Czytaj książkę: «Печенье для любимой»

Zeynep Sahra

Kırmızı Kurabiye

First published by Ren Kitap Yayın Dağ. San. Tic. Ltd. Şti.

Russian translation rights arranged through Kalem Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency.

© 2016 Zeynep Sahra

© Иван Александров, перевод, 2026

© Диана Бигаева, оформление, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Читателям…

«Я всегда чувствую себя счастливым. Знаете, почему? Потому что я ничего не жду от других. Ожидания всегда приносят боль. Жизнь коротка. Так что любите свою жизнь. Будьте счастливы и продолжайте улыбаться. Живите только для себя и:

• Прежде чем говорить – слушайте,

• Прежде чем писать – думайте,

• Прежде чем тратить – зарабатывайте,

• Прежде чем молиться – прощайте,

• Прежде чем ранить – чувствуйте,

• Прежде чем ненавидеть – любите,

• Прежде чем сдаваться – боритесь,

• Прежде чем умереть – живите.

Такова жизнь. Чувствуйте ее, проживайте ее и наслаждайтесь ею».

У. Ш.¹

«Человек любит того, чья рана – такая же, как у него…»

Уильям Шекспир²

Глава 1. Печенье

– Не понимаю, почему мы не можем просто прийти в консульство и пожениться?

Я вынула ключ из замка. Эмир ворчал все время, пока мы шли до моей квартиры. Хотя, пожалуй, «ныл» – более точное слово.

– «Бонджорно³! Мы два безумно влюбленных человека, и мы хотим пожениться. Капиш?⁴» Вот и все! От нас больше ничего не требуется!

Я бросила свою сумочку с ключами на диван. Эмир определенно не собирался прекращать зудеть.

– Ты сказала, что мы пойдем после завтрака. Я съел целый поднос тех яблочных пирогов. Да, они были восхитительны, но сладостей под грозным взглядом синьоры Анджелы ранним утром недостаточно, чтобы унять мое желание жениться. – Он положил руку на живот. – И кстати, моему желудку они тоже особой пользы не принесли.

Я повернулась к нему и приблизила свое лицо к его:

– Потому что «и сладчайший мед нам от избытка сладости противен»⁵, – прошептала я и отстранилась. – И кстати, сообщаю тебе в двадцатый раз: в Вероне никто, кроме тебя, не говорит «капиш».

Эмир надулся. Он понимал, что я пытаюсь сменить тему:

– Ты сказала, что мы поженимся сегодня, Джульетта.

Я сжала губы, чтобы не улыбнуться. С первой же встречи я была его Джульеттой. А он, хоть я сопротивлялась долго, со временем стал моим избалованным Ромео. То, что я сначала считала просто безобидными шутками, пустило в моем сердце такие корни, что я в итоге приняла наши роли. Мы были уже не просто Сахрой и Эмиром – мы были Ромео и Джульеттой.

Его ярко-голубые глаза по-прежнему выглядели невинно, как у ребенка. Подавляя желание коснуться его милого лица, я состроила высокомерную мину:

– Да, я сказала, что мы можем пожениться сегодня, но я уже передумала. Мне кажется, ты мог бы еще раз попросить моей руки у синьора Лоренцо за чашкой хорошего турецкого кофе. Капиш?

Красивое лицо Эмира подозрительно сморщилось:

– Ты шутишь, да?

Я на самом деле шутила. Но, когда эти слова слетели с моих губ, я почувствовала ком в горле. А вдруг я действительно этого не хочу? Я покачала головой:

– То, что я не в Чыкмазе, не значит, что я забыла его правила, дорогой Ромео.

Да, я больше не жила в своем безопасном стамбульском районе, в Чыкмазе. Я буквально уехала на край света ради любви. В Верону… Город Ромео и Джульетты. Наш город…

Технически я уже была выпускницей медицинского факультета. Оставалось всего несколько месяцев до официального вручения диплома, а я тянула время, не желая выходить за любимого человека в своей веронской квартире. Я определенно хотела за него замуж, но между нами лежали почти пять лет… Именно столько лет мы не виделись.

Если бы я могла объяснить причину этой разлуки!.. Но ее не было. Подозрения, которые когда-то разлучили нас, уже давно стерлись из моего сердца и разума. Они были убраны в коробку, как детские воспоминания, и отправлены на пыльную полку. И меня совершенно не беспокоили.

Однако именно Эмир невольно оставил между нами эти долгие пять лет.

Теперь, когда мое сердце было переполнено им, он настойчиво подгонял меня зажить под общей фамилией. А для меня оставаться Джульеттой было более чем достаточно – я никогда и не помышляла о том, чтобы стать женой Эмира Ханзаде. Значение имел сам этот красавец передо мной. Эмир. Мой Ромео. Моя головная боль. Но сам он почему-то считал брак важным. И даже очень.

Когда его красивые губы еще сильнее надулись, я не смогла сдержать улыбку. Прикоснулась ладонями к его лицу. Взгляд голубых глаз встретился с моим, и я улыбнулась шире. Он был точь-в-точь как капризный мальчишка. Я оставила легкий поцелуй на его щеке и отстранилась:

– Солнце взошло всего несколько часов назад, Эмир. Я выйду за тебя замуж, но не в платье, которое носила весь вчерашний день.

Я весело подпрыгнула на месте, приподняла ногу и скинула по очереди свои туфли на каблуках. Перебросив волосы на одно плечо, потянулась к молнии на своем красном платье:

– Пока я переодеваюсь к свадьбе, ты можешь принять душ. Я хочу, чтобы мой будущий муж пах итальянским шампунем, когда мы будем произносить клятвы.

Прежде чем я поняла, что происходит, Эмир резко развернул меня к себе. Я даже руки не успела опустить. Обхватив мою талию, он развратно ухмыльнулся:

– Я могу остаться с тобой. Мало ли, с платьем что-то пойдет не так. – Он быстро окинул меня взглядом. – Например, ты можешь запутаться в подоле и упасть.

Его горячее тело излучало энергию, которую было невозможно игнорировать. Но пришлось. Во-первых, я должна была дождаться свадьбы, как приличная девушка, а во-вторых, я знала, что глубокому порезу на его животе нужно время, чтобы зажить. Эмир сказал, что получил эту рану, когда гнался за карманником. И все из-за какого-то фотоаппарата! Ну что за ненормальный!

Я опустила руки и решительно пихнула его в грудь:

– Иди в душ, Ханзаде!

Попятившись на несколько шагов, он окинул меня озорным взглядом. Поднял пальцы к воротнику рубашки. Голубые глаза были прикованы ко мне. Эмир принялся расстегивать пуговицы, наблюдая за мной. Я старалась не поддаваться тому влиянию, которое оказывал на меня вид его постепенно обнажающихся напряженных грудных мышц. Но, когда появились кубики пресса, я уже не могла отвести взгляд. Губы Эмира искривились. Он стянул рубашку и швырнул на диван поверх моей сумки:

– Скажешь это «красавчикам» лично?

Эмир называл так свои кубики. Звучало странно, но выглядели они и вправду впечатляюще – в чем я, конечно, никогда не призналась бы ему. Вместо этого я собрала остатки самообладания и непререкаемым тоном велела:

– В душ! – Мой взгляд на секунду скользнул по его пострадавшему животу. Повязка придавала Эмиру еще более опасный вид. Я прикусила нижнюю губу и нервно добавила: – Немедленно!

Сначала он громко хихикнул, затем скривил губы с озорным видом:

 
– Позволь остаться мне…⁶
 

Я не собиралась поддаваться его милым уловкам. И ответила ему же его же оружием, добавив в голос драматичности:

 
– Прости, прости. Прощанье в час разлуки
Несет с собою столько сладкой муки,
Что до утра бы мог прощаться я⁷.
 

Эмир обычно говорил это, когда поутру подвозил студенток в общежитие. В его лексиконе эта строфа была предназначена для того, чтобы отвязаться от девушки. По его взгляду я видела, что он тоже это помнит.

И все же он улыбнулся. Его не волновало, что против него используют его же собственные трюки.

 
– Когда б не радости великой зов,
С тобой я век остаться бы готов⁸.
 

Направляясь в ванную, он решил добавить драмы и, воздев руки, с преувеличенным пафосом продекламировал:

 
– Остаться легче мне – уйти нет воли.
Привет, о смерть! Джульетта хочет так⁹.
 

Закончив свою сцену, Эмир с ухмылкой закрыл дверь ванной, а я не стала сдерживать смех. Могу поспорить, после свадьбы «красавчики» будут сильно отвлекать меня от дел. Я прогнала эту восхитительную картину из головы не без удовлетворения: в будущем мне не на что будет жаловаться.

Отодвинув тонкий тюль на балконном окне, я распахнула двустворчатую дверь настежь и вышла на балкон. Оранжевое солнце, поднимавшееся в небе, щедро дарило свой свет оживающим улицам. Италия прекрасна в любое время года, но летом она особенно сказочна – пусть даже моя маленькая квартирка с видом на крошечную площадь слишком легко напитывалась веронской жарой.

Теплый ветерок овеял кожу, и я снова зашла внутрь, расстегивая молнию на платье. Подойдя к шкафу, окинула взглядом свои наряды.

Что, вообще, надевают, когда идут под венец?

Белое, ясное дело. Но из четырех вещей этого цвета две были моими врачебными халатами – они сразу выбыли из конкурса. Из оставшихся белых одно было простым платьем с плиссированной юбкой. У другого были пышные оборки на груди, талии и подоле. Я купила его для танцевальных курсов, на которые меня записала Наз. После трех занятий я поняла, что мадемуазель Наз просто-напросто охотилась за симпатичным преподавателем, и вернулась домой с распухшими пальцами ног, пока она уходила под руку с итальянским танцором.

Наз была моей единственной подругой в Вероне. Выросшая в Германии турчанка, она впитала черты обеих наций. Трудолюбивая, честная, смелая и совершенно безумная. Снимая с вешалки белое платье, которое она мне навязала, я признала, что у нее хороший вкус.

Примеряя платье с оборками перед зеркалом, я улыбнулась. Да, в таком невеста может выглядеть вполне неплохо. В конце концов, женихом будет Эмир, а рядом с Эмиром ничто не может выглядеть плохо. Прислушавшись к шуму льющейся в ванной воды, я улыбнулась еще шире и в предвкушении прикусила нижнюю губу. Даже воображать Эмира в чем-то похожем на свадебный костюм, уже волновало. Его красота не была относительной. Женщины замечали его в любой точке мира. Желая выглядеть ему под стать, я быстро оделась.

Покрутившись перед зеркалом, я довольно кивнула сама себе. Это платье определенно сойдет за свадебное. Да и гостей будет немного. Вообще-то, никого. Совсем никого…

Внезапно я поникла. Энтузиазм без следа растворился в теплом воздухе. Рядом не будет людей, которых я люблю…

Наз и синьор Лоренцо, в чью закусочную я ходила каждый день, конечно, будут. Еще я приглашу синьору Анджелу, владелицу пекарни в нашем доме. Может, пара кузенов синьора Лоренцо тоже придут… Но… Со мной не будет тех, кто действительно знал меня, кто жил вместе со мной, кто меня вырастил, кто помнил мое прошлое, кто знал не только Джульетту, но и Сахру. Ни мамы, ни папы, ни Эрвы, ни Дамлы, ни Су, ни Мине-аблы, ни кого-то еще из Чыкмаза… Никто из них не увидит меня в этом белом платье.

Подняв голову, я посмотрела на фотографии родителей на площади нашего района, с улыбкой держащих меня, маленькую, за руки, и Эрвы, занявшие свое место среди билетов на «Ромео и Джульетту», украшавших мою стену. И, не думая о том, что оборки платья помнутся, опустилась на край кровати.

Мое улетучившееся воодушевление тихо вытекало через открытую балконную дверь на улицы Вероны. Я повернулась к зеркалу. Зачем мы вообще так торопимся? Эмир сказал, что не хочет ждать ни секунды из-за лет, проведенных врозь. В каком-то смысле он прав, но теперь-то мы нашли друг друга. Разве может кто-то встать между нами, когда мы так крепко держим друг друга? Неужели он все еще беспокоится о детских чувствах, которые я оставила в Чыкмазе годы назад? Неужели волнуется из-за того, кого я оставила там?

Я подумала об этом человеке.

Об Ахмете…

Прошли годы с тех пор, как он последний раз приходил мне на ум. Я непроизвольно улыбнулась воспоминаниям, всплывшим в памяти. Я выросла с ним. Бегала с ним, падала с ним, разбивала с ним колени. С ним мои ссадины покрывались коркой. Ахмет был первым, кто пробудил мое сердце. Ему принадлежали те невинные чувства, которые теперь казались мне такими далекими, будто целая вечность прошла. Но это и все. С ним было не так, как с Эмиром. Эмир был другим… Совсем. Рядом с Эмиром я становилась самой красивой женщиной на свете. Самой умной, самой привлекательной, самой веселой, самой влюбленной…

С Эмиром я нашла себя. С Эмиром все мои раны зажили. С Эмиром я была в безопасности – настолько, что больше никто никогда не мог причинить мне боль. С Эмиром я была достаточно храброй, чтобы не бояться никакой боли. И Эмир знал это.

Или нет? Неужто его не убедили подаренный им стетоскоп, висящий на моей стене; билеты на каждый спектакль, который я смотрела будто с ним; все эти вечера, что я ждала его в саду Джульетты? Неужели ему действительно требовался чернильный штамп, чтобы убедиться, что я люблю его?

Поглядев на свое отражение в зеркале, я заметила, что хмурюсь. В моих синих глазах хаотично мелькали мысли. Я снова окинула взглядом платье. Оно больше не казалось таким подходящим, как минуту назад, а снова превратилось в обычное белое платье.

Что плохого в том, чтобы отложить свадьбу на несколько дней? Я могла бы купить новое платье. Пусть скромное, зато настоящее свадебное. Я подняла голову. Задумалась глубже. Я могу закончить с формальностями в клинике Вероны за пару дней и уехать в Стамбул, в Чыкмаз. Могу поставить ту же подпись, когда рядом будут любимые люди. Почему Эмир так настаивает на том, чтобы делать все немедленно?

Мои мысли прервал стук в дверь – пришлось усилием воли усмирить бурю в голове. Из ванной все еще доносился звук воды. Медленно встав, я спокойно подошла к деревянной двери. Посмотрела в глазок, но никого не увидела. Наверное, послышалось. Я уже собиралась уйти, когда в дверь еще раз тихо постучали. Я снова посмотрела в глазок – по-прежнему никого. Нахмурившись, я осторожно приоткрыла дверь.

– Ола, сеньора! – послышался тонкий голосок.

Распахнув дверь шире, я увидела стоящую передо мной девочку, такую же тоненькую, как и ее голос. Мои нахмуренные брови мгновенно разгладились: девочка была невероятно милой… Рыжевато-каштановые короткие волосы, круглые темно-синие глаза, маленький нос и жемчужные зубки, которые сверкали, когда она улыбалась. В своем белом платьице она выглядела как настоящий ангелочек.

– Ола… – ответила я.

Это был испанский. В нашем районе часто селились семьи туристов – видимо, малышка была одной из них. Обычно они не стеснялись стучаться в двери, чтобы продать печенье или что-то подобное. Я тепло улыбнулась ей.

– Ты продаешь печенье? – спросила я по-английски.

Она покачала головой, и ее рыжие волосы заколыхались вокруг щек:

– Нет, мэм, я люблю печенье слишком сильно, чтобы его продавать.

Я невольно улыбнулась. В ее английском слышался легкий акцент, но девочка выговаривала слова очень правильно, а сам тон ее голоса согревал душу.

– Значит, ты очень любишь печенье? – Мне захотелось поболтать с ней. Она прямодушно кивнула. – Знаешь, я в детстве тоже очень любила круассаны. Думала, что ничего вкуснее на свете не бывает.

Малышка на секунду задумалась:

– А что случилось потом?

– Потом я однажды нашла кое-что, что полюбила еще сильнее. И с того дня больше не ела круассанов.

Ее глазки стали такими круглыми, что мне пришлось сжать губы, чтобы не рассмеяться. Личико девочки погрустнело, и я, не выдержав, поспешно добавила:

– Но у тебя все может быть иначе.

Она снова задумалась на пару секунд, потом повернулась ко мне с видом мудреца:

– Мой папа говорил: «Если найдешь что-то, что полюбишь по-настоящему, не выпускай это из рук никогда, потому что большинство людей тратят всю жизнь, пытаясь это найти». Поэтому, думаю, я буду любить печенье вечно.

Я улыбнулась, впечатленная:

– Твой папа, видимо, знает толк в жизни.

Девчушка гордо улыбнулась. Несмотря на то что говорила она с подчеркнутой взрослой серьезностью, ей вряд ли могло быть больше четырех – пяти лет. Она смотрела на меня так тепло, будто давняя знакомая. Так что, вместо того чтобы спросить, зачем она пришла, я поинтересовалась:

– Как тебя зовут?

Девочка покачалась на месте, придерживая подол платья.

– Роза, – сказала она, выделяя звук «р».

Я улыбнулась. Собиралась сказать, что это прекрасное имя, но в этот момент дверь ванной открылась. Я рефлекторно повернула голову. В прихожую вышел Эмир с обернутым вокруг талии полотенцем, пытаясь другой рукой высушить мокрые волосы. Капли воды стекали по его коже, и он со своими «красавчиками» выглядел настолько эффектно, что мне захотелось прикусить губу. Картина прекраснее самой Вероны.

Когда ярко-голубые глаза Эмира встретились с моими, его губы растянулись в озорной ухмылке. И мир разом превратился в куда более чудесное место. Все мои вопросы исчезли. Все сомнения, все противоречия растворились. Я должна выйти за него замуж. Все остальное не имеет значения. Как и все вокруг, мое белое платье снова обрело прежнюю красоту, сделавшись свадебным. Как я и говорила – рядом с Эмиром все становится прекраснее.

Я и забыла о присутствии девочки. До того самого момента, когда та вдруг влетела в приоткрытую дверь и, бросившись на шею моему будущему мужу, закричала:

– ПАПА!

Глава 2. Семьдесят секунд

– Папа! Папа!

Маленькая девочка тянула Эмира вниз, цепляясь за его шею.

Мне послышалось? Только что этот ребенок, продающий печенье, назвал Эмира папой – и по-турецки?

Я несколько раз сглотнула, пытаясь осмыслить происходящее. Безуспешно. Это было за пределами моего понимания. Может, в испанском слово «папа» означает что-то другое?

Эмир, пытаясь освободиться от маленьких ручек, уставился на меня.

– Сахра… я могу объяснить, – сказал он, подавляя панику.

Мое дыхание перехватило от ужаса.

Сахра.

Он редко называл меня по имени. Вспомнив последние разы, когда он это делал, я сжалась от страха. Однажды он назвал меня Сахрой, и тогда я чудом выжила после аварии, пролежав неделю в коме. А в последний раз, когда он произнес мое имя – много лет назад, – он бросил меня одну…

Я ухватилась за деревянную дверь. Эмир взял девочку за руку и повернулся ко мне:

– Сахра, послушай.

Не закрывая дверь, я зажмурилась и сжала зубы. Ненавижу свое имя.

– Эмир… Эта девочка… Она твоя?

Эмир оцепенело смотрел на меня. Когда его губы разомкнулись, девочка радостно выпалила:

– Да-а-а, он мой папа!

Эмир в ужасе бросил на нее взгляд:

– Роза!

Девочка зажала рот, словно ляпнула что-то не то, посмотрела Эмиру в глаза и прошептала:

– Прости, папа.

У меня закружилась голова. Этого просто не могло быть.

– Роза, пожалуйста, ни слова больше! – резко сказал Эмир.

Каждое его слово окончательно разбивало мои надежды. У него есть дочь. Меня начало тошнить. Я прижала руку к животу.

У него есть дочь!

