошими друзьями. Чтобы стать мужчиной, не обязательно быть абакуа, но чтобы быть абакуа, нужно обязательно быть мужчиной».
Это таинство не всегда было понятно и для этнологов, изучавших проблемы абакуа, так как внутренняя жизнь оставалась тайной; за семью печатями. И все же в 1961 году в журнале. «Актас де фольклор» появилась статья этнолога Альберто Педро Диаса, приоткрывшая вековую завесу над трактовкой, понятия «мужественность» или «мужское начало», существовавшего в обществе абакуа. Возможно, эта интерпретация не совсем полно отражает реальности, но она все же не идентична испанскому понятию «мачизм», хотя точки соприкосновения, может быть, при желании и можно найти. Автор пишет; «Мужчина считается мужчиной только в том случае, если он не женоподобен, если у него отсутствуют манеры, присущие женщинам, если в сексуальных отношениях он следует раз и навсегда установленным строгим и жестким нормам поведения которые исключают для мужчин абакуа определенные виды многообразной любовной игры. Эротическая изощренность и изобретательность, свойственная так называемым высокоразвитым, например европейским, культурам показалась бы отвратительной и вызвала осуждение, любого абакуа, пусть даже самых умеренных взглядов».
Абакуа с их атрибутикой удалось сохранить и передать в ритуалах практически все нюансы древнеафриканской культуры. Этнологи считают, что она сохранилась на Кубе лучше, чем в самих африканских странах, откуда были вывезены негры-рабы. Произошла определенная консервация древнейшего этапа культурной эволюции народов, которые подверглись либо полному физическому истреблению на их исконных территориях, либо – ассимиляции.
Стремление, к магии, наделение, человека божественной силой и способностью подняться на уровень божества, поиск путей к совершенствованию составляют не только религиозный и духовный, но и социальный смысл ритуалов, природа которых близка к самой природе человека и бесхитростно обнажена.
Большое значение в ритуалах придается печати или анафоруана. Она имеется у каждого пласа каждого общества и отмечена специфическими знаками, которые не повторяются у других пласа. Считается, что знаки-письмена, изготовленные из гипса, привлекают, души предков. Кроме того, всюду, где появляется оттиск анафоруана, начинает действовать сверхъестественное могущество. Гипс используется при этом двух цветов: белого, несущего в себе знак смерти, и желтого, знака жизни. Священная сила, исходящая от печати, называется нгомо и именно она освящает, озаряет, наделяет магией каждый этап ритуала. Рохелио Мартинес Фуре пишет: «Рисунок этих печатей сложен и необычайно изящен. Каждая черточка, каждый кружочек несет в себе скрытый смысл, понятный только членам тайного общества, многие кубинские художники вдохновлялись в своем творчестве печатями абакуа…» В этом можно убедиться, рассмотрев приведенное в книге иллюстрации. Из случайного вроде бы замечания о «понятности» рисунка только членам тайного общества – предполагается: всем – можно сделать вывод и о «просветительской» в деле изучения древней письменности роли абакуа.
Полны глубокого смысла обряды абакуа с привлечением иремес или как их чаще называют, диаблитос. Они ни кто иной, как души предков, возвратившиеся из потустороннего мира на землю, чтобы принять участие в празднествах живых. Они молчаливы (немы) и ничего не видят (слепы), глаза представляющих их на празднествах «актеров» всегда под маской и обращаться к ним попросту нельзя. Но без них не совершается ни один обряд. Более того, они идут всегда впереди шествия, эти духи-светочи, обращающиеся к живым при помощи только жестов, играют важнейшую роль, ибо только им подвластно очищение всего – пути, воздуха – вокруг себя.
Иреме, пришелец из мира мертвых, одет всегда в балахон, называемый аканаван. Делается этот костюм из любой толстой ткани с геометрическим рисунком яркой раскраски, закрывает все тело танцора, который не делает ни одного, лишенного смысла движения. Вздыбленные к небу и сложенные крестом руки приветствуют звезды и напоминают о жертвоприношении Сикан, быстрым движением проведя вокруг шеи рукой, он очищает от нечистой силы. Считается очищенным все, к чему прикоснулась его палочка-ифан. Единственное, чего они не могут, это ходить по миру без ведомого. Таковым считается бог магии Моруа, только он ведет их по миру живых. Этот момент в явлении иреме миру живых и в танце очень ценен с точки зрения понимания философии абакуа: поводырь как бы показывает власть живых над сверхъестественными силами. Но танец иреме очень красив, значителен и завораживает своей изысканной магией движений, особенно. строгой последовательностью линий.
Все ритуальные обряды абакуа сопровождаются музыкой: гимны, песнопения, диалоги солиста и могучего мелодичного хора в сопровождении, неотступно шествующего вместе с хором оркестра – бианкомеко, состоящего из четырех барабанов: бонко анчемийя (самый большой из всех), кучи йерема, оби апа и бианкоме. Кроме барабанов в состав оркестра включены пара погремушек эрикунди, один экон (овальной формы металлический инструмент, по которому во время игры ударяют палкой) и двух барабанных палочек для бонко энчимийя.
В церемониалах абакуа существуют особые случаи, когда музыка исполняется на особых барабанах. На них играют крайне редко, но эти инструменты предусмотрены уставом абакуа. Это барабан-энкуэньон, его особенность и назначение – уловить души Сикан и Танзе; сесе, олицетворяющий микологическую женщину, ибо общество-то мужское, и немифологическая женщина не может присутствовать на обрядах; мпего – Барабан порядка; энкрикамо – он обязан привлекать диаблитос и всемогущий голос Экуэ – Голос Священной Рыбы, что плыла по речке Оддан. Эти инструменты используются на самых тайных обрядах.
После победы революции в январе 1959 года было сделано все для того, чтобы дать новое дыхание афрокубинской культуре. Собирателем ее традиций и самым популярным пропагандистом стал созданный в 1962 году Национальный фольклорный ансамбль Кубы. Этот ансамбль в 1970 году дал блестящий концерт на сцене: театра имени А.С. Пушкина в Москве. Компарса являла собой необычайно. красочное зрелище и невозможно передать словами, как переполненный зрительный зал волей-неволей оказался сопричастным к происходящему на сцене, где неистовствовали барабаны, мелькали в воздухе разноцветные фонарики на длинных шестах, менял свои краски калейдоскоп танцоров, а зажигательные ритмы конги поднимали зрителей с сидений, заразив их неистощимым весельем.
Первым кубинским ученым, кого глубочайше заинтересовал духовный мир негра был Фернандо Ортис, создавший свою школу постижения самобытной культуры негров.
Обрело это изучение форму ДИАЛОГА, быть может в подражание Платону, ибо постижение духовного мира порабощенного негра для ученого стало именно ДИАЛОГОМ и с культурой, и с коллегами, которые постепенно появлялись в разных странах, и, конечно же, с самим собой.
«Диалог – это предпосылка языка, а поскольку язык составляет основу человеческого бытия, человек в сущности проявляется в диалоге. Все существование человека отмечено диалогом. Мы проявляемся в диалоге, с тех пор как существует человечество, с тех пор, как оно начало создавать свою историю. Люди и боги возникли одновременно, и человек, обращаясь к богам, беседуя с ними, раскрывая перед ними свою жизнь, по существу спрашивал самого себя, и отвечал себе сам, сам решал свою судьбу».
Хосе А. Портуондо
«Жизнь человека – это постоянный диалог между «я» и «они». Будучи не в состоянии прервать этой постоянной беседы с окружающим миром, человек, однако, иногда, в трудные минуты усталости, несогласия, гордыни, трусости или признания своего поражения, пытается замкнуться, уйти в себя, или, как говорят у нас на Кубе, «прячется в ракушку, словно рак-отшельник». Этим воображаемым бегством он хочет прикрыть свое одиночество, но человек не может отмахнуться от человечества и от тех конкретных условий, в которых оно в данный момент пребывает, подобно тому как при жизни он не может лишиться своей плоти.
Эта форма одиночества недоступна «примитивному» человеку, поскольку, одушевляя в своем воображении все предметы, он наделяет их и способностью говорить, так что беседа никогда не прекращается. Негр всегда нуждается в собеседнике. Ученый-антрополог Фэрис пишет: «У банту все – друзья. Он не может себе представить человека, который бы просил на улице милостыню у чужих»
Фернандо Ортис
Фернандо Ортис
Христофор Колумб открыл страну, Гумбольдт – природу Кубы, Ортис открыл самое главное – человека, кубинца.
Мигель Барнет
Завтра, когда победят хорошие люди (хорошие люди всегда побеждают не сразу), когда расчистятся мрачные горизонты и рассыплются в прах фальшивые идолы, когда канут в тихое прошлое те, кто носил маску интеллектуала, или патриота, но имел грязную душу, фигура Фернандо Ортиса во всей силе его таланта и характера поднимется над старыми обломками и будет избрана молодыми преобразователями в качестве одной из главных опор, на которых будет держаться новая Республика.
Рубен Мартинес Вильена
Выдающийся кубинский ученый прожил яркую и плодотворную жизнь человека, первой (и навсегда!) любовью которого во все годы его научного и публицистического творчества был афрокубинизм: кубинские негры, их язык, нравы и быт, верования и обычаи, мифология и религиозные символы, музыка, танцы и театр.
Первая книга Ортиса увидела свет в 1906 году в Мадриде, последняя, изданная при жизни автора – в 1964 году в Гаване. Умер ученый в возрасте восьмидесяти семи лет. Почти вся его жизнь – от рождения 16 июля 1881 года до смерти 11 апреля 1969 года – была связана с Гаваной. Из этого вовсе не следует, что он безвыездно провел все годы на Кубе. Как дипломат, он работал в Италии, часто выезжал в другие европейские страны, неоднократно бывал гостем своих коллег в центрально-американских государствах. Но все его фундаментальные исследования были созданы на его родине, и ей он служил беззаветно и самозабвенно как подлинный первооткрыватель самобытности народа, в который он оставался влюбленным как в создателя и носителя уникальной цивилизации.
Его первая книга с характерным названием «Афрокубинское дно, негры-колдуны» сразу же привлекла к себе внимание интеллектуального мира и криминалистов. Это были своего рода записки по изучению криминальной этнографии. Предисловие к ней написал известный итальянский криминалист Ламброзо. С ним Ортиса связывали узы дружбы и тесного общения с того самого времени, когда он, как студент юридического факультета Гаванского университета, прибыл на практику в Италию, где ему довелось прослушать популярнейший в то время курс лекций по криминалистике, которые и читал как раз всемирно известный авторитет – Чезаре Ламброзо.
Некоторые положения своей первой, далекой от совершенства, как считал сам автор, книги в более позднее время он пересмотрел. Отдельные свои суждения Ортис нашел поверхностными и ошибочными, но афрокубинской тематике остался верен. Тем взыскательнее становилось его отношение к избранному пути исследования, чем более самостоятельным становился его собственный путь ученого. К объекту своей научной любви он, по его собственному признанию, пришел несколько неожиданно и даже курьезно для самого себя. Прибыв в столицу метрополии, Мадрид, молодой кубинец отправился в Музей заморских территорий. Открыт он был сравнительно недавно и привлекал своей новизной и необычностью. «Я бродил по Музею заморских территорий, вспоминал он позже, и вдруг увидел живописные одежды «дьяволят» и, как ни странно, один из священных инструментов ньяньиго; именно в этот день я решил написать книгу под названием «Жизнь гаванского дна», включив в нее одну из самых интересных глав – о ньяньигизме».
При жизни автором было издано около двадцати книг, общим объемом более шести тысяч страниц. О их содержании свидетельствуют сами названия: «Возмущения афрокубинцев» (1910), «Афрокубинское дно. Негры-рабы» (1916), «Афрокубинский праздник День волхвов» (1920). «Афрокубинское кабильдо» (1921), «Копилка кубанизмов» (1923), «Ураган, его мифология и символы» (1947), «Африканские элементы в народной музыке Кубы» (1950), «Танцы и театр негров в фольклоре Кубы» (1951). «Инструменты афрокубинской музыки» (1952), «История борьбы с дьяволом на Кубе» (1959).
Своим жизненным девизом ученый избрал три слова: «Наука, сознание, терпение». И всю жизнь был верен этому девизу. Не будет преувеличением сказать, что созданная Ф. Ортисом концепция афрокубинизма выходит за пределы национальных (имеющих отношение только к Кубе) границ. Она нацеливает на принципиальную необходимость более глубокого подхода к исследованию совокупности цивилизационных, этнических и культурологических процессов (с учетом их взаимосвязанности и «переплетенности»), происходящих в мировом сообществе на современной стадии его глобализации. Условия развития мировых цивилизаций с их межнациональными и межэтническими конфликтами в современном мире несут в себе мощные социальные заряды и обязывают учитывать исторические перипетии прошлого, его опыт. Кубинский ученый в своих исследованиях предвосхитил возникновение многих явлений, свидетелями которых нам надлежало стать.
В этой связи особый интерес представляют научные позиции Ф. Ортиса, исходная основа осознания им своей миссии ученого и огромное терпение, проявленное им при «расщеплении» и синтезировании элементов рождения самобытного цивилизационного и социального явления, каким предстает не только в науке, но и в общественной жизни афрокубинизм. Не живописание экзотики жизненного уклада и культуры (это, обычно, – удел путешественников) африканцев, оказавшихся поначалу, после их завоза на Кубу, в чуждой им среде, а глубоко органичный мир черного по коже человека, его духовность, природные и социальные основы его духовности, стали объектом пристального внимания научной мысли и чисто человеческих (ничто человеку не чуждо!) эмоций Ф. Ортиса. Эту сторону творческой индивидуальности кубинского ученого обостренно воспринял выдающийся мексиканский прозаик, поэт и публицист Альфонсо Рейес. Ему принадлежит мысль о том, что факт насильственного переселения негров, многими воспринимавшийся как забавная игра социальных обстоятельств в истории человечества, для Ортиса был важен разгадкой исторического смысла. А для этого ему были нужны и важны живые свидетели, то самое «гаванское дно», которому он посвятил свою неуемную энергию и горение души, полет искрящейся мысли и чрезвычайное трудолюбие. Именно эти живые свидетели («гаванское дно») и живые свидетельства стали «лабораторией» поиска ученым той истины, которая не имеет границ в своем познании.
Один из самых талантливых учеников Ф. Ортиса писатель и этнолог Мигель Барнет считает, что вся деятельность его учителя «глубоко осмысленная, философская по своему характеру, и есть труд как гуманитария, так и гуманиста». «Его гуманизм – по убеждению Барнета, зиждется на могучих идеях великих гуманистов Италии, а не на затасканных мелкобуржуазных или патерналистски гуманистических идейках, которыми грешили многие из так называемых «социологов» и мыслителей нашего времени, представители темного царства капитала. Нельзя забывать, что подобные «мыслители» разъезжали по Африке на средства североамериканских организаций, чтобы использовать свои поверхностные антропологические знания африканской культуры для эксплуатации этих народов, называемых ими «примитивными» и «дикими». Ортис не имел ничего общего с такими лжеучеными и сумел, хотя и жил в эпоху разного рода предрассудков, стать выше всех этих господ, любивших различные встречи за круглым столом, конференции и конгрессы и не любивших глубокого анализа, серьезной исследовательской работы»
Любовь и взаимопонимание ученого и негров Кубы было обоюдным. С большой искренностью и благодарностью к ученому эти чувства выразил негритянский (Кубы) священнослужитель и знаменитый барабанщик бата Тринидад Торрегроса. «Хочу сказать от чистого сердца, что кубинские негры должны благословлять Ортиса, как если бы он был новый мессия. Все изменилось с того моменты, когда он начал интересоваться неграми, а это случилось примерно в 20-е годы.
Раньше, если в общине становилось слишком шумно, являлась полиция и забирала с собой тарелки, камни, бусы… словом, все предметы культа. Ортис шел в полицию просить, чтобы все вещи были возвращены, и их возвращали. С тех пор многие верующие стали его друзьями, Любая старуха из религиозной общины любит Ортиса больше, чем кого бы то ни было.
Это-то и казалось людям странным. Такой хорошо одетый, образованный человек – и вдруг ходит по дворам, ездит в горы. Никто в это не верил. Выдумывали, будто он охотится за молодыми мулатками или завоевывает голоса избирателей. Он всегда говорил мне, что люди не понимают, что он делает и что мы единственные, кому понятны его занятия. Поэтому я сообщал ему все сведения, какие он хотел. И много лет принимал участие в его лекциях и беседах.
Пабло Роче, знаменитый акиапква, известный как лучший барабанщик, Агедо Инохоса, Хесус Перес и я, в то время все музыканты, познакомились с Ортисом через Хосефину Эррера, или просто говоря Пепу, или Эчуби (на языке лукуми), в доме которой в Регле совершались обряды сантерии. Эчуби была дочерью одного из первых лукуми, которые приехали на Кубу. Его звали Адечина, и он был священнослужителем. Ортис расспрашивал ее об отце, о том, как он говорил, как пел, что думал о солнце, что ел, – словом обо всем. Правда, мне кажется, он был с этим знаком, а спрашивал для того, чтобы освежить все в памяти. Ортис задавал много вопросов. Но всегда очень умело и тактично. Ко всем он обращался на «вы».
Первое, о чем он меня попросил, – спеть ему все обрядовые песни сантерии. Он хотел записать их на нотной бумаге. Тогда я разыскал Рауля Диаса, более известного под именем Насако, и мы начали. Некто Агуэро помогал нам, записывая ноты. Иногда нам приходилось повторять одну и ту же песню более пяти раз. По правде говоря, доктор не решался написать ни одной книги, без того чтобы сначала не проконсультироваться с нами. Он показывал нам все, что писал, а мы вносили исправления.
Таинства и основы религии его не интересовали, это – правда… Он скорее интересовался ее механикой, ее обрядовой стороной: музыкой, танцами, текстами. Никаких секретов. Ортис был очень приветливым и обходительным. Когда мы приходили к нему, он рассаживал нас в своей библиотеке, самой большой на Кубе, и, наверное, в мире, начинал расспрашивать и расставлять карточки в картотеке, которая стояла у него в углу. Он расставлял в алфавитном порядке все, что узнавал от нас. Тот, кто все это разберет, увидит, что имеет дело с подлинным сокровищем.
Да и весь его дом – настоящая сокровищница. Там хранится много различных атрибутов, барабанов, картин, тарелок, браслетов; есть старинный комплект барабанов бата, принадлежавший ранее одному кабильдо лукуми из квартала Хесус-Мария.
Когда он не мог нас принять, это делала его жена. Оба всегда были очень внимательны. Они давали нам по рюмочке и начинали расспрашивать. Ортис был неутомим. Он ложился поздно, потому что много читал. У него всегда был под рукой словарь англо-йоруба, куда он заглядывал для справок и для того, чтобы проверить правильность слов, которые я произносил ему на лукуми.
Он совершал серьезные научные поездки на поезде или на машине. Я сопровождал его во многих из них. Поэтому я знаю, как его встречали в Пальмире, Ховельяносе, словом, везде. Все были с ним всегда внимательны, потому что знали, зачем он приезжает.
Ортис – это знаменитость, большая знаменитость Кубы. Когда он делал доклады, он совсем не походил на этих надменных профессоров. Какое там! Он улыбался, шутил и даже делал такие движения, как будто танцевал, когда слышал звуки бата. Он всегда любил танцы и музыку. Его можно было видеть и хлопающим в ладоши в такт хоты и танцующим бембе. На это способны только веселые люди. А есть руками, сидя на циновке, как члены религиозных общин, или пить из тыквенного сосуда? Это не каждый сумеет.
Ортис заслуживает памятника. Как автор книг и как личность. Все его книги разошлись. Я их как следует не прочел, но во всех есть мои фотографии или упоминание моего имени. Только слепой может прочесть книги Ортиса и не увидеть моего имени – Тринидад Торрегроса. Ну так вот, он заслуживает памятника. Статуи в Центральном парке, одетой во все белое, то есть так, как он всегда одевался. Белый, как Альягуана, Обатала Альягуана, воин, а также святой, олицетворяющий собой мир и ум».
Воспоминания Тринидада Торрегросы не нуждаются в комментариях. Читатель их может быть только благодарен ему за искренность и на редкость тонкое и точное восприятие личности и труда одержимого ученого.
Негр Жан Прис-Марс, гаитянский этнограф, педагог и писатель, был убежден в том, что никто из ученых коллег Фернандо Ортиса не сделал столько, сколько сделал один человек, кубинский ученый, посвятивший свою жизнь «служению идеалу человеческой солидарности и братства». В 1951 году Ж. Прис-Марс обратился ко всей американской интеллигенции с призывом выдвинуть Фернандо Ортиса (в ознаменование его 70-летия) на соискание Нобелевской премии, но ни с чьей стороны не получил поддержки. Тем не менее он остался в твердом убеждении, что среди ученых найдется немного таких, чей вклад в развитие цивилизации был бы столь же значимым, как труды великого кубинского ученого. Его отношение к Ортису – уже после смерти ученого – осталось непреклонным и возвышенным. Он писал: «Немногие граждане обладали таким мужеством и волей, чтобы, подобно Фернандо Ортису, бросить вызов предрассудкам, антипатиям и рутине социального конформизма и выступить против несправедливости, господствовавшей в обществе, окружавшем его.
Этот призыв к братству воплощен в борьбе, которую он никогда не прекращал и которая была направлена против презрительного отношения как в его стране, так и за ее пределами к определенной категории людей – неграм…
Идеи, которые он проповедует, призваны доказать, что негр – такой же человек, как и все остальные, и что на его долю выпали тяжелые страдания на этой земле, потому что он дольше всех несет или нес, как на Кубе, так и в других местах, груз величайшей несправедливости и жестокости.
Итак, для того, чтобы выйти на поле боя и как можно более успешно атаковать врага, принимавшего самые различные обличья, Ортис окружил себя великолепным арсеналом технических средств, подобно тому, как в прежние времена рыцарь, уходя на войну, надевал внушительные доспехи.
Фернандо Ортис «допрашивал» историю, географию, социологию, этнографию, юриспруденцию и кто знает еще какие науки, для того чтобы узнать, почему негр отличается от всех представителей человеческого рода. Он просеял через сито анализа «дефекты» негра, его качества, его биологическую структуру, элементы его психологической конституции с глубиной и проницательностью, делающими честь профессии писателя и составляющими священную душу ученого. Он посвятил свои замечательные книги, такие, как «Обманутые расы», доказательству того, что этнические различия есть не что иное, как еще один миф, еще один обман. В ходе этих доказательств он привлекает обширный материал из жизни негров. Выводы, к которым он приходит, могут быть синтезированы в следующей фразе: все люди являются людьми. Однако, чтобы с успехом проделать эту работу и распространить ее плоды, разве не было необходимости вести тяжелую борьбу против враждебной социальной среды?
Все ведь знают, что Куба владела значительным количеством негров-рабов и что повсюду, где была установлена жестокая эксплуатация человека человеком, возникло еще одно социальное явление: юридическая система, которая защищала такое положение вещей, а также выработалась особая мораль, оправдывающая существование этой системы. Те, кому система рабства дала власть и богатство, окружили себя атмосферой тщеславия, высокомерия и хвастовства, что впоследствии стало главной опорой расовых предрассудков. Именно поэтому Фернандо Ортис решил доказать кубинскому народу, что его первоначальный этнический состав отличался пестротой и что в него входили также и негры; что испанский язык, на котором говорят на Кубе, пропитан «африканизмами»; что чарующая кубинская музыка, завоевавшая весь мир, основана главным образом на негритянских ритмах; что кубинская сахарная и табачная промышленность, которой страна обязана своим богатством и славой, развилась благодаря труду негров. Из этого следует, что вся кубинская культура в этимологическом и этнографическом плане, вся кубинская культура, которая вносит свой вклад в мировую культуру, если смотреть с точки зрения конструктивного идеализма, братства и гармонии, возникла на основе слияния отдельных элементов, придавших ей оригинальный характер».
Фернандо Ортис не ушел из жизни – говорят и сегодня на Кубе. Его Дух нашел своих последователей. И в этом контексте нельзя не упомянуть Наталию Боливар.
Ее книга «Ориша на Кубе» стала большим достижением в научной жизни. По сути, это первая на Кубе монография, посвященная божествам пантеона йоруба и связи их верований с католицизмом. Автор пытается вскрыть корни синкретизации, т. е. образного переплетения и «породнения» идолов народных (точнее: племенных) верований с католическими святыми. Обосновано ее стремление наглядно показать детали самого этого процесса, где совершается не просто «слияние» божеств, а осуществляется взаимное обогащение сантерии и католичества в том виде, в каком они сосуществовали на Кубе. К изучению темы, ее сюжетов и различного рода нередко трудно объяснимых коллизий автор приступила в 50-е годы прошлого столетия. В 1956 году ей, студентке Гаванского университета, пришлось покинуть аудитории (Батиста закрыл университет) и перейти в Национальный музей изящных искусств. Ей были предложены должность переводчицы с английского и французского языков и работа в качестве экскурсовода. Согласилась.
Она считает, что ей очень «повезло». Здесь она встретилась с Лидией Кабрера, известным кубинским этнографом. Крупный специалист по негритянским тайным обществам (абакуа) сумела разглядеть в новой сотруднице пытливый ум и зоркий глаз. Ей удалось заинтересовать вчерашнюю студентку афрокубинской тематикой и получить согласие на то, чтобы начать изучение с ознакомления с черными богами и богинями. Труды Фернандо Ортиса помогли сделать выбор научного направления. Увлеченность ученого передалась и ей. В университет на студенческую скамью она уже не возвращалась и завершить высшее образование не удалось. Это не помешало ей стать одним из самобытных исследователей этнокультуры своей страны. Среди коллег она известна как высокообразованный человек.
Родилась Натали Боливар в аристократической семье 17 сентября 1934 года, росла в окружении знаменитостей из мира искусств. В тесном общении с такими самобытными художниками, как Сариано, Портокарреро, Мартинес Педро, Виктор Мануэль, состоялся ее художественный вкус. Вильфредо Лам стал одним из ее самых близких и преданных друзей. Внимание к ней проявляла ее знаменитая кузина – скульптор Рита Лонге.
В годы борьбы с Батистой Наталия ушла в революцию. Не случайно и то, что она носит фамилию Боливара, выдающегося венесуэльца, вошедшего в историю Латинской Америки как Освободитель – Симона Боливара. Оказалось, что его дед по материнской линии жил в Сантьяго-де-Куба. Здесь у него была семья. Это дает ей основание гордиться своей родословной. В годы революционной борьбы с тиранией, она не раз попадала в лапы полицейских, не миновала и тюрьмы. Как подпольщица и член революционного движения «Директорат 13 марта», она участвовала в легендарном нападении на 15-й полицейский участок в Марьянао. Среди ее близких друзей был и Фауре Чомон, первый посол Кубы в СССР после победы революции. Ее девиз: «Иметь друга – иметь все!». Ее пытливая мысль осталась верна собственному изречению: «Моя цель в жизни – выяснить для себя истинное значение каждого явления».
Книга «Ориша на Кубе» поначалу задумана была как справочник для драматургов.
Среди лиц, кто больше всего повлиял на написание этой книги, автор благодарно называет свою няню Исабель Кантеро8, негритянку народности конга, служившую в семье Боливаров с конца ХIХ века до самой своей смерти в 1971 году в возрасте 104 лет. Это она первая поведала ей мифы и легенды о духах, о жизни и быте ориша, рассказывала об африканских предках кубинцев.
В своих раздумьях, которыми я делюсь в моей книге, я широко, с благодарностью пользуюсь результатами трудов Наталии. Доверяю ее ценным наблюдениям, вижу истоки оригинальных мыслей, которые она со сказочной щедростью дарит тем, кому хочется вместе с ней уйти в лабиринты своеобразного, загадочного мира ориша, которые остаются с людьми, живут среди людей, не покидая земную твердь из любви ко всему живому и живущему.
Кубинский народ – настоящий «ахиако».
Мне часто от друзей кубинцев приходилось слышать это выражение. Но что же такое «ахиако»? Толком мне так никто и не объяснил. В памяти осталось: оригинальное, национальное блюдо кубинской кухни, к которому невозможно остаться равнодушным. Кто-то от него в восторге. У других – одно упоминание о нем заставляет содрогнуться и даже «закатить глаза», оставив в глазницах местечко только для белков. Есть и третьи … Они, если есть на то время и предрасположенность, «ударяются» в философские раздумья о том, что в характере кубинца нет ничего случайного, что все в нем предопределено. Особенно если речь идет о еде, питье, танцах и, конечно, музыке.
Но все-таки, что же такое «ахиако»? Это – блюдо, которое не последним стоит в меню каждого уважающего себя ресторана. И самое, что называется, простое в приготовлении. Идет в «готовку» все, что под рукой. Есть маланга? – годится. Есть зеленый банан? – годится. Рис, мясо, морковка, чеснок, томат, лук, травяная зелень, имбирь, паприка? Годится все, и все идет в единый котел почти одновременно. Но главное в ахиако – это, конечно, острый, самый острый из всех его видов (например, чили) перец, хотя это не очень характерно для кубинской кухни. Она – в принципе – щадящая. Но иногда хочется обжечь все свое нутро. И тут на помощь приходит, конечно, ахиако. Оригинальнейшее изобретение неведомого, не оставившего ни своего имени, ни звания кулинара. Жива, однако, благодарная память о нем.
Идеи Фернандо Ортиса о решающем влиянии негритянского компонента на сам процесс становления специфики кубинской культуры дают основание пойти дальше и получить убедительные свидетельства того, что речь идет не просто о составных частях культуры, ее «пестроте». На Кубе сформировалась принципиально новая цивилизация, имя которой афрокубинизм. Процесс длительный, мучительный, с издержками для всех истоков нового явления, но неумолимо закономерного. Избежать этого было столь же нереальным, как, скажем, остановить процесс вызревания национального самосознания кубинцев. И тот факт, что возникновение афрокубинизма, как нового типа цивилизации, явления в принципе этнического, шло во взаимодействии с социально-политическими процессами на острове, дает основание считать, что уходящие вглубь истории острова этнические корни цивилизация обретали социально-экономические и политические основы. Они и явились предпосылкой устойчивости нового явления, которое развивалось в дальнейшем уже по собственным законам. Афрокубинизм врос в плоть кубинского общества. Больше – стал олицетворением того нового, что было выковано историческими условиями, предопределено, вне шуток, колдовством живущих среди людей ориша. И когда мы хотим понять, что есть на самом деле культура Кубы, мы лишаем себя всякой перспективы, если игнорируем афрокубинизм как явление, пронизывающее ее сущность. Вместе с тем это вовсе не значит, что на этом древе нет мощных ответвлений, растущих и живущих по присущим только им законам, не нарушающим, однако, органическую цельность самого ствола. Свидетельство тому, я думаю, жизнь ориша, черных богов, которые давно покинули узкие для них рамки существования и по праву божественных существ и идеи нашли воплощение в музыке, поэзии, живописи. Во всем том, что нужно для свободного полета человеческого духа.
Афрокубинизм, как фактор становления кубинской нации, имеет свою непростую и долгую историю. При всех перипетиях развития человек стремился сохранить себя как неотъемлемую часть природы, сплетая мечту о своем совершенстве с богами. В них он хотел видеть то, к чему стремились телесная плоть и то духовное в нем, чему он часто отдавал предпочтение перед тем, что физически могли схватить, скажем, его глаза и уши.
В плане историческом в горн афрокубинизма вбрасывались судьбы и отдельного человека и целых сообществ чернокожих, вырванных из естественных условий в угоду золотому тельцу торгашей живым товаром.
Посланец Богов
Тамтам изваянный, тамтам напряженный,
рокочущий под пальцами Победителя-воина,
твой голос, глубокий и низкий, – это пенье возвышенной Страсти
Леопольд Седар Сенгор.