Пошатываясь, я заставила себя пройти в комнату. Эмир шагнул за мной:

– Сахра…

Когда он протянул руку, я резко отгородилась жестом. Не хотела, чтобы он прикасался ко мне. Рухнула в кресло.

– Сахра.

Я зажмурилась от боли. Было действительно больно. Я не хотела, чтобы он произносил мое имя. Не из его уст. Не так. Я не могла быть Сахрой для него.

– Сах…

– Замолчи, Эмир, замолчи! – яростно крикнула я, беспорядочно замахав руками. – Мне нужно несколько секунд тишины, чтобы переварить информацию! Так что, пожалуйста, заткнись и перестань твердить мое имя!

В страхе и беспокойстве он отпрянул. Девочка прижалась к его ноге, словно ища защиты. Эмир инстинктивно погладил ее по волосам.

Я не могла смотреть на это. Вжала ладони в кресло, опустила голову. Этого просто не могло происходить!

Белое платье на мне должно было стать свадебным. Но теперь оно казалось таким же неуместным, как саван. Ничем не отличалось от холодной, безжизненной простыни, которой накрывают вещи в опустевшем доме.

Не знаю, сколько я просидела с закрытыми глазами, когда до меня донесся тоненький голосок:

– Она уснула, папа?

– Тссс, – прошептал Эмир.

Я открыла глаза. Под моим злым взглядом оба они вздрогнули, будто увидели голодного льва в клетке.

– У тебя есть семьдесят секунд, Ханзаде, – прошипела я, стиснув зубы.

Эмир взглянул на девочку, прижавшуюся к его ногам, затем снова на меня. Поморщился:

– Не уверен, что уложусь.

– Шестьдесят!

Он поднял руки в знак капитуляции. Маленькая девочка скопировала его жест.

– Ладно! Ладно, я начинаю.

Я откинулась в кресло и приготовилась слушать, боясь того, что услышу.

Глава 3. Рыжая

ЭМИР

– А ну-ка вернись!

Черт возьми!

– Остановите этого пацана!

Как сказать «стой» по-испански?

– Эй, espera! Detente! Stop! ALTO! Стой, черт тебя дери, стой!

Вот самое важное, что нужно знать о Мадриде: БЕРЕГИТЕСЬ КАРМАННИКОВ!

Я уже запыхался, пытаясь догнать мальчишку, несшегося в нескольких метрах впереди. Было раннее утро. Жарко. В Испании всегда жарко. Но если вы решите исследовать улицы испанского города в погоне за мелким воришкой, стырившим ваш фотоаппарат, будьте готовы очутиться в настоящем аду.

Мы значительно удалились от площади. Я уже не бежал, а едва волочил ноги, и толпа вокруг заметно поредела. Легкие горели от боли. Упершись руками в колени, я попытался перевести дух и выругался вслух. Снова. И снова! Я не мог потерять этот фотоаппарат!

Последнее проклятие я адресовал небу, а затем, заметив испуганные взгляды японских туристов, проходивших мимо, взял себя в руки. Я так злился, что готов был опрокинуть ближайший мусорный бак, отпинать его и даже попрыгать сверху. Но нет. Даже в глубине лабиринта из мадридских улиц подходящего бака видно не было.

Я приехал в Испанию почти десять месяцев назад. Первой остановкой была Барселона, где я провел три сказочных, насыщенных месяца. Мне очень полюбился этот город – стоило бы пожить там еще немного перед Вероной. В Мадриде я не нашел того живого, теплого, волшебного ощущения, которое создал Гауди. А вот неприятностям, судя по всему, найти меня не составило труда.

Я искал этого пацана несколько часов. Теперь я уже не бежал, а шел широкими шагами, бормоча ругательства. Я не мог остаться без своего фотоаппарата! На площади Пуэрта-дель-Соль я остановился у фонтана всего на секунду, чтобы достать что-то из рюкзака, и в этот-то момент мальчишка и выхватил фотоаппарат.

Я пронесся мимо бронзовой статуи как молния, наступил на красную нулевую отметку, чуть не сбил нескольких девушек, позировавших для фото, лишь бы не упустить воришку из виду. Когда он нырнул в рынок Меркадо-де-Сан-Мигель, который был полон народу даже ранним утром, мою грудь сдавило не только от бега, но и от страха. Только не потерять фотоаппарат! Еще не сейчас…

По выражению лица полицейского, которому я сообщил о краже, я понял, что вряд ли снова увижу этого пацана. Но я продолжал искать. Я пробежал всю площадь Пласа-Майор, кружил вокруг Королевского дворца, прошел мимо огромного собора Альмудена – казалось, я устроил себе экскурсию по Мадриду без гида. Бессмысленно, но впечатляюще…

К тому времени, как я окончательно выбился из сил, я очутился уже далеко в верхней части города. Толпа осталась позади. Я чувствовал, как капли пота стекают по шее на спину. Даже тонкая белая футболка стала тяжелой, и я жалел, что не подстриг бороду на прошлой неделе. Пришлось остановиться. Рюкзак давил на поясницу. Ноги подкашивались. Кружилась голова, а в горле пересохло. Еще не было и полудня, но солнце уже палило.

Я вздохнул, щурясь. Не забирай его у меня. Я еще не готов…

Прислонившись к стене, я закрыл глаза и попытался отдышаться, подавляя бунт внутри. Я все-таки потерял его…

Когда я наконец открыл глаза, грудь горела. Я повернул голову к зданию, обнесенному стеной, у которой я стоял. Это оказалась небольшая старинная церковь. Подняв голову, я устало выдохнул, глядя на каменную постройку с большим колоколом. Я даже подумал, не помолиться ли богу чужой религии, – лишь бы вернуть фотоаппарат. Я не мог лишиться его! Точнее, не был готов лишиться того, что было внутри…

Рядом с церковью стояло такое же очаровательное каменное здание. Я вытер лоб. И инстинктивно заставил себя двинуться туда.

Во дворе ждали несколько роскошных черных автомобилей. По мере приближения ко входу в церковь я услышал гул толпы за закрытой дверью. Видимо, вот-вот должны были сыграть свадьбу. Если церемония здесь, то и угощение должно быть где-то рядом. С пересохшими губами и пустым желудком вдобавок к усталости, я не отказался бы перехватить что-нибудь.

Это было одно из моих любимых занятий в Европе – заглядывать на свадебный фуршет. Вероятно, пристройка рядом с церковью отведена для гостей, и внутри должно было быть полно еды. Как бедуин, мечтающий о воде в пустыне, я представил себе восхитительные испанские блюда, и тут же мой желудок заурчал.

Надежда подкрепиться оживила мои истомленные мышцы. У меня были деньги, но я старался не лезть в карман без крайней необходимости. Поскольку я подозревал, что отец отслеживает все транзакции по моей карте, с тех пор как закончились наличные, которые я прихватил с собой в начале путешествия, я жил за счет продажи фотографий. Причем «жил» – это громко сказано. В городах, где я останавливался на пару дней, это означало найти еду, безопасное место для сна и, если повезет, душ. И пока что, за исключением нескольких мелких неурядиц, я справлялся неплохо.

Я прошел через деревянную дверь и двинулся вдоль каменной стены по темному коридору. Коридор закончился огромным залом. Между бесчисленных столов сновали мужчины в белых рубашках и бордовых жилетках, громко разговаривая на испанском.

Некоторые столы были уже накрыты, другие еще только застилали скатертями. Официанты таскали туда-сюда стулья. Один из них задел мое плечо, но я не ждал извинений: если я правильно разобрал, то человек в жилетке, которая еле сходилась на нем, угрожал официанту воткнуть стул в одно место, если тот поставит его не туда. Учитывая габариты угрожающего, это звучало вполне реалистично.

Воспользовавшись суматохой, я незаметно проскользнул в боковой коридор и нашел кухню. Бесчисленные подносы с восхитительными закусками уже подготовили к подаче. Некоторые я уже пробовал на улицах Мадрида. Тапас, пинчос, чуррос и множество других красочных блюд, названия которых я не мог запомнить (большинство заканчивались на «с»), были тут повсюду.

Не в силах противостоять первобытному инстинкту, я потянулся к одному из подносов. Я даже не понял, что именно положил в рот, но это было невероятно вкусно. Один кусок, еще один… Я поставил рюкзак на пол и, потеряв голову, успел проглотить пару порций, когда громкий голос ударил мне в спину:

– Что-то не так, приятель?

Похоже, этим «приятелем» был я. Я обернулся. Черт! Из всех присутствующих меня должен был застукать именно этот здоровяк, расставляющий стулья?! Имелась вероятность, что, как только он поймет, чем я тут занят, как мои самые уязвимые места окажутся под угрозой.

Он нахмурился, не дав мне открыть рот:

– Ты тот парень, которого прислал Ривера?

Я лишь кивнул. Я был готов на все, лишь бы избежать его гнева.

– На этом подносе не хватает нескольких штук, вычту из счета. И где, черт возьми, торт? Ты его привез или мне послать кого-то из наших?

Здоровяк говорил так быстро, что мне пришлось догадываться о значении некоторых слов. Вместо ответа я лишь покачал головой – мол, не знаю. Он громко выругался.

– У меня и так людей не хватает! Ублюдок вообще понимает, чья это свадьба? Если Ривера оставил торт на последний момент, пусть сам его и привозит. Иди забери и привези!

Я закивал было, но потом остановился. Что я делаю? Само собой, хотелось бы выбраться из этой кухни целым и невредимым, но я дал себе слово постараться не лгать. И по крайней мере последние несколько лет прикладывал усилия к тому, чтобы держать данные себе обещания. Может, сказать правду?

Громкий голос здоровяка подстегнул меня:

– Ты понял задание?

Его мускулистые руки внушали нешуточный страх.

– Эм… у меня нет машины, – пробормотал я.

Мой испанский был ужасен, но толстяку было все равно. Видимо, у него хватало работников, не знавших языка.

– Болван! Лови! – Он швырнул что-то в меня, и я поймал предмет на лету. – И учти: я жду, что и торт, и моя тачка останутся в идеальном состоянии.

Я поспешно кивнул, но с места не двинулся. Где, вообще, находится этот торт?

– ¡Vamos! ¡Vamos!¹⁰ – Тип хлопнул в ладоши, и я рванул с места, как стартующий спортсмен.

Ложь в святом месте – но меня вынудили. Я уже почти выскользнул из кухни, схватив рюкзак, как здоровяк ухватил меня за плечо. Его пальцы были твердыми, как железо:

– Скажи своему идиоту-боссу, пусть не забывает, чей сегодня праздник!

Я снова кивнул. Жестами я изъяснялся на испанском лучше, чем голосом.

Во дворе церкви я с первой же попытки определил, к какой из машин подойдет данный мне ключ. Я еще в Бразилии выяснил, что общепит – не самая прибыльная сфера.

Забравшись в старенький белый автомобиль, я вдруг улыбнулся, осознав, что только что произошло. Теперь у меня была машина! Я мог искать того воришку на этой развалюхе. Когда бензин кончится – оставлю ее на площади. Пока этот здоровяк будет вставлять изготовителю тортов что-то куда не следует, я уже буду на пути к следующему пункту. Отличный план, Эмир Ханзаде! Приятно осознавать, что мой мозг еще работает.

Опустив окно, я выпустил наружу спертый раскаленный воздух. И, настроившись продолжить погоню за воришкой, завел машину, насвистывая себе под нос.

Но едва я выехал со двора церкви, как на заднем сиденье что-то зашевелилось. Я так и подскочил. Бросил взгляд в зеркало и увидел рыжие волосы.

– Ты кто такая?

Сидящая сзади женщина проигнорировала мой акцент и протянула в мою сторону руку с зажатой в ней толстой пачкой денег. Я нахмурился, замедляя ход, намереваясь остановиться.

– No hagas preguntas y sigue conduciendo! Saldré del auto en un lugar seguro¹¹.

Я почти падаю в обморок от голода, и тут передо мной появляется зал с едой, потом нелепым образом я становлюсь владельцем машины, а теперь какая-то странная рыжая женщина сует мне кучу денег. Я скривился, глянув в окно на небеса. Неужто полоса неудач заканчивается?

Женщина прервала мой внутренний монолог, повторив фразу. Она тяжело дышала. Я несколько месяцев жил в Барселоне в доме старого учителя, так что мой испанский был не так уж плох. Но эта рыжая так виртуозно выговаривала слова, что я не был уверен, правильно ли ее понимаю, – чудеса в моей жизни пока не распространялись на лингвистику.

– Э-э-э… минуту… эм… а, ладно. Puede hablar más despacio, por favor?¹² – сказал я, не особо уверенный в грамматике.

Женщина опустила руку с деньгами на колени. Она явно удивилась. Карие глаза прищурились, внимательнее разглядывая мое лицо в зеркале.

– Ты турок?

Еще одно чудо! Не я заговорил на ее языке – она говорит на моем!

– Ты знаешь турецкий? – растерянно спросил я.

Она сначала приоткрыла рот, но затем оглянулась на церковь. Поспешно снова подняла деньги и на этот раз, не дожидаясь ответа, швырнула пачку на переднее сиденье:

– Давай вези уже!

Я невольно нажал на газ:

– Ладно, ладно. Ты очень требовательна для попутчицы.

Женщина то и дело оглядывалась, а я пытался разглядеть ее краем глаза. Она была худощавой. На фоне белого платья огненно-рыжие волосы бросались в глаза. Должно быть, она была старше меня. На лице – не девичья, а зрелая женская уверенность. Густой макияж подчеркивал карие глаза, и от женщины приятно пахло. На самом деле даже слишком приятно. Чересчур насыщенный запах.

Мы уже почти спустились с церковного холма, когда ее ярко-красные губы разомкнулись:

– Я выйду на последнем повороте перед площадью, но на всякий случай тебе стоит прибавить скорость.

Ее турецкий был лучше моего испанского, но она слишком акцентировала некоторые слоги. Мой взгляд скользнул к пачке денег на соседнем сиденье. Нахмурившись, я посмотрел на рыжую в зеркало:

– Зачем мне прибавлять скорость? Чего именно ты боишься?

Как будто я нажал на какую-то кнопку – сразу же за моими словами снаружи раздался визг шин на резком повороте.

– Вот чего! – Она вжалась в сиденье.

Сперва я не понял, но, увидев в боковых зеркалах блестящую черную машину, невольно сглотнул. Ничего хорошего это не сулило.

– Кто это? – спросил я.

Нога сильнее надавила на педаль. В салон ворвался ветер. Рыжие пряди незнакомки развевались вокруг лица.

Не ответив, девушка нервно застучала кулаками по сиденью, бормоча что-то по-испански.

– Эй, я с тобой разговариваю! Кто это? – закричал я, перекрывая шум ветра.

Она сжала челюсти:

– Организаторы свадьбы.

Машина преследователей постепенно сокращала дистанцию. А мне не хотелось разгонять свою развалюху еще сильнее.

– Почему они за нами гонятся? – настаивал я.

Женщина опасливо высунулась в окно, чтобы посмотреть назад.

– Эй, я спрашиваю, почему они преследуют это жалкое корыто!

– Они ловят кое-кого, кто сбежал со свадьбы, – буркнула девушка.

Черная машина была уже так близко, что я мог разглядеть людей в черных рубашках внутри. Мои подозрения относительно будущего мигом усилились:

– Кого? Кто, блин, сбежал с этой свадьбы?

Мой взгляд метался между боковыми и задним зеркалами до тех пор, пока рыжая не повернулась ко мне. Взгляд карих глаз впервые встретился с моим в зеркале.

– Невеста… – напряженно сказала она.

Я плюнул на зеркала и развернулся всем корпусом. Бросил взгляд на белое платье женщины, которая пригнулась на сиденье, и в панике снова ухватился за руль.

– Пожалуйста, скажи, что это не ты! Пожалуйста, скажи, что на испанских свадьбах гости тоже носят белое и что у меня на заднем сиденье не сидит сбежавшая невеста!

Настала короткая пауза. Затем я услышал тихое:

– Lo siento…¹³

Я вновь взглянул на небеса. Знал же, что мы с ними так легко не помиримся.

Стиснув зубы, я в последний раз посмотрел в боковые зеркала. В этот момент солнечный блик отразился от оружия, которое высунулось из окна машины позади нас.

– ТВОЮ МАТЬ!

Глава 4. Договор

Когда я резко свернул на повороте, рыжие волосы с заднего сиденья хлестнули меня по лицу.

– Невеста! Ты невеста! Невеста, блин!

Я не хотел принимать этот факт. Но скорость мы набирали. Я прикрыл глаза, не обращая внимания на дорогу. Ветер, врывающийся в открытые окна, продолжал швырять волосы девушки мне в лицо, но я игнорировал их. И все остальное – эти рыжие пряди, саму девушку, людей, преследующих нас, их оружие… Всего этого нет. Может, если я закрою глаза достаточно надолго, они действительно исчезнут.

Но отрицать что-то – не значит делать это невидимым или несуществующим. Я понял это после тех бесчисленных месяцев, что принимал «Эдем». Игнорирование не уничтожает. Оно накапливает. Растит. Затягивает. Убивает тебя.

В груди поселилось знакомое чувство. Пальцы задрожали. Пришлось открыть глаза. Мне нужна была моя камера… Я взглянул в зеркало. Мои проблемы по-прежнему оставались со мной – а теперь в очередь за ними вставали новые.

– Ладно. Ты та невеста с той свадьбы!

Женщина закатила глаза:

– ¡Mierda!¹⁴ Сколько раз тебе еще повторять?!

Она была ужасной попутчицей.

– Не повышай на меня голос! – Я потянулся к пачке денег на соседнем сиденье. – И забери! – Не глядя, я швырнул стопку на заднее сиденье.

Рыжая уже открыла было свои алые губы, но тут в боковом зеркале мелькнуло отражение вооруженных людей в преследующей нас машине. Я грубо перебил девушку, толком не успевшую заговорить:

– Почему у этих парней сзади оружие?!

Алые губы дрогнули в нерешительности. Она не ответила. В голову мне пришла безумная мысль:

– Ты что, выходила за какого-то мафиози?

Я рассмеялся. Взглянул на нее. Но она не присоединилась к веселью. Почему? Почему она не возражает? Черт!

– Ты шутишь, да?

Она закинула несколько прядей за ухо, и ее карие глаза стали видны:

– No es mafia¹⁵. В Испании мафии уже нет. Это скорее… фамилья, контролирующая свою территорию.

– Звучит как мафия.

– Тебе обязательно вешать ярлыки?!

Один из мужчин высунулся из окна и что-то крикнул. Громко, зло, угрожающе. Это явно было последним предупреждением.

Я пытался решить, что делать, и все лучше понимал, что надо остановиться. Но я никогда не отличался тем, что делаю то, что надо. По крайней мере раньше уж точно не отличался. Это только последние несколько лет я стараюсь вести себя примерно.

Бах! Выстрел! Черт возьми, как можно держать слово в такой ситуации? Я не понял, стреляли ли в воздух или в нас.

– ¡Dios mío! ¹⁶ Держись, почти приехали. Не сбавляй скорость. Впереди стена, увитая плющом. Мы въедем в нее.

Я поморщился. Кажется, девушка опять что-то напутала в грамматике.

– Въедем?

Она не ответила. Через несколько метров показалась та самая стена. Прямо перед нами, на последнем повороте, – огромная стена, зеленая от плюща. Обычная. Из бетона. Такая, врезавшись в которую на машине, можно отправиться прямиком на тот свет.

– Думаю, это та стена. Извини, но непохоже, что за ней что-то есть!

Рыжая не колебалась. Только выпрямила спину:

– ¡Vamos! Езжай дальше.

Мы не сильно оторвались от черной машины сзади, однако стена заходила за поворот. Если тут действительно есть какой-то трюк, мы могли бы скрыться в слепой зоне. Но стена выглядела… как стена.

– Ты уверена?

– Вперед. ¡Vamos!

– Ладно. Продолжаю ехать в стену!

Я сузил глаза, готовясь к удару. На этот раз я зажмурюсь, и проблемы действительно исчезнут. После того как я врежусь в стену, чувства наверняка меня покинут. Даже чувства к ней…

Мы приближались.

– Там нет дороги! – закричал я.

– ¡Ahí está!¹⁷

– Нет!

– Есть, говорю! ¡Vamos!

Ладно. Если уж мне суждено умереть, пусть это будет эффектно.

Я вдавил педаль в пол. И заорал так, что голос перекрыл рев ветра.

В этот миг наш драндулет пробил плющ.

Мы на полной скорости врезались в зеленую стену. Перелетели через канаву за ней и жестко приземлились на неровную дорогу.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как машина сбавляет ход после прыжка. Не мог сдержаться. Мы только что прожили ту самую сцену погони, которая есть в каждом боевике. И хоть я ни за что не признался бы этой рыжей с заднего сиденья… это было круто.

Приструнив в себе озорного мальчишку, я поправил зеркало и взглянул на девушку.

– Dije¹⁸… – самодовольно заметила та.

Я не стал реагировать. Не мог позволить этой женщине, едва не убившей меня, потешить свое эго.

– Только настоящие мадридцы знают эту дорогу, – похвасталась она, перекидывая волосы на одно плечо.

Я оглянулся. Черная машина не появлялась.

– Если мадридцы знают эту дорогу, почему те парни ее не нашли? Выглядели они очень по-мадридски.

Она приподнялась и нагнулась ко мне:

– Когда нужно, люди ищут другие ходы, chico¹⁹. К тому же короткие пути знают только те, кто убегает. А эти всегда были в роли преследователей. Поэтому они этой дороги не знают.

Я промолчал. Мы катили дальше, подпрыгивая на ухабах. Солнце поднималось выше. Пальцы все еще дрожали, и я стиснул зубы.

Каждый раз, когда я терял внутреннее равновесие, тьма внутри начинала искать способ поглотить меня. Я со злостью наклонился, запрокинув голову к небесам. Это они были во всем виноваты!

– Отличная работа! Сначала ты заставил меня потерять камеру, потом гонял пешком пятьдесят километров, пока с меня семь потов не сошло. И только я подумал, что наконец поем, сел в машину и расслабился, как ты устраиваешь этот цирк! Засовываешь в мою машину невесту какого-то мафиози и подставляешь меня под обстрел! Давай уже иди до конца – пусть тот мешок с мышцами вгонит мне пулю в зад, чтобы довершить дело! – Я ударил по рулю. – Из-за тебя я потерял ее! Ее! Мы не так договаривались!

Я тяжело задышал через нос.

– С кем ты разговариваешь? – раздраженно спросила девушка с заднего сиденья.

Я уставился в зеркало на ее светло-карие глаза. Мне нужно было сорвать злость на ком-то – и вот пришла ее очередь. Впервые с момента обнаружения ее в машине я внимательно разглядывал пассажирку.

Она была красивой. Слишком красивой. Раз она называет меня «чико», то, скорее всего, она старше, хоть по внешности и не скажешь. В ее облике было столько броских деталей, что взгляд не знал, за что зацепиться: насыщенно-рыжие волосы, яркие глаза, вызывающие алые губы, фарфоровая кожа и безупречная фигура. Достаточно, чтобы свести мужчину с ума.

Мне повезло – мой рассудок уже помутила другая женщина. Иначе я точно попал бы в беду.

Хотя… Погодите-ка. Я уже в беде!

Видимо, я сказал это вслух, потому что девушка нахмурилась, будто мой голос ее раздражал. Не дав ей заговорить, я начал первым:

– Ты турчанка?

Ее произношение было слегка странным, но слишком правильным для иностранки. Она отвела взгляд, не ответив.

Хватит с меня ее проблем. Мне нужно найти свой фотоаппарат.

– Слушай, деточка, я буду говорить медленно, чтобы ты поняла. – Я сбавил скорость. – Сейчас я остановлюсь и…

– ¡No!

– Да, остановлюсь. И даже подожду, пока ты пересядешь в одну из машин сзади.

Она яростно замотала головой:

– ¡Nunca!²⁰

– ¡Sí, sí! Так я смогу найти того воришку, который украл мою камеру, пока моя тачка еще на ходу.

Девушка скрестила руки на груди:

– Что это за драгоценная камера, о которой ты твердишь?

Та камера была моим дыханием. Моим равновесием в этом мире. Но я не мог сказать этого незнакомке.

– Ее украли? – спросила она.

Я угрюмо кивнул.

– ¡Estupendo!²¹ Если ее украли, я знаю, где ее искать.

– Откуда ты можешь это знать? – скептически протянул я.

– Местные знают всех карманников. Они воруют только у los turistas.

Я нахмурился, вглядываясь в ее глаза, скрытые под челкой. Видя мое недоверие, она продолжила:

– Ладно, я докажу. – Девушка прищурилась, что-то обдумывая. – Если вор смог незаметно подобраться к твоей камере, значит, это ребенок. А раз ты гнался за ним несколько километров, то он должен быть быстрым. – Она постучала тонкими пальцами по подбородку. – Это был невысокий худой мальчишка с черными волосами в майке с именем Усэйна Болта²²?

Я ударил по тормозам. Женщину отбросило вперед, и она откинула волосы, упавшие на лицо. Я развернулся к ней, забыв про зеркало.

Она была права. Тот самый мальчишка, укравший камеру, был одет в майку как у ямайского спортсмена.

– Я помогу тебе его найти, – сказала рыжая.

Карие глаза смотрели решительно.

Я прищурился:

– И что ты хочешь взамен? Мы оторвались от тех парней. Ты можешь сейчас выйти и исчезнуть. Я тебе больше не нужен. Значит, у тебя есть какой-то интерес.

Она наклонилась ближе. Без зеркала ее лицо выглядело еще более впечатляюще:

– Я отведу тебя к твоей камере, чико. Но сначала нам нужно кое-куда заехать. Мне нужно кое-что забрать. И сделать это надо сейчас, пока жених не добрался туда.

– Почему?

– Потому что это мой единственный шанс. Я сбежала со свадьбы как раз ради этого. Те парни, что гнались за нами, скоро сдадутся и вернутся в церковь. Я должна успеть до того, как они предупредят жениха.

Я колебался:

– Что ты хочешь забрать?

Она стиснула зубы:

– То, что принадлежит мне. То, что должно остаться у меня.

Что-то в ее глазах заставило меня содрогнуться. В них горело то же чувство, что испытывал я по отношению к своему фотоаппарату.

Если у меня есть шанс вернуть его – даже с помощью этой безумной женщины – я должен им воспользоваться.

Я протянул ей руку:

– Convenido²³.

Она вскрикнула и вместо рукопожатия обняла меня, насколько позволило сиденье. Я слегка отстранился, убрав ее тонкие руки, развернулся и завел двигатель.

– Как тебя зовут?

– Ясмин. ¿Tú?²⁴

Я ненадолго задумался:

– Ромео.

Девушка криво усмехнулась:

– Необычное имя для турка.

– Как и твое – для испанки, – многозначительно ответил я.

Ее губы дрогнули, но она ничего не сказала в ответ.

Глава 5. Роза

Я не мог поверить, что нанялся в водители к сумасшедшей. Но да, факты оказались именно таковы. Девушка была красивой, но безумной. Те, кто думает, что красота искупает все, просто не сталкивались с тем, что может прятаться под прекрасной оболочкой.

Прошло уже около одиннадцати минут, как она исчезла внутри. Я припарковал машину у стены огромного особняка и наблюдал, как моя пассажирка проходит через массивные железные ворота. Охранники в черных бронежилетах поверх футболок были явно удивлены, но не препятствовали. Видимо, они ее знали.

Что еще страннее – они выглядели испуганными.

Я смотрел, как ее белое платье мелькает среди зелени, как рыжие волосы развеваются на ветру, а каблуки отбивают ритм по мостовой. (Возможно, я даже украдкой углядел, как ее бедра соблазнительно покачиваются при ходьбе.) Охранники тут же схватились за телефоны и принялись отчаянно что-то объяснять, словно их невидимый собеседник должен был срочно предпринять какие-то шаги.

Я не ясновидящий, но даже мне стало очевидно – вот он, знак, что пора сваливать.

Не выдержав, я нажал на клаксон. Раздался глухой, слабый звук. Даже мой драндулет, казалось, боялся того, что вот-вот произойдет.

Охранники метались, не зная, что делать, переглядываясь между собой, косясь то на дом, то на меня. Наконец один из них потянулся к чему-то на поясе.

Я снова нажал на гудок. На этот раз в гудке прозвучало то же отчаяние, что испытывал я сам.

Ей нужно выбираться из этого чертова особняка!

И что она, вообще, собиралась там взять? Она же сбежала из-под венца, бросив жениха в церкви, – что может быть настолько важным, чтобы ради этого возвращаться?

Драгоценности? Дизайнерская обувь? Сумка? Меха?

Я не успел закончить мысленное перечисление, как моя пассажирка появилась, держа в руках…

Не то, что я ожидал.

Я бы отдал все, чтобы там оказалось что-то из моего списка.

Но нет.

Она несла маленькую девочку.

Девочку!

Черт побери!

Женщина быстро шла к машине, а ребенок в ее руках покачивался. Игнорируя шокированные взгляды – мой и охранников, – она распахнула дверь, запихнула девочку внутрь, сама прыгнула следом и тут же скомандовала:

– ¡Vamos!

– Эй-эй! Сначала объясни!

– Что?

Я ткнул пальцем в ее трофей:

– Это! Это… не то, чего я ожидал, ясно? Ты что, не могла, как любая нормальная разъяренная женщина, украсть бриллианты, сумку или, не знаю, туфли?!

Рыжая с подчеркнутым спокойствием усадила девочку на сиденье. Маленькая девочка тоже с рыжими, но короткими волосами уставилась на меня огромными голубыми глазами, совсем не похожими на глаза женщины. Под этим взглядом ругательства застряли у меня в горле.

– Я уже похитил одну невесту, но похищать ребенка – это перебор! – в итоге твердо заявил я.

Тем временем охранники двинулись в нашу сторону. Самый злой шел сзади. Шок прошел, и теперь ими двигал инстинкт, велящий взять дело под контроль.

Ясмин захлопнула дверцу и притянула к себе девочку.

– ¡VAMOS!

Я стиснул зубы:

– Ты не можешь просто махать пальцем и орать «Вамос!». Чтобы ты знала – я обожаю истории о детях из враждующих семей. Но не такие! Я не могу ввязываться в семейные разборки, которые ставят под угрозу мой зад! Ты меня поняла?!

Мой взгляд на секунду соскользнул с ее злого лица на ребенка. Девочка смотрела на меня. Не просто смотрела – буравила. Мне стало не по себе, но я не мог отвести от нее взгляд. Будто загипнотизированный, я продолжал смотреть в эти круглые глаза. Если бы она хоть на секунду моргнула, я смог бы опять начать мыслить здраво.

Но глаза девочки были слишком синими.

Как ультрамарин.

Как ее глаза…

Черт!

Пальцы задрожали. Я резко отвернулся, сглотнул, ударил по рулю.

ЧЕРТ!

Сквозь открытое окно донесся крик:

– ¡Señora Yasmin!

Колеса моей таратайки взвизгнули, поднимая пыль. Охранник достал пистолет, но мы уже были слишком далеко.

Я бросил взгляд на заднее сиденье.

Что, черт возьми, я делаю с этим ребенком в тачке?!

Оставалось лишь ехать, проклиная все подряд. Я не знал, куда направляюсь. И постоянно проверял зеркала – инстинкт подсказывал, что черные машины появятся снова.

Так и произошло.

Когда до центра оставалось несколько сотен метров, один из блестящих черных автомобилей показался позади.

– Ваши друзья прибыли, сеньо-о-ора, – я нарочно растянул последнее слово.

Женщина не ответила, лишь высокомерно сморщила нос.

– Есть тут еще стены, в которые можно въехать, или мы умрем в этой чертовой тачке? – продолжал я.

Пассажирка думала. Было очевидно, что планов на дальнейшее у нее не имелось. Может, она просто не ожидала, что доживет до этого момента.

Женщина кусала алые губы, глаза ее потемнели, а преследователи все сокращали дистанцию.

– Езжай на площадь! – вдруг скомандовала она.

– Ты издеваешься? Там полно полиции! Я только что украл чужого ребенка – мне совершенно не надо соваться им на глаза! Я оторвусь от этих ублюдков, высажу вас и навсегда исчезну!

Женщина крепче прижала к себе девочку:

– Я не крала чужого ребенка. Это моя дочь.

Я закатил глаза:

– Видимо, ее отец не разделяет твоего мнения.

– ¡No! Он мне не отец! – Тонкий голосок девочки заполнил салон.

Я невольно взглянул в зеркало, в те самые синие глаза, взгляда которых старался избегать.

Девочка выпрямилась. Высвободилась из объятий матери и уверенно посмотрела на меня. Ее взгляд был милым и бесстрашным. Видимо, цвет глаз она унаследовала не от матери, но вот смелость – да.

Посмотрев на нее пару секунд, я вынужден был сглотнуть. Она не должна казаться такой знакомой! Кое-как мне удалось отвести взгляд.

Я подумал о ближайшей площади. Мадрид славится своими площадями, и почти все дороги ведут к какой-нибудь из них. Так что я доверился интуиции.

Через несколько минут машин вокруг стало больше. Теперь мы сделались частью спокойного потока транспорта. Это было хорошо – между нами и преследователями оказались десятки автомобилей ни в чем не повинных граждан.

Но сейчас мы двигались очень медленно.

Перед тем как выехать на Плаза Майор, я свернул на небольшой каменный мост – скорее эстакаду.

Но тут Ясмин выкрикнула:

– ¡Gira a la izquierda!²⁵

Я вздрогнул, резко выкрутил руль и едва успел вписаться в узкий проезд под эстакадой. Это даже сложно было назвать дорогой. Просто пространство между каменными опорами.

Рыжая снова скомандовала:

– ¡Para!²⁶

Я резко затормозил и оглянулся на дорогу, с которой свернул. Черная машина была ближе, чем я думал. Если повезет, трафик скроет нас на пару минут. Но я был уверен – скоро они снова нас увидят.

Я всем корпусом развернулся к заднему сиденью. Рыжая не шевелилась, но тяжелое дыхание выдавало, что в голове у нее бурлят мысли. Сначала она бросила сдержанный, но многозначительный взгляд на дочь, сидевшую рядом, затем резко высвободилась от ее объятий и повернулась ко мне:

– Так, теперь слушайте меня внимательно!

Девочка покорно кивнула. Я же с подозрением уставился на женщину.

– Ты берешь мою дочь и уезжаешь, Ромео! – заявила она.

– Что?

Брови мои взлетели аж к самым волосам, но женщина, не обращая внимания, сдернула с плеча девочки рюкзачок и сунула его мне:

– Забирай ее и уезжай!

Я уже открыл рот, но она резко припечатала к нему ладонь:

– Не показывайтесь нигде до сиесты. Когда все уляжется, идите в заведение «Суэрте» на площади. Войдете – скажете, что вы друзья Мигеля.

Я снова попытался заговорить – и снова меня остановили. На этот раз она еще и прижала рюкзак к моей груди.

– Я вас найду. Отвлеку их и приду за вами. – Впервые с самого начала нашего общения, во взгляде пассажирки не читалось высокомерия. В нем проступила мольба: – Это моя последняя просьба, Ромео. Обещаю…

Медлить было глупо. Я и так помог ей больше, чем можно было ожидать. Даже через край. У нее нет права просить еще что-то. Их проблемы меня не касаются – у меня свои есть. Я вздернул подбородок, готовый высказать все это вслух, но ее твердый голос перебил меня:

– Сделаешь это – и я верну твою камеру.

Я пристально посмотрел в глаза Ясмин, ища хоть намек на ложь в их карих глубинах. Но его не было. Я протянул руку к рюкзаку. Девочка рядом с ней шевельнулась. Я знал, что это глупо. Но мне нужен был этот фотоаппарат.

Резко схватив розовый рюкзачок, я подхватил свой и выскочил из машины. Ясмин посмотрела на дочь:

– Ты готова?

Девочка уверенно кивнула. У меня было ощущение, что они уже проходили это. Без лишних эмоций, словно повторяя заученный сценарий, женщина открыла дверь.

Пока маленькая девочка вылезала, встряхнув короткими рыжими волосами, Ясмин уже перебралась на водительское место. Она тронулась, даже не попрощавшись, и мой драндулет зарычал. Я успел схватиться за открытое окно, останавливая ее:

– Погоди! Кто такой Мигель?!

Рыжая закатила глаза.

– Тот, кто спасет твою задницу, – сказала она.

Благодарность мигом сменилась резкостью.

– Мама! – одернула ее девочка.

Видимо, ее турецкого хватало, чтобы понимать грубые слова.

Когда малышка встала рядом со мной, Ясмин снова посмотрела на меня и произнесла с ненатуральной вежливостью:

– Если хочешь спасти свою турецкую попу – иди к Мигелю и жди меня, Ромео.

Не дав мне ответить, она бросила взгляд на дорогу, жестом велела нам скрыться из виду и резко рванула с места. Я притянул девочку к себе и прижался к каменной стене. Мы ждали, пока драндулет скроется из виду, и я чувствовал себя виноватым. Хотя и не должен был. Наверное, в других обстоятельствах Ясмин могла бы быть хорошим попутчиком.

Перекинув рюкзак через плечо, я сжал маленькую ладошку и припустил бегом. Мы были на открытом пространстве – черные машины могли появиться в любой момент. Чтобы план Ясмин сработал, нам требовалось скрыться, так что мы нырнули в путаницу узких переулков.

Я перешел на быстрый шаг, почти таща девочку за собой. До Плаза Майор мы еще не добрались, но вскоре влились в толпу, стекавшуюся к площади. Я не мог идти быстро – маленькая рука в моей ладони меня тормозила. Пройдя метров сто, я взглянул на девочку – и резко остановился, так что она врезалась мне в ноги. Девочка тяжело дышала. Выглядела слишком бледной и уставшей. Что-то было не так…

Я присел рядом. Ее губы посинели. Я наклонился ближе – ее дыхание было хриплым.

– Ты больна? – нахмурился я.

Девочка слабо кивнула. Рыжие пряди прилипли к ее лицу. Я приложил руку к ее лбу – он был ледяным и весь покрылся холодным потом.

Следуя инстинкту, я положил ладонь на ее грудную клетку и закрыл глаза. Прислушался к ритму. Потом открыл глаза и убрал руку:

– Проблема с сердцем…

Девочка на секунду замешкалась, но снова кивнула. С трудом сглотнула. Пересохшие губы все еще были синими. Но малышка пыталась успокоиться – видно было, что это с ней не впервые. В отличие от тела, ее дух был силен. Она привыкла…

Усталые глаза смотрели в мои. Усталые ультрамариновые глаза. Я так хотел, чтобы они были другого цвета…

Не думая, я подхватил девочку на руки. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Шея едва поддерживала голову, и вскоре та упала мне на плечо.

Я больше не бежал, но шел быстро и осторожно, держась самых людных мест. Прерывистое дыхание ребенка обжигало мне шею. Я не мог мыслить трезво. Перед глазами всплывали образы из прошлого. Я, маленький, пытаюсь справиться с приступом, как эта девочка… Я ищу помощи и не нахожу… Я сижу в темноте в маминой комнате, убеждаю себя не плакать… Все это проносилось перед моим взором.

Дыхание участилось. Зрение затуманилось. Как будто жалкий маленький Эмир бродил где-то здесь же, среди толпы, а я пытался его догнать. Он то появлялся, то исчезал и кричал в своей темной комнате что есть мочи.

Грудь сдавило, и я с усилием кашлянул. Я снова превращался в того жалкого Эмира, который никому не был нужен. Я до сих пор помнил, каково это.

Тишина в те моменты душила сильнее любого шума. Поэтому тот Эмир жаждал грохота, который заглушил бы голоса внутри. Если не находил – кричал сам. Кричал, чтобы сбежать от тишины, затягивавшей его…

В ушах зазвенело. Звуки смешались. Колени дрожали.