Черная женщина.
(Пер. Д. Самойлова)
История барабана всегда была связана с историей его основателя – негра. Предмет почитания и поклонения, посланец африканских богов, преследовавшийся расистскими властями; звуки его рассказывают о долгом и трудном пути, насчитывающем четыре столетия. Переливчатая дробь барабана, короля наших музыкальных инструментов, слышна во всех танцевальных ритмах – от сона до мосамбике.
Рохелио Мартинес Фуре
Жизнь негра – и в будни и праздники – немыслима без ритма, который «задает» барабан, переполняя его внутренний мир, собирая мысли, настраивая на добрые дела, зазывая на танец. Так было во все времена. Если нет под рукой инструмента, в «барабан» он превращает любую деревянная плоскость, любой кусок дерева, будь это всего лишь тара, выброшенная хозяином лавки за ненадобностью. Все, из чего можно извлечь звуки, созвучные его состоянию.
Барабан стал объектом специальных исследований. Фернандо Ортис одних только разновидностей африканского барабана насчитал более ста типов. На все случаи жизни. От диалога с оришей о насущных тяготах, поклонения идолам, отправления культовых ритуалов до безудержного искрометного веселья, вносящих во внутренний мир негра умиротворение, блаженство, гармонию, чувство исполненного перед богом долга. И, конечно, благодарности за возможность превратить стук своего сердца в бой барабана, вознеся себя тем самым к заоблачным высотам, в неземное царство божеств.
«Никто кроме негра не умел извлекать из барабана его громовую музыку, не умел делать барабаны с большей любовью и почтительностью, чем негр, никто (кроме негра) не рисковал своей жизнью, чтобы защитить барабан от полицейского произвола. Только благодаря неграм он совершил триумфальное турне по всему земному шару, демонстрируя разнообразие и богатство ритмов».
Слова эти принадлежат замечательному кубинскому этнологу Рохелио Мартинесу Фуре, одному из вдохновенных энтузиастов создания Национального афрокубинского фольклорного ансамбля, который после победы Кубинской революции в 1959 году стал последовательным, скрупулезным собирателем и популяризатором афрокубинской музыкальной культуры, возрождая эпоху тысячелетней давности черного континента. Барабан во все времена олицетворял своего создателя, был его Галатеей. У каждого племени был свой тип барабана. Его наделяли «душой». На него возлагалась обязанность взять на себя все тяготы племенного сообщества. Больше. Разделив судьбу племени, какой бы драматичной она ни была, барабан обязан был хранить в себе его душу. И хранил, не давая отсечь то самобытное, что присуще негру. Самобытность, не сравнимую в подсознании негра ни с чем иным, ибо только она вскармливает его дух, осмелившийся взметнуться к высям. Хотя сам он волей исторических обстоятельств и неподдающемуся разуму, лишь по прихоти золотого тельца, был превращен в «кусок черного дерева», в орудие, лишенное права даже говорить – раба.
И целые племена, особенно малочисленные, вымирали, истреблялись, растворялись в общей массе. И только барабан помнил свое племя! Бережно хранил память о нем в своей Анье – душе, что была неподкупна и независима. Высокой была смертность негров, но бессмертна Муза барабана, впитавшая в себя звучные, поэтичные названия племен: йоруба, конга, йолофе, карабали, эгуадо, арара, мандинго и многие другие. Перед мощью духа африканского барабана бледнели завезенные на Кубу из Испании редобланте и бомбо, взятые на вооружение военными оркестрами, которые, в конце концов, переняли дробь африканского барабана, но так и не научились говорить так, как это умеет делать только африканский барабан под руками тамбалеро.
Африканские барабаны бывают священные (ритуальные) и светские. Для негра барабан – живое существо, связующее звено между Богом и им, человеком, неразрывная нить между душами, живыми и мертвыми, воплощение духовных устремлений земного человека. Он зовет в бой, его голос скорбит на похоронах, радуется на свадьбах, разносит новости по всей округе. Церемониал его хранения, выноса на «службу» и игры на нем очень сложен, обставлен торжественностью.
Рохелио Мартинес Фуре пишет: «Сегодня барабаны илу (йоруба), нкамо (карабали) и нгома (конго) по-прежнему исключительно популярны на Кубе. Именно барабан возвещает о появлении нового посвященного в тайны религии. Негры верят, что барабан доносит эту весть до богов, будь то орича племени йоруба, водумы арара или же духи предков, которым поклоняются члены тайного общества Абакуа. Барабан взывает к различным богам и даже заставляет их появляться среди смертных в человеческом обличье. Печальная дробь барабанов слышна и на похоронах, где они навсегда расстаются с одним из своих почитателей. Священный барабан, однако, можно встретить лишь во время ритуальных обрядов. В тайну его создания, музыкального строя и искусства игры на нем посвящена лишь небольшая группа верующих той или иной религии.
Церемония создания такого барабана сложна. Ей сопутствуют особые обряды, религиозные песнопения и жертвоприношения. Лишь определенные породы дерева, указанные оракулами Ифа или дилОгунами – священными раковинами, могут быть использованы при создании остова барабана. А когда барабан готов, тайник Анья помещен на свое место и натянута кожа, необходимо, чтобы другие, уже прошедшие церемонию крещения барабаны проверили «Голос» новорожденного и оценили, может ли он играть в литургиях. Лишь после этой церемонии, в которой принимают участие исключительно музыканты, принесшие особую клятву, барабан уже не может продаваться. С этого момента он – живое существо, облеченное всей властью Анья. Кожу священных барабанов не разрешается натягивать с помощью огня. Для этого музыкантам необходимо в соответствии с типом барабана или постучать по краям, по колкам, по клиньям системы натяжки, или просто подержать инструмент на солнце».
Барабаны требуют тщательного ухода, и это доверяется только тамбалеро – барабанщику, который выдержал испытание. Инструмент должен содержаться в идеальной чистоте и быть всегда в боевой готовности выполнять свои сложные функции. Считается святотатством, если к священному барабану прикоснется женщина, ибо она, по мнению тамбалеро, ослабляет звук инструмента, глушит его звучание, забирая энергию его Души. Но не менее строги требования и к мужчинам-барабанщикам. Перед тем, как взять барабан в руки, мужчина должен пройти обряд очищения от, возможно, закравшейся в него «скверны». Во всяком случае, он хотя бы сутки, ровно двадцать четыре часа, не должен находиться в обществе женщины.
Профессия барабанщика считается особо уважаемой, сами же они глубоко почитаемы, и в их кристальной чистоте никто не может себе позволить усомниться: так ясен, светел и сиятелен его ореол. На священных барабанах позволяется исполнять только религиозную музыку и сопровождать ритуальные песнопения. Под страхом божественной кары недопустимо исполнение светской, как правило, танцевальной музыки. Тому есть объяснение. Согласно мифам сам по себе барабан принадлежит Чанго, богу огня, грома, молнии, мужества. Ради того, чтобы владеть барабаном, этот бог отказался от гадальной доски и сидячего образа жизни, дав себе всецело раствориться в стихии грозы – ударах грома и сверкании молнии. Дробь барабана, пленившая грохот бури, соответствует характеру лишь этого бога.
Священные барабаны хранились в святых домах – Иле Оча, их приходилось прятать подальше от постороннего глаза, чтоб «не сглазить» и тем самым лишить его могучей силы, которой он обязан обладать. Вход же в Иле Оча всем посторонним – а это: неверующие и непосвященные в веру – был строго запрещен. Но Иле Оча, как это ни странно звучит, было надежным только в колониальные времена. К священным барабанам и ритуальным предметам колониальные власти относились без пиетета, но с пониманием их важности в повседневной жизни своих рабов и со снисхождением. С приходом же в страну янки – а они пришли сюда в ходе испано-американской войны 1898 года – и установлением псевдореспублики судьба негра и барабана круто переменилась. Страной правили исключительно ставленники вашингтонской администрации и американского капитала, заинтересованного в укреплении здесь своих позиций. Неоколониализм был страшнее колониализма. Ложью, предательством, низменностью была опутана вся жизнь. Афрокубинская культура подверглась гонениям. На священные барабаны был наложен запрет, афрокубинская музыка была объявлена вне закона. Жизнь негра стала пострашнее жизни времен классического рабства.
Заслышав звуки барабанной дроби, полицейский врывался в святые дома, кромсал барабаны, сжигал ритуальные предметы, а наиболее приглянувшиеся ему забирал себе или относил в полицейский участок. Нередко по доносу какого-либо негодяя подобные погромы заканчивались тем, что хозяина Иле Оча бросали в тюрьму, судили, гноили за каменными стенами, иногда просто выбрасывали в море на съедение акулам, нагоняя страх на всю округу.
И все же власти были бессильны перед верностью негра своим африканским предкам, их обычаям, всей духовной культуре. Эту верность он пронес с достоинством и убежденностью фанатика в своей правоте. Враждебное отношение к нему, расправу с ним он воспринимал как вражду и борьбу с его богами, которых он обязан защитить. Пусть даже ценой собственного страдания и унижения на чужбине. Вдали от исторической родины, которую помнила его горячая, взбодренная палящим солнцем кровь. Эта кровь, души предков и божества, которым он поклонялся, обязывали помнить.
И прав Рохелио Мартинес Фуре, когда говорит о бесплодности действий кубинских властей: «С того времени, как религиозные обряды первых христиан и евреев стали подвергаться преследованиям, они начали отправляться тайно и с еще большим усердием. То же самое произошло и с африканскими обрядами. Исторический опыт, богатый примерами религиозных гонений, ничему не научил бездарных правителей, солдафонские методы, применявшиеся по отношению к неграм, создавали в среде верующих ореол мученичества. Барабаны выжили. Несмотря на все репрессии со стороны республики».
Анья – душа барабана стала бессмертной, хотя ей приходилось менять «наряд», остов. Негры становились на редкость изобретательными, когда надо было оградить Анью от возможных репрессий со стороны власть имущих. Они шли на различного рода уловки, меняя внешний вид барабана. Так на отдельных из них появились металлические ключи, остов других делался из бочек из-под испанского вина или корзин из-под оливок. Анья торжествовала в талантливых руках истинного и истового тамбалеро с еще большей готовностью, отдавая себя во власть то скорбных, то радостных песнопений, возносивших хвалу божествам. И завоевывала все новые сердца подлинных ценителей музыки на свою сторону, будоражила мысль, вдохновляла художников и поэтов, музыкантов и ваятелей, танцоров и певцов. Ширились ряды поклонников афрокубинизма: белокожие деятели кубинской культуры бросали вызов правителям, воспевая афрокубинизм, а один из лучших композиторов-классиков, известный далеко за пределами Кубы Катурла, полюбил негритянку, шокировал свое аристократическое окружение, женившись на ней.
Шел 1936-й год. Его можно считать поворотным в исторической судьбе барабана Бата. Впервые за столетия священный барабан покинул Иле Оча, чтобы предстать перед непосвященными в веру. В переполненном актовом зале Гаванского университета собралась интересная, свободомыслящая публика. Все явились сюда с одной целью: услышать лекцию Фернандо Ортиса о музыке народности йоруба. За кафедрой невысокий, полноватый уже немолодой (ему шел пятьдесят пятый год), свидетельство тому лысеющее темя в обрамлении седых, аккуратно зачесанных волос. Но молод его острый, глубокий, лукавый взгляд. Он обращен вглубь зала, где среди слушателей, как он успел заметить, много друзей, коллег, соратников по только что основанному им журналу «Ultra» («Ультра»), на который он лично возлагает большие надежды по собиранию сил для создания Общества афрокубинских исследований в Гаване. Через год Общество появится и приступит к сложной и небезопасной в глазах властей работе. Этим переменам помогла революция 30-х годов, свергнувшая тиранию антильского Муссолини – Герардо Мачадо.
На просцениуме барабаны бата и известные в народе барабанщики: Пабло Роче – Акилап Куа (так звучит его имя на языке йоруба и переводится как «Мощная рука»); Агедо Моралес и Хесус Перес. Все они – друзья Ортиса, его коллеги, его опора сегодня на лекции и его надежда на то, что сегодня ему удастся донести до слушателей все богатство и глубину музыкальной культуры народности йоруба. Для самих же барабанов Бата – это первый их «выход в свет», первые шаги на их пути к «светской жизни». Их звучание очарует присутствующего в зале дирижера симфонического оркестра и композитора Хильберто Вальдеса.
Дон Фернандес – так почтительно называли Ортиса все, кто его знал и высоко чтил – в мгновение ощутил свою чрезвычайную ответственность перед собравшимися и понял: сегодня от его лекции зависит нечто большее, чем просто ознакомление присутствующих с музыкой йоруба или рассказ о ритуальных обрядах африканцев. Всеми фибрами своей души ощутил ученый, что ему представилась редчайшая возможность публично вознести кубинского негра как творца самобытной музыкальной культуры, в которую он вместил историю своей жизни и судьбы, передал свое мироощущение и пленяет изысканностью неуемного темперамента.
Дона Фернандо, стоящего за кафедрой, в этот необычный день вдохновляло все, публика внимала каждому его слову. Красноречие при всей его научной строгости достигало своей цели. А цель состояла только в том, чтобы найти отзвук чувствам и мыслям, которые переполняли его самого, как ученого, человека, признанного друга чернокожих, щедро открывающих ему все самое сокровенное их богатого духовного мира. С какими мыслями пришел сюда он? Вот они в их тезисном изложении.
«Эмоциональный настрой африканских негров обусловлен их неразрывной связью с племенем, где индивидуальности не существует. Уже по своему происхождению африканское искусство неотделимо от жизни социальной ячейки. Поэтому его истоки – в религии и магии, а наиболее яркое проявление – в танцах. Оно возникает и живет в толпе, как групповое действие».
«Негритянское искусство – искусство общественное. Этим оно отличается от искусства европейского, более индивидуалистического».
«Негритянская музыка, как таковая, вместе с песнями, танцами, мимикой несет огромную социальную нагрузку. Она целенаправленна и цель ее – действия коллектива, именно действия, а не развлечения. Это не развлекательная музыка, оторванная от забот повседневной жизни; напротив, в ней заключено как бы эстетическое осмысление жизни во всех ее главных направлениях. Это музыка действия, она направляет людей по жизненному пути, а не отвлекает их от общественно-полезных человеческих функций.
Нельзя утверждать, что африканская музыка – это только эмоциональная музыка, что в ней никак не участвует разум… Негритянская музыка никогда не исполняется только для удовольствия и развлечения публики, как это делается у нас в парках , где по вечерам у нас гремят военные оркестры, или в концертных залах, куда люди приходят послушать симфоническую музыку, причем, иногда просто отдавая дань моде. Негритянская музыка всегда связана с жизнью данного коллектива и несет религиозную, утилитарную, драматическую или любую другую нагрузку. В негритянских песнях преобладает диалог. Один певец начинает молитву или заклинание, другой присоединяется к нему. Куплет и припев. Певцу подпевает целый хор, а иногда и два хора. В такой манере в основном исполняется ритуальное песнопение. Строфа, припев и ритмическое сопровождение, повторяемое бесконечное число раз. Негр практически никогда не поет в одиночку. Если это случается, то так только кажется слушающим, потому что он во время пения всегда слышит какой-то другой внутренний голос, который ему отвечает».
«Африканский негр со свойственной ему все одушевляющей фантазией находит «товарища» не только в каждом живом существе, в каждом животном, но и в каждом дереве, в каждой скале, во всех предметах, которые его окружают. Он все очеловечивает, все наделяет всемогущей таинственной силой и в своих безудержных эмоциональных излияниях со свойственным ему красноречием беседует с выдуманными этими существами… Африканский негр никогда не бывает один, потому что с ним вся Вселенная, наполненная оживленными его воображением предметами. Он всегда беседует с кем-нибудь, всегда поет дуэтом, а иногда ему вторит целый хор».
«Песня негра – это беседа. Хотя часто лишь с воображаемым собеседником. И даже если мы слышим вдохновенный монолог, он является лишь слышимой частью его диалога, собеседника же услышать невозможно, так как его речь беззвучна или «ультразвучна», как сейчас говорят. Собеседник – это или божество, или враг, находящийся где-то далеко, или больной, или жертва колдовских чар, или какая-то сила, которая должна ответить действием на заклинание или, наконец, просто предмет, очеловеченный мифотворческим воображением негра. В таком общении есть что-то магическое, таинственное».
Приведенные выше выдержки из лекции дона Фернандо уже дают возможность представить напряженность, которая охватила присутствующих в зале. И это ощущение становилось все более явственным, когда в диалог с оратором по его едва уловимому знаку вступали барабаны Бата: Акилап Куа обращался к Агедо Моралесу, а Хесус Перес завершал музыкальную фразу. Представление становилось непередаваемо прекрасным, когда дон Фернандо мимикой, пантомимой, жестами пояснял барабанную дробь, а три его друга-тамбалеро восхищенными взорами вели с ним темпераментный разговор по теме, понятной только им. Это был также «диалог». Аньи барабана Бата с просветителем- ученым, несущим божественные знания сидящим в зале слушателям.
Хильберто Вальдес покорен. Одним из первых он включил в свои сочинения негритянскую литургическую музыку. В его симфоническом оркестре зазвучали барабаны Бата. Вряд ли можно усомниться в том, что негритянская музыка восторжествовала, победила. Со временем покорение «белой» симфонии стало непреложным фактом.
Барабаны Бата еще не раз покидали Иле Оча. В 1954 году семидесятитрехлетний неутомимый поклонник и интерпретатор афрокубинской музыки дон Фернандо еще раз устроит праздник Бата в Гаванском университете, соберет вместе всех, кому дорог этот ритуальный, могущественный инструмент, кому доступна и понятна монументальность его звучания возвеличивающего мирскую музыку смертных.
Можно с уверенностью сказать, что барабан Бата выполнил свою историческую миссию, которой был наделен его создателями.
Отдельные типы барабанов
Бата (Батас)
Это древний священный барабан племени йоруба. Остов закрыт. Для бата характерно натягивание кожи с двух сторон постромками из бычьей кожи. Имеет три вида: ийа – самый большой из них – мать располагается всегда в центре. Его кожа окружена двумя поясами с колокольчиками и маленькими бубенцами чаворо. Средний барабан носит название итотеле, маленький – оконколо. Считается, что тайна божества, Анья, заключена в этих барабанах. Хильберто Вальдес считает, что эти барабаны настраиваются, как и любой другой музыкальный инструмент на ноту ля. Причем, барабаны настраиваются в порядке очередности, начиная с самого большого и в зависимости от его настройки, настраиваются все остальные. При этом, например, сочетание итотеле и оконколо образует ми-мажорную терцию. У барабанов бата постоянной является битональность. Нотная запись ритмики барабанов дается с большим трудом, особенно когда тамбалеро в угаре и начинает импровизировать. Хильберто Вальдесу удалось сделать нотные записи с большей или меньшей, на его взгляд, удачей и убедился, что эта полиритмия не имеет ничего общего с претенциозной и часто фальшивой полиритмией многих европейских композиторов 20-30-х годов прошлого века. Секрет звучания барабанов бата во многом зависит от специального вещества под названием фаддела или ида, которое наносится на кожу ийа и итотеле по религиозным соображениям и которое резко усиливает звук.
В барабаны бата бьют руками по обеим сторонам. Это самые «говорящие» барабаны. Интересное наблюдение сделал известный кубинский писатель А. Карпентьер. В книге «Музыка Кубы» он пишет: «Бывают случаи, когда барабаны батас исполняют целые отрывки, имитируя человеческие голоса, чему способствует звучность их настройки и виртуозность исполнителей. Во многих случаях ведущий ритм их звучания приобретает характер своего рода «ритмического лада» (modo rítmico). Действительно, как можно говорить о ритмике в строгом понимании этого слова, если мы встречаемся с состоящей из длительностей и групп длительностей реальной фразой, нотация которой выходит за границы отдельных тактов еще до того, как приобретает закономерную ритмическую функцию путем повторения? Когда это происходит (и довольно часто), перед нами «ритмический лад» со всеми его собственными акцентами, которые не имеют ничего общего с привычными для нас понятиями о сильных и слабых долях такта. Исполнитель акцентирует ту или иную ноту не потому, что он скандирует, а потому, что того требует традиционная «экспрессия» воспроизводимого ритмического лада. Не случайно ведь негры утверждают, что они «заставляют барабаны говорить»! Подумайте теперь об ошеломляющем эффекте, производимом движением и внутренним биением нескольких одновременных ритмических ладов, устанавливающих между собой таинственную связь и сохраняющих, тем не менее, некоторую независимость планов, и вы будете иметь отдаленное представление о колдовской экспрессии некоторых моментов игры на батас»9.
Йеса
Это еще один тип священных барабанов йоруба. Кожа в них натянута также с двух сторон остова, но бьют только в одну сторону и при том не руками, а маленькими палочками, которые обязательно должны быть изготовлены из гуайявы, дерева также священного для каждого кубинца. Но у этого типа барабана есть один вид, по которому бьют только голыми руками. Это бахо. Всего барабанов йеса четыре вида, все они имеют цилиндрический остов, сделанный, точнее, выдолбленный из одного куска дерева, ствола. Натяжка кожи производится зигзагообразными холщовыми петлями. Как и бата, йеса содержит тайну Анья.
Арара
Приверженцы культа арара, распространенного главным образом в провинциях Матансас и Гавана, имели свой тип барабана. Он, по словам Ортиса, напоминает башмак. Кожа натягивается с помощью колков, упрятанных внутрь инструмента. Эти барабаны разрисованы в символические цвета, нередко украшены фигурками ритуального характера. Важнейшими видами барабана арара являются: ньонуфо, ньонахо, гуэгуэ, асахун, аплити, ачеболиса. Эти инструменты требуют тончайшего исполнения: в них бьют маленькими палочками, точнее сказать – тоненькими, гибкими прутиками.
Абакуа
Это ритуальные инструменты карабалийского происхождения. Ими пользуются члены тайного общества племени карабали. Делаются барабаны из кедра и козлиной кожи. Остов открытый, натяжка производится с помощью канвы и клиньев на стенках барабана. Имеется четыре вида. Самый большой – бонко энчемийа; три других – оби-апа, бианкоме, кучи йерема. Эти инструменты особенно почитаются и любимы ньяньигами, причем, сами ньяньиги предпочитают более примитивную – музыку, что ближе к звукам природы. Тайные общества ньяньиго получили более широкое распространение, чем все остальные по той простой причине, что доступ в них не был отягощен строгостью ритуалов. Туда могли вступать люди любого происхождения. Возможно, поэтому среди них можно было встретить и китайца, и даже испанца. Главное, и, пожалуй, единственное, условие вхождения в это тайное общество: строгое подчинение руководству. Это было своего рода «народное масонство». И соответственно инструменты абакуа не были опутаны всякого рода таинственностью и излишней строгостью.
Светские барабаны
К их числу относятся юка, конга, боку и бонго. Каждый из них имеет свою индивидуальность, своеобразны и их функции, но объединяет их то, что все они предназначены для веселья. Игрой на них сопровождаются шествия, танцы, массовые гуляния и карнавалы. Они помогают простому человеку на свой лад выразить себя, свою индивидуальность, тягу к самодеятельному творчеству.
Юка – старинные светские барабаны племени Конго. Их цилиндрической формы открытые остовы выдалбливаются с помощью огня из цельного ствола агуакате или миндального дерева, кожа, как правило, воловья или бычья. Самый большой барабан – каха, в который бьют руками, средний – качимбо, маленький – мула, в них бьют и руками и палочками: кто как умеет и хочет.
Бонго. Маленькие барабаны, соединенные попарно. Делаются либо из цельного дерева, либо из бочарных досок, а кожа прибивается гвоздями наипростейшим способом или натягивается металлическими ключами. Этот светский барабан особую популярность обрел в оркестрах, исполняющих танец сон, и распространен в основном в провинции Ориенте.
Бонго стал «персонажем» многих поэтических произведений так непохожих друг на друга кубинских поэтов прошлого века Николаса Гильена, Эмилио Бальягаса, Рамона Гирао.
Запел бонго свою песню,
А смысл той песни таков:
Здесь даже неженка сразу
На мой откликается зов.
Одни кричат: «Наконец-то!»
Другие: «Как же без нас?»
Мой ломкий и хриплый рокот,
Мой гулкий глубокий бас
Негра и белого сводят
В танце одном: их тела
И души смуглы не от солнца –
Под кожей их кровь смугла.
Пусть кожа – не цвета ночи,
Но в сердце – мгла вечеров.
«Песнь бонго» (перевод Е. Солоновича)
Талантливая переводчица с испанского мой друг Инна Чежегова, вдохновленная и стихами Гильена, и звуками бонго, на мой взгляд, очень удачно донесла ритм и стиха, и самого инструмента до русского слуха. Может быть, и тебе, читатель, воспроизведя вслух слова, удастся услышать и вживую воспринять волшебство звучания бонго:
Звучит он, ритм, звучит он,
Звучит он, звучит он, ритм,
Ритм, звучит он, звучит он,
Звон!
Бонго в руках виртуоза бонгосеро воскрешает в памяти, в крови, в психике исполнителей – и танцоров и тамбалеро – времена глубокой африканской древности. Не прерывается тонкая нить преемственности цивилизаций, вселяет ощущение полета в будущее:
Руки – чтобы бонго
Жаром ладоней ласкать,
И невесомая стать.
Так вот и мне бы
Взмыть в ястребиное небо.
Хищные пальцы – они закогтят,
Кого захотят…
(Перевод М. Самаева)
А эти строки принадлежат «белому» – не чернокожему – поэту, Эмилио Бальягасу (1908 – 1954), известному не только на Кубе талантливому переводчику, тонкому знатоку и ценителю мировой поэзии, автору историко-литературных работ. На редкость искренне и осязаемо воспроизводит он художественные особенности песенного и танцевального афро-кубинского фольклора. Потомкам в подарок он оставил замечательную, овеянную неповторимой славой «Тетрадь черной поэзии», которая дышит любовью, пониманием психологии творца и стихии творчества:
Эти негры – их толстые губы всегда
Тянут незримое сахарное вино,
Африканские рты полны белизны:
ими поет
и изъясняется
забытая, древняя наша душа.
Перевод М. Самаева
Сложен был и путь барабана в светское, тем более – великосветское, общество колониальной Кубы. Но исторически этот путь был все же предопределен.
Вне музыки – ритмов, гимнов, танцев, хоровых песнопений – невозможно себе представить негра, его жизнь – и повседневную и в праздники. Алехо Карпентьер в уже упомянутой нами книге тему негритянской музыки выделил в специальный раздел.
По данным автора, «из переписи 1827 года явствует, что в Гаване в то время на 16520 белых (мужчин) было 44 музыканта, на 6754 «цветных» (свободных) приходилось 49 музыкантов, то есть в три раза больше». Одна из причин непропорционального роста численности музыкантов среди негров состояла в том, что колониальные власти запретили неграм заниматься юриспруденцией, медициной другими профессиями. Но даже здесь, в сфере музыки, музыкант-негр не мог занять, например, место в капелле собора Гаваны. Вместе с тем духовное во внутреннем мире негра искало выхода. Что же ему было оставлено? Танцы. Но они могли быть только «уличными», народными, ибо и негритянским танцам запрещен был вход в креольское общество, где вечерам танцев предавались с неистовством: так в одной только Гаване ежедневно, по свидетельству современников, проводилось до пятидесяти танцевальных вечеров. Но они открывались «пресными» менуэтами. Со временем огненные танцы с улицы, потеснив чопорных танцовщиков, ворвались в светские салоны. Известно, например, что в 1856 году был устроен большой великосветский бал самого, что ни на есть аристократического общества Сантьяго-де-Куба, где его участники с неистовством предавались контрадансу. Между прочим, ритм, широко известный как «ритм хабанеры» (то есть «ритм Гаваны»), считает Карпентьер, появился в контрадансах. «Народные танцы начала ХIХ века, по его мнению, были горнилом, где, подогреваемые ритмической фантазией негров, переплавлялись во французский контраданс, андалузские жанры болеро, куплеты театральной тонадильи и создавались новые жанры»10.
Но что значит ворваться «негритянским ритмам» в танцевальные салоны? Они невозможны без сопровождения барабанов. В итоге сам собой барабанам был открыт путь в салонные оркестры светского – белого – общества. Однако, это вовсе не означало, что достоянием кубинского общества стала африканская музыка во всем ее богатстве. Только в конце ХIХ века, считает Карпентьер, «древняя музыка Африки, временно притаившаяся в негритянских бараках и жившая в сердцах рабов и вольноотпущенных, вышла на волю и проникла в танцевальную музыку».
Музыка и ритмы Кубы
Нас называют они людьми хлопка, масла и кофе,
Нас называют они людьми безропотной смерти.
Мы же – люди радостной пляски, чьи ноги
обретают мощь, ударяя о твердую землю.
Леопольд Седар Сенгор. (Пер. Е. Гальпериной)
Ураган, бушующий в Карибском море и обрушивающийся на архипелаг, легкое содрогание земли, тропический бриз, шелест пальм, бег волн – таков язык танца, навевающего легенды, старые обряды. О традициях и истории острова можно узнать даже по чувственному или агрессивному покачиванию бедер, по напряженности мускулов, по движению руки, рассекающей воздух или плывущей в пространстве.
Иван Каньяс, фотохудожник
У кубинца ритмы в крови. Он рождается с ними. Кубинцы нередко шутят: уже первый крик только что родившегося младенца созвучен определенному ритму и неповторим. У каждого свой, присущий только ему. По этому крику-ритму, говорят, можно предсказать даже Судьбу появившегося на свет человека. Так ли это на самом деле, утверждать не берусь. Но лично стала свидетелем того, как – на моих глазах – из уст автора «Марша 26 Июля» Агустина Диаса Картайи вырвались восторг, восхищение ритмом танца трехлетней девчушки под звуки, извлекаемые из деревянного ящика вдохновенной рукой музыканта, похоже отца юной танцовщицы.
Какая интересная шарманка. – подумала я и взглянула на моего знаменитого гида по карнавалу в Сантьяго-де-Куба.
– Órgano Oriental (орган Ориенте). – произнес Картайя и самозабвенно любовался малышкой, которая, держась крохотной, не более пятака, ладошкой своей правой руки, вытопывала ножками сложнейшие движения. Было это на карнавале 26 июля 1967 года. Выдающийся композитор, соратник Фиделя Кастро по штурму казарм Монкадо и Байямо, познавший застенки тюрьмы острова Пинос, двухметрового роста красавец-негр, похоже, самим Провидением был послан мне в гиды на этом карнавале. Без этого сопровождения я никогда не смогла бы не только постичь, но даже приблизиться к постижению души и духа этого красочного, многоголосого празднества. На удивление монолитно сплавлены были в этом празднике в единый организм, в общую для всех радость движение, улыбки, смех каждого его участника, излучающего, между тем, волю к свободе остаться самим собой, ничем не отягощенной индивидуальностью. Обладателем мастерства, дара быть артистом, достойным внимания других. Все это объединял звучный ритм – подлинный хозяин и дирижер карнавального священнодействия.
– Мira, Zoia! Que marvilla! Es un milagro! (Смотри, Зоя! Какое чудо! Какое чудо!) – внезапно раздался надо мной голос Картайи. Повернувшись к нему, я увидела: Картайя сиял, лицо его было озарено торжествующей гордостью. Мгновенье остановилось не только для него. И было оно воистину прекрасным. Но что творилось в душе человека, который, конечно, вряд ли забыл, как ровно четырнадцать лет тому назад он, тогда еще совсем юный, держа в руках мелкокалиберную винтовку, ринулся на штурм батистовской твердыни. В его памяти этот день, конечно же, оставался днем гибели соратников, потери друзей, днем трагедии, разыгравшейся у стен Монкады 26 июля 1953 года.