Я остановился, поставил на землю девочку и посмотрел на нее. Она была в лучшем состоянии, чем тот маленький Эмир, стоявший у меня перед глазами. К губам вернулся здоровый розовый цвет. Но глаза… Глаза все еще были опасны. Все еще того оттенка. Цвета ее глаз…

Она была мне нужна. Она…

Я закрыл глаза, чувствуя, как стучит сердце. Черт, я больше не могу держать себя в руках…

В панике я зашагал вперед. Вспомнив, что девочка осталась позади, развернулся и снова схватил ее за пальцы. Бежать она не могла. Поэтому я толкнул первую попавшуюся дверь и зашел внутрь.

Это оказался антикварный магазин с резными рамками и стульями. Людей в нем почти не было. Я направился к первой попавшейся неприметной стене, остановившись у колонны.

Выпустил маленькую руку, прислонился спиной к стене и съехал на пол. Подтянул колени к груди. Грудную клетку сдавило. Каждый раз, когда я думал, что привык к этому, следующий приступ оказывался сильнее.

Я начал привычный ритуал. Крепко зажмурился. Не глядя, прижал руку к левой стороне груди. Туда, где было написано ее имя. Ладонь вдавилась в кожу. Веки горели.

Задыхаясь, словно в бреду, я зашептал:

 
– Небеса мои —
Там, где Джульетта. Каждый пес, иль кошка,
Иль мышь презренная, любая тварь
Здесь может жить в раю – Джульетту видеть;
Один Ромео – нет!²⁷
 

Я наполнил сердце воспоминаниями о ней, как делал всегда. Блеск в ее зрачках, улыбка, привычка убирать волосы за ухо, когда они падали на учебник; привычка после еды отряхивать ладонь о ладонь; как она засыпала, сидя у моей кровати; как подрагивали ее губы, когда ей что-то снилось… Однако воспоминания истлевали. Моя память заимела скверную привычку предавать меня.

Сердцебиение замедлялось, я уже успокаивался, но чувствовал – следующий приступ я не переживу. Лазурные глаза в моей памяти теряли четкость. Черт побери, я должен найти свою камеру!

– Ты разговариваешь с Богом?

Я уже забыл о присутствии девочки. Откинул голову назад, ощутив прохладу стены на затылке. Расслабил веки, приоткрыл глаза.

– Нет.

– С Аллахом разговариваешь?

Я непроизвольно сжал губы. Покачал головой, глядя на нее.

– Тогда с кем? – не унималась девочка.

Я тяжело вздохнул:

– С Джульеттой.

Малышка нахмурила брови:

– А Джульетта – это что?

Сердце под моей ладонью спокойно отстукивало это имя.

– Джульетта… Джульетта – это всё… – пробормотал я.

Тишина продлилась всего несколько секунд.

– Я иногда разговариваю с папой.

Я снова повернулся к ней.

– А где твой папа?

Хрупкие плечики передернулись:

– Умер. – Не дав мне отреагировать, она продолжила: – Джульетта тоже умерла?

Я опустил голову. Убрал ладонь от груди. Глубоко вдохнул, поднялся и отряхнул с себя мелкую пыль. Снова сжал маленькие пальчики девочки.

– Идем, – сказал я, делая вид, что не услышал ее вопроса.

Перед выходом нас окликнул продавец. Должно быть, мы производили странное впечатление. Я уже открыл рот, чтобы огрызнуться по-испански, но малышка опередила меня.

– Que tengas un buen día, señor²⁸, – проговорила она тоном, не оставляющим места для возражений.

Я невольно улыбнулся. Она явно была не по годам взрослой. У выхода, перед тем как снова нырнуть в толпу, девочка откинула рыжеватые волосы, и я повернулся к ней:

– Как тебя зовут, малышка?

Перед ответом она закатила глаза – точь-в-точь как мать. Затем пропела голосом, достойным актрисы:

– Роза.

Я улыбнулся:

– Mucho gusto²⁹, Роза. Меня зовут Ромео.

Роза попыталась скрыть улыбку, но сверкающие зубки уже выдали ее.

Глава 6. Удача

После того как я успокоился, мыслить стало легче, и я начал видеть ситуацию яснее. Мой мозг, наконец избавившийся от навязчивых голосов, теперь ругал меня последними словами за то, что я ввязался в эту авантюру. И был прав… Какого черта я вообще рискую собой из-за какой-то прицепившейся ко мне девчонки?

– И, сеньор, вот по этим самым причинам бронзовая статуя медведя, тянущегося к плодам земляничного дерева, имеет огромное значение для нашего города. Кроме того…

Я скривился. Мы снова были на центральной площади. Нам было сказано оставаться здесь до сиесты, не привлекая внимания. Мы не стояли в самой людной части площади, но и не прятались в укромных уголках – выбрали что-то среднее, пристроившись в относительно безопасном месте. А теперь эта малышка, которая уже не держала меня за руку, уселась у моих ног и с важным видом учителя что-то взахлеб рассказывала на ломаном испанско-турецком.

Я прервал ее:

– О чем ты вообще толкуешь?

Она сжала челюсти, демонстративно сдерживаясь, и встряхнула своими жесткими волосами. Потом пробормотала что-то себе под нос. Мне пришлось наклониться и прислушаться.

– Чтобы не вызывать подозрений, я делаю вид, что провожу тебе экскурсию, – заявила Роза уверенно.

Я скептически посмотрел на ее маленькое личико. Мы находились недалеко от статуи медведя, и, когда рядом остановился какой-то мужчина, девочка тут же затараторила:

– ¡Dios mío! Как я могла забыть рассказать вам об этом, сеньор? В новогоднюю ночь у этой башни собираются люди и едят виноград!

Я еле сдержал смех. Она так профессионально играла свою роль, бросая украдкой взгляды на мужчину, что, несмотря на возраст, ее вполне могли бы нанять в экскурсоводы. Не хотелось признавать, но эта малышка меня развлекала. Я прочистил горло:

– А зачем они едят виноград, сеньорита Роза?

Хороший спектакль требует достойного партнера. Она улыбнулась, довольная тем, что я поддерживаю игру, и снова защебетала:

– Por suerte…³⁰

Когда мужчина отошел, мы сделали несколько шагов назад. Я поправил ремень рюкзака:

– Удача, значит… То, что нам сейчас нужно, не так ли, маленькая леди?

Она тоже поправила свою сумку:

– Если ты будешь привлекать чуть меньше внимания, нам не понадобится удача, сеньор.

Мы прислонились к стене одного из зданий на площади. Я нахмурился и посмотрел в ее слишком умное личико:

– И что же во мне такого привлекающего внимание?

Роза ткнула пальчиком в мою грудь:

– Ты что, не видишь? Ты выглядишь как нездешний.

Она явно мнила себя взрослее, чем была. Ладно, признаю – мои зеленые штаны с кучей карманов, мешковатая белая футболка и слегка отросшая щетина действительно придавали мне вид путешественника. Но я все еще был в неплохой форме – об этом можно было судить по взглядам некоторых женщин. Одним словом, поводов для насмешек не было. Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне:

– Потому что я и есть нездешний, маленькая леди. И, чтобы ты знала, это ты привлекаешь внимание своей игрой в экскурсовода. Ни один турист не позволит, чтобы его водила за собой какая-то девочка-с-пальчик.

Розино лицо вытянулось, а настроение испортилось. Заметив это, я почувствовал себя виноватым. Откинул ее рыжие пряди, открыв розовые щеки и грустные круглые глаза. Ни следа той болезненной бледности, что была несколько часов назад.

– Не расстраивайся, Роза. Когда вырастешь, из тебя выйдет отличный гид. У тебя талант. Ммм… как это говорят… – Я приложил пальцы к подбородку. – ¡Eres increíble!³¹

Когда я с типично испанской экспрессией взмахнул руками, Роза подняла на меня взгляд и улыбнулась во весь рот. Ее передние зубы были крупнее, чем положено, что делало ее еще милее. Когда она улыбалась, темно-синие глаза тоже смеялись. Но от этого у меня сжалось что-то внутри. Я поднялся и накинул рюкзак на плечо.

– Кстати, об удаче… Давай уже двинемся к тому месту, о котором говорила твоя мать. Времени осталось мало – скоро улицы опустеют.

Она послушно кивнула и на этот раз, как подобает ребенку, вложила свою ладошку в мою. Через несколько шагов я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь.

Чем дальше мы уходили от площади, тем больше закрытых на сиесту магазинов встречалось на пути. С помощью Розы мы вскоре нашли нужное заведение. Оно, как и все остальные, казалось погруженным в послеобеденный сон. Я ожидал, что дверь будет заперта, но нет – деревянная створка со скрипом поддалась, а колокольчик над входом мягко звякнул. Я заглянул внутрь. Там было полутемно, окна затянуты шторами, сквозь которые пробивались лучи света, подсвечивающие пыль в воздухе.

Я потянул Розу за собой, и мы шагнули в помещение. Как только дверь за нами закрылась, раздался голос:

– ¡Estamos cerrados!³²

Хозяин голоса не показывался, выжидая. Наверное, надеялся, что незваные гости уйдут. Но мы не шелохнулись, и тогда он повторил громче:

– ¡Hora de la siesta!³³

Мы по-прежнему не двигались с места. Роза посмотрела на меня – даже в полумраке я видел беспокойство в ее глазах. Наконец из-за дальней двери высунулась голова.

– Siesta time, amigo!³⁴ – буркнул мужчина, видимо решив, что я не знаю языка.

– Мы друзья Мигеля, – сообщил я на своем корявом испанском.

Он закатил глаза, пробормотал что-то себе под нос и направился к бару. Там снял трубку таксофона, быстро проговорил несколько слов и резко положил ее. Вместо того чтобы уйти, остался за стойкой, налил себе выпивку, взял пульт и включил футбольный матч на висящем на стене телевизоре.

Мы постояли еще немного, потом отошли к дальнему столику и сели. Я сбросил рюкзак, Роза поставила свою сумку на соседний стул. Я догадывался, что она проголодалась, но мысль о том, что теперь придется еще и кормить этого ребенка, не вызывала во мне энтузиазма.

Наш обет молчания продержался недолго. Вскоре Роза уже напевала себе под нос и играла с солонками на столе. Смотреть в ее синие глаза становилось все менее тягостно. После приступов я обычно чувствовал себя одновременно разбитым и сильным. Сейчас было то же самое: с одной стороны, я понимал, что сил идти и искать камеру сейчас у меня просто нет, с другой – ощущал какую-то странную смелость, которой хватило, чтобы не прятаться от детского взгляда.

– Скажи-ка, где ты так хорошо выучила турецкий?

Игра с солонками прекратилась. Роза помолчала, посмотрела на меня и пожала плечами.

– У мамы, – ответила она, как будто это было очевидно.

– А твоя мама где его выучила?

Она поставила солонку на стол и на секунду задумалась.

– Наверное, от своих родителей. – Она замолчала. – Разве в Турции не говорят по-турецки?

Мне нужно было уточнить:

– То есть твои мама и папа – турки?

Роза снова пожала плечами:

– Только мама.

Мысль о том, что ее отец умер, заставила меня замолчать. Я знал, как тяжело говорить о потере. Неважно, ребенок ты или взрослый, – горе одинаково больно. Так что я решил сменить тему на менее тяжелую:

– Как давно ты болеешь?

Она надула губы:

– Не знаю. Я не помню, чтобы была здоровой.

– А сколько тебе вообще лет?

– Siete³⁵.

– Выглядишь младше.

– Я недоношенная, развиваюсь медленно, – ответила она с почти взрослой обидой в голосе.

Я еле сдержал улыбку. В общем смысле она была права: ее тело отставало в развитии, но характер явно опережал возраст. Наверное, из-за сердца.

– Хочешь, чтобы я заказал тебе что-нибудь поесть? Или, может, тебе нужно принять лекарство?

– Грасиас³⁶. – Роза взглянула на розовые цифровые часы на руке. – До лекарств еще два часа. – В ее взгляде снова появилось что-то слишком взрослое. – И я не принимаю еду от тех, кому не доверяю.

Она взяла салфетку со стола, разложила ее перед собой, затем открыла сумку и достала прозрачный пакетик с изначально круглыми, но теперь напрочь переломанными печеньями. Открыла зип-лок, вытащила одно и снова закрыла. Видно, это был привычный ритуал. Пока она ела, я не выдержал:

– Уверена, что не хочешь что-нибудь попить?

Роза бросила взгляд на ворчуна у бара, потом стрельнула в меня взглядом своих синих глаз и высокомерно покачала головой:

– Estoy segura³⁷.

Видимо, бармен тоже не прошел ее «тест на доверие». Меня задело то, что меня ставят с ним на одну доску, и я пожал плечами:

– Bueno…³⁸

Нельзя потакать капризам маленькой девочки. Даже если она очень милая.

Роза откусила всего пару раз, потом резко отряхнула ладонь о ладонь. Я оцепенел. Ее двойник мигом всплыл в моей памяти. Я сжал челюсти, закрыл глаза и опустил голову. Приступы раньше не приходили так часто. Я справлюсь.

Пока я тряс головой, дверь заведения открылась.

Яркий дневной свет ворвался внутрь, а колокольчик над дверью звонко тренькнул. В бар вошел невысокий щуплый мужчина. Он сразу направился к бармену, и тот что-то недовольно буркнул. Незнакомец резко обернулся, его взгляд упал на Розу, жующую печенье. Он замер, потом заметил меня и удивленно приподнял брови. Видимо, ожидал увидеть кого-то другого.

Роза заметила его, шустро – вполне в духе детей – соскочила со стула и бросилась к нему.

– Ола, Мигель! – пропела она.

– Ола, Розалита!

Пришедший подхватил ее, но в его улыбке сквозила тревога. Он был одет в простые джинсы и белую рубашку с коротким рукавом. Видимо, бежал сюда под мадридской жарой – лоб и подмышки у него вспотели.

– Donde está tu madre Rosa?³⁹

Девочка слезла с его рук и, снова напустив на себя взрослый вид, перевела взгляд на меня. Мигель, сев напротив, тоже изучающе осмотрел меня, потом спросил:

– Puedes hablar español?⁴⁰

Я провел рукой по затылку:

– No tan bien… Así así⁴¹.

Как только я это сказал, бармен что-то громко проворчал по-испански. Я не успел расшифровать, что именно, но Роза наклонилась ко мне и прошептала:

– Он только что сказал Мигелю: «Ты взбаламутил всех турков в городе, этак тебе самому скоро обрезание сделают!»

Я еле сдержал смех. Видимо, бармен не рассчитывал, что я пойму. Я заправил прядь рыжих волос Розы за ухо и прошептал:

– Спасибо, мой дорогой гид, но перевод мне пока не нужен.

Она, кажется, хотела пожать плечами, но передумала и шепнула:

– А мне нужен. Что такое «обрезание», Ромео?

Такого я не ожидал. Отстранился и посмотрел на нее:

– Это не касается девочек, Роза.

– Диос мио! Все, что касается мальчиков, касается и девочек, сеньор!

Она смотрела на меня вызывающе, и я понимал, что в чем-то она права. Но не в этом. Но тут вмешался Мигель, по-турецки спросив:

– Откуда ты знаешь Ясмин?

Я удивился. Роза гордо выпрямилась.

– В моей семье – хорошие учителя турецкого, – сказала она, с удовольствием усаживаясь на стул.

Ее грамматика и произношение хромали, но говорила девочка вполне понятно. Пока Роза доедала печенье, Мигель ждал ответа. Что-то в его взгляде побудило меня довериться этому человеку, и я вкратце рассказал, что произошло у церкви. Он слушал молча, потом кивнул, встал и направился к бару. Вернулся с двумя стаканами и большой кружкой молока.

Один стакан он поставил передо мной. Кружку – рядом с салфеткой Розы. Девочка улыбнулась во весь рот и поблагодарила его, а затем залпом выпила молоко. Вытерла «усы» салфеткой и встала из-за стола. Я тем временем сделал первый глоток. Мигель следил за Розой, которая поправляла солонки на других столах.

– Девочка тебя любит.

Мигель повернулся ко мне, а я продолжил:

– И ты хорошо с ней ладишь. Признай, с ней не так-то просто найти общий язык.

Мигель улыбнулся. Я был готов поспорить, что он согласен. Он сделал большой глоток из своего стакана и, глядя на Розу, которая с маниакальной аккуратностью выравнивала солонки, сказал:

– Ее отец… me salvó la vida⁴². Мы с ним дружили. У Мигеля не так много друзей. – Он улыбнулся слегка смущенно, потом продолжил: – Me quería⁴³. И я любил его. Любил все, что было связано с ним. Он ушел, а я продолжаю любить. – Он вздохнул и покрутил стакан, разглядывая остатки жидкости на дне. – Когда кто-то уходит, любить воспоминания тяжело. Но это делает тебя сильнее. Нельзя забывать.

Мигель прикоснулся указательным пальцем к виску:

– Aquí…

Потом тот же палец нацелился на меня, указывая прямо на сердце.

– …y aquí⁴⁴.

Я опустил голову, глядя на место, куда он указал. Мою татуировку будто защипало, как свежую.

Любить воспоминания тяжело… но это делает тебя сильнее.

Я подавил желание прикоснуться к тату и повернулся к Мигелю:

– Ты мне нравишься, амиго.

На его лице снова появилась смущенная улыбка:

– Видимо, я вообще нравлюсь туркам.

Я подмигнул, прежде чем сделать еще один глоток:

– Если турки тебя так любят, твой упитанный друг за барной стойкой, возможно, прав. Тебе стоит поберечься. У нас специфические методы.

Мы рассмеялись, как старые друзья. Казалось, ему это приятно. Признаюсь, мне тоже. Одиночество хорошо, когда ты сам его выбираешь. Но отсутствие друзей всегда оставляет пустоту.

Однако тут дверь заведения тихо открылась, и наконец появился тот, кого мы ждали.

Вошла Ясмин, и бармен фыркнул, а я вздохнул с облегчением. Я боялся, что рыжая малышка так и останется висеть на моей шее, да и время сиесты подходило к концу.

Женщина лишь мельком взглянула на дочь. Я ожидал более яркого проявления радости от матери, которая доверила своего ребенка незнакомцу. Но Ясмин шагала к нам с совершенно бесстрастным видом.

Я только сейчас заметил, что она в свадебном платье, прикрытом тонким зеленым кардиганом. Яркие рыжие волосы в сочетании с зеленым делали ее похожей на тропический цветок. Загадочный цветок…

Не успела она сесть, как я резко начал:

– У этой девочки проблемы с сердцем.

– Диос мио, – закатила глаза Ясмин, скрестив ноги. – Ты так и не научился начинать разговор с «Ола», чико?

Я открыл рот, но Мигель опередил меня:

– Ола, Ясмин.

Ясмин посмотрела на меня и указала на Мигеля:

– Видишь? Это не так сложно.

Она с преувеличенной душевностью поприветствовала Мигеля, и тот покраснел, спешно допивая свой напиток.

– Хватит играть в слова. Я говорю, девочка больна!

Я потянулся к своему стакану, но Ясмин отодвинула его. Ее настроение испортилось:

– Тебе-то откуда знать? Ты что, врач?

Я бы хотел, чтобы мой ответ прозвучал увереннее:

– Ладно, забудь. Лучше объясни, зачем ты похитила больного ребенка.

– Я не похищала больного ребенка! Я спасала свою дочь.

Меня это не удовлетворило. Я считал, что заслуживаю большего, чем поверхностные объяснения.

– Человек, за которого я должна была выйти замуж, держал ее в заложниках. Мне нужно было дождаться, пока он отвлечется.

– Поэтому ты решила выйти за него замуж?

– Нет. Я хотела, чтобы он думал, что я за него выйду.

Я не видел особой разницы. И уже собирался снова перейти в атаку, но почувствовал теплое прикосновение к своей руке:

– Мама сделала это, чтобы достать мои лекарства, Ромео.