Не рискнула я ни словом, ни вздохом встревожить, быть может, совсем короткий миг, который бывает в жизни каждого человека и властителем которого становится память сердца, движение души, успевающей растворить в себе пространство и время.
Как долго длилось то мгновенье? Быть может, доли секунды… Может, минуту… Может, это была стихийно родившаяся совместная минута молчания – моя и Картайи. Из этого состояния нас вывел внезапно оказавшийся рядом жизнерадостный человек, Хосе Луис. Он протискивался к нам сквозь плотную людскую массу, громко напевая гимн, созданный Картайей. «ADELANTE CUBANOS» – гремел его, едва различимый средь шумного карнавала, голос.
– Вперед кубинцы! – произнесла я эти слова гимна по-русски.
Такую массу танцующих (у каждого – танец свой, с неповторимостью движений), поющих, крутящихся в вихре ураганной музыки, несущейся со всех сторон, я видела впервые. Странно немного, но у меня не было в этом многоголосии ощущения какофонии. Как достигалась гармония, для меня остается по-прежнему загадкой. Такое обилие звуков, ритма, музыкантов! Может быть, тамбалерос обладают особым секретом взаимодействия, а может, души барабанов – аньи – слетевшись на такое празднество, умеют радоваться в унисон.
Все это незабываемо. Без этого своего «путешествия» по карнавалу вряд ли мне удалось бы ощутить тот самый момент истины рождении самобытной, афрокубинской культуры Кубы, формирования единой национальной психологии, самоутверждения личности и осознания себя индивидуальностью вне зависимости от места, отведенного человеку в социальной структуре общества.
Кубинский танец имеет свою живую историю, насыщенную драматическими страницами и баталиями за свое право быть. Без танцевальных ритмов нельзя представить себе ни удивляющую своим богатством поэзию, ни пленяющую страстью, зовущую не к созерцанию, а к действию музыку Кубы.
Все эти чувства и мысли проносились во мне, поражая меня неведомой мною ранее новизной восприятия звука. Звука, как такового. В тот момент как-то само собой из сонма звуков, наплывавших один на другой, выделялся высокий, нежный, лиричный голос моего именитого друга. По моей просьбе он спел свой новый гимн, «Тricontinental», написанный. незадолго до этого и посвященный состоявшемуся в Гаване конгрессу трех континентов: Америки, Африки, Азии. Поразил меня голос певца. Контраст показался неожиданным: у огромного, могучего «Геракла» был мягкий, нежного тембра лирический тенор.
Но вернемся к малютке-танцовщице, так восхитившей Картайю. На ее, сшитое по последней моде платьице, почти до пят, едва ли было израсходовано полметра нехитрого голубого ситечка, точнее, кисеи. Его крохотные крылышки и рюши взмывали в воздух с непередаваемой жизнерадостностью, колыханьем в такт поющей волшебной шкатулки то мелкой рябью, то встревоженными волнами. Нежно-нежно. самодельное творение «орган-ориенталь», не ведал устали, рождая все новые и новые «мелизмы» созвучий и ритмов. А чудо-танцовщица, виртуоз-невеличка вдруг совсем как взрослая женщина перехватила устремленный на нее восторженный взгляд Картайи. Ответной наградой нам всем был новый взрыв вдохновения: крохотные ножки внезапно и мастерски уже перебирали дробь, исходившую от бонго, маленького барабанчика, неожиданно подключившегося к этому самодеятельному концерту.
Карнавальная картинка завораживала непосредственностью мгновенно рожденного «сотворчества» неравных музыкальных величин. В мыслях же и душе профессионального музыканта оно фиксировалось уже в виде новых маршей, гимнов и песнопений, чтобы вернуть в мир «большой» музыки неожиданно, в гуще народной возникшие созвучия как данная человеку от рождения неугасимая страсть к творческому самовыражению. Будучи у Картайи гостем его дома, куда были приглашены его друзья-музыканты (нет сомнений: то были наверняка тамбалерос), я не решилась просить их об исполнении ими песен. Вели они себя скромно, держались, как мне показалось, так отстраненно, так глубоко ушли в «затаенность», что у меня не хватило смелости разрушить особую, как бы парадоксально это ни звучало, атмосферу публичного уединения. Они так ритмично раскачивались в своих креслах-качалках, что само это воспринималось мной благодарно, как музыкальный аккорд к пребыванию «совьетико» (так кубинцы с любовью, очень родственно называли советского человека) в доме известного всей Кубе и всеми уважаемого человека. Немного жаль, конечно. Но мое пребывание было скрашено вернувшейся с работы красавицей-женой, родившей композитору десять, как я их окрестила, «картайят». Таких же красивых, как родители, с озорным взглядом глубоких глаз мальчишей. Дочерей у них на тот момент еще не было. Появились ли позже, я уже не знаю. Я еще подумала тогда: не потому ли так восторженно смотрел Картайя на девочку с карнавала, что мечтал о дочери.
В таком восприятии происходящего я была не одинока. Мой постоянный гид Аида Марин, представительница народности йоруба, дочь известного на Кубе тамбалеро, кому с легкостью покорялись барабаны, после нашего посещения дома Картайи стала как бы моим добровольным консультантом по всем «музыкальным» вопросам, а сказанное «иллюстрировала» своим прекрасным исполнением кубинских песен.
Румба
Румба – танец, созданный неграми для развлечения. Мирской – не ритуальный (а может любовь – ритуал?). Черный раб, танцуя забывал обо всем на свете, даже о своих божествах. Веселился на славу, стараясь как можно острее выразить свою индивидуальность. Первоначально румба носила характер песни – социального протеста против несправедливости хозяина и властей.
Кубинская румба имеет три разновидности: Ямба, Колумбия, Гуагуанко. Все они не только «танцуются» но и «поются». Не бывает негритянских праздников без румбы.
Особенно стоит выделить Компарса. Строго говоря, Компарса (Comparsa) – это в испанском и латиноамериканском мирe группа самодеятельных артистов, певцов, музыкантов и танцоров, которые принимают участие в каких-то народных гуляниях, часто каких-то специфических карнавалах. Но на Кубе этим словом называют и сам «праздник» – танцевальное шествие ряженых. Это шествие происходило в День Тела Господня и в День Волхвов. Компарса – временное отчуждение раба от зависимости, невольника от рабства. К нему готовились весь год: шили костюмы, сочиняли куплеты, писали музыку…
Были времена, когда компарса запрещалась из опасений, что рабы сговорятся и поднимут мятеж против хозяев и властей.
Ф. Ортис читал, что компарса не принадлежит ни черным, ни белым, ни метисам… Что она вобрала в себя все цвета и все традиции, присущие кубинскому народу.
И в величественных шествиях всегда звучит румба – как песня, как танец, как представление:
Ярость охватила Огуна: сверкавший мачете рассекал воздух. Злой бог метался по сцене под глухие удары барабана. Звуки то наплывали один на другой, то рассыпались частой дробью. Они взмывали ввысь, а затем неожиданно частым водопадом низвергались в зал. Огун не унимался. Очун натерла свое тело медом и корицей и этот аромат кружил ему голову. А златокожая богиня любви и рек скользила вокруг него звеня браслетами: она должна покорить злого Огуна чтобы спасти людей от войны. И вот постепенно движения африканского Марса замедляются, он сбивается с ритма, о мачете в его руке выглядит уже не таким уж грозным. Еще чуть-чуть и он во власти очаровательной Очун. Ликующие люди славят ее победу.
Уже начиная с XVII века в Америке появилась серия названий, созвучных с румбой – самба, тумба, макумба, танго, тамбо. С конца XVIII века в восточной части острова начинается «урбанизация» – появляются поселки и деревушки вокруг сахарных заводов. В этих городишках и рождается румба – творение самого народа – танец, объединяющий все слои населения.
Танец был популярен. Владетельные сеньоры всегда держали у себя двух-трех танцовщиков, а иногда – и больше. Пепе Серна, артист Альгамбры, на зависть исполнял гуагуанко и колумбию. А Дионисис-табачник был непревзойденным исполнителем тумбы. Аккомпаниаторами были такие же как и танцоры музыканты. Например – Гафуандо-каменщик…
Однажды перед замком «Кастильо-дель-Принсипио» (превращен в тюрьму) в усадьбе Пепе Исленьо устроили праздник румбы в честь сеньоров-магистров гаванского суда.
Синкретизация11 на Кубе не коснулась танца, хотя, конечно, африканские ритмы менялись под веянием западной музыки. Низкие и гулкие звуки со временем обогатились четкими ритмами и приобрели легкость и быстроту.
Танцуя, негры аккомпанировали чем попало. Любая подвернувшаяся деревяшка – старый стул, ящик, маленькая коробочка от свеч, пара ложек – заменяли музыкальный инструмент. Позднее стали использовать барабаны. Так коробочка из под свеч или самый маленький барабан получили название Кинто.
Исполнение румбы сопровождается пением традиционного диалога, в котором солист беседует с хором, облекая свою речь в форму четверостиший и десятистиший (десимы!), а иногда и в прозу. Архельеро Леон и Одилио Урфе, исследователи народного танца, различают три типы румбы: гуагуанко, колумбию и ямбу. Есть и другие точки зрения, когда румбой считается только свободный диалог и танец в определенный момент празднества.
Гуагуанко – родился в Гаване. Начинается он с ЛАЛАЛЕО (исполнитель ритмично выкрикивает ЛА-ЛА-ЛА) и продолжает в форме диалога. Кульминация – когда в круг выходит пара, исполняющая пантомиму: девушка пытается защититься широкой юбкой или платком, руками от преследования юноши, который стремится поймать ее.
Ямбу – танец старого негра. В нем не говорится о любви, музыка его спокойна и медленна. Один из самых популярных ямбу – «Аве Мария морена».
Колумбия – крестьянский танец. Он не имеет лалалео. Танцор испускает крики, которые называются льорао. Этот танец сопровождается печельным и монотонным пением. Здесь может говориться о чем угодно – например, о старухе, запускающей воздушного змея. Колумбия – танец чисто мужской. Но нашлась «крестьянка», которая нарушила эту традицию – Андреа Баро.
Иногда исполнитель румбы цитирует конголезские или лукумийские тексты.
Лучшим исполнителем румбы на Кубе за всю ее историю считается Агустин Пино, которого с детства зовут Флор де Амор. Жил он в гаванском районе Луйано, что находится на углу улиц Мунисипио и Атерес. Всю жизнь танцую, больше ничего не умею, научился танцевать до того, как начал говорить, – так он представляется всем, кто с ним знакомится – мой дом видел лучших танцоров Кубы.
Самба
Родные звуки самбы!
Они раскрыли белые улыбки!
И в колебанья танца пробудили
В веках дремавшее неистовство батуке12:
И, сбросив лицемерные одежды,
Победоносные тела воскресили,
Ликуя и танцуя,
танцуя!
Родные звуки самбы,
Несущие очарованье
Обряда древнего макумбы13
И волшебство грядущих барабанов,
Глухих ударов стонущих маримб!
И в душераздирающих призывах
раба –
родные звуки самбы!
О ритмы братские
Горячей самбы из Баийи,
воспламеняющие кровь мулатов,
вливающие негу и истому
в движенья женщин,
вселяющие бешенство веселья
в танцующие ноги африканцев, –
Звуки самбы!
Наследие Африки,
Которое с собою
невольники везли
во чревах кораблей.
И под созвездьем Южного Креста
в томительные ночи выпускали
закованные в цепи
и в тоску.
О звуки африканской самбы.
О страстные движенья
Под звуки погремушек-марака,
О звук чарующей гитары,
Сухой, глухой удар атабака…
Родные звуки самбы!
Пускай они объединят народ,
что дремлят под ветвями баобабов.
Пусть скажут
На языке родного ритма
Народу моему
Что кандалы на африканцах не распались
Что корабли невольничьи рыщут
И все еще на свете существуют,
Лишь изменив свое названье…
Об этом звуки самбы пусть напомнят.
Ноэмия де Соуза
(Пер. Л. Некрасова)
Ритуальные танцы
Особой ритмикой пронизаны ритуальные танцы, играющие огромную роль в афро-кубинской религии, в жизни черных богов, ориша, в их общении с людьми. Это, как правило, обрядовые танцы. Такие, как убийство змеи или охота на каймана, вошедшие в традицию одной из конголезских групп – банту. Однако, по наблюдениям исследователей наибольший интерес по содержанию и характеру исполнения представляют лукумийские танцы. Они зажигательны, имеют строгий порядок исполнения, их содержание теснейшим образом связано с мифами об ориша, сохранившимися, в частности, в «Патакине», в них отражаются присущие божествам особенности и характер самих божеств. Обычно танцы объединены в цикл, получивший наименование эйа аранла. Этот обрядовый цикл состоит из восемнадцати танцев, исполняемых в строгой последовательности, перестановка танцев считается «грехом» и недопустима.
Первый танец, как обычно, во всех ритуальных мероприятиях посвящен Элегуа. Это своеобразный гимн в честь хранителя дома, бога дорог и судьбы; второй – Огуну, владыке гор, железа, металлических изделий, инструментов; третий – Огоси, богине охоты; четвертый – Око, владыке сельскохозяйственных работ и хранителю полей; пятый – богине рыбной ловли Инле; шестой – Бабалу Айе, лекарю, господину проказы и черной оспы; седьмой – Обатала, создателю всего сущего мира; восьмой – Дада; девятый – Огге; десятый – Аргайю, богу-гиганту рек и саванн; одиннадцатый – шустрым близнецам Ибейис, божествам детей; двенадцатый – специально Чанго, хотя в действительности ему предназначен весь цикл, и он считается владыкой эйа аранла; тринадцатый – Оба; четырнадцатый – Йеггуа, покинутой своим супругом; пятнадцатый – Ойя; шестнадцатый – Йемайя; семнадцатый – Очун, сладострастной и полной нежной любви; восемнадцатый – могущественному Орунлу.
Символически цикл завершается танцем-диалогом между богами и их служителями на земле. Это – предсказатели, гадальщики, священники и жрецы-сантеро. На этом цикл обрывается, и его участники из божественного мира возвращаются к земным заботам и делам, в общество с его жестокими социальными различиями. Здесь контраст разителен, несправедливость устройства жизни на земле наглядна. Настроение и думы, естественно, заряжены протестом, стремлением оказать сопротивление тому, что унижает человеческое достоинство, когда даже сами ритуальные танцы были подвержены гонению, осмеянию, дискредитации. Поэтому ритуальные танцы негры стремились уберечь от посторонних, тем более, чужих глаз, ибо они могут их осквернить.
Без танца не обходится ни один религиозный обряд. Именно танец в моменты совершения обряда служит единению племени и является выразителем этого единения, отказа от индивидуального, что, конечно же, было присуще каждому представителю того или иного племени. Именно языком танца, наполненного трепетом души перед ориша каждый участник ритуала проявлял свою готовность и способность оставаться верным интересам своего племени. А это в конечном итоге и было основной «земной» целью всех обрядов. Верность отчим корням, уходящим в ставшую далекой Африку, определяла и смысл, и содержание, и назначение танца, была предтечей и основой его мифологизации.
Лично мне не довелось присутствовать на религиозных обрядовых танцах, но мне со всеми подробностями кубинские этнографы рассказывали о посещении обряда с культовыми танцами чешским ученым-этнографом.
Милослав Стингл на Кубу приехал в составе международной этнографической экспедиции вскоре после победы Кубинской революции. Его наблюдения представляют определенный «сценографический» интерес и этим они ценны, хотя не все отмеченное им в изданной, спустя годы, по следам экспедиции брошюре можно считать отражением истинного положения в этой сфере негритянской жизни. Он отмечает, что «еще живут, точнее, доживают в Гаване и за Гаваной Очун, Огун, Йемайя – черные боги черных американцев». Относительно того, что эти божества, «доживают», с автором можно было бы и не согласиться, если подойти к этой проблеме глубже и учесть, пожалуй, главное в данном вопросе: место и роль «африканского» компонента в формировании национальной культуры Кубы, в ее специфике. А она состоит, прежде всего, в том, что к этой культуре надлежит относиться не столько с позиций этнологии или «культурологии», сколько принимая во внимание факт появления нового феномена. А он, в свою очередь, состоит в том, что исторически эволюция процесса взаимодействия африканского и собственно «кубинского» (испанского, креольского) компонентов привела не к возникновению культуры, как таковой, а к ее трансформации в феномен появления принципиально новой цивилизации, имя которой «афрокубинизм». И в миниатюре она представляет собой явление глобального характера, сущность которого может быть научно познана и обоснована в соответствии с иными, нежели просто «культурологические», категориями.
Справедливости ради следует отметить, что такой подход к анализу, пониманию, оценке и восприятию «афрокубинизма», как явления, содержится уже в трудах Фернандо Ортиса. Однако, ни перед упомянутой выше международной экспедицией в целом, ни перед М. Стинглом такая задача не стояла и не могла стоять по причине ограниченности на тот момент этнологических знаний по данной проблеме. Главным образом из-за отсутствия доступа к кубинским источникам, поскольку неоколониальное положение Кубы, ее экономическая, политическая и особенно идеологическая зависимость от США обрекали страну на ограничение научных связей. Это касалось в первую очередь связей острова с социалистическими странами.
Чешскому ученому довелось увидеть и запечатлеть то, что было закрыто от глаз европейца. Приходится только удивляться чудесам изобретательности ученого во имя научных знаний по этнологии Кубы. Трудно умалить значение того, что удалось сделать ученому: проникнуть в «святая святых» празднования Дня Йемайи, который приходится на 8 сентября и с особой пышностью отмечается в Регле. Это небольшой городок, точнее, предместье Гаваны.
Свое знакомство с этой традицией М. Стингл начал, однако, не в Регле, а в Старой Гаване. Здесь в одном из домов накануне 8 сентября ученому показали обряд посвящения Йемайе. Перед взором этнолога предстала крохотная четырехлетняя девочка, которая семь дней до этого неподвижно просидела на специальной скамеечке, под синим балдахином в ожидании Дня Йемайи, когда ее «передадут» божеству, орише. И она с этого мгновения возьмет на себя все духовные заботы о юной «посвященной». Как бы «шефство» над ней.
Ученый пишет: «А потом пришел этот великий день. Я приехал на судне в Реглу и искал здание кабильдо… Большинства традиционных кабильдо на Кубе уже не существовало. Регла, самый важный центр тайных религий афрокубинцев, является в этом отношении исключением. Члены религиозных кабильдо объединяются вокруг домов, в которых жили самые прославленные сантеро.
Из домов этих сантеро выходили члены кабильдо, чтобы со своими черными куколками Мариями обойти портовый город. Процессия сперва останавливалась на берегу моря, потом – на реглинском кладбище, затем приветствовала дома, в которых жили прославленные сантеро, и наконец направлялась в храм к торжественной мессе, которая единственная из всей длительной церемонии имела католический облик. Последние два года процессий не было, поэтому я 8 сентября начал свой путь по Регле посещением здания католической часовни недалеко от пристани, в которой выставлена «подлинная» черная дева Мария. Причетник зажег все светильники, чтобы я мог сфотографировать черную богородицу, а потом потряс меня вопросом, которого я от причетника все же не ожидал. Есть ли у нас в Чехословакии ориша. И молимся ли мы также Йемайе. Я ответил ему правдиво, что нет. Но он мне не очень-то поверил…
Хотя месса в храме была торжественной, но, как мне показалось, очень короткой. Ибо настоящие обряды в честь Йемайи совершаются за стенами этого храма. Священник еще благословил различные милагрос (в переводе с испанского означает: чудеса) – металлические изображения ног, рук, глаз и некоторых других органов тела, которые порядочные люди вслух не называют. Будучи освященными, они могут якобы исцелять верующих, страдающих болезнями соответствующих органов.
Вот перед храмом стоит негритянка с тележкой и продает камни. Камни? Каждому оришу на домашний алтарь кладутся камни, которые имеют точно определенную форму и цвет. Камни для Йемайа ищутся, конечно, на дне моря. Эти торговцы, следовательно, ищут в море камни с требуемой поверхностью, формой и цветом, а когда какой-либо такой камень найдут, везут его потом в Реглу, где всегда достаточно интересующихся предметами, которые связаны с культом госпожи моря.
На берегу бухты я вижу группу верующих. Сегодня праздник Йемайа, следовательно, день ритуального очищения. Женщины очищаются омовением морской водой, другие очищаются листьями растения, которое здесь называют параисо (в переводе с испанского означает: рай). Другие верующие приносят на берег моря его владычице в качестве жертвы особый жертвенный напиток, приготовленный только для данного случая. А иная женщина входит теперь в море с черной куклой, такой, какую у нас выдают как приз в наших ярморочных тирах, и моет ее. Я напрасно искал объяснения у нескольких своих знакомых. Но, наконец, узнал, что эта женщина, как и другие, которые таким образом взывают к Йемайа о милости, – близнец. Ее сестра (или брат) умерла. Черная куколка как раз олицетворяет умершую. Ибо, согласно поверью, вода моря, которым владеет могучая Йемайа, помогает живому и мертвому. Каждому, кто верит, каждому, кто владычице моря приносит жертву. Каждому, кто в ее честь в домах сантеро поет, танцует и играет на священном барабане бата».
Частым гостем в Регле и особенно в знаменитом доме Пепы де ла Ломы, дочери самого авторитетного в свое время сантеро бывал Фернандо Ортис. Он оставил после себя наиболее достоверные и редчайшие по научной и культурологической ценности записи пытливых своих наблюдений. Авторитет этого ученого в среде сантеро и вообще жителей Регла был столь велик, что другим этнологам путь сюда открывало только его «благословление». И этим щедро пользовались в первую очередь ученики «дона Фернандо». В книге Стингла вы не найдете признания в том, что в Реглу чешский ученый «проник» только благодаря Ортису. Мне же достоверно известно, что для его присутствия на тайном обряде в честь Йемайа понадобилась авторитетная протекция Ортиса. В итоге мы имеем описание этого обряда, увиденного неожиданными глазами европейца.
«Я опять стою в самом темном углу комнаты, чтобы ни я, ни моя светлая кожа не беспокоили верующих, а потом передо мной снова раскрывается эта знакомая картина лукумийских обрядов: перед алтарем, на котором стоит черная богородица кабильдо, сидят три барабанщика. Они играют на священных барабанах бата. Никакой другой инструмент не может вступить на праздник Йемайа.
Слышится монотонный ритм трех барабанов и мелодия обрядовой песни, поющейся главным церемониймейстером, а потом рефрен, повторяемый хором, всеми верующими.
Барабаны и песни вначале приветствовали главных лукумийских оришу. Теперь обряд посвящен только Йемайа и, следовательно, только женщинам. Мужчины прижались к стенам комнаты. Йемайа, мать моря, мать матерей, милосердна. Танцы в честь ее так же радостны и так же веселы. Танцующие в эти минуты изображают жизнь моря. Кольцо женщин поднимается и опускается так, как ветер поднимает и опять опускает волны на море. Вверх, вниз, вверх, вниз, и все тот же неизменный, бесконечный круг. Барабаны без устали приветствуют Йемайа. А потом наступает кульминация обряда. Бата начинают звучать знакомым ритмом, женщины выпрямляются и поют приветствие в честь Йемайа, приветствие, форма которого не менялась, вероятно, уже тысячу лет.
Да, уже тысячу лет той же песней и тем же языком восхваляют лукуми там, дома, в Африке, и здесь, на Кубе, в Новом Свете божественную Йемайа, матерь моря, матерь матерей».
Известно, что церемония в честь Йемайа пронизана и отличается целомудрием, добротой, величавостью, как и все то, что связано с материнством, которое для всех афрокубинцев свято и возносится на поистине недосягаемую высоту. Это ощущение возникает сразу же, если сравнить этот ритуал с описанием ритуала, связанного с другим оришу. Ученому довелось побывать в доме сантеро и на обряде, посвященном одному из самых могущественных оришу в пантеоне черных божеств. Впечатления от этого обряда, зафиксированные им с тщательностью во всех деталях, так поразивших Стингла своей необычностью, трудно передать словами. И все же они могут дать представление об этом явлении.
«Я вхожу, сопровождаемый своим проводником, в помещение. Оно темное, низкое, с единственным сейчас полностью закрытым окном. Воздух становится тяжелым. Верующие все прибывают. Я предпочитаю отступить в самый темный угол, чтобы не причинить беспокойства, и жду начала церемонии в честь могущественного Чанго.
Однако меня ждет неожиданность. Хотя обряд, прославление относится к великому Чанго, все же священные барабаны бата, а потом все мужские участники обряда приветствуют сначала танцами и песнями оришу, который один может обеспечить правильный и ничем не нарушаемый ход церемонии. Потом призывают несколько раз повторяемый песней бога Элегуа. Ибо Элегуа есть санто, который охраняет лукумийский дом от непосвященных. Поэтому и жертвы в честь Элегуа приносятся перед дверьми дома.
И вот мужчины поют для Элегуа на своем древнем африканском языке гимны.
И барабаны бата бьют для Элегуа. И мужчины танцуют для Элегуа… Танцуют, танцуют все быстрее, а потом, через полчаса после начала обряда, впадают первые танцоры в транс. Некоторые падают наземь, извиваются или застывают и лежат неподвижно, как пораженные молнией. Другие как бы в одержимости хотели бы сообщить нечто остальное другим участникам обряда, дотрагиваются до них и как бы на них нападают.
Один из молящихся обращается ко мне. Транс направляет его руки ко мне на грудь. Моя рубашка уже разодрана в клочья. Он обращается ко мне, выкрикивая непонятные фразы. Несколько слов на языке анаго я знаю, но этого недостаточно. А потом надо мной наклоняется другой… Боялся ли я тогда? Теперь собственно уже и не знаю. Но приятного было мало.
А церемония продолжается. Один из мужчин, который уже одержим пугающим трансом, посвящен Элегуа (ибо каждый верующий лукуми в молодости посвящен какому-нибудь оришу, тому, на которого он своим внешним обликом или своим характером наиболее похож). А поскольку танцоры в минуты транса воплощаются в оришу, и тех богов, которым они посвящены, этот человек сам становится Элегуа (Элегуа является при этом страшным злокозненным оришу). Мой спутник, который прикрывает меня в углу своей высокой фигурой, несколько раз шепчет мне: «Будь осторожен, теперь не шевелись, Элегуа зол, очень зол…»
Молящийся – теперь это злокозненный бог – идет к двери, чтобы охранять иле. Нескольких тех, кто стоял на пороге, он выгнал. А затем запер дверь, встал изнутри перед ней и «охранял ее», судорожно сжимая деревянный жезл, эмблему Элегуа.
Если бы я захотел, то из дому выйти не мог бы… Гигант у двери перевоплотился в злокозненного Элегуа. И горе тому, кто приблизился бы выходу, или кто захотел бы выйти из дому. Возможно, что не ушел бы живым.
Итак, бог стражник стоит у закрытых дверей. И ни смерть, ни другое несчастье не может, не смеет вступить в дом сантеро. И только теперь сантеро может с песней обратиться к тому, которому посвящен нынешний обряд, – к божественному Чанго. Чанго почитается как господин огня, как владыка громов и молний, как бог тропических бурь, которые летом и осенью иногда налетают на Гавану. Чанго – громовержец, могучий, сильный, решительный. Символом Чанго является обоюдоострый топор, который во время танца молящиеся сжимают в руке. Чанго является также покровителем всех трех священных барабанов бата, которые сопровождают сегодняшний обряд. Итак, бата приветствуют своего владыку.
Затем верующие начинают танец в честь Чанго. Те, которые этому божеству посвящены, одеты в красные брюки и красную куртку. Не трудно угадать, что цветом Чанго является красный. Танцы имеют выражено воинственный, мужской характер, а барабаны безостановочно бьют, и песнь повторяется, и все больше и все больше молящихся погружается в транс, в страшную одержимость.
Церемония в честь Чанго, некогда могущественного короля и легендарного богатыря африканских йорубов, а ныне бога афрокубинцев продолжается. В кольце оставшихся танцоров мы видим теперь и женщин. И они уже падают, подкошенные танцем, на пол. Прямо посреди круга танцующих кричит, корчится будущая мать. Никто на беременную не обращает внимания. Танец продолжается. Круг не смеет, не может остановиться, пока обряд не кончится завершающей песней. Мой спутник и я вступаем в движение, втянутые в круг танцующих. В комнате уже почти вообще ничего не видно.
Шаг простой, ритм меняется, песня имеет несколько фраз, запомнить их нетрудно. Танцуем вместе, поем сто или, может, тысячу раз ту же мелодию все в том же страшно одинаковом ритме. Сначала я еще пытаюсь наблюдать, дальнейший ход обряда. Но что это со мной делается? Как будто монотонный ритм, слова давнего гимна лишают меня сознания. Я уже не способен наблюдать, делать выводы. Я уже не наблюдатель, я – участник. И нет мира, кроме того круга людей, кроме этого кольца, соединенного в священном танце.
Шаг, еще шаг, кольцо крутится, а с ним все та же песня. Песня, которую я с той невероятной доныне не забыл… «…О, Чанго всевладеющий, королей побеждающий во всех битвах мира… Что было дальше уже не помню…».
Зафиксированные Стинглом впечатления от его фактического «соучастия» в обряде в честь Чанго и запомнившаяся ему песня об этом ориша: «О, Чанго всевладеющий, королей побеждающий во всех битвах мира. О, Чанго, о, Чанго, о, Чанго! Безусловно имеют большое значение для понимания характера и сущности обряда. Но как мне кажется, ученый не совсем точен, когда говорит об Элегуа, приписывая ему чрезмерную злокозненность. Эти выхваченные из данного обряда, возможно и совершенно искренние ассоциации, проявившиеся на церемонии обряда, не имеют прямого отношения к Элегуа. «Злокозненность», скорее всего, относится к тому, что присуще характеру самого Чанго. Элегуа же только «благословил» этот обряд, пожелал удачи участникам, а в обращении к Чанго со своими бедами, поведал о них присутствующим в надежде на возможность их «решения» самими участниками обряда. При всей кажущейся, по восприятию ученого, «трафаретности» компонентов сам по себе обряд, как правило, не есть нечто, оторванное от жизни, абстрагированное от текущих нужд верующих. Нужды «подвижны», изменчивы и настоятельно требуют их удовлетворения, чаще без отлагательств. Вера в неотложность их решения и диктует поведение участников обряда, полагающих, что их собственных сил для преодоления безвыходной, безысходной ситуации необходимо привлечение к себе сверхъестественных сил, которыми они наделяют оришу. Обряд совершается чаще всего как бы для собирания, приумножения, концентрации сил, а нередко в целях преодоления собственной пассивности, которую они осознают как некий «негатив».
В описании обряда Стинглом отсутствует собственно философия самого обряда. Стремление «войти в транс» никак не есть цель молящихся. Так называемый «транс» в обрядах скорее всего лишь средство, «инструмент» достижения более «высокой» цели, более «предметного» желания. Поэтому далеко небезупречен с точки зрения понимания сути обряда вывод, к которому приходит этнограф, когда пишет: «После этой первой встречи с африканскими богами на Кубе я участвовал еще во многих других обрядах. Но уже никогда, к счастью (?!), ни на меня, ни на молящихся они не действовали так, как тогда, когда транс – святая одержимость – привел, как мне казалось, молящихся на грань безумия».
Откуда, собственно, берется в этих поразительных обрядах такая страшная сила? Где, по какому острию проходит грань «безумия»? Этого страшного «транса», которым афрокубинцы славят того именно оришу, о ком песня…? Какова природа «психической» энергии, вкладываемой во вполне осознаваемое, как реальность, действо?
В какой-то мере приподнять завесу над этой тайной, мне кажется, может помочь более внимательное отношение к природе телодвижений в афрокубинских танцах. Они не менее красноречивы, чем тот же язык «там-тама», способного слово в слово передать в деталях, со всеми паузами и тонкостями выразительных средств передать выступление на массовом митинге, скажем, того или иного политического или государственного деятеля, как это случилось в свое время с выступлением президента Гвинеи Секу Туре. В них своя философия.
Особо характерными в этом отношении становятся танцы, посвященные явлениям природы, особенно буйству природных стихий – гром, ураганы, ливни; самой целостной природе во всем ее многообразии: реки и моря, цветы и деревья. Одним словом, вся флора и вся фауна.
Общаясь с кубинцами разных социальных групп – от ученых и журналистов, писателей и врачей до крестьян и рабочих, я неизменно убеждалась в том, что при одном упоминании о сейбе у человека меняется настроение. У каждого оно, конечно, свое, но желтовато-оранжевые цветы, по форме напоминающие нашу сирень и появляющиеся ранней весной, рождают в человеке внутренние надежды на торжество света, добрые перемены в жизни. И в этом настроении есть, наверное, что-то общее для всех. Не потому ли это дерево священно для кубинца. Я любовалась им в разные периоды – зимой, весной – во время его цветения, летом, осенью – в бывшей усадьбе , «Ла Вихия», а ныне – музее Хемингуэя, в Сан-Франсиско-де-Паула, в десятке километров от Гаваны.
Негры боготворят это дерево, хотя сейба не характерна для африканской флоры (оно там попросту не растет). Это мощное, хлопковое дерево, рода бамбуковых. Часто достигает сорока-пятидесяти метров в высоту, дает волокно, напоминающее хлопковое. Оно сразу и давно стало объектом поклонения завезенных сюда африканских негров. Этнологи ищут этому объяснение. И в поисках ответа на этот вопрос они пришли к такому заключению. На сейбу оторванные от родной природы негры перенесли свое поклонение к баобабу, которое у негров считается священным, и обросло разного рода легендами. Между этими деревьями очень мало сходства, даже чисто внешне. Баобаб – дерево низкое, не более двадцати метров в высоту, но поражает всех объемом своего ствола (в диаметре до десяти метров) и размерами кроны (до сорока метров). В засушливое время баобаб сбрасывает свои листья, оголяется, его распростертые в разные стороны голые ветви навевают недоумение и уныние. Здесь распространена даже легенда о том, что бог, доведенный до белого каления неблагодарностью людей, не задумывался над тем, что творит, и воткнул дерево в землю корнями вверх.
Культы, обычаи и традиции
Культы
На Кубе существовало множество религиозных групп языческого толка, но тесно связанных между собой и перемешавшихся до такой степени, что получился настоящий, как утверждают кубинские этнологи, ахиако (суп из мяса с разными овощами, причем, достаточно острый, с перчиком!).
Существует легенда (а может быть, и исторический факт). Миссионеры из Европы решили окрестить правителя Лоанго (одно из древнейших государств народа Конго). После церемонии крещения, проходившей в присутствии его многочисленной свиты, миссионер вручил новоявленному христианину великолепное распятие. Правитель взял и положил его туда, где хранились священные атрибуты религии, которую он исповедовал. Разгневанный священник выразил возмущение и посоветовал убрать языческих идолов, но в ответ услышал: «Иисус Христос – могущественный бог, и я буду поклоняться ему наряду со своими не менее могущественными богами».
На Кубе распятия можно было встретить повсюду. Поклонники культов почти все были крещеными, выполняли христианские обычаи.
В религиозных культах африканского происхождения существует традиция предлагать богам ориша те кушанья, которые нравятся самим верующим. Так, для бога Элегуа готовят копченую рыбу и хутию, для Чанго – кимбомбо и Для Йемайи – малларабию (шарики из пшеничных зерен с медом). Боги, похоже, не гнушаются и сладкого напитка чекете.
А Очун несут все сладости.
Палеро (и название культа и его приверженца). Большую роль играют в нем деревья и их ветви (пало), их одушевляют, наделяют магическими свойствами. Палеро сделали немало для развития эмпирической ботаники, поскольку не только искали среди американской флоры (и фауны!) знакомые им виды, чтобы использовать их в привычных ритуалах, ни и изучали лекарственные свойства растений, давая им свои названия.
В Регла де Пало (принесен нардом банту) особое внимание уделяется магии, а главными действующими лицами являются духи предков.
В Регла де Оча (культ принесен представителями народности йоруба) основу составляет поклонение божествам – ориша.
Но два эти культа не изолированы друг от друга. У палеро есть свой пантеон, который возглавляет верховное божество Замбия. Есть у них и двойники в Регла де Оча, а те в свою очередь – среди католических святых. Так богиня любви и пресных вод Чола в Регла де Пало – это и Очун и Пресвятая дева Каридад дель Кобре у католиков; Сьете Райос – это Чанго , или Святая Варвара; Асуано – Бабалу Айе и Святой Лазарь; Сарабанда – Огун и Святой Петр; Кисимба – Орула и Святой Франсиск Ассизский14.
Бембе де Сао ( в основном на востоке Кубы) – культы банту и йоруба перемешаны с элементами европейского спиритизма и католицизма.
Культ сантерии. Поклонник культа сантерии может быть одновременно и спиритистом, палеро, и членом общины абакуа, при этом крещенным в католическом соборе, и занимать в каждой из этих групп достаточно высокое положение: бабалао или Олу бата в сантерии, Тата Нганга у палеро, Моконго в общине абакуа. В прошлом некоторые поклонники африканских культов становились членами католических братств, вступали в франсисканский орден, как, например, легендарный Андре Петит, который, живя в монастыре в Гуанабакоа, преобразовал общину абакуа и основал секту народности конго под названием Пало Кристо дель Буэн Вьяхе (община Христа – покровителя путешественников).
Регла де Арара (культ из Дагомеи).
Воду (или водуизм) – культ распространен в Сьега де Авила. Привнесен африканцами (в основном дагомейцами), эмигрировавшими с Гаити, которая находилась под влиянием французской культуры. Современное население острова говорит на гаитянском креольском языке – смеси французского, английского и африканского языков и исповедует водуизм – смесь верований йоруба и других народов Африки и католицизма.
Симарроны (беглые рабы), укрывшись в труднодоступных районах острова под началом легендарных вождей Макандаля, Букмана (им приписывались сверхъестественные способности) начали борьбу за свое освобождение (1791).
Название воду происходит от дагомейского слова «водун», что значит «дух», «божество». Водуизм имеет свои собственные устные традиции догматы, ритуалы и пантеон богов (лоа). Это синкретический культ, не избежавший влияния католицизма и других верований. Религиозные службы соотнесены с католическим календарем. Главный бог – Гран Мэтр (Великий Господин), его не интересуют мирские дела. Менее могущественные лоа, напротив, вмешиваются во все дела людей. На самой низшей ступени – марасса, боги-дети, некое подобие ангелов. Наиболее почитаемые лоа: Легба или Папа Легба: Дамбалла-Уэдо и его жена Аида; Эрюсюли-Фреда, Огун и Геде-Нимбо, а также Петро, Чанго, Папа Сала, Локо и другие. В основном это верование распространено на востоке Кубы. В честь лоа в провинциях Камагуэй и Сьего де Авила проводятся веселые карнавалы, но почему-то они проводятся на Страстной неделе (???), которая в общем-то у христиан не располагает к веселью15.
Обычаи
Куба считается самым «белым» из Антильских островов, но в ее культуре очень сильны африканские элементы. Но именно здесь сохранились в наиболее «чистом» виде разнообразные традиции всей негритянской диаспоры (сюда было завезено около 800 тыс. африканских негров).
В одном из своих выступлений Фидель Кастро назвал Кубу страной не только латиноамериканской, но и латиноафриканской.
В столице Кубы, в Старой Гаване ( этот район объявлен ЮНЕСКО культурным достоянием человечества) есть уголок африканской истории, этнографии и культуры. В старинном здании (XVIII века) здесь по инициативе Музея города Гаваны был открыт Дом Африки. За несколько экскурсионных часов, проведенных в этом «доме», внимательному посетителю откроется много ранее неведомого из истории черного континента. Здесь хранятся произведения искусства из 25 африканских стран. Здесь обосновалась богатейшая коллекция экспонатов, собранная выдающимся кубинским ученым-энциклопедистом Фернандо Ортисом. Особый интерес представляет коллекция барабанов, характерных для различных районов континента.
Дом Африки не только музей, но и научно-исследовательский центр, установивший обширные связи с аналогичными центрами многих стран, особенно африканских. Просветительская работа, чаще в форме проведения национальных, театрализованных праздников различных стран Африки завоевала большую популярность.
В этом Доме посетителя ждет обширная коллекция скульптур из слоновой кости, дерева и бронзы; богатая экспозиция бивней слонов – обработанных и необработанных – привезенных из Конго и Анголы. Внимание привлекают искусно выделанные шкуры животных, типичных представителей богатой африканской фауны, а также различного рода мебель и картины современных художников, изделия из серебра, обрядовые маски и ритуальные принадлежности, одежда, многочисленные образцы оружия. Так, посетитель имеет возможность побывать на африканском сафари (в миниатюре, конечно), перед ним раскроется жизнь и быт Эфиопии, Мозамбика, Танзании и других стран. Достаточно сделать несколько шагов, перейти в другой зал, как он окажется в Гане, Гвинее или Мали, в Экваториальной Африке. «Павильон рабства» расскажет о драматичной истории охоты на чернокожих и торговле живым товаром.
Николас Гильен:
Из края знойного, пронзенного на карте
Большой стрелой экватора, придет
Моя далекая, родня, я это знаю.
И древняя тоска моя
Развеется по ветру…
И, незнакомые, узнаем мы друг друга…16
Гуэмилере
Общение людей с духами, божествами и ориша происходит во время празднеств, которым в традициях уделяется особое внимание. К их числу можно отнести гуэмилере.
Это единственный публичный праздник сантерии.
Гуэмилере, бембе, тамбор (барабан), игра святого – все это синонимы праздника, символом которого, по утверждению Фернандо Ортиса, является ва-ни-иле-эре. Перевод этого символа означает: «участвовать в содроганиях в доме образов»17.
Праздник состоит из песнопения и танцев, что представляет собой важную часть культа ориша и отражает момент общения (вступления в контакт) с людьми спустившихся с неба на землю божеств (ориша) через посредников своих почитателей, коими как раз и являются участники песнопений и танцев. Это своего рода сценическое действо, уходящее своими корнями в ритуально-магический обряд античных культур. Можно говорить, что это именно театральное действо. В нем сливаются танец, музыка, пение, пантомима, драма, акробатика. Об этом же свидетельствуют костюмы, грим. И все это как бы подчинено, «вращается» вокруг трона (алтаря), на котором стоят изображения ориша и предназначенные для них дары. Троны представляют собой фантастические сооружения, где смешано все в зависимости лишь от художественного вкуса и ничем неограниченной свободы его участников разнородные, порой совсем причудливые, предметы. Это и обряд и своего рода торжество. Это праздник дня, солнечного света, начинается после восхода солнца и заканчивается до его захода. Участвуют в нем не только почитатели культа сантерии, но и приглашенные. Главные действующие лица: тамбалеро (музыканты или участники оркестра храма лукуми), аквоны (певцы) и танцоры (артисты), которых зовут на праздник.
В токе (игре) участвуют только барабаны бата. Они считаются священными, потому что в них заключена Анья (тайна) и играть на них могут не просто знатоки токе, а мастеровые, то есть те, кто сами не только владеют искусством изготовления барабана, но и способны вдохнуть в нее душу, запрятать тайну. И что чрезвычайно важно, они должны пройти религиозный обряд посвящения, ибо обряд на праздновании носит религиозный характер.
Аквонами могут быть и мужчины и женщины. Женщин-аквонов иногда называют кларинами. При исполнении музыки йоруба, которая считается очень сложной технически и для ее исполнения нужны особые голосовые данные, владеть техникой традиционного искусства и кроме того знать практически весь ритуальный репертуар, который доступен не любому исполнителю.
Танцоры считаются детьми ориша и каждый на празднике может танцевать в честь того святого, которому он лично поклоняется. Им полагается знать и владеть техникой сценического перевоплощения, так как в определенный момент им приходится выступать в роли коней (медиумов) того ориша, который овладевает телом и голосом танцора, чтобы иметь возможность общаться с присутствующими, включая и приглашенных. Конь обязан уметь впасть в транс, а это достигается только в процессе танца. Так что танцу отведена по сути подсобная роль в общении ориша с людьми.
Гуэмилере рассматривается традиционно как одна из разновидностей сюиты в музыке йоруба и называется ору, которая имеет много разновидностей в зависимости от того, где должен исполняться танец. Это может быть комната, где осуществляется обряд посвящения (ора де игбоду), зал храма-хранения или двор дома (ору де эйя арнла).
Обряд жертвоприношения:
Жители Тропической Африки кладут на свои алтари, на перекрестках дорог и у подножия своих вотивных18 статуй священные предметы, ракушки-каури, имеющие хождение в качестве денег, пищевые продукты (например, горсточку риса), связку пальмовых семян, кувшин с пальмовым вином, куриные яйца, орехи кола, а также клубочки ниток, куски материи, украшения.
Некоторые верующие, проходя мимо священного места, плюют на него красной слюной, получая ее от разжевывания орехов кола или направляют свои плевки – частица их физической личности на лоб церемониальной маки, чтобы таким путем слиться со сверхъестественной силой. (велико желание приобщить себя к сверхъестественному!).
Перед выпивкой важно пролить несколько капель на землю и бормотать при этом длинный список умерших предков. Вино пьют по многим случаям – рождение, свадьба, заключение сделок и т.д.
В жертву обычно приносится бык, баран, коза, петух, курица, цыпленок. Чаще ограничиваются курицей.
День Волхвов
«В этот день вам надо постоянно держать наготове кошелек. И знаете зачем? Чтобы дарить. Если вы, например, идете в кафе, если присели где-нибудь отдохнуть или входите в дом друга – везде навстречу вам выбегут дети и взрослые с черной, как ночь, кожей, настойчиво выпрашивая рождественский подарок. «Подарочек!», «Подарочек!» – это слово вы слышите непрерывно со всех углов и уголков».
Перес де Самора, писатель-этнограф ХIХ в.
Африканские негры-рабы (их начали завозить с 1502 г.) принесли на Кубу свои ритуальные песни и танцы. Это единственное, что им удалось сохранить в себе как память о родине. В бараках, где они проживали, после изнурительного рабочего дня они с упоением отдавались стихии танца и музыки. Музыке, оторванной от родины и потому пронизанной ностальгией. Они не только сумели сберечь свое духовное богатство, но и приумножили, создав новые культурные ценности и сохранив при этом свои племенные и национальные особенности, территориальные особенности и даже кулинарное искусство. Важная роль в этом принадлежит тайным организациям, кабильдо де насьон, которые стали создаваться уже в середине ХVI в. Негры, были они свободными или рабами, никогда не отказывались от своих богов и служения им. Он продолжали тайно поклоняться, устраивая в их честь праздники, которые со временем стали известны по всему острову. Больше: негры сумели породнить своих богов с католическими святыми, и в культе сантерии стали появляться смешанные праздники, посвященные одновременно Чанго и Святой Варваре, Очун и Пресвятой деве Каридад дель Кобре, бабалу Айе и Святому Лазарю.
Одним из таких праздников является День Богоявления или День волхвов. В этот день членам кабильдо разрешалось пройти по улицам в праздничном шествии. Этот негритянский карнавал свистел в свистульки, бил в барабаны, дудел в рожки, шествовал, танцуя, поражал немыслимыми акробатическими трюками. Заканчивался перед Дворцом капитан-генерала большим представлением различных народностей Африки.
6 января, или День Богоявления, День волхвов отмечался на Кубе с колониальных времен как самый массовый и самый любимый неграми праздник. На весь этот день они становились свободными и могли дать волю своим чувствам и страстям, темпераменту и необузданной стихии своего характера без риска услышать свист плети над головой. В этот день они без страха проявляли страсть к пению, предавались грациозным танцам, вкладывая в них всю прибереженную для этой цели энергию и накопленную за целый год тоску по свободе и родной Африке. Свободе, которую отняло у них рабство на чужбине. Только в один этот день между хозяином и рабом на целые сутки, всего лишь сутки, устанавливалось «равенство»: раб не должен был помнить обид, хозяин позволял себе снизойти до доброго патрона и попечителя своих неразумных рабов, то бишь «детей».
По традиции День волхвов считается детским праздником. В обычные будни этот праздник вторгался как негритянский карнавал, который свистел в свистульки, бил в барабаны, дудел в рожки, пел, танцевал, вызывал восторг немыслимым акробатическими трюками. Завершался он перед дворцом капитан-генерала (эту должность колониальная власть держала не только в столице, но и в других крупных городах острова) спектаклем, который превращался в нескончаемую демонстрацию художественной самодеятельности различных негритянских народностей, которым с немалыми трудностями и ухищрениями удавалось пронести свои «национальные» традиции, корнями уходящие в прошлые столетия и даже тысячелетия, ко временам предков, живших еще племенными союзами.
Атмосферу этого праздника передает бесхитростная народная песенка:
Если в этот день безумный
В город праздничный и шумный,
Чтоб увидеть наш народ,
Чужестранец к нам прибудет
Нет сомнения, что будет
Он ужасно удивлен.
Что за чудо! Африканцы?!
Их обряды, песни, танцы,
Крики, дружный звонкий смех.
Впервые в своей жизни эту песенку я услышала в июле 1967 года в прелестном исполнении моим гидом Аидой Марин. Спела она ее темпераментно, играючи белозубой улыбкой, сверкая в такт ритма белками своих огромных черных огненных очей. На миг почудилось, что ожили все «волхвы» с подаренной мне накануне литографии уроженца Бордо, Пьера Туссена Федерико Миаля, французского художника, путешественника, чье очарование антильским пейзажем по прибытии на Кубу было столь впечатляющим, что он задержался на этой земле почти на два десятилетия. Провел их здесь почти безвыездно.
Остров с его экзотическим пейзажем, неповторимым бытом народа стал колыбелью его творческого роста как художника, его славы как одного из самых оригинальных литографов ХIХ века. Страна, народ, а не только высокоталантливые интеллектуалы из его окружения платили ему непреходящей любовью. Его литографии пользовались особо большим спросом, о чем свидетельствуют сообщения на страницах периодической печати Кубы. Так, ежедневная газета «Диарио де ла Абана» 18 августа 1839 года оповещала своих читателей о том, что изданы долгожданные литографии Миаля «Живописный остров Куба». Свет увидели десять выпусков. Последний из этой серии был датирован маем 1842 года.
В жизни художника, которому едва минуло тридцать лет (он родился 10 апреля 1810 года) наступил период творческого подъема и уверенного восхождения по ступеням социальной лестницы. Он получил назначение директором Академии живописи Сан Алехандро, стал заведовать кафедрой в Гаванском литературно-художественном лицее. Популярность его особенно выросла, когда по его инициативе при лицее были открыты бесплатные курсы лекций и практических занятий по живописи, архитектуре и гравюре по дереву. Ширилась известность художника-литографа, с каждым годом все большую уверенность в воспитании художников набирала его школа.
Литография Миаля, посвященная Дню волхвов, стала своего рода методологией постижения сущности этого праздника и эталоном художественного изображения такого массового шествия, как костюмированный «парад» ориша, смешавшихся в толпе тех, кто им поклоняется и верует в них. Чрезвычайно ценно в этой литографии художественное осмысление самобытности ритуала афрокубинцев, которые со все большей отчетливостью стремились не к самоизоляции от общества, а напротив, к слиянию с ним, хотя на том этапе можно говорить лишь о формировании предпосылок к единству кубинской нации.
Авторитет Миаля среди кубинских художников, многие из которых были его воспитанниками, был очень высок. Как дань уважения к учителю, воспринимается гравюра кубинского художника Мая «Празднование Дня волхвов», созданная по мотивам литографии Миаля.
Вскоре после очередного празднования Дня волхвов в 1849 году появилось новое рекламное объявление. «Гасета де ла Абана» в номере от 23 января 1849 года сообщала об издании нового выпуска «Живописных путешествий по острову Куба», рисованных и литографированных доктором Федерико Миалем. «Первый выпуск этого замечательного произведения, писала газета, только что вышел из печати. Желающие подписаться могут ознакомиться с первым выпуском по следующим адресам: Литография Маркье, улица Лампарилья, 96: улица Обиспо, 26; часовой магазин «Дюбуа и сын», улица Теньенте Рей, 81; типография «Эль Артиста», улица О‘Рейли; Дом Федерико Миаля, улица Прадо. Каждый выпуск этого роскошного издания будет состоять из трех листов литографий: 1. виды Гаваны; 2.жанровые сцены; 3. вид одного из пунктов побережья или внутренней части острова. В ближайшее воскресенье начнется продажа второго выпуска. Цена каждого выпуска – одно песо».
Это объявление в газете интересно еще и как свидетельство о насыщенности культурной и духовной жизни столицы, широкой сети торговых центров, реализующих достояния культуры и произведения искусства. Характерно также, что выпуск «жанровых сцен поступил в реализацию в дни, когда столица находилась под впечатлением недавнего празднования Дня волхвов, к которому гаванцы относились с особой влюбленностью и энтузиазмом.
Сохранилось немало и других описаний этого празднования и рассказов о нем тех, кто наблюдал за его проведением, хотя остаться просто сторонним наблюдателем этой вулканической стихии, которая втягивала тебя в свою «воронку» помимо твоей воли, было просто невозможно без того, чтобы стать его участником. И, конечно, вызывают особый интерес рассказы самих участников. Вместе с тем очевидно, что эти свидетельства не могут не быть субъективными в оценке буйства стихии коллективного творчества, которому заданная взявшими на себя роль режиссера барабанами ритмика празднества придает органичное единство. И тем не менее только по этим свидетельствам мы можем представить себе (не имея возможности создать ретроспективу празднований) все краски и времени, и эпохи, и всего набора его элементов, строго подчиненных целям праздника. А цели эти в прошлом, особенно в момент зарождении у белого и черного населения Кубы не только не совпадали, а были прямо противоположны. Стихия темпераментного буйства не в состоянии была «породнить» рабовладельца и раба даже в этот единственный день богоявления.
Первыми в этот день просыпались барабанщики. Чаще же бывало так: ни один из них за всю долгую ночь так ни разу и не сомкнул глаз. Мерными ударами гигантских барабанов они встречали и приветствовали восход солнца. Прокаленная на огне бычья кожа, натянутая на основание барабана, выдолбленного из цельного древесного ствола, при ударе отвечала звуком огромной мощи. Это был зов, громовой и грозный, срочно прибыть к месту назначения, команда всем чернокожим рабам объединиться со своими общинами и устремиться туда, куда их звал барабан. А куда? – это знала только община. Для тех же негров, что жили в городе (среди них было немало свободных), это был тоже знак: они начинали кружиться бод ритмичные звуки, доходившие до них издалека. Еще немного, еще чуть-чуть все улицы наполняются шествиями «племен», каждое из которых обязано выделить себя из общей массы чем-то особенным, что связывает его с далекими африканскими предками.
Вот впереди идут конгос и лукуми. Одеты они в синие, особого покроя рубашки и красные перкалевые ( особо тонкий сорт батиста) штаны. На их головах огромные шляпы с перьями. Вслед за ними вступают в шествие негры племени арара. Их груди обвешаны ожерельями из раковин и бусами из собачьих клыков, четками из косточек от семян разных растений и блестящих стекляшек. Вослед им вышагивают мандинго, гордо неся на своих головах огромной высоты тюрбаны из голубого и розового шелка. А дальше – все остальные негры. И те, кто помнил о своей принадлежности к племени, и те, кто уже успел подзабыть какого он роду и племени. Только татуировка или различные рисунки на щеках, на плечах, на голой груди, а то и вовсе маски, полностью закрывающие все лицо, позволяют вычислить или догадаться о том, представители какого африканского племени прибыли на это долгожданное празднование. А среди этой пестрой толпы шествующих юрко извиваются «чертенята» и сами «черти» в забавных черных костюмах арлекина, в масках с устрашающим оскалом. Это – дьяблитос. Так они называют сами себя, так их знают участники, но никто не знает, что и в какую минуту могут «выкинуть» из себя и собой эти извивающиеся в невероятных акробатических трюках подобия человеческих фигур.
Шум толпы с ее буйной, ничем не сдерживаемой, никем не укрощаемой радостью, подобен шквалу могучего потока, сметающего все на своем пути. Наслаждение свободой, обретенной пусть на один день, стоит веселья и безрассудства, подогреваемого ликером, ромом, вином.
А что же белые господа? Пока рабы наслаждаются своим правом на праздник, их хозяева бегут подальше от городского шума в свои загородные поместья, в уединение, в тишину и спокойствие, чтобы за пиршественными столами отметить день благодарения.
Шествие по неизменной традиции останавливается на площади перед дворцом наместника. После массовых, темпераментных танцев под грохот и дробь барабанов наступает очередь представлений, драматических сценок, разыгрываемых тут же на площади. Своей кульминации это «лицедейство» достигает в коллективном исполнении танца «убей змею», представляющего собой феерическую пантомиму, насыщенную ритуальной символикой. Вот группа негров, пританцовывая в такт своему дружному хоровому пению, с помпезностью выносит на площадь чучело змеи гигантских размеров. И вдруг на самом взлете этой торжественности настроение участников резко меняется: с видом воинов, только что одержавших победу, участники этой процессии вмиг швыряют змею на землю и начинают неистово, с подчеркиваемым осознанием своего собственного превосходства над лежащей на земле жертвой, вмиг танцевать вокруг «низверженного» ими чудовища. Это танец особого порядка. Это публичная демонстрация своей победы под дружный напев:
Змея умерла!
Трах – та – ра – рах!
Я сам ее убил!
Несмолкающая во время всей этой процессии барабанная дробь учащается, голоса все сильнее и громче, продолжая напевать, выкрикивают:
Посмотри: ее глаза – как горящие свечи,
Посмотри: зубы ее – словно кинжалы!
И, наконец, громогласный вздох:
Кровожадная змея умерла!
Многоголосая толпа, разряженная в немыслимые наряды и цвета, бурно выражает свой восторг, одаривая убийц чудовища, кто благодарным взглядом, кто восторженным кивком головы, а кто – из тех, что стоят поближе – и горячим поцелуем, благоговея перед самой представившейся неожиданностью к телу победителя змеи.
Мне трудно отказать себе в том, чтобы порадовать вас, приведя отрывок из книги кубинской писательницы Лолы Крус «Те времена. Воспоминания Лолы». Эту книгу среди многих других особо выделял Фернандо Ортис. Он сам готовил ее к изданию, считал эти свидетельства очевидицы не только достоверными и искренними, но и представляющими научный интерес для историка и этнографа, историка культуры и социолога, желающего воспроизвести картину общественной жизни прошлого. Короче говоря, воспоминания из ХIХ века Лолы Крус – это замечательный источник познания ушедшего от нас далекого прошлого.
«Занималась заря Дня волхвов, единственного в году дня, когда презренный раб мог почувствовать себя свободным человеком. Свободным от зари до зари. Этот день был самым светлым праздником для негров, на одни хотя бы сутки забывавших о своей горестной судьбе и обреченности на рабство. Они плясали, собирали праздничные подарки, распевая под барабанный бой родные песни.
Негры группируются по принадлежности к тому или иному племени и общине, одеты в экзотические наряды, по пышности и красоте превосходящие царские одежды. Среди украшений особенно много лент, пестрых и ярких, они перекрещены на груди. По цвету лент можно догадаться, какого племени та или иная группа чернокожих.
Сами волхвы не всегда юны. На эту «должность» старались, конечно, подобрать человека попредставительнее. Но все же не возраст при этом был главным критерием. Право негра стать на празднике волхвом – а это было очень почетно – зависело от заслуг человека перед общиной.
Процессию сопровождал «чертенок» (дьяблито), «опоясанный» огромным обручем, с которого ниспадала бахрома из соломы. Это «сооружение» создавало впечатление, что дьяблито все время качается из стороны в сторону. Верхнюю часть его тела прикрывала дырявая (обязательное !) рубашка с бесчисленным множеством лент, бантов, лоскутьев ткани и побрякушек. Лицо размалевано красками самых разных цветов, на голове либо узкая длинная трубка, либо воронка, на запястье бубенчики.
Какой страх нагонял этот чертенок! Я могла смотреть на него только издали. Вблизи я чувствовала, что мои ноги отказываются служить мне, а сердце холодеет. А ведь я была самым восторженным наблюдателем.
Огромные тяжелые барабаны, в которые били без передышки, были привязаны к ногам, и казалось, что они пляшут вместе с хозяином. На запястье негры надевали все, что может производить шум: браслеты с колокольчиками, трещотки и еще какие-то хитрые приспособления.
Толпа росла по мере продвижения процессии по городским улицам, становилось все больше танцоров. Рабы танцевали на крошечных клочках свободного пространства под окнами богатых домов. В награду им часто прямо из окон летели серебряные, а то и золотые монеты.
Вот исполняется танец. Танцоров двое – мужчина и женщина в развевающейся при каждом движении, широкой юбке. Мне, в то время совсем еще маленькой девчушке, танцоры эти с их прыжками, пронзительным визгом, беготней напоминали щенков, что резвились на улицах. Это был танец, в котором быстрые и стремительные па сменялись плавными и медленными, но и в минуты затишья лица танцоров были напряжены, и на смену паузе шла уже новая серия темпераментных пируэтов. Помнится мне, что в этом танце было одно удивительно плавное и величественное движение: оно особенно удавалось женщинам и многие из них в широко развевающихся юбках, с гордо поднятой головой были в этот момент похожи на знаменитые нубийские статуи. Когда танцевали юные и веселые пары, этот танец вызывал наибольший интерес.
Женщины всех возрастов, многие были молоды и прекрасны. Мужчины, огромного роста и атлетического телосложения с хорошо развитой мускулатурой резко отличались от негров-креолов, тощих и худощавых. В завершении танца участвовали буквально все, крича, словно одержимые. Обливаясь потом и задыхаясь, негры прекращали танец по команде одного из «волхвов». Команда звучала на странном диалекте, понятном только танцорам. Означало это, что всем дается время передохнуть, чтобы с новой силой начать плясать около нового дома. Крики негров слышались и у нашего дома, когда негры приходили поздравить с праздником моих родителей, за что получали обильные подарки.
Как богатые, так и бедные прохожие обязаны были делать подарки, размер же вознаграждения зависел от многих причин. Но дарить – было обязанностью свободных граждан, всех без исключения. Таков закон праздника. День благодарения завершался молитвенными песнопениями. Как бы мне хотелось вновь увидеть этих негров и негритянок, одержимых безумной радостью, которые как у белых, так и у людей с черной кожей вызывали глубокую симпатию своими прекрасными качествами. На празднестве этом ярко проявлялись характерные черты каждого племени. Особенно выделялись благородные и добрые ганга, грозные карабали, которых за их самолюбие, высокомерие и упрямство грубые и невоспитанные люди называли собаками. Какой позор! Я, как наяву, вижу сейчас перед собой негров-лукуми с невероятно разрисованными лицами и искусственно заостренными книзу зубами, которые им самим казались верхом красоты. Говорили, что они потомки каннибалов. Какой ужас! А негры-конго! О, эти конго! Грациозные, плутоватые и забавные с головами круглыми, как биллиардные шары…».
Конечно, эти впечатления очень личные, субъективные. Но при всем при этом они передают не только атмосферу праздника, но и его восприятие как бы со стороны.
Откуда пошел ритуал проведения Дня волхвов, никто мне толком так и не объяснил. Исследователи теряются в догадках. Так, одни утверждают, что это был день чествования святого Мельчора, одного из трех волхвов, который якобы принадлежал к черной расе и был небесным покровителем негров. Другие объясняли это более земными причинами: желанием негров получить подарки, вознаграждение за свой тяжелый труд хотя бы один раз в году. Быть может, близки к истине и те, кто считал, что испанские власти по согласованию с рабовладельцами-плантаторами использовали этот праздник для завоевания симпатии среди чернокожих рабов, в чьей покорности они никогда не были уверены и поэтому поддерживали – а не изобрели, конечно, специально – ритуал празднования Дня волхвов.