Я понял, что Роза стоит рядом, только когда она заговорила. Она была расстроена. И, что хуже, явно чувствовала себя виноватой.

Девочка отвела свои синие глаза от матери, и ее пальцы отпустили мою руку. Мне хотелось обнять ее и сказать, что ее болезнь – не ее вина. Но вместо этого я повернулся к Ясмин:

– Что это за лекарства?

Казалось, женщина запрятала свои эмоции так далеко, что никто не смог бы добраться. Прежде чем ответить, она потянулась к моему стакану и допила то, что там оставалось.

– Лекарства для сердца. Дорогие, и они есть только у этого мерзавца.

Мигель встал и взял Розу за руку:

– Vamos a jugar algunos juegos, Rosalita⁴⁵.

Пока они шли к мишени для дартса в дальнем углу, я подумал, что девочка держится за руку Мигеля, как за перила безопасности.

Ясмин мрачно смотрела в пустой стакан.

– Я не могла выбрать лучшего дня, чтобы отвлечь его и забрать дочь. – Она говорила наполовину со мной, наполовину сама с собой.

Я наблюдал, как Роза бросает дротики и промахивается. В моей голове снова всплыло воспоминание о ее посиневших губах, хриплом дыхании…

– И что теперь? Какие у тебя планы?

Меня это не касалось, но было интересно.

– Я забрала ее. Но не нашла лекарства. Этот ублюдок их перепрятал.

Она поднесла стакан к губам, хотя знала, что он пуст. Последние капли стекли по стенке.

– Мне нужно отвезти ее в Италию. В Рим.

– Зачем?

– Это наш единственный шанс сделать так, чтобы она больше не нуждалась в лекарствах…

Мигель, пытаясь вытащить дротик из доски, запнулся и ударился боком о стол. Роза хихикнула. Этот звук невольно заставил меня улыбнуться.

– Что именно ты собираешься делать в Риме?

Ясмин подняла голову и вскинула бровь, уставившись на меня:

– Почему ты спрашиваешь? И почему ты вообще еще здесь? Ты сдержал слово. Мигель на месте, так что ты можешь уйти и не оглядываться.

Она была права. Я мог уйти. И должен был.

Мой взгляд упал на хихикающую Розу. Когда взгляд синих глаз, обрамленных рыжими волнами, встретился с моим, я сглотнул. Хотелось верить, что с ней все будет хорошо. Что бы ни ждало ее в Риме, я надеялся, что это поможет.

Я повернулся к Ясмин:

– Да, я сдержал слово. А ты – нет. Я не уйду без своего фотоаппарата!

Ясмин ничего не ответила. Прищурила свои карие глаза и изучающе смотрела на меня. Будто взвешивала что-то.

Потом с усталым безразличием скривила губы:

– Если у тебя есть бумага и ручка, я продиктую тебе адрес. Или запомни его.

Я нахмурился:

– Ты обещала принести мне фотоаппарат, а не дать адрес!

Роза и Мигель вернулись к нам. Они смотрели то на меня, то на Ясмин, пытаясь понять, о чем мы спорим. Ясмин откинула рыжие волосы и с надменным видом закатила глаза:

– Dios mío! Я сказала, что найду камеру, и сейчас говорю, где она. Так что записывай адрес, поднимай свою турецкую задницу и проваливай. У нас нет времени, нам нужно уходить. И я не могу возиться с твоей камерой!

Я отодвинул стул и ударил кулаком по столу, но в этот момент дверь заведения с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались люди.

Увидев черный металл в их руках, я вскочил в панике. Не думая, потянул Розу к себе, и она инстинктивно обхватила мою ногу.

Теперь мне действительно понадобится удача.

Глава 7. Фуэго

Бывают моменты, когда тебя затягивает в водоворот событий, и ты уже не в силах что-либо изменить. Ты плывешь по течению, даже не пытаясь сопротивляться. С того самого момента, как я переступил порог той церкви, я, кажется, попал именно в такую воронку. Каждый мой неверный шаг уносил меня все дальше в пучину. И вот теперь меня, будто куклу, тащат под локти вооруженные люди…

Я попытался стряхнуть грубые руки испанца, пихавшего меня в спину, но безуспешно. Никто из них даже не думал быть вежливым, когда вталкивал нас в роскошный особняк, у ворот которого я ждал несколько часов назад. Вокруг дома стояло множество машин. В саду толпились гости, а по ухоженному газону бегали дети. Празднество, как я понял, проходило в глубине сада. Видимо, всех, кому не хватило места там, оттеснили ближе ко входу – детей и тех, чьи голоса не хотели слышать.

Страннее всего было то, что никто из присутствующих не удивился нашему появлению под конвоем. Ни один человек не удосужился даже бросить на нас любопытный взгляд.

Когда мы вошли в каменное здание, внутри ощущалась приятная прохлада, будто сюда не проникал жар с улицы. Это место, напоминавшее замок, казалось, отпугивало не только людей, но и само солнце.

Мы прошагали сквозь толпу охранников в черном и оказались в роскошном зале. Глухие звуки музыки и гул разговоров доносились откуда-то издалека. По команде человека позади меня мы остановились, и я наконец стряхнул его толстые пальцы. Несколько конвоиров вышли, остальные собрались в углу, сохраняя дистанцию.

Я и Мигель остались позади. В отличие от нас, Ясмин прошла вперед с гордо поднятой головой – до этого самого момента никто даже не посмел к ней прикоснуться. Казалось, охранники не привели ее сюда силой, а скорее, сопроводили. Когда они отошли, она отпустила руку маленькой Розы. Та посмотрела на мать и, повинуясь едва заметному жесту, покорно отошла, встав между мной и Мигелем.

Мы ждали в центре просторного зала. Наконец внутрь вошел молодой человек в костюме, который я посчитал свадебным, и с бокалом в руке. Мужчина был смуглым, довольно привлекательным, с короткой, волосок к волоску, стрижкой. На его шее виднелась татуировка, доходившая до самого подбородка, а на поясе сверкал золотой пряжкой толстый ремень. Мои затуманенные гневом глаза следили за этим модником-гангстером.

Он остановился напротив Ясмин и какое-то время молча смотрел на нее. Хотя я не видел ее лица, безупречная осанка ясно говорила – в этой женщине не было ни капли страха.

– На этот раз ты действительно меня впечатлила, Фуэго…

Его голос был густым, а жесткий говор придавал словам зловещий оттенок. Мужчина медленно повторил:

– На. Этот. Раз. Ты. Действительно. Меня. Впечатлила.

Ясмин не выглядела раскаявшейся. Но ее твердость лишь развеселила мужчину. Он ухмыльнулся, потряхивая бокалом.

– В любом случае… Раз уж даже моя бабка притащилась сюда, отменять свадьбу было бы неправильно. Ты же знаешь – она дышит через кислородный баллон. Когда Господь приберет ее, это будет проявлением милосердия.

Он перекрестился, глядя на одну из статуй на стене. Я вслушивался в каждое слово, стараясь не упустить смысл.

– Так что мне пришлось работать с тем, что было под рукой. И твое проклятое свадебное платье досталось Марии. Причем не той, которая красивая!

Ясмин вызывающе рассмеялась. Мужчина напрягся и швырнул бокал в стену. Осколки разлетелись со звоном, но Ясмин даже не дрогнула. Роза же вцепилась в мои брюки.

– Ты одарила меня уродливой женой и теперь должна за это заплатить!

– Я никогда не буду твоей, Андре! – выкрикнула Ясмин.

Тот презрительно фыркнул:

– Не волнуйся, теперь ты мне и не нужна. Я поклялся при бабке до гроба хранить верность жене. Поклялся в церкви. Я могу быть кем угодно, но ты знаешь – обещаний, данных Богу, я не нарушаю. Так что не переживай, твое прекрасное тело я не трону.

Мужчина вытер ладонь, на которую плеснул напиток из бокала, и начал расхаживать по комнате. Теперь он выглядел не злым, а хладнокровным, как наемный убийца.

– Но, с другой стороны, не жди, что я прощу твое предательство. Я не настолько христианин – ты в курсе.

– Чего ты хочешь? – твердым тоном спросила Ясмин, давая понять, что не боится его.

– Ты знаешь, что мы с доном Энрике делим рынок поставки медикаментов, в которых нуждается половина страны. Появились слухи, что старик скоро выходит на сделку с американцами. Не знаю точных сроков, но, думаю, это произойдет в течение двух недель. Мне нужно выяснить место и время их встречи. Я не могу позволить ему наладить этот контакт вперед меня.

Ясмин пожала голыми плечами:

– И зачем ты говоришь это мне?

– Потому что именно ты узнаешь для меня эти детали.

– Бред! – фыркнула Ясмин. – Как, по-твоему, я это сделаю?

Андре, казалось, получал удовольствие:

– Это уже твои проблемы. Если смогла влюбить в себя умного мужчину, то и дурака разговоришь.

Ясмин задумалась, опустив голову. Я отдал бы все, чтобы услышать ее мысли.

– Ладно, – наконец сказала она, вскинув голову. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам. – Я сделаю это, но с одним условием: Роза останется со мной.

Андре мерзко усмехнулся, глядя на нее. Не знаю, что он прочитал в ее лице, но ухмылка постепенно исчезла. Его взгляд скользнул к Розе. Не сговариваясь, я и Мигель сделали шаг вперед, прикрывая девочку.

– Откуда мне знать, что ты не сбежишь из страны вместе с ней?

– Без Розы я не сделаю ни шага из этого дома!

Несколько томительных секунд Андре вглядывался в глаза Ясмин, но понял, что ее не переубедить.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Тогда вот как мы поступим…

Он прошелся по комнате, подошел к одной из полок в каменной стене и отодвинул в сторону картину, изображавшую монахиню. За картиной оказался небольшой потайной отсек. Ясмин мгновенно сжала кулаки – возможно, злясь на себя за то, что не догадалась проверить это место.

Андре открыл дверцу и достал стеклянный пузырек, затем потянулся за чем-то еще. Мне было трудно стоять на месте – я так и рвался вперед, с трудом сдерживая жгучее любопытство, чтобы разглядеть, что он делает. Андре громко начал считать. Остановился на пятнадцати, закрыл пузырек и подошел к Ясмин.

Андре потряс пузырьком, и таблетки внутри застучали. Он явно наслаждался моментом и даже не пытался это скрыть. Мне захотелось разбить ему лицо.

– В этом флаконе – лекарство на пятнадцать дней. Пятнадцать таблеток, благодаря которым сердце твоей дочери будет продолжать биться.

Он перестал трясти флакон и приблизился к Ясмин.

– Фуэго… – прошептал он, обходя ее кругом.

Оказавшись у нее за спиной, он наклонился к ее шее и шумно вдохнул аромат волос. Ясмин не пошевелилась, но я видел, как сжались ее кулаки. Мигель дернулся, и я бросил на него взгляд – его челюсти были стиснуты.

Андре продолжил движение и вновь остановился прямо перед женщиной, глядя ей в лицо.

– У тебя есть пятнадцать дней, чтобы узнать место встречи. Иначе Роза останется жить только в твоих воспоминаниях. Как дорогой Пабло.

Ясмин молниеносно рванулась вперед и отвесила ему звонкую оплеуху. Охранники на секунду остолбенели, но, опомнившись, бросились к ней. Однако Андре жестом остановил их. Он лишь усмехнулся, слегка отклонив голову назад:

– Пятнадцать дней, Ясмин. Ты знаешь, этого лекарства нет в районе Энрике. Жизнь твоей дочери в твоих руках. Если попытаешься сбежать – это будет глупостью. Мои люди будут следить за тобой. Так что веди себя хорошо и сообщи мне место встречи. А теперь забирай свою дочь и этих идиотов, которых притащила с собой. Отсчет начнется на рассвете.

Он швырнул Ясмин флакон с таким выражением лица, словно потерял к ней всякий интерес. Поправив воротник и ослепительно сверкающий ремень, бросил последний взгляд на нее, пока один из его людей закрывал потайной отсек и возвращал картину на место.

– Адьос, Фуэго. Надеюсь, на этот раз ты не сожжешь тех, кто рядом.

Он вышел, и его люди исчезли вместе с ним. Роза бросилась к матери и ухватилась за ее платье. Казалось, девочка едва сдерживается, чтобы не обнять ее. Но Ясмин отвернулась, даже не взглянув на дочь. Она резко зашагала прочь, и ткань выскользнула из рук Розы.

Я хотел протянуть к ней руку, но сдержался. Мигель же, не раздумывая, взял ладошку девочки. Мы выстроились позади Ясмин и покинули дом – уже не как опасные преступники, а как безобидные букашки.

Как только мы оставили позади стены дома и звуки праздника, Мигель передал Розу мне и подошел к Ясмин. Они зашептались, отойдя на несколько шагов вперед.

Я посмотрел на девочку. Она выглядела встревоженной, напряженной и, что хуже всего, виноватой. Было грустно видеть, что она чувствует ответственность за происходящее.

Остановившись, я присел перед ней, чтобы отвлечь ее внимание от флакона в кармане матери.

– Кажется, мне нужен мой переводчик, – сказал я жалобным тоном.

Она старалась не выглядеть слишком заинтересованной, но с детским любопытством подняла подбородок:

– Слушаю вас, сеньор.

Мне едва удалось сдержать улыбку:

– Что значит «фуэго»?

Она оживилась, как ученик, знающий ответ на вопрос:

– «Огонь».

Через мгновение девочка сообразила, почему я спросил, и недовольно посмотрела на оставленный позади дом:

– Он всегда так называет мою маму.

Ее настроение снова испортилось. Черт. Попробую еще раз:

– Кажется, твоей маме не нравится это имя.

Роза пожала плечами:

– Когда он так говорит – не нравится.

– А кто еще так ее называет?

Она снова пожала плечами:

– Mi padre⁴⁶. Папа ее так называл, и она не злилась.

Роза сказала это так равнодушно, что я не понял, как реагировать. Мне нужно было собрать кусочки этой головоломки:

– Этот Андре… он знал твоего отца?

Роза кивнула:

– Они были близкими друзьями. Он давал папе лекарства.

Я нахмурился:

– Тоже лекарства?

Роза снова кивнула, но тут Ясмин позвала ее. Я выпрямился. Одна из черных машин, что недавно преследовали нас, ждала неподалеку.

Я вздохнул, оглядев по очереди девочку, ее мать и Мигеля.

Что я, вообще, тут делаю?

Я мог и должен был развернуться и уйти. Оставаться было глупо. Я поднял глаза к небу.

Ведь я обещал перестать вести себя как идиот. И меня здесь ничто не держит… Кроме моей камеры. Я не мог уйти без нее.

Я покачал головой. Да, возможно, нет ничего плохого в том, чтобы остаться с этой странной компанией, пока я не заполучу обратно фотоаппарат. Только до этого момента…

Но, когда Ясмин окликнула «Идешь, чико?», я не был уверен, что ноги несут меня к ним только из-за фотоаппарата.

Глава 8. План Б

– Все поняли, что нужно делать?

Мы кивнули. Под «всеми» подразумевались я, Роза и Мигель. После угроз того ублюдка Андре нас посадили в машину и с прежней деликатностью оставили у того же кафе «Суэрте», откуда и забрали. Ясмин велела ждать ее внутри, а сама растворилась в толпе на одной из оживленных улиц. Мы же уставились на стаканы, которые угрюмый бармен поставил перед нами с таким видом, будто подмешал в их содержимое яд.

Роза права: нельзя принимать даже протянутую руку от тех, кому не доверяешь. Особенно если это рука мрачного бармена, который, вполне возможно, только что отлил в твой напиток.

Пару часов спустя мы стояли в нескольких метрах от ворот огромного особняка, слушая последние указания Ясмин. Особняк находился в стратегической точке, близ района Лавапьес. В двух кварталах отсюда начинались уже не самые безопасные районы Мадрида. Этот дом стоял на границе, разделяющей элитные кварталы и трущобы, где ютились мигранты. Хотя, взглянув на особняк, я подумал, что он представляет собой нечто большее, чем просто пограничный столб.

Я окинул взглядом дорогу, ведущую к дому. В ее конце, едва заметная, стояла черная машина – скорее всего, людей Андре. Этот псих вручил нам гранату с выдернутой чекой, и она должна была взорваться через пятнадцать дней.

Перед тем как войти на территорию, Ясмин закончила инструктаж с видом командира и в последний раз повернулась к Мигелю:

– ¿Quieres que te lo repita?⁴⁷

Мигель покачал головой, и женщина откинула с лица пару рыжих прядей. Ее волосы были собраны в мягкий пучок, что странно контрастировало с резкостью в общении. В руках она держала старомодную сумочку на длинном тонком ремешке – совсем не в ее стиле. Вместо броского белого платья Ясмин надела простое, в цветочек. Ткань, может, и была дешевой, но эта женщина, без сомнения, умела привлекать внимание в любом виде.

– Главное – выглядеть убедительно, тогда никто не заподозрит неладное.

Я остановился, когда мы уже собирались ступить на дорожку, ведущую к двери.

– Меня все же кое-что смущает. – Повернувшись к Розе, я поморщился: – Кто поверит, что я отец этого ребенка?

Роза надулась, и мне стало неловко. Я слегка закатал рукав футболки, напряг бицепс и похлопал по нему:

– Вы когда-нибудь видели такого крутого папашу?

Роза рассмеялась. Мигель усмехнулся, стараясь, чтобы Ясмин не заметила.

– ¡Cállate!⁴⁸ Жизнь моей дочери – это тебе не шутка!

Глаза Розы загорелись. Вместо страха на ее лице появилась улыбка – ей явно нравилось, что мать так говорит. Ясмин проигнорировала этот взгляд и продолжила:

– Нам нужно попасть внутрь и найти способ остаться там на ночь. А когда все уснут, включая этого ублюдка… – Она бросила ледяной взгляд в сторону черной машины: – …Мы сбежим.

Когда мы зашагали к дому, тишину нарушал только хруст гравия под ногами. Я не выдержал:

– Что он за тип, этот Андре? Просто хочу представлять, во что превратится моя прекрасная попа, если мы налажаем или не сможем сбежать.

Роза снова захихикала, а Мигель ответил вперед Ясмин:

– Un tipo narcisista⁴⁹. Ни капли эмоций. Ни грана эмпатии. Сплошная стена из гордыни.

Стало ясно, что у него тоже не самые приятные воспоминания об Андре.

– Какой обаяшка! Уверен, если он нас поймает, в нем откроется и творческая сторона.

Роза снова засмеялась, и на этот раз Ясмин нахмурилась:

– ¡No lo olvides! Rosa, esto no es un juego⁵⁰.

Она выдернула маленькую ручку Розы из ладони Мигеля и сунула в мою. Затем наклонилась к девочке, глядя ей прямо в глаза:

– Запомни: он твой отец.

Роза тут же кивнула, ее короткие волосы всколыхнулись:

– Si.

– Ромео – твой отец. Ты его единственная, любимая дочка.

– Si.

– Что бы ни случилось, в любой ситуации ты будешь звать его «папа».

– Si.

Ясмин еще пару секунд смотрела на нее, затем выпрямилась и, словно награждая послушного питомца, дважды потрепала ее по голове.

Мигель смотрел на это так, словно это было обычное дело, но мне сцена показалась странной. А глаза Розы сияли от гордости. Странные же у них отношения, подумал я.

В последних лучах заката мы подошли к воротам особняка. Из будки выглянули двое охранников и осмотрели нас. Мигель быстро что-то проговорил. Один из охранников достал рацию и пробурчал в нее несколько слов. Послышался такой же неразборчивый ответ.

Охранник снова окинул нас взглядом, вероятно раздумывая, не вышвырнуть ли нас вон. Но Ясмин заговорила за всех – красивым женщинам всегда верят охотнее, – и вскоре мы получили разрешение пройти.

Прежде чем войти во двор, я, как и Ясмин, огляделся в поисках человека Андре, но его нигде не было видно. Видимо, он не мог подойти достаточно близко к особняку – ситуация для нашего побега складывалась удачно.