А что сами негры? А они, утомленные солнцем, усталые, но возбужденные шли в свои хижины, напевая любимый куплет песенки:
О, вернись, чудесный праздник,
Суматоха, танцы, песни,
Адский грохот, шум и гам!
Таких грандиозных уличных шествий чернокожих с танцами и песнями Куба не знает давно. Можно считать, что как таковой, он перестал существовать с отменой рабства в 1886 году. Но сохранился сам дух этого праздника. Больше – он трансформировался, стал составной частью карнавальных шествий, которые проводятся на Кубе ежегодно. Правда, без дьяблитос и тех экзотических нарядов различных племен, которые стали достоянием истории с ее сказаниями и преданиями. И все же этот дух дает о себе знать самым неожиданным образом, с чем мне пришлось столкнуться в мою первую поездку на Кубу. Было это в Сантьяго-де-Куба 26 июля 1967 года. Мне очень хотелось увидеть карнавал, Аида это знала. Она вместе с шофером моей машины Хосе Луисом приготовила для меня сюрприз, который до сих пор теплится во мне как редчайшее мгновение счастья. Моим гидом на карнавале стал поэт и композитор, автор Марша 26-Июля Агустин Диас Картайя, тридцати трехлетний высокий, стройный, вдохновенный красавец-негр. Он пел для меня, показывал, танцуя, отдельные элементы карнавальных танцев или обращал мое внимание на танцующие пары, столь поглощенные в свое искусство, что им не было дел ни до кого, даже до Картайи, которого, между прочим, узнавали на каждом шагу и устремлялись к нему. Именно в этот день я увидела кубинские барабаны в их разновидности и кубинскую шарманку, которую Картайа назвал орган-ориенталь. Мы долго стояли перед этим инструментом, все внимание Картайи было поглощено красивейшими па, которые под музыку шарманки вырисовывала крохотная девчушка лет трех-четырех. Почти каждый такт он подхлопывал ладонями своих невообразимо красивых рук, подпевал нежнейшим голосом. Это было удивительно, что у такого огромного, сильного атлета голос оказался тенором и настолько лирическим, что я долго осваивалась с этим впечатлением, никак не могла совместить бархотистость услышанных мною звуков голоса автора мужественного и темпераментного марша, зовущего к борьбе за революционные идеалы и свержения тирании. Картайа был, как говорится, в ударе и все время повторял свое сожаление по поводу того, что я не была на карнавале в Рио-де-Жанейро и не представляю себе, что такое бразильский карнавал.
А по возвращении в Гавану я невольно стала свидетелем восхищения кубинцев выступлением в Монреале на ЭКСПО-67 квартета «Лос Папинес», самого веселого, живописного и оригинального эстрадного ансамбля четырех родных братьев Абреу: Риккардо тридцати трех лет, Луиса двадцати восьми лет, Альфредо двадцати четырех лет, Хесуса двадцати двух лет. Они – потомки конгос. Этот озорной ансамбль начал вызывать восхищение задолго до поездки в Монреаль, выступая в кругу своей семьи. Их первыми слушателями были семь их сестер. И все это – дети четы Риккардо Абреу и Эрминии Эрнандес из гаванского предместья Марьянао, с улицы Генерала Капоте. Три старших брата играют на тумбадорах. Всего этих инструментов восемь (по паре на каждого брата), отличаются друг от друга по звучанию и по размерам. Сконструированы они специально для этого квартета. Эти барабаны больше, чем обычные, имеют более глубокую полость. Материалом для них послужили бочки от испанского вина. Они поочередно подверглись воздействию солнцем, воздухом, дождем и росой в течение определенного времени, пока, на глаз мастера, они не приобретут нужных свойств. Затем дощечки соединяются, изнутри проклеиваются специальным клеем. Для того, чтобы инструмент приобрел надлежащую ему звучность, на него надевается лента, «тайпе», а внутрь вставляется железный обруч, благодаря которому барабан сохраняет прочность и объем. Игра на этом барабане требует особой техники, а иначе – мозоли на руках после пяти-шести ударов обеспечены. Короче, чтобы овладеть этим барабаном и заставить его служить музыке, ритму, звукам, надо родиться афрокубинцем и музыкантом. А лучше сказать – быть братьями Абреу.
Обо всем этом рассказали мне в редакции журнала «Куба», гостем которого я была на протяжении целого месяца в июле 1967 года.
Но я забежала немного вперед.
«Лос Папинес» были включены в состав кубинской делегации. Их представление в программе ЭКСПО-67 под названием «Кубинский праздник» в театре «Мэзоннев» имела ни с чем не сравнимый успех. Номерам «Эль Кумбанчеро» и «Для любителей румбы» и их исполнителям сопутствовали бурные аплодисменты. Но недаром же этот квартет все считают самым веселым и озорным, способным на импровизацию самых неожиданных трюков. Так оно и случилось в день национального праздника Кубы – 26 Июля, день штурма казармы Монкада повстанческим отрядом под командованием Фиделя Кастро. Кубинский народ отмечал четырнадцатую годовщину этой даты. «Лос Папинес» отметили этот праздник по-своему. Совместно с музыкантами из Кубинского оркестра современной музыки на территории выставки ими была сымпровизирована грандиозная конга (о характере этого праздника в этой книге рассказано на других страницах). Образовался хоровод, прорвать который было невозможно. Грянула музыка. Это означало, что вокруг нет силы, которая могла бы превзойти или заглушить афрокубинские ритмы. Четыре брата Абреу и восемь тумбадорас подчинили своей власти весь хоровод, численность которого все росла и росла. В одно мгновенье возглавленная квартетом «Лос Папинес» разноликая и пестрая ватага собравшихся дружно качнулась и двинулась, танцуя и приплясывая, вслед за устремившимися вперед барабанщиками. Пьянящий зной звуков все нарастал и нарастал. Пройдя два километра по территории выставки, на удобной площадке по команде старшего из братьев Абреу афрокубинские ритмы умолкли. Обливаясь потом, барабанщики стояли смиренно и, любуясь, уставились на жаждущую новых ритмов людскую массу. Восторженные взоры участников этой процессии стали самой искренней наградой музыкантам, вызвавшим к жизни всеобщее ликование. Ну, не День ли волхвов!? Он сохранился в памяти как зов крови далеких предков, как отзвук их бессмертного духа и непреходящая традиция, передающаяся из поколения в поколение, каждое из которых вносит в это проявление массовой психологии свое понимание жизни, собственного предназначения и места в новой цивилизации.
Пожалуй, самое трудное передать словами сам характер этого шествия. Его надо видеть или хотя бы представить, заставив зазвучать в себе барабанную дробь, которую извлекают руки афрокубинца, услышать внутренним слухом, а всем своим существом воспринять повелевающую мощь этого искрометного ритма.
Можно было понять ликование всей Кубы, восхитившейся «проделками» дьяблитос на ЭКСПО-67, возродившихся в лице братьев Абреу, тех самых дьяблитос, которые верховодили и дирижировали на праздновании Дня волхвов в давние времена.
Обряд очищения
Обряд очищения – один из самых важных, часто практикуемых обрядов в религии йоруба и лукуми. Он был очень популярен в бедных негритянских кварталах, где бытовало суждение, что все личные беды, включая бедность как таковую, и всеобщее зло, преследующее негров, являются следствием «отказа» от верности собственным богам, недооценки всевластия африканских ориша, которые прибыли на Кубу, сопровождая еще первые корабли негров, обреченных на рабство.
Ритуал очищения от нажитых или полученных в наследство грехов вызывал особый интерес не только у этнологов но и у писателей. Впечатляющее описание обряда мы встречаем у писателя Херардо дель Валье. Писал он под псевдонимом «Прометей». Он с раннего детства находился под впечатлением древнегреческих мифов и всю жизнь его не покидало отвращение ко всемогущему Зевсу, приковавшему Прометея к скале. «Она не верила в злых духов» – так называется новелла, пронизанная неприятием фальши и изобилующая на редкость точными наблюдениями из жизни и быта негров. Особенно так называемого негритянского «дна».
Все происходит в «Лолином доме», где в «маленькой нищенской комнатенке, обитой самыми гнилыми досками» поселилась племянница мужа хозяйки – Кандита, молодая мулатка, незадолго до этого покинувшая каталонца, своего богатого «белого» мужа. Кандиту не прельстили ни дом полная чаша, ни модные платья, которые каталонец покупал ей, ни нанятая для Кандиты служанка. Она вернулась к Нью-Соледад, к своей «мамочке», на воспитание к которой она была отдана своей матерью сразу же после рождения.
Возвращение Кандиты в «Лолин дом» взбудоражило всех его жильцов. Что ни говори, а этот дом представлял собой «бедный многоквартирный дом в Серо. В Доме всего семь комнат, которые снимают черно-пречерные, без единого белого пятнышка, негры. Кандита по цвету кожи и волос очень светлая мулатка, она даже может сойти за белую, хотя на это и не претендует». И очень решительная. Когда ей сообщили, что Нью Соледад заболела, «она влетела в квартал на машине с двумя известными врачами, вытолкала взашей знаменитого знахаря, задула свечи на алтаре святой Варвары, для которого пошел ящик, прислоненный к стене, и выбросила на помойку все лечебные травы и специи». Кандита была мила всем жильцам: целые дни она громко распевает, шутит, помогает всем соседям. Единственное, что она не разрешает, так это то, чтобы вмешивались в ее личную жизнь и носили ей записочки от разных мужчин, ходящих за ней по пятам и посылающих ей всякие подарки. Полюбили ее все жильцы дома кроме Челы, негритянки из второй комнаты. Она стала подглядывать за Кандитой, что та сюда вернулась на ее погибель. Она обратилась к Папе Касимиру, знаменитому колдуну, умеющему гадать на раковинах, и пришла в ужас, когда раковины велели сказать Челе, чтобы она береглась светлой мулатки, которая наведет тень на самое светлое в ее жизни». Самое же светлое в жизни Челы – это любовь к Пауло, мужу, сильному и красивому негру, с которым она живет уже два года и который работает на рынке.
Чела глаз не спускала с мулатки. Папа Касимиро посоветовал ей вспомнить старые обряды, почаще обращаться к Чанго и Бабалу. Чела выполняла все, что ей советовал делать Папа Касимиро: держала в руках листочки с чудотворными иконами Магнитному камню, Праведному Судии и Одинокой душе, обращаясь к домашнему алтарю и громко произнося содержимое листочков; зажигала свечи и наряжала святую Варвару. Но душа ее не была спокойна, она стала замечать, что с Пауло творится что-то неладное. Пауло все больше молчит, накануне он отодвинул от себя вкуснейшие кушанья, приготовленные Челой, и даже блюдо, его любимое африканское рагу из овощей, листьев маланги, портулака, помидоров и баклажан, тушеное в горшочке с солью и маслом едва ковырнул ложкой и отодвинул от себя.
Чела была уверена, что по красоте своей фигуры она ничем не уступает Кандите. Что же могло послужить поводом, что Пауло стал от нее отворачиваться и, похоже, заглядываться на Кандиту. Она однажды перехватила его взгляд. Чела решила, что счастье и удача стали от нее отворачиваться еще до прихода в «Лолин дом» Кандиты: так она, например, она не выиграла в последнюю лотерею… И она снова решила обратиться к Папе Касимиро.
Тата, сказала она, со мной что-то происходит. А что, я понять не могу.
Тата ответил, что надо пройти обряд полного очищения, который следует провести в той комнате, где она живет с Пауло, и в присутствии всех жильцов «Лолиного дома» за исключением мулатки, потому что именно ее безверие привлекло в дом злых духов и мешает богам Олоруну, Обатала, Чанго и Элегуа совершать их добрые дела и помогать смертным в выполнении их просьб, когда они обращаются к ним. Он посоветовал Челе встать с утра пораньше и принести цветы с алтаря Христа Спасителя, ведь когда молишься и богу белых и негритянским святым, дела идут лучше. И Чела решила выполнить все советы Папы Касимиро и уже знала, что она из обряда очищения сделает настоящий праздник. Очун любит, когда ей в жертву приносят козу, Обатала – голубей, а Чанго – черных петухов. Кроме всего этого соседи Челы решили принести статуэтки своих ориша и святых и поставить их на алтарь Чанго. Таким образом, в назначенный день на алтаре Чанго в комнате Челы появились Элегуа, Огун, Очоси, Обатала… В углу лицом к стенке поставили Эчо, дьявола, причиняющего людям зло, но в присутствии богов его злые козни не имеют силы, да он и сам начинает помогать высшим богам. Статуэтку Льянсы (святой девы Марии Канделарии), поскольку она покровительствует Кандите, пышно разубрали самыми красивыми бусами и кусками белого, красного, желтого и голубого шелка, чтобы она оказала воздействие на душу мулатки и прогнала из ее головы мерзкие мысли, которые словно крабы цепляются к девчонкам, и они пускаются отбивать у женщин законных мужей, хотя те и приобрели их честным путем и привязали к себе любовью и лаской.
Все приготовления велись в глубокой тайне, чтобы у Кандиты не возникло ни малейших подозрений. Было решено, что празднества начнутся глубокой ночью, когда Кандита будет уже спать: она имела обыкновение рано ложиться в постель и крепко спать. Нью Соледад, однако, пригласили, и та вложила свою лепту: внесла обол из мелких серебряных монет и предоставила скромные украшения для алтаря Чанго. Пономарь из Храма Христа Спасителя подарил Челе цветы: гвоздики, маргаритки, ирисы и даже несколько почти свежих гладиолусов.
Комната Челы едва вместила всех приглашенных, соседки пришли с мужьями и старшими детьми, а обряд кроме Папы Касимиро вершил один известный жрец. Сорок девять свечей, ценою по песете каждая, из чистого воска лесенкой располагались на алтаре, на полу в кастрюле лежали священные предметы: собачьи клыки, янтарь, кораллы, магнит, раковины, мешочки с ладаном и растертой в порошок высушенной жабой.
Ровно в полночь слабый дрожащий удар бонго возвестил о начале церемонии. Приглашенные восседали на корточках, образуя круг, посредине которого стояло большое корыто; в нем Чела подвергнется очищению и тем самым прогонит от себя злых духов. Пауло против обряда не возражал. Казалось, он был даже доволен, привнес в «казну» десять песо и корзину, полную ямса, бананов, нежных початков кукурузы, тыквы и кимбомбо, а также графинчик с ико, водкой из патоки, которая веселит душу и не пьянит. Пауло был искренне верующим человеком, всей душой он любил свою негритянку, почитал законы, установленные Олоруном.
Но вот задули свечи, и жрец тихим мелодичным голосом затянул речитатив, вызывая поочередно африканских богов, чьи имена шепотом повторяли присутствующие. В полной темноте Чела сняла с себя одежду и белье, скинул туфли и осталась в чем мать родила. Присутствующие на церемонии мужчины смотрели на все это спокойно. Того требовал обряд: женское голое тело не должно возбуждать желания или какие-либо грешные мысли. Снова зажгли свечи. Негритянка стояла в корыте. Папа Касимиро и его помощник принялись натирать тело Челы кровью черного петуха, смешанную с мелко нарезанными перьями, обсыпали тертым кокосовым орехом и кукурузными зернами, побрызгали из ведра настойкой из сока альбааки, куда положили мяту и цветы, принесенные из храма. Затем Папа Касимиро собрал все травы в белую с красным скатерть и завязал узлом. Пустое корыто перевернули и Чела встала на него. Ведун обмахнул ее тело черным цыпленком, достал из алтаря плошку с пальмовым маслом и собственноручно натер им негритянку с головы до пят. Счастью Челы не было предела. Она глубоко и свободно дышала как человек, наслаждающийся целительной ванной, и с нежностью смотрела на своего мужа, преисполнившегося восторга и гордости при виде совершенных линий ее фигуры, напоминающей скульптуру богини из черного дерева. Остальные мужчины от зависти только опускали глаза, стараясь прогнать, как и положено по обряду, всякие грешные мысли.
Из комнаты перед началом церемонии была вынесена вся мебель, была оставлена лишь новенькая, купленная по случаю ритуала брезентовая раскладушка, прислоненная к стене. Папа Касимиро разобрал ее, аккуратно установил на пол, попросил Челу лечь на нее и прикрыл ее белой простыней, которую ему подала одна из соседок. Оставалось только взять цыпленка, потихоньку вынести на угол улицы и втайне ото всех выбросить, чтобы он унес с собой остатки зла. Но это надо сделать после угощения, уже собранного в соседней комнате. Ждали только одного: должно пройти время, отведенное Чоле для отдыха.
Вдруг раздался стук в дверь. Жрец отрицательно покачал головой, что значило – открывать нельзя. Пока подвергшаяся обряду женщина не оденется во все свежее, совершенно новое белье и платье, никому нельзя входить в комнату. Это, конечно, не полиция (а бывало и так), капитан их квартала не имел ничего против негритянских религиозных церемоний, если только они не кончались дракой или скандалом.
В дверь постучали снова. На этот раз громче и настойчивее.
– Пусть хоть кулак расшибет, все равно не впустим, пока не наступит время, – пробормотал Папа Касимиро. Но судя по всему стучал решительный и нетерпеливый человек, из числа тех, кто не любит отказываться от своих прихотей или долго ждать. И вот к великому ужасу всех присутствующих, раздался страшный грохот, хлипкая дверь комнатенки распахнулась настежь и на пороге – руки в боки – стояла дерзкая, стройная Кандита собственной персоной!
Папа Касимиро кротко обратился к мулатке: Кандита, девочка, дочь моя, ты понимаешь, что ты натворила? Не забывай, ты же плоть от плоти Руфино, которого мы вспоминаем с таким почтением. Ты надсмеялась над самым святым твоей негритянской расы. Быть беде! Это не ты, я знаю, это Эчо, которому бы только и творить что зло, которое овладело тобой. И еще Элегуа, который легко поддается злому духу.
В ответ на слова Папы Касимиро раздался громоподобный хохот Кандиты. Она была одета в легкое вечернее прозрачное платье, через которое просвечивали прекрасные чувственные формы ее роскошного тела, источавшего кокетливое благоуханье духов…
– Слушай меня, Папа Касимиро! – весело крикнула она. – Хоть я и чувствую себя больше негритянкой, чем белой, не верю я в ваших святых. Я современная женщина и верю только в то, что можно увидеть глазами и пощупать руками… И раз мне свои дела приходится улаживать самой, дайте мне следовать моей системе…
Она сверху донизу расстегнула застежку на своем вечернем платье и показала присутствующим роскошное, бронзовое, торжествующее победу, соблазнительное тело, трепещущее от желания и жажды ласк, устремив взгляд пленительных глаз на Пауло, который, испытывая такое же желание, как и она сама, смотрел на нее. Казалось, мулатка околдовала всех мужчин, находившихся в комнате. Они были ослеплены ее формами, очарованы запахом, исходящим от здорового женского тела, возбуждавшим все инстинкты, парализовавшим волю, заставлявшим забыть о страхе перед злыми духами и богами. Хотелось стать на колени перед этой языческой богиней, воплощением самой жизни, приглашающей слиться с нею в сладострастных содроганиях. Даже сам Папа Касимиро – уж на что старик – онемел, а женщины, как они ни злились, ни опасались божьего наказания, преисполнились восхищения и зависти. Ошеломление достигло предела, когда Кандита, раскачивая бедрами, подошла к Пауло и обняв его за шею, страстно поцеловала прямо в губы, будто хотела одним глотком выпить его дыхание. Пауло забыл, где он находится, вылетел у него из головы и праздник, и собственная жена, которая без памяти лежала на раскладушке. Он ответил девушке жарким и крепким объятьем.
– Пошли отсюда! – приказала Кандита негру, увлекая его за собой.
И бедный Пауло, почти в беспамятстве, трепещущий от желания, опьяненный прекрасным телом и чудным ласкающим голосом, подчинился мулатке.
Люди хотели было преградить им путь, но Папа Касимиро, хлопотавший около теряющей сознание Челы, удержал их.
– Пустите их. Чанго и боги говорят мне, что неизбежное должно свершиться. В них обоих вселился Эчо, и надо подождать, пока не затухнет злой огонь. Давайте призовем высшие силы, чтобы они спасли их, и тогда вернутся мир и покой к этому, погруженному в скорбь очагу.
Визит к Бабалао
Жрецы афрокубинского религиозного культа во все времена вызывали особый интерес к собственной персоне не только среди негров и не только среди кубинцев. Достаточно сказать, что с большим почтением и даже с некоторым перед сантеро трепетом относился к жрецам Хемингуэй. По воспоминаниям близких к писателю людей, он наносил – и не один раз! – визиты к бабалао, как именуются эти жрецы. А главное, верил в их предсказания, относился к их колдовству как к магии, акту свершения таинства. Способность бабалао впадать в транс, взывая к сверхъестественным силам, возможно, для хорошего знавшего Африку писателя так и осталась загадкой, не разгаданной им самим до конца, но не поколебала его веры в необходимости в критических для личности ситуациях обращаться к сантеро. Так, Хемингуэй, не колеблясь ни на минуту, посоветовал пообщаться с бабалао своему другу, знаменитому испанскому матадору Луису Мигелю Домингину, когда тот, «сеньор среди матадоров» – так назвал его сам писатель – вдруг, как бы ни с того, ни с сего после блестящих своих побед на пласа де торос (арене боя быков) позорно бежал с поля сражения и ни в какую не желал возвращаться к своей профессии тореро. Тогда Хемингуэй пригласил Маито – так писатель ласково величал матадора – в гости к себе, на Кубу, в свою резиденцию «Ла Вихия», что находится под Гаваной. Было это в сентябре 1954 года. Дело в том, что матадору в какой-то из моментов своего боя с быком вдруг показалось, что на него глазами быка смотрит сама Смерть. Вселившийся в него в этот момент страх перед смертью был сильнее его, искусного матадора. И сам он был не в силах преодолеть этот страх. А значит, не могло быть и речи о какой-либо схватке с быком!
О пребывании тореро в гостях у писателя мне рассказывал со всеми подробностями мой друг Юрий Папоров. Что-то из этих рассказов вошло в его книгу «Хемингуэй на Кубе». Наделенный зорким оком вдумчивого наблюдателя и даром нестереотипного подхода к полной противоречивостей жизни Хемингуэя, он не утомим в поиске объяснений неординарных поступков писателя. Чрезвычайная впечатлительность и не поддающиеся контролю внутренние душевные переживания автора «Старика и моря» подвигли его отнести свою нобелевскую медаль на алтарь Пресвятой девы Каридад дель Кобре. А эта дева, официально признанная как хранительница Кубы, принявшая облик черного божества любви – Очун, стало быть, глубоко запала в душу Хемингуэя!
«Для Хемингуэя, пишет Папоров, трагедией было то, что Домингин, сильный, волевой, полный здоровой энергии человек, растрачивал себя попусту, «не по назначению», вместо проявления удали, мужества, бесстрашия, стойкости перед опасностью, дерзости перед смертью занимался тем, что надобно было скрывать от постороннего взгляда. И Хемингуэй находит свое решение ситуации, которую считает недостойной для настоящего мужчины. Он направляет Луиса Мигеля к бабалао, жрецу афрокубинского религиозного культа».
Хемингуэй позаботился о том, чтобы к встрече с сантеро подготовиться как можно более тщательно, не упустив никакой мелочи. Рене Вильяреаль, мажордом «Ла Вихии» принял самое активное участие в этой подготовительной работе. Было закуплено все: петух, aguardiente (агуардьенте: тростниковая водка) и другие реквизиты. Матадора отвезли к бабалао Гуанабакоа. Матадор вышел от более чем часового сеанса общения с бабалао повеселев. Брызжущий радостью он сообщил, что духи Йемайа и Чанго на празднике бембе предсказали ему возвращение на арену и большой успех.
– Иди! Жить будешь долго. Твоя смерть не от рога быка. Животное не раз тебе будет мстить, делать больно, но не убьет. Возвращайся на арену смело. Ничего не бойся. Твоя слава еще впереди!
Этим напутствием бабалао проводил тореро за порог своего «иле оча», всели в него уверенность. И слава к Домингину действительно пришла. Через пять лет, в 1959 году серия его блистательных выступлений стала прологом к встрече на арене с другим знаменитым тореро – Антонио Ордоньесом.
Сведения о встрече Домингина с бабалао, полученные от Рене Вильяреаля, никак не могли удовлетворить моего любознательнейшего друга. И он идет на крайне важное для него решение: сам встречается с бабалао. Рассказ об этой встрече бесконечно ценен и интересен сам по себе, как факт, как документ редчайшей значимости для понимания явлений, которые так тщательно скрываются самими жрецами от тех, кого они считают «непосвященными» в афрокубинские культы. К «непосвященным» в первую очередь они относят тех, кто не является негром. Белому человеку очень трудно встретиться с бабалао. Но, оказывается, при сильном желании и этого можно добиться.
Встретиться с бабалао Папорову помог его друг Хуан, бывший шофер и друг Хемингуэя, негр, который, впрочем, и сам не был уверен, что ему удастся «уломать» жреца. Белый, непосвященный, да к тому же не имеющий веской для этой встречи причины… Ради лишь любопытства? Бабалао слишком дорожит своей репутацией, чтобы опускаться до «безделья»…
Пришлось искать «вескую» причину или предлог для обращения к сантеро. Причину обосновали: «У меня есть жена, которую я очень люблю. И у меня есть друг, который открыто влюблен в мою жену. Раньше я был спокоен, а теперь у меня появились серьезные опасения. Мне стало известно, что жена использует влюбленность моего друга в корыстных целях и поэтому, естественно, должна проявлять и проявляет к нему большую нежность. Я сомневаюсь, верна ли она мне по-прежнему, и хочу знать, чем все это кончится…».
Хуан после очень долгих и упорных уговоров изъявляет, наконец, свое желание помочь и организует встречу Папорова с сантеро. Решено было, что лучшим днем для встречи будет одно из ближайших воскресений. Далее в интересах соблюдения истины рассказ моего друга лучше всего привести полностью в авторской передаче со всеми деталями поездки в Гуанабакоа. «Машину оставляем у самого въезда в городок. Идем, петляя по улочкам, наконец, входим в пустынный двор. Хуан уже предупредил меня и повязывает мне глаза платком. Еще несколько препятствий – лестница, глухой, очевидно, темный проход, порог, еще порог – и мы у цели. Хуан говорит: «Снимите повязку» – и исчезает.
Первое, что вижу в полутьме небольшой комнатки, – все стены ее увешаны пучками живых и сухих растений, цветов и заставлены полками, на которых невообразимое количество клеток, корзинок, мешочков, пакетов, жестяных и стеклянных банок, бутылок, пузырьков. В клетках мыши, птицы и мечущаяся из угла в угол хутия – крупный съедобный грызун, житель Антильских островов. Лица хозяина, стоящего в дальнем углу, сразу не разглядеть, но мешок с красным петухом, купленным для меня Хуаном, в руках у бабалао. Все дары, бутылка с агуардиенте и рома складываются у входа, за порогом.
– Добрый день, молодой человек, – слышу я на удивление звонкий, чистый голос и отвечаю на приветствие, в то время как бабалао привязывает петуха к ножке стула, делает несколько шагов в мою сторону и благодарит за подношения.
Он стар. У негров, как и у латиноамериканских индейцев, после пятидесяти лет возраст определить на глаз совершенно невозможно. Но мне думается, бабалао за семьдесят. Он сед, коротко острижен, лицо гладко выбрито, но кто и как это делает, просто интересно – оно так изборождено морщинами, что кажется гофрированным навечно.
Бабалао медленно поднимает ладони к моему лицу – их надо фотографировать! Они не красивы, но выразительны. Просит ни о чем не думать, кроме того, что меня волнует. Усаживает на низенькую табуреточку, колени мои почти касаются подбородка, просит положить локти на колени, берет мои кисти, прикладывает их к щекам и в такой позе предлагает сосредоточиться. Говорит он на плохом испанском языке – существительные не склоняет, глаголы не спрягает.
– Если не верить, лучше уходить – рубит он и после некоторой паузы , во время которой я глубоко вздыхаю, предлагает сказать, что привело меня к нему.
Узнав о моей «беде», бабалао долго молчаливо смотрит на меня и еще раз выражает сомнение в том, что я верю в него и в силу его предвидения.
Я утверждаю, что готов на все, лишь бы узнать, что будет со мной, верна ли мне жена и что будет дальше.
– Ничего не бояться, сидеть, не двигаться, делать все, что я говорить – бабалао заходит за спину, кладет свои жесткие руки на мою голову, несколько раз сживает ее , сдавливает шею – я чувствую невероятную цепкость его пальцев – мнет трапециевидные мышцы, плечи, снова переходит к голове и удаляется. Несколько секунд тишины, и я чувствую, как что-то ползущее трется о мои ноги, кошусь и вижу маху, крупную, толстую, обвивающую ноги. Но я уже вошел в игру – сижу, не шелохнувшись. Темно-желтый питон, посверкивая своим раздвоенным черным языком, поднимается на колени, сползает с них и удаляется в угол. Из-за спины выходит бабалао – он в простых черных штанах и в серой на выпуск рубахе с закатанными рукавами, – подходит к полочке, берет небольшую склянку с притертой пробкой, открывает ее, смачивает палец, вынимает из клетки белую мышь, прикасается пальцами к мордочке, пускает ее на пол. Мышь делает несколько шажков, начинает дергаться, падает и замирает. Бабалао приближается ко мне и говорит:
– Лизать! Лизать палец! – тон его повелевает, но я понимаю, что не испытываю на себе его воли, в сознании мелькает: «Не может же он отравить меня, черт возьми! Все ведь это игра!» – и решительно касаюсь языком его шершавого перста. Палец сух.
Бабалао издает высокий гортанный звук и плюхается рядом на земляной пол, левым боком ко мне, берет с полки раковины морских моллюсков и начинает бросать их. Разглядывая, как они легли, что-то шепчет. Затем берет с полки четыре части сухого кокосового ореха, складывает их и швыряет на землю, смотрит, как они упали, дергает плечами, вскакивает, откупоривает бутылку агуардьенте, наполняет деревянную чашку, пьет из нее, запускает руку, обрызгивает меня и четко произносит:
– Элегуа, Элегуа, атами че одда…
Бабалао берет мою руку, опускает ее на колено, больно сжимает, а правой три раза ладонью ударяет по земле и шепчет:
– Иле мо куо. Оби ку аро…– развязывает шнурки и сбрасывает с моих ног ботинки, кладет мои руки на колени ладонями кверху и произносит четыре раза: – эми кобо. Ори, коси, уку!
Ощущаю, как тело бабалао начинает пробирать мелкая дрожь, он подходит к чаше с агуардиенте, делает три крупных глотка, опускает в нее оба указательных пальца, правой рисует крест на моем лбу, левой смачивает затылок. Потом на каждой ладони проводит две вертикальные линии, снова разбрасывает кокосовый орех, подходит к небольшой склянке, она рядом с клеткой хутии, опускает в нее палец и в следующий миг оставляет что-то вязкое, липкое на моем лбу. Усаживается, еще раз разбрасывает куски ореха, шепчет и заунывно начинает петь. Монотонная песня, слов которой не разобрать – понятна лишь фраза: «Адде оккутаа ифа», обрывается, и бабалао буквально подпрыгивает к петуху, дергает за бечевку, хватает птицу за ноги, приближается ко мне, жестом предлагает подняться – перья щекочут мое лицо, грудь, живот, спину, ноги. Он выдергивает из-за спины нож, надрезает горло петуху, предлагает глотнуть брызнувшую кровь, сам приникает губами к горлу птицы, толкает меня за табуреточку, отшвыривает бьющегося в судорогах петуха, садится на пол, раскачивается, что-то шепчет, закрывает глаза, начинает дергаться, как и птица в углу. Через минуту глаза его открываются, они выкатываются из орбит, наливаются кровью, на губах жреца появляется обильная розовая слюна, Он хрипит, откидывается на спину. Я забываю обо всем, ощущаю себя частью чего-то, чему не принадлежу и что доселе было неведомо. Мистика… сверхъестественная сила сковала тело, думаю только о том, что будет с бабалао.
Еще таинственная и томительная минута, движения бабалао становятся менее конвульсивными, он постепенно затихает. Первое, что приходит на ум, – я был свидетелем эпилептического припадка.
Петух еще дергает лапами, когда бабалао поднимается с пола, открывает ставшие совершенно красными глаза, усаживается рядом, поджимая под себя ноги, и ровным, но теперь чуть хрипловатым голосом говорит:
– Больше плохо, хорошо мало! Я видеть – ты сильный. Я всегда говорить правда. Моя миссия, – бабалао тут же устремляет взгляд на меня. – Ты думаешь ремесло. Нет – миссия!
Меня охватывает удивление, но я согласно киваю – действительно, ведь и на самом деле в ту секунду слово «миссия» я заменяю на «ремесло».
– Нет! Я все видеть! Я всегда говорить правда. Любой человек так лучше. Ты всегда так надо – надо знать правда вперед. Ты гордый – нет обман. Ты хотеть знать правда. Слушать. Я говорить – ты слушать. Спрашивать не надо. Я говорить, что видел, что Чанго сказать.
Капля пота скатилась со лба по душке носа и застряла в короткой поперечной складке над подбородком. Бабалао сделал паузу, втянул в легкие воздух.
– Ты приходить. Когда надо. Он – там, все видеть здесь. Он тебя присылать. Любовь к женщине, которая твоя жена, уходить… Перестать быть. Она жена другой – друг твой. Это хорошо! Хорошо – друг, он рядом. Она ему говорить – ушла. Сама знать, еще раньше ты уходить. Твоя любовь от нее уходить. Она умирать, уходить. Она не твоя. Настоящая там, впереди. Люди часто думать – здоровый, а они – больной. Болезнь проходить! Ты не сказать плохо друг. Сказать – спасибо. Это хорошо! Больше нет хорошо. Я не видеть там… Ты, она, он – ей плохо. Тебе, ему – хорошо. Тебе сейчас плохо. Я говорить правда. Не думать, не болеть! Так быть! Голова – ты заставлять – сильнее сердце. Гнать болезнь. Болезнь эта уходить. Другая болезнь, другая твоя беда – оставаться. Чанго говорит, она с тобой долго будет. Может, с ней к нему уходить. Излечить эта болезнь может женщина, другая… Она приходить, а может, и нет. Кто знает? Болезнь с рождения, кровь твоя, плоть. Серьезная болезнь! Если не любить ты женщина, а жены не брать. Любить ты плохо – очень сильно любить. Больше сам любить, меньше заставлять… Сильно любить и много требовать. Раба палка любить, раб любить хозяин, женщина раба не любить, женщина хозяин любить. Ты сильно любить – ты раб, ты не хозяин. Сам ничего не можешь. Может она, если приходить. Только она! Сама приходить. Она любить, ты смотреть. Она все делать. Она хотеть твоя раба… Тогда твоя болезнь уходить. Ты всегда искать равную. Ты хотеть отдавать все – и получать все. Так не бывает! Ты долго болеть. Потом она может приходить, а может, и нет. Чанго ничего не сказать. Я точно не видеть. Каждый нести крест. Два, три, много…Ты иметь один – тяжелый. Надежда есть. Чанго добрый, хороший! Она, которая сама, – и ты не заставлять, не помогать. Не обманывать себя. Ждать… Видеть – Чанго зовет, ты пойдешь, она за тобою, иди, куда ты, туда она – болезнь уходить. Тогда крест твой падать… Чанго дары любить, ждать. Ты счастлив быть, когда она сильно любить. Ждать – болезнь проходить. Грасиас! Ждать, год ждать, раньше не ходить. Ни я, ни другой. Верить я…Верить… Ждать… Смотреть… Ждать… Верить… Шея нагибать! – бабалао неожиданно берет меня за голову, смотрит на родинки. – Гадость – бабалао касается пальцем родинок – это болезнь. Страшная! Люди Чанго ходить. Верить мне! Два солнца, болезнь умирать, больше не расти. Чанго говорить – ты хорошо дарить. Грасиас! – бабалао склонил голову в знак благодарности, показал взглядом на продукты, сложенные мною у входа, протянул руку к полке, взял черный флакон, открыл притертую пробку. – Верить мне… Давать шея.
Я покорно повернулся – ощущение театрального представления как рукой сняло, теперь в сознании билась тревожная мысль: бабалао был предельно прав в главном. Между тем жрец прикоснулся концом пробки к родинкам, каждой из трех величиной с копейку, которые вот уже двадцать лет беспокоили, часто кровоточили, временами набухали, саднили под воротничком, пугали врачей, вызывали страх в глазах матери. Бабалао подул и снова прикоснулся к каждой концом стеклянной пробки. Никакого болевого ощущения.
– Вода два дня не надо. Надо верить! Это скоро умирать. Другая болезнь, твоя жена – тоже умирать. Третья – надо ждать, долго. Грасиас! Если Чанго дар приносить – приходить… – бабалао жестом показал на выход.
Я оставил комнатку бабалао под сильным впечатлением. Противоречивые ощущения владели мной. Глаза, излучавшие сатанинскую уверенность, угловатая фигура, цепкие, иссушенные годами пальцы, мявшие мое тело, казалось, продолжали давить на виски и темя. Мне снова накинули повязку на глаза. Не помню кто. Повели. Через несколько шагов я понял, что ко мне прикоснулись руки Хуана. Когда он снял повзку, я попытался улыбнуться, но Хуан проявил явный такт и сделал вид, что смотрит в другую сторону. Только когда мы сели в машину, и я ощутил в руках руль, стер со лба что-то клейкое, рванул с места, выскочил на шоссе, пришло облегчение. Хуан учтиво молчал. Я стал его благодарить, а он явно ждал признания, ждал главного – что же сказал бабалао.
– Ты можешь поверить, что я перестану любить свою жену и что она будет с моим другом?
Хуан пожал плечами.
– Нет! – ответил он и тут же спросил: Бабалао так сказал так? Да? – Хуан закусил губу.
– Что? Откуда он это может знать. Да этого никогда не может случиться. Ему показалось. Что-то ведь он должен, обязан был сказать, Хуан, – я уже улыбался.
– Не говорите. Он знает. Так будет, – заверил меня Хуан и, отвернувшись, высунул голову из машины, а я испытывал удовлетворение, что опыт удался, что случилось все так, как мне хотелось, а насчет любви к жене – бредни…
– Ну ладно, Хуан. Он не предвещал мне смерти, ни болезней, от которых умирают, ни несчастья! Все в порядке! А тебе огромное спасибо, Хуан. Ты настоящий друг!
Дома я записал виденное и слышанное в свою тетрадь. Жене, конечно не стал ничего говорить. Счел в конце концов выдумку бабалао неудачной, и вскоре выбросил ее из головы. Родинки, правда, через пару дней высохли и отвалились, не оставив и следа. В делах и житейских заботах я забыл о бабалао.
Но я должна сказать: слукавил мой друг, говоря о том, что «забыл о бабалао». И свидетельство тому приведенный выше до неимоверности детализированный рассказ о пребывании в доме сантеро: завидная тщательность наблюдений, касающихся как облика самого жреца, так и интерьера его дома – иле, не говоря уже о восстановленном по памяти монологе бабалао. Лексика его своеобразна, изысканна при всей кажущейся простоте и бесхитростности. Надо, наверное, добавить и другое: к моменту, когда издавалась книга о Хемингуэе, отвалились не только высохшие за два дня родинки с шеи визитера к бабалао. Сбылось и более существенное – ушла жена, место ее заняла новая любовь, которую внесла в его жизнь тогда еще совсем юная, наделенная своеобразным даром исполнения русских песен певица, с обликом царской невесты времен Ивана Грозного. Она подарила ему к уже имеющемуся от первой жены сыну нового, маленького-маленького принца, нареченного прекрасным именем в честь деда по отцовской линии – Николай.
Описанная выше встреча с бабалао безусловно интересна, но это вовсе не означает, что облик и характер именно этого жреца стереотипен. Бабалао бывают разные. Соблюсти марку и быть им – это самобытное, неповторимое искусство, а вовсе не ремесло, не говоря уже об обязательной «школе», которую должен пройти сам жрец, чтобы завоевать доверие среди своих соплеменников.
Жрец ритмов и стиха
Близнецы Ибейис прославились своим проворством. И в этом не было им равных. Их мысль была остра и быстра. Слова возвышенны и всемогущи. В детях лукуми, тех, что появились на свет вдали от родины их предков, они стремились сохранить все то, что возвышало их гордое племя перед другими: любовь к звучному слову, красоту слога их бесхитростной, но темпераментной речи. Они уверовали, что только так им удастся сберечь себя на чуждой их предкам земле, не прогневив богов, чье всевластие несли они в своей крови. Главное – не дать умереть гимнам в честь орича, чтобы их заступничество за смертных стало их повседневной заботу, чтобы они время от времени, когда это нужно, не забыли отметить знаком бессмертия тех, кто от рождения обречен на смерть.
Великий Чанго и всесильный Элегуа понимали, что без Ибейис они сами могут лишить бессмертия и себя: появятся со временем на грешной земле новые поколения, которым они, как боги, будут просто неведомы.
И вот однажды Элегуа, слетав на Парнас, понял, что надо бы на крылатом Пегасе опробовать ловкость и силу земного потомка чернокожего невольника, потому что он лучше, чем кто-либо другой из богов его пантеона понимал, что черная кожа дана ему лишь затем, чтобы ярче оттенить свет, излучаемый его погруженной во мрак Душой. Найти такого невольника Элегуа поручил не кому-нибудь, а близнецам Ибейис.
Ибейис давно уразумели, что каждый человек от рождения есть создание бога и подобие его. И если он не становится Богом, то только потому, что смертные двуногие существа уродуют его всякой житейской умностью, которую они сами по ошибке считают божественной мудростью. Поэтому надо – не опоздать, не опоздать, думали близнецы, кружа над угловым домом под номером 21/2 по улице Сан Игнасио небольшого городка Камагуэй, избравшего своим символом опрокинутый набок кувшин, слепки с которого были разбросаны по всем городам и весям окрестностей Камагуэя. Люди считают, думали Ибейис, что не боги горшки обжигают, их замысел разгадать совсем не составляет труда. Они продолжали кружить над избранным ими домом по улице Святого Игнасио.
– Да станет он Богом слова! – в один голос воскликнули близнецы как только до их слуха донесся удар могучего бата. Они сразу поняли: то был могучий крик-вызов, вырвавшийся из иссиня черного тельца младенца и взорвавший тишину такой же, как он, черной ночи.
То был могучий зов его предков, заставивший склониться над крохотной колыбелькой весь пантеон невольничьих богов. И каждый из них – даже не самые добрые – были счастливы взглянуть на него.
«Я помогу тебе познать, какого ты роду и племени и весь твой род. Да станешь ты моим посланником на этой грешной земле» – так думал каждый из богов, покидая ставшее для них священным это место, стараниями смертных, однако, вырванное на свободу из лесов и зарослей тропиков, из кишащих змеями манигуа.
Так появился на свет Поэт Николас Гильен, великодушно согласившийся на это состоящее из тринадцати букв имя, но втайне оставшийся в убеждении, что имя его все-таки совсем-совсем другое.
А вы уверены, что это имя –
мое? Мои особые приметы
известны вам? Известен путь,
которым кровь ко мне пришла,
и мой ландшафт: неведомые горы
и горькие глубокие ущелья,
которых нет на картах?
Вы побывали в пропастях моих,
в моих подземных галереях
с большими влажными камнями,
на островах, встающих из болот,
где бьет из сердца моего, гремя
глубокий, чистый и прохладный
источник древних вод,
деревья пышут жаром, всюду змеи
и скачут обезьяны-акробаты,
а попугай законы изрекает?
Да разве облик мой (сказать я должен)
весь облик мой я получил в наследство
от мрамора испанских статуй?
А корни, из которых вырос я?
Над ними ввысь и вширь качались ветки, –
теперь качают их мои мечты;
И я сегодня спрашиваю вас:
когда вы смотрите в мои глаза,
вам не мерещатся большие барабаны
с натянутою кожей, по которой
не палочки – сухие слезы бьют?
И может быть нет деда у меня,
что по ночам ко мне приходит
с клеймом большим и черным
(еще черней, чем кожа) –
его оставил кнут на теле?
И, значит, прадеда нет у меня
из племени мандинга или конго,
прапрадеда из Дагомеи?
Как звали их? Скажите мне, скажите!
Андрес? Франсиско? Может быть, Амбале?
Но как сказать «Андрес» на языке мандинга?
По-дагомейски как сказать «Франсиско»?
И как на Конго прозвучит «Амбале»?
Нет, нет! Как видно: звали их иначе!
Тогда скажите родовое имя!
Вы знаете его – мое другое имя?
Оно ко мне пришло с большого континента,
плененное, забрызганное кровью,
оно пересекло в оковах океан,
в оковах океан пересекло.
Мне нечего стыдиться.
Как отшлифованный металл, мой голос чист,
Смотрите, вот мой герб:
копье и носорог, и баобаб.
Я – внук и правнук
невольников-рабов.
( не мне позор – рабовладельцам!)
Быть может, я зовусь Елофе?
Быть может, Николас Елофе?
Быть может, Николас Баконго?
Гильен Бангила?
А может быть – Коумба?
Гильен Коумба?
А может быть, Конге?
Гильен Конге?
Кто знает?
Найдите каплю в море!
Я слышу: ночь медлительно плывет
над зверствами, над палачами,
над муками невинных душ.
Но голоса людей бесстрашных
Я тоже слышу в этой ночи;
они готовы солнце с неба снять,
чтоб увенчать им кровь, пролитую в бою.
Из края знойного, пронзенного на карте
большой стрелой экватора, придет
моя далекая родня, я это знаю,
и древняя тоска моя
развеется по ветру;
кровь древняя моя и клетки вен моих
придут, я это знаю;
ногами грубыми пришедшие сомнут
трепещущие в страхе травы;
придут, я это знаю, люди,
чья жизнь в цвету как первобытный лес,
мой древний первобытный лес;
страданье их распяло на кресте,
в огне их окровавленная грудь.
И, незнакомые, узнаем мы друг друга
по голоду, чесотке и чахотке,
и по тому, что будет продаваться
наш терпкий пот на черном рынке,
и по тому, что ржавчину цепей
нам не удастся оторвать от тела.
И, незнакомые, узнаем мы друг друга
и по глазам, тяжелым от мечты,
и даже по плевкам, – ведь каждый день плюют
на нас четверорукие писаки.
Что в имени моем тогда?
(Что в имени моем сегодня?)
Что значит это маленькое имя –
Тринадцать ничего не говорящих букв?
И даже имя предка-дагомейца,
Банту, мандинга, йоруба,
В чернилах растворенное писцом?
Что значит имя, верные друзья?
И все же, верные друзья,
подумайте над именем моим!
Ведь это имя бесконечно
из бесконечности имен оно сложилось,
оно мое и не мое,
свободное, оно мое,
а если не мое, то ваше,
свободное и общее как воздух.
(Родовое имя, Пер. О. Савича)
Однажды, а было это 30 апреля 1939 года, поэт с вечера пораньше лег спать. Погрузившись в сладкую дрему, в состоянии полусна-полубодрствования он вдруг слышал чей-то неведомый голос, явственно произносивший всего два слова: «негро бембон». Казалось, что это бата по слогам то полушепотом, то шепотом будит поэта, заснувшего не вовремя, диктует вою волю вошедшая в него Анья: вставай, не время спать, дух твой должен творить нечто высокое.
Сон внезапно покинул поэта, а губы беспрерывно сами в бешеном ритме шептали: негро-бембон, негро-бембон, негро-бембон. Слова выстраивались в слаженный ряд, взывая к смыслу этих волшебных звуков, не поддающихся переводу ни на один из известных языков. Что значит негро-бембон? – Негр-губошлеп…
Кто-то свыше твердил слова:
Негр-губошлеп, негр-губошлеп,
Негр-губошлеп,
Не лезь за ножом в карман,
услышав: «Негр-губошлеп!»
Рот твой – что талисман,
негр-губошлеп.
Негро-бембон выстроил в ряд неповторимые танцевальные сонны, что мгновенно становились достоянием улицы и площадей. Под палящим тропическим солнцем движения негра мгновенно обретают неподражаемую грацию, вдохновляя его на танец, полный глубокого таинственного смысла. Это были «Мотивы сона». На смену мотивам пришел сборник «Сонгоро косонго». Боги покровительствовали поэту. В его звукоподражаниях они слышали напевы гимнов, которые, казалось, уже никогда не будут возвращены людям, и боги, сами боги, без этих звуков, казалось, уйдут из жизни навсегда. А что им жизнь без людей! И что их бессмертье, если сами они людям-то и неизвестны!?
Богам был дорог «Черный напев». Первая же строка-выкрик: «Йамбамбо, йамбамбе!» рождала музыку танца и гармонию ритмов движенья:
Под рукою негра (Конго солонго)
загудел барабан как шальной.
(Конго солонго!) Пляшет негр из Сонго
(йамбамбо, йамбамбе) на ноге одной,
(Мататомба,
серембе кисеремба!)
Млеет негр, и поет, и зрачки заводит,
млеет он, и поет,
и уходит.
(Акуемеме серембо,
аэ
йамбо
аэ!)
(Тамба, тамба, тамба, тамба!)
Ну дубасит! (Тумба, тумба!)
Нам бы так вот, карамба!
Ну, и тумба, этот тумба!
(Йамба, йамбамбе, йамбо!).
Обожествление природы
Куда вселяют верующие своих богов?
Вопрос может показаться странным. Но на самом деле он далеко не праздный. Вся природа Кубы обожествлена и не просто как объект поклонения. Самые красивые свои деревья верующие отдают богам, вселяя их туда. Но есть деревья, которые, по убеждению верующих сами являются божествами. Такова сейба.
Сейба и Пальма
Величавое, неповторимое в своей красоте дерево, растет повсюду, считается священным у тех, кто исповедует афрокубинские верования и религиозные культы. Возможно, она напоминала первым неграм, привезенным на Кубу, почитаемый у них на родине баобаб. В своем стремлении сохранить свои верования. Негры переносили свои легенды и мифы на новую почву.
И, конечно, сходство сейбы с баобабом было найдено. Мощная корневая система сейбы, нередко покидающая почву, и полый ствол, по разумению язычников, не обязанный терпеть пустоту, будоражили воображение выходцев черного континента. Рождались новые легенды. Большие дупла сейбы стали восприниматься как жилища божеств и даже католических святых, с которыми черные ориша породнились и стали мирно уживаться в едином доме-»дупле». Воображение язычника не терпит пространственной, природной пустоты. И вот с тех пор, как в сейбе поселились божества, святые, души предков и даже духи, сейба стала священной. Отныне нельзя было ее рубить, пилить, жечь, использовать ее части для хозяйственных нужд. На рубку этого дерева необходимо было получить разрешение ориша. Известно сакральное отношение к этому дереву и хозяина «Ла Вихии» – Эрнеста Хемингуэя, где выросла одна из роскошнейших в стране сейб. Он поклонялся своей красавице, впрочем, как и всему обрядовому, что связывало автора «Зеленых холмов Африки» с неграми. Было ли это навеяно влиянием на него мифов, легенд и суеверий, носителями которых были его друзья из самого близкого окружения по усадьбе или рыбацкому поселку Кохимар? Не в том суть. Великий писатель в убеждении своем был столь же неколебим, сколь и некогда не обученный грамоте земледелец, праведная вера которого в святость всего, что рождает земля, им никогда не подвергается сомнению. И тем более это касается волшебной сейбы, таинственных легенд о превратностях ее жизни и судьбы.
Сейба – богиня. Имя ее – Ироко. Она символизирует материнство. Эту святую нельзя использовать со злыми умыслами и дурными намерениями. Без ее согласия нельзя наступать даже на ее тень. Сама же она, подобно солнцу, покровительствует всем одинаково. Но это не от неразборчивости. Просто она убеждена в благотворности своего влияния на смертных и всего (скажем, ветра, дождя, птиц и т.д.), что вступает в общение с ней.
В ее честь сложился один из самых оригинальных ритуальных танцев. Сердцевина этого танца – красочный посох, увешанный бусами и метлой, украшенный четками из красных и белых семян разных растений. Сейбе в одинаковой степени поклоняются и общины лукуми и объединения негров арара. Ни одно ритуальное действо у этих народностей не начинается без того, чтобы воздать почести богине Ироко, то есть сейбе.
Дерево служит также алтарем для майомберо конго – колдунов, сооружающих под деревом свои пренда (иганга), т.е. вместилища, где хранят «сверхъестественные силы», коими и пользуются во время совершения службы, божественного акта.
По установившейся традиции ровно в полночь члены общества абакуа обращаются с молитвой к Ироко и лишь после этого духовного общения со священным деревом начинается особый обрядовый танец, продолжающийся до шести часов вечера. Это танец длиною в восемнадцать часов. И почти без передышки: шаг за шагом, ритм за ритмом, до тех пор, пока не будет выполнена вся намеченная программа. Не случаен и выбор для обряда времени суток: полночь! В этом обряде ощущается некая «перекличка» с жизнью баобаба. Баобаб цветет только ночью, и каждый его цветок живет только одну ночь, на рассвете цветы увядают. Это хорошо известно летучим мышам и лемурам, любимым лакомством которых являются пыльца и нектар цветов баобаба. И вот в момент цветения баобаба можно всю ночь слышать хруст зубов этих животных и таинственное шуршание листвой от их пребывания на этом дереве, что вселяет в пришедших сюда посетителей чувство присутствия духов.
Сейба стала излюбленным местом и различных колдунов, особенно майомберо. Это колдуны, имеющие дело с душами умерших, для общения с которыми они сооружают так называемы пренда или нганга, то есть вместилища, схроны для сверхъестественных сил, помогающих им в их колдовских действах. Это, так сказать, различные духи, общение с которыми якобы открывает колдунам тайны потусторонней жизни, которая, по их верованиям и убеждению, вовсе не есть смерть человека, а является переходом его в новую жизнь. Бывает и так, что майомберо «хоронил» себя в прямом смысле этого слова, то есть погружался в заготовленную заранее «катакомбу» под сейбой: столь велика была вера в майомберо в чудодейственную силу этого дерева и столь сакральным было его отношение к собственной персоне и своему назначению освящать момент перехода человека от жизни земной к жизни «подземной». Обряд майомбе – это прежде всего похоронный обряд в отличие, скажем, от брийумбе, обряда по хорошему поведению или кимбисе, обряда пронизанного спиритизмом с использованием при этом католической атрибутики – кресты, кропильницы, святое причащение и другие.
Сам обряд майомбе совершает не обязательно под сейбой. Свидетельство тому, например, обряд похорон змеи, красочно описанный поэтом Николасом Гильеном в его звучном стихотворении, имитирующем звукоподражаниями сам ритуал, но он при всей кажущейся религиозности остается скорее светским действом, публичным обрядом, без подчеркивания его сугубо ритуального назначения. Скорее дань имевшему ранее место обычаю и традиции.
Что касается сейбы, то ей посвящен еще один ритуальный обрядовый танец, который исполняется один раз в году в день афрокубинского бога Агайю и католического святого Христофора, который приходится на 16 ноября. Обряд связан высаживанием дерева и является большим торжеством. Сажая дерево, верующий как бы «причащается сейбой», что должно охранять его от бед и в свою очередь обязать его делать подношения божеству.
Выполнение обряда имеет свои особенности. Чаще всего о посадке дерева договариваются четыре (по числу сторон света) человека, они же обязаны его «окрестить». Ритуальное предписание в данном случае предусматривает следующее: каждый из четырех должен принести землю из разных мест: севере, юга, запада, востока. Ритуал должен быть закончен до 12 часов дня. И сразу же после этого должен начинаться праздник в честь «новорожденного» и завершиться его «крещением». В танце принимают участие все, кто приглашен. Этот танец-пожелание здоровья и роста новорожденному исполняется под звуки дроби священных барабанов и завершается клятвой, которую дают четыре участника посадки дерева. Клятва состоит в том, что эти четыре человека обязуются ежегодно в этот день приносить пищу посаженному дереву пищу. От этого священного акта в будущем зависит их здоровье и сама их жизнь. Здоровье и жизнь новорожденной сейбы на долгие годы становится как бы олицетворением и отражением жизни и здоровья всех четырех участников ритуальной посадки дерева, а сама сейба как бы двойником каждого из четырех, выполнивших ритуальный обряд, освященный танцем.
С ничуть не меньшим, а может быть где-то даже с большим, трепетом афрокубинцы издревле относились к пальме и королевской, и кокосовой. Королевская пальма была объявлена у народности лукуми троном короля королей и богатыря Чанго, самого почитаемого из божеств пантеона. Его двойник – Святая Варвара. Чанго там, где пальмы, говорят они. В некоторых легендах пальма считается царственным жезлом отца Чанго, бога Агайю. Именно с ее вершины этот повелитель огня посылает огненные стрелы – молнии на землю. Но чести поселиться на пальме, побывать там, найти на ней временное пристанище удостоены и другие божества: Ойя и близнецы Ибейис. Под пальмой проводится одно из самых красивейших ритуальных церемоний – вымаливание дождя.
В засуху утомленные солнцем земледельцы идут к пальме. Самый уважаемый из числа присутствующих в сопровождении всех остальных участников обряда с таинственной торжественностью несет трепетно в руках сосуд из кедрового дерева, в котором хранится «камень Чанго», заранее обмазанный медом. Поставив сосуд под кокосовой пальмой, он начинает (за ним право произнести первым слово) диалог с деревом, затем в разговор вступают все присутствующие. Тон же всему задает барабан марака, постепенно под звуки барабана диалог переходит в песнопение. И это продолжается до тех пор, пока на бирюзовой сини кубинского неба не появятся лиловые тучи и не хлынет мощный тропический ливень. Точнее было бы сказать: пока эта туча не упадет с неба. В этой церемонии обязательно присутствие и Йемайи, богини плодородия, матери Чанго. Считается, что такой всемогущий человек, сын никак не может отказать матери в милости. И песнопение, и танцы под пальмой во время этой церемонии имитируют мольбу и моление о снисхождении и милосердии перед природой.
И сейба, и пальма являются неизменными «участниками» знахарского врачевания. Так семью ветками священной пальмы можно прогнать поселившуюся в доме смерть, которая пришла вместе с какой-нибудь болезнью, а с помощь семи листиков сейбы можно вызвать себе на помощь добрых духов. Вторжение нумерологии в знахарство в обряды широко распространено, вносит особое доверие к самой процедуре ритуалов, проводимых колдунами-знахарями и служителями различных культов.
Сами майомберо убеждены в том, что получают от сейбы живительную силу и нередко даже зарываются под дерево в землю, чтобы «подзарядиться», пропустить в себя чудодейственную силу ее корней, которая, как они считают, действительно переходит в них, что они молодеют.
Ни один ритуальный обряд не начинается, пока не воздадут необходимые почести Ироко (это характерно и для лукуми, и для арара). Ровно в полночь члены общества абакуа обращаются с молитвой к священному дереву, и только после этого начинается особый обрядовый танец, который длится до шести часов вечера следующего дня. (танец длиною в 18 часов).
Все в чудесном дереве служат майомберо конго для их колдовского искусства: в его стволе происходят приворотные таинства, тень его вызывает духов, огромные корни дерева погружаются в землю и бродят там, передавая силу на значительные расстояния. Земля, окружающая сейбу, обладает могуществом богов Оддуа и Аггаю. Аггаю от недугов исцеляется сейбой. С помощью семи листьев сейбы вызывают духов, а смешивая листья сейбы с листьями других деревьев готовят воду для купели, в которой очищаются вновь посвященные. В ритуальных обрядах лукуми этот настой также используется как средство очищения от грехов.
Церемония посадки дерева – это тоже большое торжество, и верующий не просто сажает дерево, а как бы берет на себя великое обязательство «причащения сейбой», и это должно охранять его от бед, а он в свою очередь обязуется делать приношения божеству. Бывает, что четыре человека договариваются вместе посадить дерево и окрестить его. Тогда каждый из четырех должен принести землю из разных мест (север, юг, восток, запад). Обычно этот обряд приходится на 16 ноября, день бога Аггаю, у католиков – святого Христофора. Когда дерево посажено – а этот ритуал должен закончиться не позднее 12 часов дня, – начинается праздник в честь новорожденного. Праздник этот, как и при рождении ребенка, включает обряд крещения. Приглашенные под звуки барабана исполняют ритуальный танец, дают клятву ежегодно приносить новорожденному в этот день пищу. От этого священного акта зависит в будущем их жизнь и здоровье.
Священные животные
Животные, как неотъемлемая часть природы, играют большую роль в магических действах, ритуалах, религиозных обрядах, легендах и преданиях Кубы.
Традиционно животные наделяются чисто человеческими чертами и качествами: бывают умными, глупыми, хитрыми, добрыми, подлыми; они разговаривают, думают. Ищут контактов человеком, вмешиваются в жизнь людей и даже богов, а порой, приняв облик того или иного человека, занимают его место.
В сантерии, водуизме, культах тайных обществ абакуа и палеро животные играют большую роль, причем каждое из них связано с определенным божеством – ориша или святым. Животных приносят в жертву, их мясо идет на приготовления ритуальных блюд; многих животных верующие держат в хозяйстве как амулеты благополучия и надежды на лучшую жизнь, здоровье, счастье.
В культе сантерии животные наряду с травами, деревьями, фруктами, минералами и другими элементами природы, а также некоторыми предметами, созданными руками человека, входят в единую онтологическую картину мира, отраженную в легендах и сказаниях. В них, в частности, говорится о том, какому ориша принадлежит то или иное животное, кого из них тот или иной святой отвергает, в результате чего одни животные пользуются особым почитанием, «авторитетом» даже, а с другими, наоборот, связаны различные запреты.
Одним из активно действующих персонажей в культовых обрядах абакуа является козел – мбори. Приверженцы сантерии считают его мясо излюбленным лакомством Элегуа. Баран, или агбо, принадлежит одновременно Чанго и его матери, богине плодородия Йемайе; свинья также связана с этой богиней, но в обрядах сантерии фигурирует редко. Куда больший «авторитет» свинья имеет у поклонников и последователей водуизма. Олень, или агбари, особенно почитается божеством охоты – Ошоси. Йемайя ненавидит собак, но они находятся под покровительством Бабалу Айе (католический двойник – Святой Лазарь). Из этого, однако, вовсе не следует, что они враждуют между собой. Вообще, надо сказать, божествам не присуща вражда между собой, они умеют находить компромиссы.
Особой любовью и покровительством у ориша пользуются птицы, пернатые. Голубь, или эйеле, принадлежит Обатала, и как символ мира и чистоты, пользуется почтением со стороны всех ориша. Курица, или адье, птица богини Очун, а вот петух акуко, связанный с именем Чанго, ей не принадлежит, хотя готов крутиться возле своей курочки с наслаждением и всегда готов к овладению ею. Утка, или пепейе, главная птица в культе Йемайя, в свиту свою допустила только гуся. С Очун и Йемайей связана цесарка, или эту. Перепелка, руано, и канарейка, пользуются особой любовью Очун. Некогда красавец павлин, овонийе, или агуэ, принадлежал только Йемайя, но Очун, завороженная красотой его перьев также возжелала иметь павлина при себе. Далеко не все из этих птиц используются для ритуальных блюд: павлины и утки спокойно расхаживают по двору, канарейки поют в домах, но хозяева никогда не забывают, что дело они имеют со священными птицами, принадлежащими не им, а богам. К сове, сунсундамбе, на Кубе отношение двойственное. Жители западных провинций видят в ней вестницу смерти, ее появление считают дурным знаком. Стоит ей появиться рядом с домом, суеверие берет нередко верх и над неверующими, наводит на печальные мысли. Особенно боятся услышать крик совы.