Сад был огромным, ухоженным, с аккуратными кустами, цветами и молодыми деревцами. Пожилой садовник, шаркая ногами, пронес мимо нас несколько мешков.

Вместо парадного входа нас провели через неприметную дверь в задней части дома, прямо на кухню. Как только мы переступили порог, наш сопровождающий исчез. Сначала я не понял почему, но затем заметил пухлую женщину, которая что-то резала, мешала и раскладывала с невероятной скоростью.

Она вытерла руки о фартук, повернулась – и, увидев нас, вздрогнула, быстро перекрестившись:

– ¡Dios mío! ¿Quién es usted?⁵¹

Ясмин одарила ее сияющей улыбкой:

– ¡Estamos aquí para ayudarte con tus tareas!⁵²

Я впервые видел, как Ясмин улыбается. Зрелище впечатляло. Мигель, похоже, думал то же самое – он смотрел на ее растянутые в улыбке губы с мечтательным выражением лица.

Но пухленькая женщина явно не разделяла нашего восхищения. Она нахмурилась:

– Кто вас одобрил? Сеньор Энрике в курсе? Или это опять самовольное решение этого выскочки Альберто? После тех последних бездарей я сказала – никто не смеет совать нос в мою кухню без моего разрешения!

Она размахивала руками, жестикулируя на всю катушку, и говорила так быстро, что я пропустил добрую половину ее тирады. На лице Мигеля уже читалась тревога.

Ясмин шагнула вперед. Было ясно – она не позволит плану развалиться в первые же минуты.

– Успокойтесь, сеньора…

– ¡Señorita Marta! – с достоинством поправила она, делая упор на «сеньорита».

В Испании только замужних женщин называют «сеньора», и, судя по всему, Марта в ее возрасте была чувствительна к этому.

Ясмин попыталась спасти ситуацию:

– Сеньорита Марта. Какое прекрасное имя! Уверена, управлять таким большим домом – непростая задача. – Она бросила взгляд на служанку, которая как раз выходила из кухни с пустым подносом. – Особенно когда приходится иметь дело с некомпетентными работниками.

Марта тут же вздохнула и кивнула. Ясмин была на верном пути.

– После последнего приема один из друзей сеньора Энрике решил прислать нас сюда. Я, мой муж и кузен пришли помочь вам.

Вполне нормально звучащая легенда, но, услышав ее, пухленькая женщина всплеснула руками:

– Диос мио! Мою репутацию втаптывают в грязь! Они что, называют меня бездарью за моей спиной? Клянусь Богом, я этого так не оставлю!

Она оттолкнула Ясмин и вперевалку направилась к выходу.

– Я так прямо и спрошу этого болтуна Альберто! Если понадобится, пойду прямо к сеньору Энрике!

План сработал в точности наоборот. Пока Марта в ярости сдирала с себя фартук, Ясмин смотрела на нее с таким же ужасом, как и Мигель. Роза в страхе вцепилась в мои штаны. Похоже, наша ложь не протянет и до вечера.

Я мало что знаю о бандах или испанских «фамильях», но зато разбираюсь в женщинах. Во всех типах женщин. Неважно, сколько им лет или сколько они весят. Я всегда находил подход к прекрасному полу.

Надеясь, что этот навык еще не заржавел, я шагнул вперед и коснулся пухлой руки сеньориты Марты. Она замерла, глядя на меня. Ее щеки пылали от гнева.

– Уверен, сеньор Энрике даже не подозревает о некомпетентных работниках ни на кухне, ни в доме. Бьюсь об заклад, прием прошел идеально. Вы же знаете, как он гордится этим прекрасным домом. Друг просто хотел выслужиться перед ним, поэтому и прислал нас. Никто на вас не жаловался. Да и как это возможно?..

Я говорил медленно, стараясь не запинаться. Быстро покосился на аппетитное блюдо на столе:

– Человек, пославший нас, пошел бы на многое, чтобы залучить к себе повара, который готовит такие восхитительные ребрышки.

Я выпрямился. Марта уже немного успокоилась. Я воспользовался моментом:

– Думаю, моя жена что-то не так поняла. Не волнуйтесь. Возможно, нас прислали, просто чтобы облегчить ваш труд, чтобы вы могли готовить свои потрясающие блюда с еще большим комфортом.

Почувствовав ее колебания, я снова наклонился к ее уху:

– Умоляю, дорогая Марта, дайте моей жену пару ваших рецептов, да? Я уже и не помню, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное, что хотелось облизать каждый палец.

Я соединил кончики пальцев, поднес их к губам и с преувеличенным восторгом поцеловал.

Марта фыркнула, от чего ее живот всколыхнулся, затем звонко чмокнула меня в щеку. И принялась вновь повязывать фартук, ворча:

– Вы правы. Из-за этих тупиц у меня толком нет времени сосредоточиться на рецептах. – Туго завязав узел, она посмотрела на Ясмин: – Ну ладно, приступайте.

Мы едва сдержали радость, но тут Марта прищурилась и осмотрела нашу компанию:

– Если твоя жена – служанка, то кто ты, миленький?

Вот ведь вопрос… Кем я был? Я ни на что толком не годился…

– Я… э-э… – Мне вдруг вспомнился старый садовник во дворе. – Я садовник, сеньорита, – выпалил я не задумываясь. Все равно это всего лишь на один вечер. Я вошел в роль и указал на Мигеля: – А кузен мне помогает. Нарезает свежайшие овощи, которые я выращиваю, и всякое такое.

Мигель вытаращил глаза, отчего у него сделался совсем трогательный вид. Роза зажала рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Я наклонился и подхватил ее на руки:

– А это Роза. Моя прекрасная дочка.

Я подмигнул девочке, которая весело ерзала у меня на руках. И тут Роза меня удивила: громко чмокнула в щеку, а затем крепко обняла за шею. Я знал, что она просто играет роль, стараясь угодить матери, но все равно в груди у меня затеплилось странное, незнакомое чувство.

Механически я положил руку на спину девочки, обнимая ее в ответ. Мысль о том, что я могу стать для кого-то безопасной гаванью – притом что я для себя-то самого таковой не являюсь, – казалась странной… но приятной.

Марта окликнула кого-то, и Роза отстранилась. Высокий охранник, один из тех, что отвечали за безопасность дома, что-то быстро пробормотал и махнул рукой, чтобы мы следовали за ним. Я опустил Розу на пол, и она тут же схватила меня за руку. Я подавил улыбку, и мы вчетвером последовали за охранником.

До наступления темноты мы знакомились с разными людьми и слушали, какие работы нужно выполнить в доме. Нам также провели краткую экскурсию по саду. Пожилой садовник пробурчал пару фраз – говорил он так же медленно, как передвигался.

В доме было полно свободных комнат – хватило бы на целую армию. Если бы мы действительно пришли работать, с нас бы тут семь потов сошло. Слушая список дел, я вспомнил свой дом в Стамбуле и Сафие-аблу. И мне стало не по себе. Поблагодарил ли я ее толком за все, что она для меня сделала?

После быстрого ужина нас отвели в комнаты в служебном флигеле. Похоже, удача действительно была на нашей стороне – ни сеньора Энрике, ни его правой руки, Альберто, не было дома. Без тех, кто мог бы разоблачить нашу ложь, располагаться в доме было не так тревожно.

Именно тогда я осознал изъян нашего плана.

Поскольку Мигель был «кузеном», его поселили в соседней комнате одного, а мы, как счастливая семья, получили одну просторную комнату на всех.

Роза, сославшись на неотложные дела, шмыгнула в ванную, а я почувствовал неловкость, увидев большую кровать посередине комнаты.

– Не бойся, Ромео, я тебя не трону, – усмехнулась Ясмин, распуская пучок волос.

Она подмигнула, что показалось мне совершенно неуместным, и я недовольно отвернулся.

– Хотя для тебя такого правила нет. Подумай об этом… – добавила она.

Я нахмурился и посмотрел на женщину.

Она спустила одну бретельку платья и, глядя мне прямо в глаза, потянулась за второй. Было очевидно, что эта раздражающая игра доставляет ей удовольствие.

– Единственное, о чем я думаю, – это как бы убраться отсюда, как только все уснут, как ты и запланировала. Этот театр уже начинает меня бесить, – резко сказал я.

Она была опасной женщиной. Я резко отвернулся и постучал в дверь ванной. Роза испуганно приоткрыла, я вытащил ее оттуда и заперся внутри. Когда я вышел из ванной, Ясмин, не глядя на меня, прошла туда с одеждой в руках и громко захлопнула дверь. Мне было все равно.

Свет в комнате был выключен, горели только ночники по обе стороны кровати. Я почувствовал, как ноют ноги. В маленькой комнате не имелось ни дивана, ни кресла, где можно прикорнуть.

Роза сидела, скрестив ноги, на единственной кровати, ее растрепанные волосы падали на книгу, которую она читала. Я не удивился, что эта умная, дерзкая девчонка уже умеет читать. В руке у нее было одно из ее сломанных печений из прозрачного пакетика. Она переоделась в удобную темную одежду, подходящую для ночной операции, и меня это огорчило. В ее возрасте девочка к этому времени суток должна была уже выпить молоко, послушать сказку и давным-давно погрузиться в мир грез, растянувшись в пижаме на кровати.

– Хочешь, расскажу тебе сказку? – неожиданно для себя спросил я.

Роза подняла голову от книги. Крошечный кусочек печенья упал между страниц.

– Мне? – удивилась она.

Я улыбнулся:

– Si.

Роза проглотила то, что жевала:

– Ты правда расскажешь мне сказку?

Она была настолько поражена, что за считаные секунды ее всезнающее выражение лица сменилось на совершенно детское. Я подошел к кровати и снял обувь.

– Я не говорил, что я хороший рассказчик, так что не жди многого, ладно?

Когда я сел на край кровати, девочка, стараясь не показывать нетерпения, сунула пакетик с печеньем в сумку и поспешно устроилась под одеялом.

– Раз уж ты так хочешь… – протянула она.

Я прислонился к изголовью кровати, улыбнувшись ее нахальству, и подтвердил, делая вид, что не замечаю ее возбуждения:

– Si, si, очень хочу.

Поерзав на месте, я вытянул ноги. Затем прочистил горло, поджал губы и задумался:

– Хм… Сказка… Сказка… О чем бы рассказать… – Я увидел, как она нетерпеливо елозит. – Белоснежка подойдет?

Роза скривилась:

– Я не хочу слушать историю о девушке, которая была настолько глупа, что съела что-то предложенное незнакомым человеком.

Учитывая, что несколько часов назад сама она отказалась брать еду даже из моих рук, это было логичное замечание. Я снова задумался:

– Рапунцель?

Она опять наморщила нос:

– И историю о ленивой девушке, которая без конца расчесывалась, вместо того чтобы искать способ выбраться из башни, я тоже слушать не хочу.

Как человек, который собирался через несколько часов участвовать в побеге, она снова была права. Я постучал пальцем по подбородку:

– Золушка?

Роза безнадежно покачала головой:

– Ты что, не знаешь ни одной сказки без глупых девчонок, которых нужно спасать?

Она уже собиралась открыть книгу, показывая, что потеряла веру в меня. Но тут мне в голову пришла идея:

– Вообще-то, одну я знаю. Но… не уверен, что ты захочешь ее слушать…

Роза с энтузиазмом захлопнула книгу, положила голову на подушку и всем телом повернулась ко мне:

– ¡Quiero! ¡Quiero!⁵³

Я снова устроился поудобнее:

– Хорошо, начинаю. Давным-давно, в далекой-далекой стране жила прекрасная принцесса…

Роза закатила глаза.

– Диос мио! В старые времена было так много принцесс.

Я не смог сдержать смех. В этот момент из ванной донесся звук воды. Похоже, Ясмин принимала душ. Мысль о том, что, кроме Розы, меня никто не услышит, заставила меня чувствовать себя свободнее.

– И вот однажды эта прекрасная принцесса…

– Нам нужно дать принцессе имя, разве нет?

– Хм… Пусть будет Принцесса с сапфировыми глазами?

Она поджала губы:

– Ужасное имя.

Я вздернул подбородок:

– Это моя сказка, маленькая леди, и я могу использовать самые идиотские имена, какие только захочу.

Я виновато покосился на дверь ванной, осознав, что использовал запрещенное слово, но все было тихо.

– В общем, я продолжаю. Итак, однажды эта прекрасная Принцесса с сапфировыми глазами случайно спасла жизнь невероятно красивому принцу.

Роза тут же встряла, не выдержав:

– Подожди, дай угадаю. Они увидели друг друга и сразу влюбились.

Я покачал головой. Дотянулся до ее всезнающего носика и ткнул в него пальцем:

– Нет, мисс Нетерпение, не угадала. – Я глубоко вздохнул. – Принц влюбился, это да, но принцесса – нет. Потому что ее сердце уже принадлежало другому.

– О-о-о… А кому же?

Я пожал плечами:

– Тому, кто увидел ее раньше нашего принца.

– И что же сделал наш принц? Сдался?

Я улыбнулся:

– Разве можно так просто сдаваться? Наш принц был упрямым. Он пытался всеми способами завоевать сердце девушки. Бегал за ней, не отходил ни на шаг. Ловил с ней бабочек, уворачивался от пуль и отказался от рая. Когда принцесса говорила «уходи», он оставался. – Я замолчал.

– И что случилось потом?

Я посмотрел в синие глаза девочки:

– Принц уже подумал было, что наконец проник в сердце принцессы… Но затем понял, что ошибся. И вот тогда… сдался.

Роза удивилась:

– Что? Он просто перестал любить?

Я откинул прядь волос, упавшую ей на лицо:

– Перестал любить – нет. Но перестал бороться. Даже если бы Принцесса с сапфировыми глазами велела ему остаться, на этот раз принц ушел бы.

Лицо Розы вытянулось:

– Но… значит, наш принц проиграл? Что он получил в конце?

Я улыбнулся с удовлетворением:

– Упрямый принц научился любить. Он нашел, что́ любить – разве это плохо? Многие люди проживают целую жизнь в поисках чего-то, что можно полюбить, и умирают, так и не научившись это делать. Наш принц, может, и проиграл битву, но выиграл любовь.

Отчего-то мне вдруг стало труднее смотреть в эти сапфировые глаза. Но я не отвел взгляда от любопытного личика.

– Если в твоей жизни будет что-то, что ты очень полюбишь, никогда не отпускай это, ладно, Роза? Помни: даже если любимого человека нет рядом, его любовь остается в твоем сердце. Когда ты путешествуешь по миру, она идет с тобой под руку…

Роза некоторое время молча размышляла:

– Эта сказка совсем не похожа на те, что рассказывал мой папа.

Меня заинтересовало, что же это были за истории:

– А какие сказки рассказывал твой папа?

Она ответила с легким смешком:

– Например, историю про слона, который пытался почесать хоботом хвост.

Я попытался представить:

– Разве хобот слона достает до хвоста?

Роза весело пропела:

– Если достанет – слон почешется, если нет – потанцует. Чем плохо?

Я не удержался и рассмеялся вместе с ней. Когда ее смех стих, она заворочалась в кровати, придвигаясь ко мне поближе. Я тоже слегка подвинулся. Она вздохнула:

– Знаешь, Ромео, это первая хорошая сказка, которую я услышала за долгое время…

Я промолчал. Чувствовалось, что у них с матерью не было таких моментов перед сном. Мне хотелось спросить, почему Ясмин не читает ей сказок, но я передумал.

– Вообще, Мигель иногда рассказывает сказки, – продолжила Роза. – Но, между нами, они очень скучные, потому что он постоянно забывает, о чем рассказывал. Я засыпаю от скуки, пока он вспоминает.

Я громко рассмеялся.

– Только не говори ему, ладно?

– Prometo⁵⁴.

На этот раз она без стеснения прижалась к моей груди. Мы оба молча слушали звук воды в ванной.

– Мама говорит, что я уже слишком большая, чтобы мне гладили волосы и рассказывали сказки перед сном.

Я понял, что Роза так же скучает по ласковым прикосновениям, как и по сказкам. Мои пальцы осторожно коснулись рыжих волос. Я медленно водил руками по спутанным прядям.

– Знаешь, Роза, несколько лет назад я точно так же засыпал. Пальцы девушки с сапфировыми глазами скользили по моим волосам, и я погружался в самые спокойные сны. То, что она рассказывала, стирало даже самые страшные кошмары.

Я тоскливо вздохнул. Живот опять скрутило. Ужасное чувство.

– Так что мы никогда не становимся слишком взрослыми, чтобы слушать сказки перед сном. Никому не выдавай мой секрет, ладно?

– Prometo.

Роза долго молчала. Вода в ванной перестала течь. Дыхание девочки стало ровным и размеренным. Я уже подумал, что она спит, как вдруг она прошептала:

– Твои глаза похожи на папины…

Мои пальцы в ее волосах замерли. Ее дыхание теперь было ровным и глубоким. Она уже отправилась в мир грез. Я наклонился к ее уху:

– Твои глаза похожи на глаза моей Принцессы с сапфировыми глазами…

Мне показалось, что Роза улыбнулась.

– Я знала, что Упрямый принц – это ты… – пробормотала она.

Я улыбнулся. И подумал, что она напомнила мне о чем-то куда большем, чем просто пара сапфировых глаз…

Глава 9. Музей достижений

Я лежал, прислушиваясь к тихому дыханию Розы, чье хрупкое тельце прижалось ко мне. Но мои мысли не спали, кружась в голове без остановки. Большие события всегда начинаются с малых толчков. Это как ряды домино. Мы не замечаем момента, когда падает первая костяшка, но последняя всегда обрушивается на нас и погребает под собой наши планы.

– Тебе пора спать, чико.

Ясмин вышла из душа в тонком ночном белье, с полотенцем, обернутым вокруг волос. Я старался не смотреть, как она садится на край кровати и намазывает кремом ноги.

– Если через несколько часов ты из-за недосыпа начнешь косячить и сорвешь план, я порежу твою турецкую задницу на лоскуты.

Она бросила выразительный взгляд на маленькую девочку, уткнувшуюся носом в постель. Хотя я был уверен, что Ясмин никогда не признается, но, видимо, она старалась следить за языком при ребенке. Сбросив полотенце, она принялась расчесывать рыжие волосы. В свете ночника ее движения казались куда более плавными и грациозными, чем это было необходимо. Ради безопасности я уставился в потолок.

– Оглядываясь на последние двадцать четыре часа, я не могу точно понять, в какой момент все пошло к черту.

– «Если не хочешь наступить в дерьмо, не таскайся хвостом за другими», как говорила моя бабушка.

Ясмин была права. Пытаться спасать жизни незнакомых людей, рискуя собственной, – не самый разумный выбор.

– К тому же не переживай: на рассвете мы уйдем из этого дома, и ты избавишься от дерьма, в которое вляпался сегодня.

Я вздохнул и закинул свободную руку за голову:

– Моя бессонница не связана с тем, во что я вляпался сегодня. Скорее, с тем, что прилипло ко мне на старых дорогах… – Я потер глаза и честно признался: – Последние несколько лет мне не так-то просто уснуть.

С тех пор как я отправил сам себя в изгнание, сон стал для меня непозволительной роскошью. Глаза Ясмин заблестели. Она положила расческу в свой старомодный саквояж и слегка наклонилась ко мне с другого конца кровати:

– Знаешь, что еще говорила моя бабушка? «Занимайся любовью так, чтобы после либо проголодаться, либо уснуть с миром». Может, это и есть то лекарство от бессонницы, которое тебе требуется? Что скажешь? Попробуем?

Я невольно перевел на нее усталый взгляд. Пусть даже она говорила несерьезно, выражение ее лица мне не понравилось. Хорошо, что между нами лежала Роза. Я поморщился:

– Надеюсь, ты не слишком часто оставляла Розу наедине с твоей бабушкой.

Ясмин громко рассмеялась, а затем откинулась на кровать и глубоко вздохнула. Она тоже устала. Должно быть, в ее голове крутилось что-то совсем иное, чем в моей. Я потянулся, выключил лампу со своей стороны, и в комнате стало еще темнее. Кровать качнулась – Ясмин повернулась к Розе. Я тоже развернулся к девочке. Мы смотрели на нее с одинаковым беспокойством. После того как мы уйдем из этого дома, мне предстоит двинуться своей дорогой, но меня неотступно преследовал страх за то, что может случиться с этой малышкой через пятнадцать дней. Мой взгляд скользнул к Ясмин. Я искренне надеялся, что у нее есть четкий план.

Ее рыжие волосы в тусклом свете казались более каштановыми, как у Розы. В свете ночника контуры тела выделялись словно очерченные карандашом.

– Mi abuela… то есть моя бабушка… Она умерла почти сразу после того, как я переехала в Испанию. Так что не волнуйся, Роза с ней даже не знакома.

Черт. Говорить плохо о мертвых – не очень-то тактично. Моя мама учила меня: «Смерть оставляет в наследство боль в сердцах людей. Поэтому не злословь об ушедших – это ранит тех, кто остался».

– Жаль. Судя по ее жизненным урокам, она была веселой, – постарался сгладить ситуацию я.

Ясмин улыбнулась, глядя на меня:

– Именно так. Большинство советов насчет мужчин я получила от нее. Хотя, если судить по моему выбору, не уверена, что они были хорошими… Но ты прав, каждый ее совет был веселым. – Улыбка сошла с ее лица, сменившись привычной отстраненностью. – На самом деле, это даже к лучшему. Когда единственный человек в семье, к которому я испытывала любовь, умер, мне стало проще считать чужбину домом.

– Сколько тебе было лет, когда ты приехала сюда?

Я думал, она не ответит, но, видимо, раз уж мой «срок годности» истекает через несколько часов, Ясмин была не прочь поговорить:

– Только исполнилось пятнадцать.

– Диос мио! – Я машинально прикрыл рот рукой, пародируя ее реакцию, но Ясмин не рассмеялась, а лишь закатила глаза. Я убрал руку. – Довольно рано. И ты была одна?

После нескольких секунд молчания она отвела взгляд от дочери и со вкусом потянулась, широко раскинув руки. Я предпочел бы, чтобы она была под одеялом… или хотя бы в чем-то плотном, прикрывающем грудь. Опустив руки, Ясмин посмотрела мне прямо в глаза:

– Ответь-ка теперь ты мне, чико: отчего это у тебя такой пунктик на твоем фотоаппарате? Там что, карта сокровищ?

На этот раз задумался я. Не был уверен, что мой «срок годности» уже истек.

– Это как с Розой – там мое лекарство. Каждый день, когда я его не принимаю, я понемногу умираю…

Ясмин вздрогнула, будто что-то вспомнив, и хлопнула себя по лбу:

– Ай, Диос мио!

Она резко села, не беспокоясь о том, чтобы не потревожить Розу.

– Что случилось?

Не приглушая голоса, Ясмин ткнула пальцем в Розин рюкзачок:

– В переднем кармане рюкзака должна быть розовая коробочка с лекарствами. Дай ее мне. ¡Vamos!

Я медленно приподнялся:

– Ладно, тише, разбудишь девочку.

Осторожно освободив руку, на которой лежала Роза, я встал с кровати и включил ночник. Расстегнув передний кармашек переполненного рюкзака (похоже, хозяйка пыталась втиснуть в него все свое имущество), я начал искать коробку с лекарствами. Сначала под пальцы попадались мелки и заколки, но затем я нащупал маленькую коробочку. Открыл розовую крышку. Внутри лежали три маленькие таблетки. Они выглядели такими невинными, словно сладкие конфетки, спрятанные в игрушечной коробке.

«Эдем»…

Форма и цвет отличались. Но сила у них была схожей. Эти продлевали жизнь на день, а те превращали этот день в безумие. Я взял одну из таблеток и положил на ладонь.

– Сюда, мой горький спутник, проводник зловещий мой…⁵⁵

Я прошептал эти слова, и они прозвучали так чуждо… Слова, к которым когда-то сводилась моя жизнь, теперь потеряли смысл.

Я вспомнил ощущения, которые давал мне «Эдем».

Я вспомнил, как он заполнял мою кровь. Как мои чувства обострялись до предела. Как я мог уловить аромат духов красивой девушки еще до того, как она подходила близко, или заметить след помады на шее мужчины за несколько метров, а потом вычислить, какая из окружающих его девушек оставила этот след. Но ярче всего я помнил, как «Эдем» занимал место тьмы, когда она начинала кричать во мне.

Когда Акын впервые принес пробную таблетку и положил мне на ладонь, он сказал всего одну фразу, которая меня зацепила:

– Она изменит твой мозг.

Этого было достаточно. Я не задумываясь проглотил черную таблетку. Мысль о том, что все, что тянет меня во тьму, поменяется, затмила все прочие доводы.

– Стой, она еще не до конца протестирована, – предупредил Акын.

– Ничего, я стану одним из подопытных, – ответил я.

Он колебался:

– При отказе будет ломка.

– Значит, я просто не буду отказываться.

И я не отказывался. До тех пор, пока не появилась она.

– Если твой отец узнает, он остановит это.

– Значит, мы сделаем так, чтобы он не узнал.

И он не узнал. До тех пор, пока не появилась она.

Когда она пришла, все мои планы рухнули. Но на их месте выросли новые. Прекрасные планы. И без ее разрешения я вписал ее в каждую их деталь. Теперь ее не было, но все, что я посеял ради нее, продолжало расти во мне. Во мне не осталось места для самого себя. Я не мог дышать…

В этот момент я бы отдал все, чтобы снова заполучить «Эдем». Если бы эта дрянь была во мне, она бы не только подавила тьму, но и высушила все, что разрослось внутри.

– Эй, чико. Me oyes?⁵⁶

Голос Ясмин вывел меня из раздумий. Я почувствовал, как дрожит рука. Собравшись, положил коробку обратно в рюкзак и, сжимая таблетку в ладони, развернулся к женщине. Ясмин сидела, напряженно наблюдая за мной. Я опередил ее вопрос:

– Зачем тебе это лекарство?

Она мельком взглянула на таблетку, потом на меня, все еще не понимая.

– Чтобы дать Розе. Зачем еще?

Я нахмурился:

– Сейчас? Она же спит.

Она пожала плечами:

– Sé⁵⁷. Разбужу.

Ясмин потянулась к девочке, но я остановил ее:

– Погоди. Разве это так срочно? Она проснется через пару часов, тогда и дашь.

Ясмин замерла, быстро взвешивая варианты:

– No. Мы не знаем, что нас ждет дальше. Пусть примет сейчас.

Меня это бесило. Когда Ясмин снова потянулась к Розе, та тихо вздохнула во сне. Я не выдержал:

– Оставь ее! Если разбудишь, она может не уснуть снова. Сегодня она и так натерпелась.

Перед глазами встал образ бледной кожи, посиневших губ, прерывистого дыхания… В животе снова заворочалась знакомая, но невыносимая боль. Я посмотрел на маленькое личико – Роза улыбалась во сне. И я невольно улыбнулся в ответ:

– Смотри, ей снится что-то хорошее. Давай оставим ее, пусть досмотрит сон.

Я не мог понять, о чем думала Ясмин, глядя на дочь. Она резко подняла подбородок:

– Вот именно поэтому ей лучше проснуться. Хорошие сновидения искажают восприятие реальности. Ты же знаешь, что жизнь – не розовые сны, да, Упрямый принц?

Я сжал таблетку в кулаке и засунул в карман.

– Дай ей поспать! – прошипел я.

Глаза Ясмин расширились. Она посмотрела на меня, потом на дочь, потом снова отвернулась.

– Está bien⁵⁸. Но если из-за сонливости она не сможет идти, ты понесешь ее на руках!

Она яростно выключила свет и плюхнулась на кровать, демонстративно повернувшись спиной ко мне.

Я стиснул зубы, но, заметив, что Роза по-прежнему спит глубоким сном, проглотил все, что хотел сказать. Спокойно лег и попытался устроиться поудобнее.

Гнев еще не отпустил меня, когда Роза снова прижалась к моей руке. В этот момент я пожелал, чтобы ее эгоистичная мать была твердо уверена в том, что́ она собирается делать в оставшиеся пятнадцать дней.

Я осторожно провел рукой по волосам девочки. Спутанные пряди скользили между пальцев. Я гладил их, словно пытался исцелить ее израненное сердце.

И тут меня накрыло воспоминание.

Пальцы, когда-то запутавшиеся в моих волосах…

Она чувствовала такую же нежность, когда касалась их?

А Роза сейчас ощущает тот же покой, что и я тогда?

Девочка улыбнулась во сне, вжавшись в мою руку. Ответ был очевиден.

Прежде чем закрыть глаза, я почувствовал, как на моих губах появляется такая же улыбка…

Я резко открыл глаза от сильного толчка. Рядом стоял Мигель.

– Despierta, amigo⁵⁹. Время пришло.

Я потер глаза и потянулся к другому краю кровати, но он был пуст. Когда зрение привыкло к темноте, я заметил Розу – она стояла посреди комнаты и пила воду из стакана. Ее лицо кривилось от неудовольствия, и я понял: она принимает лекарство.

Я сел. Мигель улыбнулся мне, а затем с хирургической точностью запихнул крошечный бутерброд в единственный свободный уголок рюкзака Розы. Видно было, что он делает это не впервые. Еще один сверток он протянул мне:

– Aquí, amigo, y esto es tuyo⁶⁰. Здешняя повариха – психопатка, но готовит фантастически.

Сообразив, что выругался, он тут же шлепнул себя по губам, а Ясмин бросила на него осуждающий взгляд. Мигель покраснел и смущенно извинился. Я взял бутерброд и сунул в свой, как выразилась Роза, «страшный бомжовский рюкзак». В отличие от ее розового «все свое ношу с собой», в моем было лишь самое необходимое: одежда, дождевик, книга, спальник и прочая мелочевка для выживания.

А когда-то еще и камера.

Была.

Я скривился, мысленно выругался, застегнул рюкзак.

Через пару минут мы уже на цыпочках выбирались из комнаты. Узкий коридор вел в сад. Если повезет, мы уйдем незамеченными.

Роза пошатнулась и ударилась о стену. Ясмин многозначительно посмотрела на меня. Не спрашивая разрешения, я подхватил девочку. На этот раз она без колебаний обвила мою шею руками. Мигель поймал ее рюкзак и перекинул через плечо.

Мы благополучно добрались до сада. Из будки охраны доносились звуки футбольного матча. Видимо, сегодня дежурил фанат.

Повезло.

Мы двинулись в противоположную сторону. Через ворота было не выйти – нужно было перелезать через стену.

– Стойте. Безопасное место вон там.

Мигель указал куда-то. Видимо, пока мы с Ясмин спорили, он успел разведать обстановку. Под наивной внешностью этого парня скрывался расчетливый ум – и мне это нравилось.

Он первым перелез через стену, осмотрелся, затем потянулся за Розой. Я с тревогой передал ему девочку. Как только он поставил ее на землю, я тут же перебрался следом.

Настоящая опасность ждала не в доме, а снаружи. Мы ни в коем случае не должны были попасться людям Андре – нарцисса с творческой жилкой.

Ясмин преодолела забор последней – и вот наша команда была в сборе. Не зная, что делать дальше, я сосредоточился на двоих взрослых. Похоже, они понимали друг друга без слов.

Ясмин глубоко вздохнула:

– Пока все было легко. Теперь нужно добраться до вокзала, не попавшись этому сухопарому ублюдку.

Она уже хотела двинуться в путь, но Мигель остановил ее:

– Сначала идем в Крепость.

Я нахмурился:

– Крепость? А она-то откуда взялась в наших планах, амиго?

Мигель избегал взгляда Ясмин.

– Надежное место. Дом. Перед отъездом нужно зайти туда. – Собравшись с духом, он, наконец, посмотрел на нее:

– El dinero es importante!⁶¹ Розе они понадобятся.

Ясмин скрипнула зубами, но сдалась:

– Крепость разрушена. Ты знаешь, я не хочу туда возвращаться.

Мигель твердо посмотрел ей в глаза:

– А надо.

Она неохотно кивнула.

Мы двинулись в темноте, держась подальше от главных улиц. Лавапьес в этот час был небезопасен – я знал это по опыту. Людей Андре не было видно, но Ясмин и Мигель постоянно озирались.

Через десять минут мы свернули на грунтовку. Внезапно нас осветили фары. Я прижал Розу крепче, но это оказался лишь старый пикап. Мигель окликнул водителя, что-то быстро проговорив ему. Тот, прищурившись от сигаретного дыма, кивнул и махнул рукой – мол, садитесь в кузов.

Мы втиснулись посреди какого-то железного хлама. Роза дремала у меня на руках, и ее тихое посапывание сливалось с ревом двигателя.

Вскоре пикап свернул, и мы оказались перед небольшим домом с садом.

– Это и есть Крепость? – Я поднял бровь. – Не скажу, что выглядит угрожающе, амиго.

Мигель усмехнулся:

– Моя крепость – мой дом. А самый крепкий дом – это семья, полная любви.

– Но, если уйдет любовь, крепость падет, – добавила Ясмин, не глядя ни на кого.

Она толкнула калитку и вошла. Роза дернула меня за рубашку:

– Мама, можно я возьму Холо из своей комнаты?

Ясмин даже не взглянула на нее:

– Ты уже выросла из игрушек, Роза. Не тащи с собой лишнее.

Она бросила на меня колкий взгляд и ушла. Роза потупилась. Мне хотелось погладить ее по голове, но я сдержался.

Мигель шепнул:

– Пойдем, Розалита, посмотрим, что из твоих вещей еще поместится в рюкзак.

Они зашли в дом, а я направился к голубому свечению в глубине сада.

Это оказался бассейн. Бирюзовую воду в нем местами покрывала ряска. Но все равно смотрелось красиво.

Ясмин исчезла. Я снял обувь, закатал штаны и опустил ноги в воду. Холод обжег кожу.

Этот дом не шел ни в какое сравнение с моим. Но звезды над головой были теми же самыми. Может, чуть ярче. Но они были здесь.

Как и всегда.

И, как каждую ночь все эти годы, я снова вспомнил ее.

Я тихо прошептал:

 
Прекраснейшие в небе две звезды
Принуждены на время отлучиться,
Глазам ее свое моленье шлют —
Сиять за них, пока они вернутся.
Но будь ее глаза на небесах,
А звезды на ее лице останься, —
Затмил бы звезды блеск ее ланит,
Как свет дневной лампаду затмевает…⁶²
 

Я горько усмехнулся.

Снова эта глупость.

«Мне достаточно смотреть на небо каждую ночь, чтобы помнить тебя…»

Несколько лет назад я предал свою волю…

Я послал ей фотографию, сделанную в пустыне, на свадьбу ее лучшей подруги. На обороте написал эти строки.

Глупость.

До сих пор злюсь на себя. Может, она рассмеялась, прочитав. Или, как часто бывало, пожалела меня. А может, просто выбросила, даже не взглянув.

Я крепко зажмурился.

Когда же вспоминать ее станет легче?

Шум от падения какого-то предмета заставил меня открыть глаза. Ясмин бросила на землю свою огромную сумку и подошла к бассейну. Не садясь, она оперлась на перила лестницы. Голубой отблеск от подсветки падал на ее лицо и платье – слишком тонкое, чтобы скрывать очертания тела.

Она знала, что делает.

Ее пальцы скользили по металлу с нарочитой небрежностью. Я чувствовал ее энергетику, этот беззвучный вызов. Когда-то я сам так же притягивал внимание – взглядом, жестом, тем самым проклятым магнетизмом, который теперь раздражал меня.

– Ты не зайдешь внутрь? – спросил я, нарочито равнодушно.

Она пожала плечами:

– No. Мигель знает, где деньги. А экскурсионный тур по музею нажитых достижений мне не нужен.

– Если ты так боишься переступить порог, должно быть, внутри действительно страшно.

Ее игривый настрой испарился. Она скинула туфлю и бросила мне предупреждающий взгляд. Но не в ее силах было ни соблазнить меня, ни испугать.

– Ты жила здесь с отцом Розы?

Вопросы – самое опасное оружие. Жизнь полна вопросов, от ответов на которые мы бежим. Но задевать кого-то ради забавы – недостойно хорошего человека.

Я снова посмотрел на звезды.

Даже если она нарушит наш договор, я останусь верен своему слову. А я обещал быть хорошим.

Ясмин стояла у бассейна и одновременно бежала от собственной памяти: это выражение лица было мне слишком знакомо.

– Слушай, я знаю, каково это – жить в доме, полном воспоминаний. Если захочешь зайти – я могу пойти с тобой…

Я запнулся. Ее странный взгляд сбил меня с толку. Видимо, я переборщил с серьезностью. Тогда я ухмыльнулся:

– В конце концов, мы же женаты, верно? Я не прочь увидеть достижения твоего первого брака.

Ее лицо дернулось:

– Не знала, что ты так любишь играть в семью, чико.

Я разозлился на себя и буркнул:

– Просто пытаюсь помочь.

– Думала, ты уже насмотрелся музеев, раз живешь в Мадриде так долго, – ее голос смягчился.

Я задумался:

– Наверное, в Испании я уже месяцев десять… но в Мадриде всего несколько дней.

Произнеся это, я сам удивился. Неужели так мало? А ведь та ночь у церковной стены кажется уже далеким воспоминанием.

– Что привело тебя в Мадрид? – спросила Ясмин, стараясь скрыть любопытство.

– No, сеньора. Теперь моя очередь. Почему ты приехала сюда так рано?

Ясмин отвела взгляд. Ее палец коснулся воды, и круги разошлись, унося ее в прошлое. Я видел это по ее карим глазам. Вдруг она резко отдернула руку, словно вспомнила что-то болезненное. Расправила плечи, выдернула заколку – рыжие волосы рассыпались по плечам. Потом отошла от бассейна и…

Начала танцевать.

Ее босые ноги били по белому мрамору – и это был не топот озорного ребенка и не чеканный шаг солдата, а гневный, завораживающий ритм. Тонкие лодыжки мелькали в воздухе, пятки стучали о плиты. Платье вздымалось, волосы то рассыпались, то закручивались в невидимом вихре.

А бедра… От них было невозможно отвести взгляд. Хотя, когда Ясмин хлопала в ладоши, все внимание зрителя переключалось на руки и ноги. Она словно выплескивала свою ярость в этом танце.

Это было… Потрясающе.

В последнем движении ее ноги сошлись вместе, руки замерли в воздухе. Подбородок гордо поднят, взгляд остр, как у ястреба. Я не удержался – вскочил и зааплодировал:

– Диос мио! Я и на Марс слетал бы ради такого зрелища, сеньора.

Она улыбнулась, опуская руки. Похоже, мои восторги ее не удивили – она и сама знала, насколько хороша. Но ее все равно можно было смутить.

– Ради этого я и приехала.

– Ради танца? – спросил я.

Ясмин кивнула. Ее дыхание постепенно выравнивалось.

– Вау, значит, ты танцовщица? В Барселоне я видел уличных танцоров фламенко, но, поверь, ты куда лучше.

За это Ясмин удостоила меня еще одной улыбки.

– Ну и… как ты познакомилась с мужем?

Она задумалась на секунду, затем ловко подошла, взяла меня за руку и развернула к себе:

– Выпрями спину, чико. Я же не могла выйти за того, кто не умеет танцевать.

В ее взгляде читалось больше, чем просто желание уйти от ответа. Я медленно освободил руку:

– Боюсь, мне придется отказаться от твоего любезного предложения, сеньора. Но уверяю, танцую я не хуже, чем выпрямляю спину. Так что не волнуйся: пока у нас нет причин для развода.

Она не шелохнулась, прищурив глаза, словно что-то вычисляла.