Вестником смерти называют и грифа, питающегося падалью и отбросами. Однако в легендах африканцев отношение к сове совсем другое. Сова живет и откладывает яйца на гигантском дереве – сейбе, которое также считается священным. Не могут они допустить и мысли, что священное дерево может допустить к себе какую-либо нечисть или зло. А в одной из народных африканских песен зова названа «прекрасной птицей рассвета».
Ястреб-аура (коле, иколе, майимбе) несмотря на хищный нрав являются объектом особого поклонения и восхищения. Его перья используются при исполнении отдельных ритуальных танцев и в магических обрядах. Считается, что он летает так высоко, что Очун именно через него передает Олофи ( верховный бог) все свои послания. Он на службе у Очун (богине любви).
Иколе – гриф. Нсусо Майимбе (у палеро) и иколе, коле-коле (у сантеро) – это птица богини Очун. Иногда ее называют Очуниколе, и в этой ипостаси пользуется очень большим уважением. Околе считают спасителем человечества. Легенда гласит: однажды начался страшный потоп, грозивший гибелью всем людям и животным. Тога Очун послала грифа на небо, и он попросил Олудумаре спасти мир. Сам Олофи – верховное божество, благословил его. С тех пор у иколе нет перьев на голове, зато всегда ест пища. Иколе – посланник людей и богов, ему доверяют самые важные и ответственные сообщения и вести, особенно те, что нужно передать детям Очун. Иколе – посланник самого Олофи, единственный, кого допускают на небо для общения с ним. Наверное, об иколе потому и говорят: «высоко летает».
Пресмыкающиеся и змеи используются в культах в основном палеро и водуизме..
Черепаха (Эвекуа) часто упоминается в легендах о Чанго. Нередко она годами живет в доме верующих, защищая их от всевозможных напастей, хотя ее иногда приносят в жертву или попросту съедают. Но согласно некоторым верований нельзя убивать мышей и хутий.
Йемайя, как хозяйка морей. Повелевает всеми морскими обитателями, а Очун, властительница рек и озер, – всеми пресноводными жителями. Правда, рыбаки обращаются к Элегуа и Обатала, которому принадлежит гаубина – съедобная речная рыба. Все речные рыбы, из которой готовят еду, являются посланницами Очун, а морские – Йемайя, но есть лангусты, креветки и моллюски запрещено. Обеих богинь украшают бусами из раковин морских и сухопутных улиток, в сокровищнице Йемайя хранятся жемчуга, перламутровые раковины, кораллы и прочие драгоценности подводного царства.
Культура обожествления природы крайне важна для кубинцев. На Кубе действует Национальный фольклорный ансамбль. Его руководитель – Эухенио Эрнандес. Он занимается в основном фольклором и руководит Театром народного искусства (драматург, режиссер, художественный руководитель). Для своей первой постановки он выбрал пьесу лауреата Нобелевской премии, нигерийца, Воле Шойинка «Лев и сокровище». Почему? Ответ: здесь представлены элементы культуры йоруба; автор выступает в защиту национальной самобытности; повествует о мире, полном музыки, танца и поэзии. Жена Эухенио – Анна Аурора Диас (актриса, белая). Сам же он – негр и рос в семье очень преданной католицизму, которая ходила в церковь.
Легенды, Мифы, Сказания
(По «ПАТАКИНУ»)
Завистливый хамелеон
Когда-то, очень давно, хамелеон был одноцветным и не имел ошейника на шее. Кроме того, он был очень завистлив – настолько, что ненавидел, например, собак лишь за то, что всякий раз, когда он с ними встречался, те оказывались разного цвета, да к тому же еще и при ошейнике. Как-то при встрече с собакой он спросил ее: «Почему у тебя каждый раз другая окраска, а у меня нет? Ты выглядишь наряднее, чем я. Мне обязательно надо узнать, как это получается».
На следующий день хамелеон отправился в дом Орулы за советом – где найти средство, которое помогло бы ему стать похожим на собаку. Орула посоветовал ему быть осторожным, никому не завидовать и не желать зла, потому что тот, кто другому зла желает, против себя самого это зло обращает. Затем он произнес какое-то заклинание и произнес: «Ты уже такой, каким хотел быть».
Как только хамелеон вернулся к себе в лес, он тут же залез на дерево и изменил свой цвет. Вдруг видит – бежит собака. Он подозвал ее и говорит: «Взгляни-ка на меня, куманек! И стал прыгать с дерева на дерево, демонстрируя все обретенные им цвета. Собака смотрела на него безразлично, и хамелеону так и не удалось убедить ее в своей сверхъестественности. Тогда хамелеон вернулся к Оруле и попросил ему дать такое средство, которое позволило бы одним только взглядом поразить на месте собаку. Орула сказал, что его желание – очень нехорошее. И снова напомнил ему, что тот, кто хочет зла для другого, может обратить его против самого себя. Но хамелеон так настаивал, что Орула согласился и, исполняя просьбу хамелеона, приступил к колдовству. Он составил какие-то снадобья и отдал их хамелеону. Но сначала велел ему идти прямо домой, не глядя ни на кого по дороге, пока снадобья не начнут действовать.
Хамелеон так и поступил. Подойдя к своему дому, он постучал в дверь. Как только ее открыли, он поднял глаза… в тот же момент его собственная мать упала замертво, ибо это она пошла открывать дверь. С тех пор люди при встрече с хамелеоном, бросают в него камни или избивают палками до смерти. А когда хамелеон забирается на дерево, он меняет свою окраску и вытаскивает что-то, что он носит на загривке.
О том, как каждый мужчина приобрел жену
Были времена, когда мужчины и женщины жили отдельно, каждый на своей земле. Когда мужчинами овладевала тоска по женщинам, они отправлялись на поиски их, а затем возвращались в свои владения. И вот однажды мужчины решили начать войну против женщин и завладеть ими. Объявили они женщинам войну, но, прежде чем начать ее, пришли к Оруле. Орула дал им совет: чтобы победить женщин, надо сделать эббо – своего рода подношение в виде шести чаш оньи (пчелиного меда), шести чаш эпо (пальмового масла), шести разных животных, а также денег. Мужчины удивились: «Зачем нам платить эббо за такую безделицу? Чтобы победить женщин, достаточно дать им хорошего тумака и все!» И ничего не стали делать.
До женщин дошел слух, что мужчины готовят им войну Они тоже не стали терять времени даром и отправились к Оруле. Орула посоветовал им сделать эббо из аурэ мейи (двух козлят), аддие (курицы) и огуо меридил Огун (шестнадцати монет). Женщины согласились и принесли эббо.
Когда мужчины подошли к стенам города, где жили женщины, наступила ночь и пошел дождь такой силы, что у мужчин промокло все их военное снаряжение, так что они не смогли бы воспользоваться даже своим оружием. К тому же ночной холод пробирал до костей. Поэтому им не оставалось ничего другого, как попросить женщин пустить их на ночлег. И каждая женщина пустила к себе мужчину.
На следующий день главное божество, Олофи, заявил, что каждый мужчина, который остался ночевать в доме женщины, отныне будет считаться ее супругом. Вот откуда берет свое начало брак.
Ика и кукурузные зерна
Ика был очень жадным человеком, он не любил ничем делиться с другими. Однажды, когда Ика сидел в большой куче кукурузных зерен, подошла к нему мыка и попросила немного зерна. Ика ничего не дал ей. Затем появилась кошка, она тоже попросила немного зернышек, – и ей он ничего не дал. Явился Эшу. Это было одно из воплощений Элегуа, бога дорог и перекрестков. Он сбросил Ика с кучи кукурузы. В этой сумятице зерно рассыпалось, и все были спасены – справедливость победила, каждому досталось понемногу.
Легкомысленная птичка
У одной птички, что называется, не было ни кола, ни двора. Жить негде и как-то она упросила других птиц приютить ее. За это она пообещала приносить корм для всех. Птицы согласились. Однако гостья вместо того, чтобы выполнить свое обещание, целыми днями только и делала, что пела да посвистывала. Ее шумливость привлекала охотников. Узнав, где находится гнездо, те перестреляли всех птиц.
Почему Орула ест курицу
Однажды Орула, предсказатель судьбы, отправился искать страну, где бы обитали существа, отличные от тех, кто ему уже был известен. Искал долго. Наконец, он прибыл в Страну обезьян. Встретив обезьяну, он спросил: «Как тебя зовут?» – «Обезьяна» – был ответ. «А как зовут твоего отца?» – «Обезьяна». «А мать?» – «Обезьяна». «А брата?» – «Тоже обезьяна».
«Это совсем не интересно», подумал Орула и отправился дальше. Его путь привел его в Страну слонов. Встретив одного из слонов, он спросил: «Как тебя зовут?» – «Слон». – был ответ. – «А отца твоего как зовут? – «Слон». – «А мать?» – «Слониха».
«Это мне тоже не нравится», – подумал он и вновь пустился в путь. Попав в страну собак, он убедился, что там то же самое. Наконец, он прибыл в страну петухов. Навстречу ему шел молоденький петушок. «Как тебя зовут?» – обратился к нему Орула. – «Цыпленок». – ответил тот. «А как зовут твою мать?» – «Курица». «А сестру?» – «Хохлатка». «А отца?» – «Петух».
«Это мне по душе» – подумал Орула и попросил цыпленка, чтобы тот отвел его к себе домой. Когда они пришли, Орула почтительно приветствовал хозяйку дома: «Добрый день, сеньора Курица». – «Добрый день. – отвила она неприветливо. – Кто вы такой?» – «Я – Орула. И у вас мимоходом» – «Хорошо, но Вам нельзя оставаться здесь. Моего мужа нет дома, так что проваливайте» – добавила она совсем уж грубо.
Выйдя на дорогу, Орула встретил Петуха, возвращавшегося домой. Петух сказал с почтением: «Здравствуй Орула, ибору, ибойя, ибочиче». И настоял на том, чтобы Орула вместе с ним вернулся в дом. Увидев, что Орула вернулся вместе с мужем, Курица разгневалась и сказала Петуху: «Если ты считаешь, что он может оставаться в нашем доме, из дома уйду я». И она ушла.
Прошло несколько дней. Курица, видя, что ее муж отдает явное предпочтение гостю, начала оказывать на петуха воздействие с помощью разных колдовских снадобий, но из-за присутствия в доме Орулы колдовские чары не действовали.
Тогда Орула, видя злобные ухищрения Курицы, сказал Петуху: «Ты будешь моим лучшим другом, и я тебе обещаю, что ни тебя, ни твоих детей я никогда не трону. Что же касается Курицы, то я ее съем».
Вот почему не посчастливилось Курице: с тех пор ее ест сам Орула.
Три дерева Гуиро
Жил-был человек. Он сильно нуждался и однажды решил сходить к Оруле. Орула велел ему сделать эббо и, кроме того, посоветовал быть осторожным во время купания в реке, потому что он может потерять там вещь, которая могла бы принести ему счастье или несчастье. Через некоторое время человек отправился на реку купаться. Так как у него ничего не было, кроме монетки в полпесо, он спрятал ее за щеку, чтобы случайно не уронить в воду. Выходя из реки, он сделал неосторожное движение, и монетка выпала у него изо рта. Человек поплыл вниз по течению и скоро достиг устья реки. Приближалась ночь, и он попросил у бога моря Олокуна разрешения заночевать на рифах. Но на камнях было так не удобно лежать, что человек не сомкнул глаз.
Наутро Олокун спросил его: «Как ты провел ночь?» – «Хорошо, спасибо», – вежливо ответил человек. Тогда Олокун сказал: «Видишь вон там деревья гуиро?» – «Да, вижу». – «Те, которые справа, не говорят,– продолжал ориша, – а те, что слева, – говорящие. Сорви три плода гуиро с левой стороны. Один сразу же брось, и на полпути домой брось второй, а когда придешь домой – последний». Человек так и поступил. А когда он пришел домой, то обнаружил, что стал богатым, и дом у него полная чаша. Все соседи удивились и не уставали расспрашивать его о том, как ему это удалось. Однажды он все рассказал соседу, который был любопытнее других. Выслушав рассказ, сосед заявил: «Я поступлю так же, как и ты». Он не пошел к Оруле за советом, а сразу же направился к реке с монетой во рту. Как только он влез в воду, то выплюнул ее и поплыл вслед за монеткой, которую увлекло течение. Наконец, он достиг устья реки. Пополз в знакомое по описанию соседа место и попросил у Олокуна убежище. Тот разрешил ему провести ночь в своих владениях. Наутро Олокун спросил у пришельца: «Как ты провел ночь?» – «Очень плохо, – ответил тот недовольным голосом, – на этих камнях не выспишься!» Тогда Олокун сказал ему: «Ты видишь вот эти деревья гуиро? Те, что слева – говорящие, а те, что справа, – нет. Сорви три плода с гуиро справа и один брось тут же. Второй брось на полпути, а третий – когда придешь домой». Но человек отвечал: «Хитер ты больно! Зачем я буду брать неговорящие гуиро?» И сорвал три гуиро слева.
Когда он бросил первый гуиро, все вокруг потемнело и загремел гром. Когда же на полдороге к дому он выбросил второй – появились змеи и другие страшные лесные твари и звери: они сожрали этого человека.
Сын Бабалао и сын Смерти
Сын Бабалао и сын Смерти всегда спорили друг с другом. Однажды во время игры сын Бабалао вспомнил, что отец велел ему прийти домой прежде, чем выйдет Луна.
– Мне нужно идти, а то будет поздно, отец велел мне вернуться домой до восхода Луны.
Сын Смерти, желая возразить сыну Бабалао, сказал:
– Не спеши, Луна сегодня не выйдет.
– Как так не выйдет? Сегодня же полнолуние.
Сын Смерти промолчал, потому что и вправду в эту ночь должна была выйти Луна. Но сын Бабалао был извечный спорщик, Он мог солгать, лишь бы вступить с кем-нибудь в спор. Продолжая играть, он заявил:
– Поиграю еще немножко, ведь Луна все равно выйдет только на третий день.
– Не дури, Луна выйдет в первый же день, – сказал сын Смерти и насмешливо посмотрел на него.
– Враки, – возразил ему приятель, довольный возникшим спором. – Так сказал мой отец. И не тебе тягаться с ним, ведь он самый главный из всех бабалао.
Тогда сын Смерти раздраженно спросил сына Бабалао:
– На что споришь, что Луна не выйдет три дня?
– На жизнь! – запальчиво выпалил маленький Бабалао.
Ребята отправились по домам.
Когда сын Бабалао рассказал своему отцу про спор, отец его выбранил:
– Что ты наболтал, ведь Луна выйдет в первый же день.
– Так-то оно так, но этот дурак не должен выиграть у меня, ведь я сын самого Бабалао.
Отец с испугом посмотрел на хвальбишку.
– Смотри, проспоришь жизнь из-за пустяков.
Но все же старший Бабалао приготовил подношения богам. Он взял эборзо, ако, эку и эйя, завернул в козлиную шкуру, которую обильно смазал пальмовым маслом, и сказал своему сыну:
– Ступай и сядь на самую высокую гору!
Тот так и сделал. Вскоре на гору прибежал пес. Он стал лизать козлиную шкуру, нечаянно наступил на нее и испачкал себе лапу. Когда же в эту ночь Луна захотела взойти, то испачкала себе щеку, и, застыдившись, не вышла на небо. На следующую ночь она высунула другую щеку, и все повторилось. На третью ночь Луна была очень осторожна. Она долго собиралась и пропустила время восхода,
– Так сын Бабалао выиграл спор только потому, что его отец сделал приношения богам.
Эшу и пальма Корохо
Однажды Орунла, бог прорицания и всевидения, вышел утром и увидел пальму корохо. Орунла сказал пальме, чтобы та принесла ему дары, не то ей будет плохо.
Но корохо, мня себя сильной и могучей, не обратила никакого внимания на просьбу Орунла. Она сказала:
– Да кто мне что может сделать, если я такая твердая и крепкая?
Орунла пошел своей дорогой. Немного погодя он встретился с Эшу, зловредным Элегуа и рассказал ему о своей беседе с пальмой корохо и о ее ответе.
Тогда Эшу пошел к тому месту, где стояла корохо. Завидев ее, он взял большой камень, бросил в корохо и разбил ее на куски.
Так пальма корохо была наказана за свое высокомерие.
Как посланец богов Акекке научил людей танцевать
Скорпион Акекке жил на небе. Но постепенно небо, которое держали на своих плечах братья Сапа и Сапо, стало опускаться, потому что братья очень устали. Плечи у них распухли и покрылись волдырями и черными кровоподтеками.
Скорпиону это не понравилось, и он спустился вниз, на землю. Сначала он был очень доволен, но вскоре заскучал. Он стал думать, о чем бы ему подумать, и, ни до чего не додумавшись, вовсе перестал думать. Укусил первого встречного человека. Человек тот высоко подпрыгнул. Скорпион притаился, стал ждать и наконец увидел двоих – мужчину и женщину. Когда парочка поравнялась с ним, он укусил обоих, и – вот когда ему стало весело! – парочка проплясала от боли всю ночь. Тогда он позвал остальных скорпионов и велел им скорее спуститься на землю. Скорпионы спустились и начали кусать всех подряд. Так люди и научились танцевать. От укусов Акекке. Чтобы им не было так скучно.
Почему Сунсундамбе (сова) поет только ночью?
Когда-то, давным-давно сова всегда пела днем, когда светило солнце, а ночами одни только цикады верещали. Но вот сову стали приглашать на праздники, сначала по понедельникам и вторникам, потом и по средам, а потом и вовсе все другие дни недели. Сова никогда не отказывалась от приглашений и пела так много, что в конце концов ее тоненький голосок превратился в низкий, хриплый, наводящий ужас голосище. Тогда сову перестали приглашать, и она решила покинуть сушу и улетела в открытое море. Но на море Олокун вымочил ее до последнего перышка. Сова простудилась. Олокун сжалился над ней и отпустил ее. Выбившаяся из сил сова, вернувшись на землю, снова захотела петь. Но теперь она пела только по ночам, зная, что все спят, и никто ее не услышит. С тех пор одна, среди темного леса, она кричит все ночи напролет. «Ух-у! Ух-у!» – раздается ее простуженный голос. Зловещий, печальный, одинокий.
Как ведут себя среди людей животные из свиты Йемайи
Осел каждый день ходил пастись на берег Йвйвбо, где росли помидоры. Помидорное поле было похоже на большой ковер. И осел шагал по нему к реке, проваливаясь копытами в мягкую землю. Так ходил он много месяцев подряд. И всегда наедался досыта. В общем, этот осел совсем не был ослом. Однажды пришла к нему свинья.
– Сеньор Осел, куманек, братец, – она уж и не знала, как угодить ослу, – будь так добр, возьми меня с собой туда, куда ты ходишь каждый день, а то я с голоду умру. Ты только взгляни на меня.
Свинья была костлявая и худая, будто это и не свинья вовсе, а какая-нибудь хутия.
Выслушав свинью, осел сказал: «Хорошо, кума, я возьму тебя с собой, только веди себя тихо, потому что, если будешь шуметь, все дело погубишь».
Поле, разумеется, охранялось, и надо было ухо держать востро. Охраняли же его два проворных гуся.
И вот свинья и осел отправились в путь. Впереди шел осел, – он был похрабрее, – а сзади плелась свинья. Дошли они до берега реки , и осел свинье приказал: «Иди тихо и не шлепай по воде, не чавкай».
Легко сказать – не чавкай! Ведь когда свинья ест, от нее шуму больше, чем от тростниковой мельницы.
Но в первый день все обошлось благополучно: хрю, хрю, хрю!
На второй день тоже кое-как сошло: хрю, чав-чав, хрю, хрю.
На третий день свинья зачавкала громче.
Ну, а на четвертый день… Ее чавканье разносилось по всей округе.
Осел бросился бежать со всех ног, а свинья все ела и ела и никак не могла остановиться.
Тут, откуда ни возьмись. крестьянин – хвать свинью дубинкой по голове, а потом и нож всадил огромный, острый, в самое сердце.
Свинья, громко раскаявшись, что подвела осла, пронзительно завизжала, перед тем как испустила дух: «И-И-И-И, – умоляла она осла простить ее, – И-И-И-И».
Кот и Хутия
Кот очень собой гордился.
Еще бы! Ведь ни у кого не было такой красивой шубки, таких зорких глаз, такой неслышной поступи, никто не умел так мягко и упруго прыгать. Одним словом кот ходил и ног под собой не чуял.
Но особенно он гордился тем, что был такой толстый, И тем, что это нисколько не мешало ему бегать и прыгать.
А толстым кот был потому, что во всем округе никто не умел так ловко охотиться, как он. Больше всего нравились ему цыплята, индюшки, цесарки и кролики. Большой, грузный, он с удивительной легкостью перепрыгивал через заборы и изгороди и взбирался на деревья. Диво-дивное, а не кот!
И вот однажды пришла к нему вечно голодная Хутия и сказала:
– Сеньор кот, уж очень ловко вы охотитесь, научите и меня!
Как вы уже догадались, кот выполнил просьбу хутии, и она тоже стала охотиться на цыплят, индюшек, цесарок и кроликов.
Но вскоре кот заподозрил неладное. Он стал следить за хутией и убедился, что та, употребив во зло его уроки, убивает каждый день множество птиц и зверей совсем не потому, что хочет есть, а просто ради удовольствия.
Кот сел в сторонку и призадумался.
Стал он думать о том, что хутия выбрала этот недобрый путь по его, кота, вине.
И очень вежливо сказал хутии:
– Тетушка хутия, не увлекайтесь. Берите пример с меня. Я охочусь только когда хочу есть.
Но хутия, наполовину одичавшая от лесной жизни, только фыркнула и слушать кота не стала.
Шли годы. С грустью смотрел кот, как вырастали горы из костей цыплят, индюшек и кроликов, убитых хутией, которая решила, видно, хотя бы таким образом прославить свое имя.
С грустью и болью смотрел кот на эти кости.
– Ах, какая негодяйка эта хутия! – мяукнул кот.
А хутия то и дело взбиралась на самую вершину холма из костей своих жертв и позировала перед туристами. «Клик» – щелкал фотоаппарат, и хутия улыбалась. «Клак» – хутия поднимала передние лапки. «Клик-клак» – хутия показывала свои острые зубы. А кот грустил все сильнее.
И вот настал день, когда больше не на кого было охотиться. Хутия, видя, что ее ждет голодная смерть, страшно разозлилась.
Повинуясь дьявольскому наваждению, она решила найти кота и съесть его – вот как обернулось дело – съесть кота, который когда-то выручил ее из беды. Отправилась хутия к коту и увидела, что тот спит. Но спал кот чутко. Услышав шаги хутии, кот бистро вскочил.
– Что вам нужно тетушка хутия?
– Мне нужно съесть тебя дядюшка кот.
Кот сделал вид, будто очень испугался, одним прыжком взлетел на манговое дерево и, сжавшись в комочек, стал ждать, что будет дальше.
Хутия совсем уже приготовилась прыгнуть, но тут коту пришла в голову счастливая мысль.
– Тетушка хутия, раз уж вы решили меня съесть, так прошу вас, начните с лап.
Кот встал поудобнее на ветку. Хутия уже совсем было открыла пасть, но тут кот легко, по-дельфиньи, подпрыгнул, толкнул хутию лапами в спину и через секунду оказался на верхушке огромного дерева. Увидев кота, сидящего как ни в чем не бывало на самой высокой ветке, хутия рассвирепела.
– Негодный котище, – завизжала она, – почему ты не научил меня этому трюку?
А кот, хотя у него нервы и были напряжены до предела, отвечает с достоинством:
– Последний трюк нельзя никому показывать, И тем более таким предателям, как ты.
Хутия ушла, и в ушах у нее звучали слова кота: «последний трюк», «после…»
Как произошло Абакуа
Все произошло в то утро, когда Сикан, дочь Мокуире, вождя племени Эфо, пошла за водой к реке Оддан. Река эта была могучей и священной. Эту реку для своего плаванья выбрала рыба Танзе. Но это была вовсе и не рыба, а сам верховный бог Абаси, перевоплотившийся в рыбу.
В то утро, кода Сикан пошла к реке за водой, она вдруг услышала страшный вой, вырвавшийся из сосуда, которым она зачерпнула воду и который, возвращаясь, несла на голове. Оказалось, по неведению своему, женщина взяла в плен Танзе, самого Танзе, верховного бога, голос Танзе, который теперь она слышала из своего сосуда, и который звучал теперь как вой. Это было возмущение Танзе.
Навстречу Сикан, откуда ни возьмись, вышел мужчина. Перепуганная Сикан, совсем не ведая, что этот мужчина был из враждебного племени Эфи, поведала ему об открывшейся ей тайне. Она не должна была делать этого. Уличенная в передаче тайны враждебному племени Эфи, Сикан, хоть и была дочерью вождя племени, была принесена в жертву: под страшный вой всего племени Эфо с привязанными к ней тяжестями, чтобы не могла выплыть, двое рослых мужчин кинули Сикан в голубые воды реки Оддан.
Как люди растеряли мудрость?
(вариант сказки)
Никто уже и не объяснит, почему вдруг обычному вроде бы пауку однажды запала в голову мысль о том, как дознаться: куда девалась человеческая мудрость. А что люди не мудры, он убеждался всякий раз, как только видел человека. Любого. Все они считали паука чем-то не достойным их общества. Тут же сразу начинали махать руками и рвать кружева, что паук с таким старанием сплел не где-нибудь, а в укромном уголочке. Пусть даже человеческого жилья. Но ведь в укромном! Они видели в нем просто некую, быть может, и божью, но тварь. И в голову не приходило им, что он был Великий Паук. И звали его Анансе. Он не доставлял им хлопот, не требовал забот о себе. Жил себе и жил!
«Что происходит с человеческой Мудростью?» —спросил он себя однажды. И задумался. Насколько Анансе знал из опыта жизни – а опыт общения с людьми у него был большой – значительная часть Мудрости и Знаний просто-напросто исчезла неизвестно куда. Но если даже люди глупы, что не понимают истинной цели Мудрости, размышлял Анансе, но ведь придут новые поколения, которые рады будут воспользоваться, хотя бы крохами оставшихся знаний. И тогда Ананасе решил собрать всю Мудрость мира и припрятать ее до поры до времени, чтобы она не пропала на вершине высокого дерева.
Взял калабасе, запихнул туда Мудрость и полез на самую стройную и самую высокую пальму. Но не учел одного: его любознательный сын, ни на шаг не отходивший от мудрого отца, последует за ним и на сей раз. Сам он считал, что все его действия и тем более помыслы ему удалось сохранить в полной тайне.
Не успел Анансе вскарабкаться на пальму, как снизу услышал голос своего сына:
– Если бы ты был мудрым, ты бы привязала калабасе не спереди, а сзади, на спине. Анансе рассвирепел и повернулся так неудачно, что калабасе дал трещину. И вся собранная мудрость разлетелась по всему свету.
Не лучше ли было сыну промолчать?
Почему каждый день в море кто-нибудь тонет?
Бог морских глубин Олокун силен и гневлив, Кто это знает, тот старается избежать его взгляда и не смотреть на него. Он подобно Медузе Горгоне может запросто умертвить любого, кто посмотрел в его сторону. Олокун помнит свой спор с Высшим Существом – Олоруном. Было это очень давно, при рождении мира, когда были только море и небо. А земли не было. Спор был долгий и закончился он тем, что Олокун и Олорун поделили между собой сферы влияния: Олокун властвует над морем, Олорун – над небесным сводом.
Этот спор продолжался бы до сих пор, если би его не разрешил Обатала. Он выступил посредником в споре между Олокуном и Олоруном. С тех пор Обатала держит Олокуна на семи цепях, чтобы тот в припадке гнева не погубил все живые существа,
Олокун выразил открыто свое возмущение действиями Обатала и сказал ему такие слова:
– Обатала, ты не даешь мне власти на поверхности земли, так разреши по крайней мера мне расти на один дюйм каждый день. Ты несправедлив ко мне, погрузив меня на морское дно.
– Это невозможно, – ответил Обатала, – потому что, если я выполню эту твою просьбу, ты очень скоро поглотишь всю землю.
А как же живые существа, для которых земля – это единственное место их проживания?
– Тогда, раз ты мне не даешь и расти, я хочу получать каждый день хотя бы по одной жертве…
– Хорошо, – ответил Обатала. – Ты получишь свою жертву.
И вот с тех пор, с согласия Обатала, Олокун , бог морских глубин, получает свою жертву: каждый день в море кто-нибудь тонет.
Почему гибнут пальмы?
Пальма – излюбленное жилище короля королей из самих любимых божеств. Она – его трон и наблюдательный пункт. Где пальма, там и всемогущий бог огня и грома. Есть у Чанго верная подруга. Это богиня молний, Ойя. Она всегда с ним рядом. Оля любит Чанго, и никак не может простить ему его любовь к другим женщинам. Она знает, что он ловелас, готовый ухлестнуть за первой же приглянувшейся ему женщиной и вступить с ней в интимную связь. Однажды Ойя поняла, что на пальму Чанго поднимается не только для того, чтобы там вершить свои божественные дела, но и для утоления своей вполне земной страсти. Однако он совсем не хотел, чтобы Ойя уличила его в этом. Он страшился ее гнева и подозрений, не хотел огорчать любимую жену, которая родила ему прытких на выдумки и веселых близнецов Ибейис. Он гордился своей женой, ее бесстрашием. Знал за ней только одну слабость: Ойя ужасно боялась ящериц и ненавидела их.
И вот однажды Ойя заметила странное поведение своего мужа – он то и дело то поднимался, то спускался с пальмы. Суета показалась ей подозрительной и она решила спрятаться в ветвях рядом с пальмой, чтобы установить истину. Но Чанго тоже не терял своей бдительности. Он знал, что Ойя запросто может подняться на самую макушку пальмы и в самый ответственный момент любовной игры Чанго уличить его в измене и испортить все наслаждение, мгновениями которого он так дорожил. Он знал, что спасение от Ойи ему могут принести только ящерицы, которых так ненавидела и так боялась его хитроумная супруга.
И вот когда богиня, заподозрившая мука в неверности, стала было уже подниматься по гладкому стволу королевской пальмы, она увидела полчища ящериц – бурых, зеленых и всяких. Они нахально ползли по стволу прямо на нее. Она срезу сообразила, что эти ящерицы – сообщницы Чанго, хитрость которого помешала Ойе осуществить задуманное: уличить своего любвеобильного супруга в неверности. Внезапно охвативший Ойю гнев не знал границ. Одним ударом молнии сожгла она красавицу – пальму.
И если вам на глаза попадется сожженная пальма, знайте, что она стала жертвой ревнивой Ойи.
Как черепаха побывал на празднике?
На небесах, бывало, существовал обычай – приглашать к себе земные существа на небесный пир. На сей раз приглашение получили все птицы. И были до безумия рады этому событию. Сразу же принялись готовиться к торжественному дню. Они выкрасили себе перья соком красного дерева, навели красивые узоры. И очень радовались, что все у них получается. Радость свою сопровождали кто чем. Одни щебетали, другие подпевали, третьи покаркивали. Каждой птичке хотелось проверить: ангельский ли у нее голосок. Как-никак лететь предстоит на небеса.
За всеми этими приготовлениями следил Черепаха. Он был мужем знатной особы, но не прочь был покрасоваться среди многоголосых птичек, хотя терпеть не мог многих из них именно за болтливость. Он был доволен молчаливой женой, которая никогда не позволяла распускать свой язык. Не то что горло. Но сам же он был к тому же крайне любопытен до чужих интересов. Ему не терпелось узнать, чего это птички так радуются и куда они так проворно собираются? Что бы не происходило в мире животных, он всегда обо всем пронюхивал, потому что был невероятно хитер. Узнал о приглашении на небеса на праздник. Как только он представил себе это празднество, у него потекли такие обильные слюнки, что он не в силах был с ними справиться. Да и время было голодным. Сам он вот уже месяца два не помнил, когда он в последний раз ел досыта. Свидетельство тому звуки, которые он издавал при передвижении. Тело его гремело в пустом панцире словно сухая щепка. И стал Черепаха соображать, как и ему попасть на небеса вместе с птицами. Крыльев-то у нее нет. На чем лететь? Но он все же пошел к птицам с просьбой, чтобы они взяли его с собой. Ответ был несколько неожиданным:
– Мы все тебя слишком хорошо знаем. Ты лукав и неблагодарен. Если мы тебя возьмем, ты сразу возьмешься за свои зловредные проделки.
– Вот и нет! Вы меня не знаете. Совсем не знаете. Я совсем переменился. Я теперь понял, что тот, кто доставляет неприятности другим, доставляет их и себе.
– Но, чтобы попасть в гости на небеса, надо придумать себе новое имя. Таков порядок! Специально для этого случая. И пользуются этим именем всего один раз. Наши хозяева надеются, что мы не нарушим ни этот порядок, ни эту традицию. Это древний, очень древний, обычай.
Черепаха придумал для себя новое имя. Было оно достаточно длинным и не очень для всех понятным. Я теперь не черепаха. Зовите меня: «Для всех, вместе взятых».
На небесах Черепаху приняли за царя.
Хозяева решили: черепаха съел все самое вкусное, выпил два кувшина пальмового вина. И так раздулся, что его тело заполнило весь панцирь. А птицы клевали остатки и были так злы на черепаху, что каждая отобрала у него свое перо… Черепаха остался без крыльев. И никто не хотел передать его жене, чтобы она постелила все мягкое, когда ее муж будет лететь с небес на землю. Согласился один попугай. Но он передал: стели все твердое. То ли перепутал, то ли действительно не понял. А может, попросту решил по-тихому тайно навредить. И жена натаскала мотыги, мачете, ружья и даже пушку… Черепаха заметил сверху, что жена готовит ему встречу, усердно возится на месте. И полетел, уверенный, сломя голову, ни о чем плохом не думая и не подозревая… Падал, падал, а как встретился с местом его ожидания, раздался пушечный залп. Черепаха разбился.
Вот была радость у птиц! Теперь уже не на небесах а на земле. Черепахе же пришлось собирать свой наряд по кусочкам.
Вместо заключения
Вместо заключения хочется мне представить тебе, пытливый Читатель, родину Черных Богов Кубы. Африку. Африку такую, какой ее увидел «первооткрыватель» Васко да Гама и эту «встречу» воспел великий Камоэнс. Такую, какой воспели ее поэты африканские. Такую, какой осознали ее мыслители…
Какой предстала Африка пред очи Васко да Гамы?
«Васко да Гама… Самой прекрасной славой ты обязан Камоэнсу. Его голос достиг пределов, до которых не дошли твои корабли».
Торквато Тассо
«Я могу утверждать, по крайней мере как наблюдатель природы, что в описаниях «Лузиад» нигде энтузиазм поэта, прелесть его стихов и сладкие звуки его меланхолии не погрешили ни в чем против правды изображаемых им явлений. Он не подражаем в описаниях постоянного обмена, происходящего между воздухом и морем, гармоничных форм облаков, их последующих превращений и различных состояний поверхности океана. Камоэнс в полном смысле слова великий художник моря».
Александр фон Гумбольдт
Перед отплытием в морское плавание на поиск пути в Индию Васко да Гама зашел в скромную лиссабонскую капеллу, чтобы оповестить Всевышнего о своем желании и просить о его милости быть щедрым к своей армаде, отправляющейся в неведомый доселе путь вокруг Африканского континента, который манил и пугал неизведанностью. Не мог он предвидеть только одного, что вскоре после его отплытия исчезнет сама часовенка. Однако «прах» ее не будет развеян. Напротив, 1497-й год станет памятной датой в истории страны, основанной легендарным Лузой. По приказанию короля дона Мануэла в честь отважного мореплавателя на том самом месте выдающиеся архитекторы Диогу де Бойтака и Жуан де Каштильу воздвигнут величественный Лиссабонский монастырь иеронимитов. Пленяют взор строгость и изысканность его галерей, красота и благочестие внутреннего дворика, величественность и святость Центрального входа, всем обликом своим устремленного в Вечное. В пригороде Лиссабона Вифлееме, откуда отчалили каравеллы Васко да Гамы, а позже и других мореплавателей на поиски новых земель, в 1515 – 1520 гг. архитекторами Франсишку и Диогу де Арруда была возведена башня.
Возведенный в честь славного мореплавателя монастырь станет его усыпальницей. Но есть, возможно, нечто символическое в том, что именно в год погребения Васко да Гамы на свет появится младенец, который обессмертит «труды и дни» одного из самых знаменитых португальцев. В семье дворянина Симана Важа де Камоэнса и его супруги Аны де Маседу (по иным источникам Аны де Са) родится единственный сын Луиш. Его бабушка по отцовской линии дона Гиомар Важ де Гама, родом из семьи мореплавателя, похоже, станет именно тем человеком, чьи сказки на сон грядущий впечатлительный мальчик возродит в поэме о реальных потомках легендарного основателя Португалии короля Луза. Португалия в лице автора получит выдающегося поэта и гуманиста, чьи «Лузиады» всколыхнут весь мир. Это – Луиш де Камоэнс. Поэт-человеколюб верит в истинность своих чаяний:
Да воспою избранников судьбы,
Потомков славных Луза, чьи походы
Повергли в изумленье все народы…
Мыслящая Европа погрузилась в мир Великих Географических Открытий, увидела себя в поисках не только новых земель, но и человека иной эпохи, без страха ринувшегося в неизведанное. Она покорена эпичностью художественного мышления поэта, взявшего на вооружение октаву, форму поэтического слога, доступную не каждому песнопевцу. Его трепетная октава насыщена мятежным волнением. Его песнь – в поэме их десять – зовет к раздумьям, сочувствию, сотворчеству. И тайну этого явления удается вскрыть и передать замечательной переводчице «Лузиад» Ольге Овчаренко, сумевшей сохранить простоту и изысканность авторских октав. Изданный в 1897 г. в Санкт-Петербурге пересказ в прозе «Лузиад» был выполнен А.Н. Чудиновым в связи с 400-летием открытия Васко да Гамы.
Переводчица пишет: … Герои поэмы – подлинные, а не вымышленные люди – буквально из ничего создают португальское государство, отвоевав его земли у арабов и кастильцев, насаждают в нем культуру, просвещение и христианскую нравственность, а затем «в скорлупках легких рея над пучиной» выходят на просторы мирового океана, «открывая миру новые миры»…
С выходом в свет творения Луиша де Камоэнса в 1572 году двумя изданиями (с него и сделан поэтический перевод на русский язык) сокровищница мировой поэзии пополнилась шедевром, о котором с восхищением будут отзываться лучшие умы Европы: Вольтер, Монтескье, Сервантес, Гюго, Тассо, Гумбольдт…
По убеждению переводчицы поэмы Камоэнса Ольги Овчаренко, «Лузиады» по праву заслужат титул «самой национальной поэмы земли», ибо ни в одном другом поэтическом произведении не будет явлен миру так ярко и убедительно духовный склад целого народа». По мнению Монтескьё: «поэма воскрешает волшебство «Одиссеи» и величие «Энеиды».
Интерес к личности Камоэнса в России, можно считать, был особый, если учесть, что В.А. Жуковским была написана поэтическая драма «Камоэнс», а сюжеты «Лузиады» стали темой для картины Карла Брюллова, воссоздавшего на полотне трагическую участь «простолюдинки» Инесс, осмелившейся встать на защиту своих незаконнорожденных от португальского принца сыновей.
Вслед за Т. Тассо, основываясь, прежде всего, на «Лузиадах», Полциано счел себя вправе дать самобытную оценку как географическим, так и гуманистическим открытиям, которые сделали португальцы: «Португалия не только укротила мятежные океаны. Она укрепила ослабевшие узы единства обитаемого мира. Новые народы, новые моря, новые миры вышли из тысячелетних сумерек».
Встреча армадой:
Внезапно среди моря появились
Челнов подвижных легкие ветрила
И в сторону пришельцев устремились,
Гонимые неведомою силой,
Тут португальцы вмиг приободрились,
Всех сразу любопытство охватило:
Какие племена здесь обитают,
Каким богам на верность присягают?
И вскоре португальцы увидали.
Что паруса у лодок быстроходных,
На диво чужестранцам состояли
Из листьев пальмы, мастерски сплетенных.
А лодками искусно управляли
Потомки Фаэтоном опаленных
Народов обожженных при паденье
Возницы, потерпевшего крушенье.
Из хлопка разноцветного хламиды
Туземных мореходов украшали,
У некоторых поясом обвиты,
А у других свободно ниспадали.
А третьи были в юбках, ладно сшитых,
Тюрбаны их от солнца защищали.
И доносился из челнов проворных
Призыв трубы, и звучный и задорный.
И вот уже проворно по канатам
На борт туземцы ловкие взобрались
И за столом огромным и богатым
По воле капитана оказались.
И предложил хозяин тороватый,
Чтоб гости дорогие не стеснялись.
К дарам Лиэя дружно припадали
И чащи терпкой влагой наполняли.
К наречию арабов прибегая,
Хозяев пира гости расспросили,
Куда влечет фортуна их лихая
И из каких земель они приплыли.20
Мы обогнули африканский берег
И близ земель неведомых проплыли,
По мановенью королевской длани
Мы путь к Востоку пролагаем ныне,
Скитаемся в суровом океане,
Где страшные тюлени жмутся к льдинам.
И просим вас поведать без обмана,
Чьи острова мы зрим среди морей
И сколько плыть до Индии нам дней
Мавры хитрят:
Один из африканцев объяснил:
«Мы здесь осели средь чужих племен,
Они живут во власти темных сил,
Неведом им ни Разум, ни Закон.
Мы здесь свою торговлю основали
Мы варваров свирепых обуздали
С них взяв приязни веские залоги,
На острове обосновались диком,
И остров наш зовется Мозамбиком.21
Гама:
Я расскажу тебе, мой гость державный,
Во что я верю и за что сражаюсь.
Противно племя турок мне злонравных,
И не для них я по морям скитаюсь.
Я горд, что здесь Европу представляю
И в Индию дорогу пролагаю.
Показали арабу:
И, повинуясь Гамы повеленьям,
Арабу мореходы показали
Кольчуги, почерневшие в сраженьях,
Мушкеты, ядра, пики и пищали,
Щиты в чеканных дивных украшеньях,
И шпаги из дамасской чистой стали,
И арбалеты, стрелы, протазаны –
Все маврам предъявили без обмана.22
Малинди (Гама просит пустить в порт):
Мы не из тех, кто на града и веси
Огонь и меч бесчестно налагает
И, алчностью пороча Поднебесье,
Последний хлеб у нищих отбирает,
С открытым сердцем, без татьбы и спеси
Наш флот к востоку путь свой пролагает,
Нас из Европы, несравненной, чудной,
Послал король на подвиг многотрудный.23
Песнь первая С. 131
Король Малинди:
В больших ладьях, покрытых балдахином,
Все роскошью восточною дышало,
Вся знать Малинди вкупе с властелином
Красой нарядов сказочных блистала.
Богатство облачений сарацинов
Пришельцев лузитанских восхищало.
Король явился в шелковом тюрбане,
Унизанном огнистыми камнями.
Дамасский шелк, струясь волной пурпурной,
Окутал тело короля благого.
Сияла скань плетением ажурным
В узорах ожерелья золотого.
И скатный жемчуг на больших котурнах
Мерцал на темном бархате основы.
И верный друг царю в утехах ратных,
На поясе кинжал висел булатный.24
Он выразил немедленно героям
Глубокое безмерное почтенье.
Пообещал властитель всеблагой им
Прислать для флота снедь и снаряженье.
Сказал, что был предупрежден молвою
О доблестной армады приближенье
И слышал как скитальцев невиновных
Ждал исламитов заговор греховный.25
Ответ Васко да Гамы:
О, ты, властитель мудрый, благосклонный
К страданьям лузитанских мореходов!
Валы морские, шквал неугомонный
Терзали нас в чужих, враждебных водах.
Пускай же провиденье неуклонно
Хранит страну столь славного народа.
Поскольку сами мы не в состоянье
Тебе воздать за все благодеянья.
Из всех, дневным светилом опаленных (!),
Лишь ты один с любовью нас встречаешь,
И от детей Эола разъяренных
Приют нам долгожданный предлагаешь.
Как верно то, что солнцем осененный,
Страной ты благородной управляешь,
Так знай, что там, где быть мне доведется,
Хвалебный гимн от нас тебе споется.26
И с запада мы вскоре обогнули
Все побережье Африки бескрайней,
Мандингу изобильную минули,
Что золотом богата чрезвычайно.
И к Гамбии коварной повернули,
Проделав путь томительный и дальний
И повидав туземцев чернокожих,
На нас лицом и нравом непохожих.27
Мы королевство Конго повидали,
Где наши братья веру утвердили,
Заир прекрасный быстро миновали
И вновь в открытый океан поплыли.
Просторов этих древние не знали,
И южных волн они не бороздили.
Прошли рубеж мы раскаленный вскоре,
Что делит пополам и сушь и море.28
Хотя они и были эфиопы,
Но кое-что нам все же объяснили.
Мы в их речах без трудности особой
Арабских слов немало уловили.
Туземцы привечали нас без злобы,
Мы их одежды рассмотреть спешили.
Их головы тюрбаны украшали,
А чресла их повязки прикрывали.29
Язычников достойный повелитель
В честь мореходов празднество устроил,
Желая, чтобы христиан властитель
Его своей приязни удостоил.
Для них пиры богатые давались
Туземцами с радушием исконным.
Плодами их и дичью угощали,
Подарками их щедро одаряли.
И капитан с печалью непритворной
Простился с властелином чужестранным,
Его радушье восхвалял сердечно,
Принес ему обеты дружбы вечной.
И в дружеском желал расположенье,
Чтоб крепло государство год от года,
Чтоб процветал народ великодушный,
Премудрому властителю послушный.30
Просил у короля он дозволенья,
Чтоб каравеллам Лузова народа
Был вход всегда открыт без затрудненья
В его державы ласковые воды.
И в дружеском желал расположенье,
Чтоб крепло государство год от года,
Чтоб процветал народ великодушный,
Премудрому властителю послушный.31
Поверь же, что бессовестным обманом
Свое не стал бы имя я порочить.
Сюда я прибыл, словно гость незваный,
Не для того, чтоб нагло вас морочить,
А ныне снова к морю-океану
Хочу с любовью обратить я очи.
Поверь, пиратством я не промышляю,
Себе добра чужого не желаю.32
Но избегайте алчности презренной,
Что превращает мудрецов в тиранов,
Гордыни беспощадной и надменной,
Что души иссушает неустанно,
Блеск почестей, для многих вожделенных,
Не может счастья принести титанам,
И лучше благ желанных не иметь,
Чем без заслуг повсюду преуспеть.33
Вот Африки нехоженые тропы,
Враждебный мыс и брег чужой и дальний,
Неисчислимы дикие народы
Что вскормлены свирепою природой
Беномотапы черную империю
Ты видишь, край страданий и сражений.
Гонсалу, сокрушая суеверия,
Здесь встретит смерть и тяжкие глумленья.
На юге, гор неведомых в преддверии,
Родится злато смертным на мученья.
Вот озеро – Нил мощный и глубокий,
А с ним Куама – там берут истоки.34
Обращаясь к королю португальцев:
Смотрите государь, чтоб на посылках
У англичан, германцев или галлов,
У итальянцев иль кастильцев пылких
Европа португальцев не видала.
Пускай на нас взирают без ухмылки.
А вы совета у людей бывалых
Просите чаще: самый светлый разум
Пред опытом смириться может сразу.35
Африка – Родина Поэтов и Мыслителей…
Саид Абдала36:
Весь мир платил им дань
Весь мир был открыт перед ними
Они ходили с поднятой головой,
С презреньем закрывая глаза и
Размахивая руками,
Их сопровождали толпы.
Везде, где они жили, для них ставили троны
И за ними следовали солдаты.
Их дома сверкали огнями
Хрустальных и бронзовых светильников.
Ночи были светлы, как дни.
Их окружали красота и почести.
Б. Дэвидсон. Черная мать37:
Мать моя!
Ты учила меня надеяться и ждать,
Как учили тебя в те полные горечи дни.
Но во мне
Жизнь убила надежду,
И теперь я не тот, кто ждет,
Но тот, кого, кого ждут.
Мы сами – надежда,
Твои сыновья…
В поисках жизни.
Патрис Лумумба
Ты был обучен славить в песнопеньях
Их господа и был распят под гимны,
Сулившие блаженство в лучшем мире.
И только одного просил у них –
Позволить жить тебе, позволить жить.
И у меня в тревоге, в смутных грезах
Ты изливался в жалобных напевах,
Простых и бессловесных, как тоска,
Случалось, ты и веселился даже
И вне себя в избытке сил плясал.
И все великолепье возмужанья.
Все сладострастье юное звучало.
На медных струнах, в бубнах огневых.
И этой мощной музыки начало
Из ритма джаза выросло, как вихрь,
и громко завило белым людям,
что им принадлежит не вся планета.
Ты, музыка, позволила и нам
поднять лицо и заглянуть в глаза
грядущему освобожденью расы.
Агостиньо Нето 38
«Вхождение в мир белых через музыку. Музыка – орудие борьбы за свободу и признание на равных белым чернокожего.»
Габриэль Гарсиа Маркес о Нето:
«В тюрьме ему было запрещено работать, и он записывал стихи на крохотных кусочках бумаги, которые свертывал в трубочку и засовывал в сигарету. Иногда в сигарете умещалось стихотворение. Когда жена приходила к нему на свидание, оба курили, но она уходила с одной нетронутой сигаретой, в которой было спрятано новое стихотворение». 8 лет провел в тюрьме в кандалах. 1975 – Ангола освободилась.
Переводы М. Курганцева
Страхом насыщен воздух
История – всегда перемены.
Неспроста, не случайно.
Я – чернокожий,
Считавшийся раньше ничтожнейшим
из ничтожных
Себе возвращаю Африку
И глаза – совершенно сухие.
Пауза
До чего же безрадостно жить человеку
В этом скопище гадин, где смрад и зола,
где беспомощных давят, где топчут калеку,
где вершится бесстыжая оргия зла.
Но на свете нужнее всего человечность
для того, чтоб однажды развеялась мгла
и в Ничто уползла ядовитая нечисть
и очнулась земля, горяча и светла
Чтобы песня без горечи, полная смысла
В наших пальцах рождалась
Под звуки маримб
Чтоб услышали все – от Нигера до Мыса –
воскрешающий Африки праздничный ритм.
Массунда, друг!
Мы живы, Массунда,
Мы живы, друг.
И наша кровь рождает пожар
И тропики пляшут
с нами в лад.
И песня твоя живет:
«Эйо!
Смерть не поймает нас!»
Звездный путь
Это единственный путь наш –
ведь все, что рождается.
рано иль поздно потянется ввысь,
к небу, горящему сотнями тысяч огней.
Он проходит над ширью далекой
над рычанием джунглей,
над свежестью ливней.
над раскатами грома,
над вспышками молний.
И по небу, как будто по коже там-тама
выбивает невидимая рука все быстрее и четче
ритмы свободы, ритмы надежды,
ритмы правды и ритмы любви.
Звездный путь – над красными бликами
над пожаром в иссушенных мертвых саваннах.
А там-тамы не умолкают,
бормочут свои заклинанья,
ворчат, задыхаются, рвутся,
несут к небесам нашу любовь
и гармонию будущих дней…
И летит в бесконечность Вселенной,
Неся наши ритмы в пространство, вперед.
Далее в переводе А. Сенкевича
Да!
Как заклинанье хребта Таламунгонго,
Земель Кунене или Майомбе,
как ритм глубинный
криков земных и восклицаний
звонкий распев.
Да! – барабанам,
гудящим о верности предкам.
Мадагаскару – да! Этой точке
под вопросительным знаком.
Да! – колдовской ворожбе
И пышущих жаром ритуальных костров,
зажженных в далеких селеньях, –
она обещает мускулам твердость.
Да! – призывным ухмылкам.
Их лепит любовь зеленщиц и обжигает
веселым страданьем.
Да! – тягучему ритму тропической страсти.
Да! – баобабам, в них содержится мудрость.
Да! – людям, живущим, как в норах,
среди дурманящих трав.
Да! – африканской земле, человеческой Африке!
В любых стихах прозвучит это «Да».
Тюрьма Кошиас. 25 февраля 1955 г.
Зеленые пальмы моей юности.
Река Кванза!
Разбухла от долгих дождей
И в приступе злобы
Вышла из берегов,
Утверждая свое самовластье.
Лишь крокодилы
взяли верх над стихией
и пировали в коровьих загонах,
оставленных без присмотра.
Я бежал без оглядки,
Бежал все дальше и дальше
от зеленых до черноты
пальм моей юности.
Стихия.
Вода по горло.
В ней тонули
божества стародавних поверий,
мясо, злаки, плоды,
приносимые в жертву
священные рощи с потусторонней
прохладой,
колдунов, волхвователей чародейные
вздохи.
Этой водой были взяты, как под сомнение,
неистовый выхлест души при погребальных
обрядах,
загадочный смысл ворожбы,
безрассудность
любви и полуночных бдений, рождающих
жизнь,
крови пронзительный запах
и запах оплодотворенной земли,
и поделки, что стали фетишем,
и краски, и пыль,
и капли крови, и кости,
и слезы, т песни,
и неведомых сект нераскрытые тайны,
человечность, жестокость
и поэзия,
и дыхание жертв.
Я трогая воду, касался сомнений
И молился.
Бежать
Забыть навсегда, что копилось годами,
Забыть о бестелесной легкости
танца
Забыть,
как из темной ночи
пламя выхватит вдруг
руки, лодыжки и бедра,
Забыть пульсацию ритма,
кружева у кокосовых пальм,
запах влажной земли, травяного
покрова,
забыть гортанные вскрики,
красоту
грациозных и гордых движений
изваянных
страстным звучаньем маримбы, киссанже
резцом барабанных ударов.
Забыть навсегда бодрящую радость традиций
Но обрывается что-то внутри
как только услышу
отголосок старых миров.
Словно встретился с юностью снова.
И тревожит тоска
по незыблемой правде,
зеленью пальм,
до чего ты прекрасна!
Бираго Диоп
Бираго Диоп родился в 1906 г. в Сенегале. По профессии врач-ветеринар. Знаток африканского фольклора. Автор «Сказок Амаду Кумба» и «Новых сказок Амаду Кумба».
Свои «Сказки Амаду Кумба» (пер. с французского) посвятил дочерям Нену и Деде, «чтобы знали и помнили: дерево растет ввысь потому, что его корни уходят в глубь кормилицы-Земли».
Дыхание предков – Голоса вещей39
Голоса вещей слушай чаще,
К ним обрати свой слух:
голос огня шипящий,
голос воды стеклянной,
рыдание чащи.
шелест поляны –
это предков нетленный дух.
Мертвые не уходят из привычных мест:
Родные края озирая,
они блуждают окрест.
Их домом не стала земля сырая:
они населяют лес,
стоном ветра летят с небес,
в заводи вместе с водой молчат,
в водопаде водой играют,
бродят в толпе, стерегут очаг –
мертвые не умирают.
Предки не умирают,
Мертвые никуда не ушли,
Мертвым тесно в лоне земли,
Мертвые не умирают!
Мертвые не уходят из родных мест:
Они в материнских сосках,
В плаче младенца, в смехе невест,
В тлеющих угольках.
Но домом не стала земля сырая:
Они шелестят в траве,
Пляшут в огне костров,
Тучей плывут в синеве.
Мы с мертвыми делим кров –
мертвые не умирают.
Крепнет день ото дня наш союз,
Крепче связь, расстоянье короче –
Все ближе пальцы незримых рук,
Все тесней наших душ круг,
Вставшие с нами в круг – мертвые не умрут,
Предки с жизнью связаны прочно.
Тончайшая нить, самых прочных,
тянется к нам от них:
они утесы крушат,
по дорогам ветром спешат,
и стонут в травах сухих,
и на крышах соломой шуршат,
оживают в сгущенье теней,
в сплетенье корней, в стоне пней,
в заводи спят, в водопадах играют…
Их дыхание в нас все сильней,
дыхание мертвых, которые не умирают,
мертвые никуда не ушли,
мертвым тесно в лоне земли.
Дыхание предков – Внимай не шумам дня40
Внимай не шумам дня,
А вздохам ветра в ветках
И ропоту огня,
И рокоту воды.
Вершины наклоняя,
Трепещут пальм ряды:
То голос наших предков
Умершие живут среди живых:
Они витают в сумерках рассвета,
В печали предвечерней синевы.
Нет, под землею душ усопших нету:
Они в шёпоте листвы,
И в робком трепете травы
И в реках, где бурлит вода,
И в тихой заводи пруда
И в хижине, и средь толпы веселой –
Они везде, всегда.
Внимай не шумам дня,
А вздохам ветра в ветках,
И ропоту огня,
И рокоту воды,
Вершиной наклоняя
Трепещут пальм ряды:
То голос наших предков.
Он нам твердит, что души их
Живут, что под землей их нету:
Они – среди живых.
Умершие не покидают нас:
Они – в огне, что вспыхнул и погас,
Они – в священном материнском лоне,
В слезах ребенка, что рожден сейчас.
В подземном мире мертвых нету:
Они – в агонии золы,
И в скорби трав, росой одетых,
В рыданье стонущей скалы
В лесах глухих, в домах в часы рассвета,
Они среди живых.
Внимай не шумам дня.
Мы знаем тяжкий договор,
Тот договор, что с давних пор
Связал судьбу людей живых –
С законом их и волей их –
Тех, кто живет среди живых.
Их дуновение в века
Несет весенняя река.
Оно в рожденье ветерка
В движенье теней средь дубрав
В стенаньях скал, в печали трав.
Дыханье их и в чашечке цветка.
И в сумраке вечерней синевы,
И в трепете листы или травы
И в заводи пруда, где спит вода, –
Дыханье тех, кто не покинул нас,
Кого в подземном мире нет,
Кто с нами в этот час – везде всегда.
Поль Нигер – В ритмах там-тама41
Я Африку такую не люблю
Не любит Африку:
Африку, где люди спят и ждут, как милости, чтоб
Разбудили их ударом сапога.
Африку под складками бубу, покорных ветру,
Как флаг капитуляции…
Африку – страну чрезмерно обнаженных тел,
Где негритянки хмель забвенья несут
Пришельцам на подносах губ
Господь, спустившийся однажды к нам на землю, был
Огорчен ужасным отношеньем им сотворенных тварей
К их творцу.
Он учинил потоп, а после на земле, что вынырнула
Снова, засеял и взрастил иные семена.
Леопольд Седар Сенгор. Песнь ночи и солнца42
Леопольд Седар Сенгор родился в 1906 г. в семье богатого торговца и земледельца. Сенегалец. Первый африканец, получивший диплом Сорбонны по специальности классическая филология и французской лингвистике. Стал депутатом Нац. Собр. Франции от Сенегала. (Узник гитлеровских концлагерей. Свидетель и надо полагать участник с детства порывистых ритмов плясок и задумчивый ритм сказок).
Блаженной памяти
Не мешайте мне думать о мертвых моих!
Вчера был день всех святых, торжественный праздник Солнца
И никто ни на едином кладбище
Не вспомнил о мертвых – о них, отрицавших Смерть.
Мертвые! Вы, посмевшие спорить со смертью
Повсюду от Сины43 до Сены и в моей упрямой
крови, наполняющей хрупкие вены, –
защитите мечты мои, как вы некогда защищали
ваших сынов, тонконогих кочевников.44
Время звезд настает, Ночь в спокойном раздумье.
Облокотилась на холм облаков, бедра в Млечный
Путь завернув.
Крыши хижин трепещущим тронуты светом. – О какие
Секреты шепчут созвездьям они?
Очаги угасают, погружаются хижины в уютные волны
Домашнего запаха.
Женщина, лампу с прозрачным маслом зажги,
И пусть, словно дети, что спать улеглись,
Но никак не уснут, – пусть зашепчутся
предки вокруг.
Голоса прародителей слушай. Они тоже, как мы, вкусили
изгнание,
Но умереть отказались, чтоб не иссякло их семя
в песках.45
К маскам46
Маски, о Маски
Черные, красные, бело-черные Маски –
Четыре точки лица, откуда доносится мне дуновение Духа
Маски, в молчанье приветствую Вас,
И не последним тебя, мой предок с обликом Льва.
К Вам я взываю.
Ныне, когда уходит навек Африка древних Империй, –
царица в агонии жалкой,
Когда погибает Европа – а мы связаны с ней пуповиной –
Опустите взгляд на Ваших детей, подвластных
жестоким приказам,
На Ваших детей, отдающих жизни свои, как нищий –
последнее рубище.
Пусть мы ответим: «Здесь!» – когда нас призовет
возрождение мира.
Пусть мы станем дрожжами, – без них не взойти
Белому тесту,
Ибо кто внесет оживляющий ритм в этот мертвый мир
машин и орудий,
Кто издаст ликующий возглас, пробуждая сирот
и погибших
к новой заре
И вернет память о жизни тем, в ком штыками
Пронзили
Надежду?
Нас называют они людьми хлопка, масла и кофе,
Нас называют они людьми безропотной смерти,
Мы же – люди радостной пляски, чьи ноги
обретают мощь,
ударяя о твердую землю.
Любая победа длится не дольше взмаха ресниц,
провозглашая
Непоправимое раздвоенье.
Звучат голоса поэтов… Звучат их мысли и чувства. Звучат хлестко и, что не менее важно, самостоятельно… И звучат – стучатся – хотят ворваться на страницы книги о Черных Богах Кубы имена: Воле Шоинка47, Адебой Бабалола48, Ноэмья де Соуза49…
Обо всех хотелось бы сказать много интересных и важных слов. Вот, например, Воле Шоинка:
Родился 13.07.1934 в городе Абеокута. Йоруба. Мать – эгба. Отец – иджебу.
Абеокута ( в переводе означает «под скалой») – город возник в доколониальные времена. Над городом, стоящим на холмистой равнине, возвышается скала Олумо – место религиозных церемоний и жертвоприношений. Горожане заняты фермерством, а также в добавление к этому: охотой, рыболовством, ткачеством. Урожай – тема, определявшая хозяйственную и интеллектуальую жизнь Абеокуты. Рядом – река Огун. Абеокута – главный город Эгба, в доколониальные времена подвергался постоянно набегам амазонок, армии Дагомеи.
История и миф неотделимы. Особенно в творчестве Шоинки. Первые стихи написал в 25 лет (1959). Первый брак с англичанкой, родился сын. Работал в Лондонском театре, дал представление и уехал в 1959 г. В 1960 г. возвратился в Лагос, а затем поселился в Ибодане. (В 1960 г. Нигерия получила независимость).
Хотелось бы сказать… Но есть подозрение, что это уже Черные Боги через меня пытаются превратить эту книгу в Барабан… Мои Черные Боги… Черные Боги Кубы!
Религиозный синкретизм – соединение разнородных вероучительных и культовых положений в процессе взаимовлияния религий в их историческом развитии.