Отказывать красивой женщине было больно. Но я не мог прикоснуться к ней. Или к кому-либо еще.

Я сделал шаг назад, но Ясмин схватила меня за руку. Ее пальцы были теплыми и твердыми. Она приблизилась, прошептала:

– Потанцуй со мной, Ромео…

У меня заложило уши. Я повернулся – и увидел ее.

Передо мной стояла не Ясмин.

Это была она.

Карие глаза стали темно-синими. Бал. Красное платье. Она в моих руках. Первый поцелуй, когда у меня перехватило дыхание…

– Потанцуй со мной…

Не только ее голос, но и образ подрагивал, как отражение в воде. Но это была она. Передо мной. Я протянул руку, коснулся ее щеки.

Я знал, что это не она. Этого не могло быть.

Мой разум твердил, что это неправда, но глаза…

Она прижалась ко мне. Ее пальцы скользнули по моей спине, затем опустились к изгибу поясницы. Между нами не осталось ни миллиметра расстояния. Алые губы коснулись моей щеки:

– Просто потанцуй…

Я противился. Стоял без движения, но мои губы безумно тянуло к ее губам. Темно-синие глаза сверкали за длинными ресницами. Пальцы скользнули от моих висков вниз.

«Это не она…» – твердил мой мозг.

Кончики пальцев коснулись моих губ.

Это… не… она…

Когда алые губы вновь приблизились к моей коже, я схватил Ясмин за запястье и так резко оттолкнул, что она вынуждена была отступить. Черные волосы снова стали рыжими, синие глаза – карими. Красное платье исчезло.

– Пойдем внутрь, – резко сказал я.

Я все еще держал ее за руку. Боялся, что видение вернется. Чувствовал, как дрожат мои пальцы. Чтобы Ясмин не заметила, сжал ее запястье сильнее.

Чертова камера… если бы она была со мной…

Я стиснул зубы.

Ясмин изучающе смотрела на меня, пока я пытался успокоиться. Казалось, ей не больно. То, что я не применил всю силу, немного успокоило меня.

– Пойдем внутрь, – повторил я.

На этот раз она прищурилась с вызовом:

– Мне не нужен скучный экскурсовод. У меня есть идея получше.

Едва договорив, она вывернула запястье – ловко, как фокусник освобождается от наручников. Очевидно, ей было не впервой. Не дав мне опомниться, она уперлась ладонями в мою грудь и изо всех сил толкнула в бассейн.

Единственное, что я успел, – ухватиться за нее, но похоже, она и сама собиралась прыгнуть следом.

Холодная вода ударила в спину. Все мышцы напряглись.

Я погрузился с головой, ударился спиной о дно и открыл глаза. Вода была мутной. Вокруг клубились пузыри. Прямо передо мной мелькнуло что-то красное – похоже, ткань.

Я попытался разглядеть получше, но…

Нет.

Я не могу терять контроль.

В панике и ярости я оттолкнулся ото дна. Когда мое лицо показалось над водой, я сердито откинул волосы.

Ясмин, поправляя свои, беззаботно смеялась.

– Тебе нужно было прийти в себя, чико. Раз уж ты отказался от моего метода, я подумала, немного остудить тебя не повредит.

Я в ярости шлепнул по воде:

– Ты вообще понимаешь, что делаешь?!

Она пожала плечами и с сильным испанским акцентом проговорила:

– Ladies first…⁶³

Проходя мимо меня к лестнице, она нарочно прижалась ко мне, затем отстранилась. Я стиснул зубы. Мне надоели эти игры.

Ясмин медленно вышла из воды. Платье прилипло к телу, мокрые рыжие волосы спускались до самых бедер. Она вновь намеренно потерлась о меня, поднимаясь по ступенькам, и мне пришлось стиснуть зубы еще крепче.

Эта женщина решила испытывать не только мое терпение, но и силу воли. Может, она просто не привыкла к отказам. Либо же ей нравилось играть. А может, она пыталась убежать от того, что ждало ее в доме… Или ей просто было скучно.

Я сам когда-то занимался подобным – по тем же причинам.

Хмуро поднимаясь по ступенькам, я думал о тех женщинах, которые, возможно, чувствовали то же, что и я сейчас.

Думал о ней.

Чувствовала ли она себя так же – в ловушке, пока я сходил с ума от желания прикоснуться к ней? От этой мысли у меня сжалось сердце.

С меня текла вода. Штаны и футболка промокли насквозь. Ясмин открыла рот, но я резко поднял палец:

– Ни слова! Я тебе не игрушка, чтобы отвлекать тебя от твоих страхов! Если так нужно кого-то дразнить – иди к Мигелю!

Сорвав футболку, я выкрутил ее. Вода полилась на мрамор. Ясмин ахнула, затем ехидно подняла бровь:

– Я-то думала – может, тебя кастрировали…

Я не понял намека, пока она не ткнула пальцем мне в грудь:

– Теперь ясно, в чем дело.

Я отступил. Ее палец завис в воздухе. Я опустил взгляд – на татуировку. Ясмин убрала руку.

Это была запретная область. И ей это не нравилось.

Она сердито стала стягивать платье. С непреходящим раздражением я отвернулся, бросил футболку и достал из рюкзака запасную.

– Эй, чико, – крикнула Ясмин, когда я отошел от бассейна, – ты свое дело сделал. Можешь катиться.

Я замер. Эта мысль должна была принести облегчение. Но что-то грызло меня.

– У нас была договоренность, – сказал я, не оборачиваясь, первое, что пришло в голову.

– Aqui esta⁶⁴.

Я обернулся. Ясмин протягивала мне камеру.

Я схватил ее. Наконец-то! Прикосновение к фотоаппарату было как объятие старого друга.

Когда я нажал кнопку, экран не загорелся: села батарея. Но я все равно повесил камеру на шею. Ремешок коснулся кожи – и я почувствовал, будто надел доспехи. Я даже перестал замечать, что Ясмин полураздета. Теперь у меня была защита. Она оберегала меня от тьмы внутри… И от тех, кто мог эту тьму разбудить.

Ясмин пожала плечами:

– Не могла отдать, пока не была уверена, что сдержишь слово. – Потом посмотрела мне в глаза: – Ahora eres libre⁶⁵.

Но свободным я себя не почувствовал. Я посмотрел на дом.

– У тебя осталось четырнадцать дней, – сказал я, не отводя взгляда от освещенного окна.

– Sé…

Что изменили бы ее ответы? Но я не мог уйти, не попытавшись узнать:

– Если ты расскажешь мне план, мне будет спокойнее уходить.

Наполовину одетая Ясмин тоже посмотрела на окно. Она выглядела взволнованной. Затем глубоко вздохнула:

– В Италии есть врач. Он может сделать так, чтобы Розе больше вообще не пришлось принимать лекарств. Я отвезу ее к нему. Мы сядем на первый поезд в Рим. – Она помолчала, глядя на воду. – У нее будет не четырнадцать дней. А целая жизнь.

Я не стал комментировать. План казался хорошим. Свет в комнате погас, и дом снова погрузился в безмолвие. Небо уже перецветало из густой черноты в сероватые тона. Вскоре до меня донесся смешок Розы – Мигель издавал забавные звуки, подражая разным животным.

– Знаешь, на самом деле Италия должна была стать последней точкой моего кругосветного путешествия. Немного сдвинуть планы – не проблема. Не скажу, что Мадрид встретил меня с той любезностью, на которую я надеялся, – неожиданно для себя произнес я.

Ясмин покачала головой, роясь в сумке. Платье собралось у нее на коленях.

– Это не твои заботы, мой турецкий друг.

Я сделал вид, что не слышу ее слов, пока она расправляла ткань. Но я говорил правду – Рим был в Италии, а Италия значилась последним пунктом моего маршрута. Если быть точным, последним пунктом я планировал сделать Верону. Хотя, говоря по правде, мне требовалось еще время, чтобы отправиться туда. Я собирался попрощаться с ней. Проститься в городе, где все будет напоминать о ней, казалось правильным. Я еще не был готов, но мне нужно было убедиться, что Роза в безопасности. В конце концов, между Римом и Вероной всего несколько часов пути. Я смогу держаться на таком расстоянии от того города. Наверное…

– Да, не мои. Но…

Моя фраза оборвалась. Роза, держа Мигеля за руку, вышла в сад. На ее лице читалось скрываемое удовольствие. Я был уверен: в ее сумке лежал «попутчик», которого нужно было прятать от матери. Мне даже захотелось улыбнуться. Чтобы дать ей понять, что я в курсе ее секрета, я чуть не подмигнул. Но вместо этого мне пришлось попросить Мигеля – того самого Мигеля, который с пылающими щеками старался не смотреть на полуобнаженную Ясмин, – снова открыть дверь дома, чтобы я мог избавиться от своих промокших брюк.

Глава 10. Гудок на перроне

Рассвет уже близился, а мы стояли на огромном вокзале Аточа. Ясмин была не в восторге от того, что нам пришлось приехать сюда. Слишком уж открытое место – прямо в центре огромного города. Когда за тобой кто-то гонится, торчать настолько на виду – не самое разумное решение, но выбора у нас не было. Из дома, который они называли Крепостью, нас забрал на машине друг Мигеля. Ясмин и это не понравилось, но нужда заставляет. Теперь мы сидели в самом укромном уголке главного зала, тихо ожидая своего поезда.

Когда я ехал сюда из Барселоны, то тоже вышел на этом вокзале. Даже успел пройтись недолго – посмотреть на картину Пикассо в здании напротив, купить кальмаров в «El Brillante» и дойти пешком до музея Прадо.

Я устало вздохнул. Единственное, чего я хотел от этого города, – сделать несколько хороших кадров своей камерой и наесться дорогих блюд. И вот уезжаю с этого же вокзала с тремя беглецами.

Новый день еще не начался – кроме сонных работников и таких же, как мы, пассажиров, дремлющих на скамейках, здесь почти никого не было. Первым поездом был наш, и до него оставалось еще прилично времени. Роза смотрела поверх книги на маленький тропический сад прямо внутри вокзала. Да, звучит безумно, но внутри вокзала действительно был разбит настоящий тропический сад. Огромные пальмы и множество странных растений создавали пейзаж, который больше нигде не встретишь. Несколько человек бродили вокруг, пытаясь взбодриться, а любопытные туристы фотографировали коридоры между растениями. Я понимал, что Роза тоже горит желанием подойти и рассмотреть все поближе, но, боясь матери, она покорно сидела на месте, делая вид, что читает книжку с короткими предложениями.

Ясмин в сотый раз взглянула на часы на запястье. Время еще было, но терпения у нее не оставалось.

– Слишком много глаз вокруг. Пойдем на перрон. Vamos, – сказала она с напряженным лицом.

На этот раз она надела брюки и блузку. Рыжие волосы были сколоты на макушке с той же строгостью, что читалась в лице, и теперь Ясмин напоминала деловую женщину с характером. Она застучала каблуками по полу, а мы покорно подхватили сумки и последовали за ней.

Перрон был очень тих. Но тишина может нести в себе как покой, так и тревогу – если прислушаться. И именно такая атмосфера сейчас царила здесь…

Поезда, выстроившиеся вдоль путей, молча ждали команды на отправление. Но это не остановило Ясмин. Дежурный, сонно поглядывающий за порядком, видимо, решил, что мы безобидны, и прошел мимо. Как только мы оказались вне его поля зрения, Ясмин быстрыми шагами направилась к составу, который должен был быть нашим. В вагонах еще даже не горел свет.

Наконец, Ясмин дошла до самого отдаленного вагона и попыталась открыть дверь. Мне это казалось безнадежной затеей, но, когда к ней присоединился Мигель, у меня появилось ощущение, что они знают слабые места этих дверей. Роза же смотрела не на поезд, а в сторону зала ожидания, будто стояла на шухере. Я скривился. Мои спутники явно не были такими законопослушными, как я думал.

Через несколько долгих секунд дверь чуть приоткрылась, а затем распахнулась полностью.

– Estábamos más rápidos esta vez⁶⁶, – усмехнулась Ясмин.

Мигель покраснел в ответ на ее подмигивание.

– Может, нам стоит скрыться из виду, пока вы не захотели взорвать что-нибудь динамитом или устроить ограбление в масках? – сказал я многозначительно.

Мигель смутился, Ясмин с гордым видом потянулась за сумкой, а Роза хихикнула. Мы быстро зашли в вагон. Устраиваясь в широких креслах, я почувствовал дикую усталость. Мигель побежал за Розой, которая рванула в дальние вагоны. Ясмин плюхнулась в кресло напротив. Она тоже была измотана – это было видно по темным кругам под глазами и тому, как она разминала лодыжки, освободившиеся от туфель.

Она потерла глаза, достала из сумки флягу и, запрокинув голову, сделала большой глоток, затем протянула мне. Я отказался. Она пожала плечами и снова пригубила. Некоторое время мы молчали, глядя в окно на неподвижные стены.

– Сколько дверей вы с Мигелем открыли без разрешения?

Ясмин вздохнула, продолжая смотреть в окно:

– Не так много, как ты думаешь.

– Достаточно, чтобы со взломом проникнуть в поезд.

Она слегка пожала плечами:

– Не успех, а неудачи учат человека. Мы не столько знаем, как открывать двери, сколько знаем, как их открыть не получится.

Мне очень хотелось задать один вопрос, и я развернулся к ней полностью:

– Вы с Мигелем близки. Роза тоже его любит. – Я замолчал, вспомнив, как она приняла молоко из его рук, а не из моих. – Что еще важнее, доверяет ему.

Ясмин не реагировала, даже головой не шевельнула.

– Как вы с ним познакомились? – наконец спросил я.

Она помолчала. Хотела было еще глотнуть, потом передумала. Разжала губы, но не сказала ни слова. Наконец смежила веки, глубоко вдохнула и снова поднесла флягу ко рту. Отпив, открыла глаза и повернула голову ко мне.

– Значит, у маленького Ромео есть своя Джульетта, да? Muy romántico⁶⁷, – сказала она с пренебрежительной усмешкой.

Знакомый способ уклоняться от ответа. Это напомнило мне меня самого. Когда она преследовала меня, я тоже уходил так от ответов, которые боялся произнести вслух. Но я никогда не был таким упрямым, как она. Я не стал настаивать и не проявил интереса к реплике Ясмин. Что, кажется, ее задело.

Она выпрямилась, порылась в сумке и швырнула флягу внутрь. Услышав звяканье, обеспокоенно достала что-то и встряхнула, проверяя целостность. Маленькие таблетки безобидно позвякивали в стеклянном флаконе. Я невольно наблюдал за их танцем.

– Я знала, что тебя интересует не только твой чертов фотоаппарат.

Я не понял, что она имела в виду. Когда я посмотрел на ее довольное лицо, она усмехалась. Ее явно позабавил шанс поймать меня на чем-то.

– Не притворяйся, что не понимаешь. Я видела, как ты смотрел на эти таблетки, чико. Ну же, расскажи, что у тебя за проблема?

Какое-то время я смотрел на самодовольное лицо Ясмин. Его надменное выражение начинало выводить меня из себя, и я не собирался давать ей то, чего она ждала.

– Я изменился, – сказал я, искренне веря в свои слова.

Ее губы снова скривились:

– Люди меняются двумя способами, чико: либо когда закаляются, либо когда им разбивают сердце. Ты какой? Закаленный или тот, чье сердце разорвано в клочья?

Я невольно улыбнулся. В ее словах была доля правды.

– Немного и того и другого…

Отвернувшись, я коснулся темного экрана своей камеры. Мы оба молчали. Наконец Ясмин спросила мягче:

– Ты все еще ее любишь?

Я не ответил сразу, откинув голову на спинку кресла.

Люблю ли я ее до сих пор?

Уголки моих губ сами собой дрогнули. Я вспомнил тот вечер, когда мы лежали на траве и смотрели на звезды, и собственные слова тогда.

– Я сказал кое-кому однажды: либо любишь один раз и навсегда, либо не любишь вовсе.

– Значит, ты любил ее так сильно? – быстро спросила Ясмин.

Мне захотелось потянуться к ее фляге, но я лишь пожал плечами:

– Для меня эта фраза звучит не в прошедшем времени.

Она любопытно приподняла бровь и с легкой насмешкой поинтересовалась:

– И когда же, по-твоему, эта любовь закончится?

– Трудно сказать. Я ведь не знаю, когда умру.

– ¡Demasiado dramático!⁶⁸ – фыркнула она, закатив глаза. – Не всякая любовь – настоящая, чико.

Я не стал отвечать. Ясмин не знала меня. Не знала ее…

– Тебе правда кажется, что ты больше не сможешь полюбить?

Я снова пожал плечами, чувствуя себя именно тем подростком, каким она меня видела. Но мне было все равно. Я знал, что́ испытываю. Я исходил весь мир с этой болью внутри. И не этой женщине учить меня жить.

– Нет. Я знаю, что больше не полюблю.

Она усмехнулась, будто решала простую задачку:

– Может, пришло время забыть ее?

Я сделал вид, что не понял, и поморщился:

– Кого забыть?

Ясмин прищурилась:

– Ту, чье имя написано у тебя на груди, на сердце.

Разговор сворачивал не в ту сторону. Мое запястье, лежащее на подлокотнике, дернулось. Мысли о ней будили во мне ту тьму, которую я пытался подавить. Внутри меня сидело это чертово знание, которое говорило, что я ее потерял. Что я один. Что я беззащитен, что у меня больше нет брони.

Я должен был отбросить эту тьму – так же, как и эту женщину передо мной. Игнорировать проблему – самый легкий выход. Ясмин знала это не хуже меня. Но я не сдавался.

– На сердце? Это мускульный комок, на нем нельзя ничего написать.

Она издала презрительный звук и посмотрела на меня, будто на севшую батарейку. Похоже, я больше не развлекал ее так, как раньше. А мои ресурсы – энергия и терпение – и правда истощились.

Я устал. Я не спал. Был голоден. И мне приходилось бороться с тьмой, которая тянула меня вниз. Она изматывала меня с каждой секундой – и я не собирался терпеть еще и игры этой женщины.

Я встал, схватил свою сумку и камеру. Когда она пренебрежительно фыркнула, бросив взгляд на фотоаппарат, это стало последней каплей.

– Чего ты от меня хочешь? Что я должен сказать? – Я ткнул себя в грудь. – Да, я не могу жить без этого имени! Ясно? Я пытаюсь. Поверь, пытаюсь. Я живу, привязанный к этой чертовой камере, к этому тату, над которым ты смеешься, но я пытаюсь! И мне не нужно, чтобы кто-то, кто боится зайти в собственный дом, читал мне нотации! По крайней мере я признаю свою слабость. Я знаю, чего хочу. Знаю, что мне нужно!

Я двинулся прочь, но ее голос остановил меня:

– Хочешь секрет, Ромео? – Ясмин вытянула ногу, преграждая мне путь. – Неважно, чего мы хотим, потому что, получив это, мы захотим чего-то еще.

Я посмотрел на ее лицо, частично скрытое рыжими волосами.

– Если бы ты решил набивать на теле каждое свое желание, у тебя на коже свободного места не осталось бы. Так что перестань думать, что не сможешь жить без этого имени. Даже если ты найдешь ее, пустоту будет оставлять что-то другое. Мы – люди, чико. Мы не умеем довольствоваться. Мы жадные. Мы всегда хотим большего…

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Incluso la felicidad…⁶⁹

Я не ответил. Не потому, что меня смущал ее взгляд, а потому, что хотел убежать от абсурдности ее слов. Вышел в проход и бросил вещи на сиденье в другом ряду.

Не успел я сесть, как в вагон вбежала хихикающая Роза. Увидев меня, Мигель, изображавший монстра, опустил руки. Он сразу понял, что что-то не так, и перевел взгляд на Ясмин. Он смотрел на нее несколько секунд, будто важнее всего на свете было понять, не обидел ли я ее. Убедившись, что она в норме, Мигель расслабился. Но Ясмин выглядела уставшей – и этого было достаточно, чтобы он забеспокоился.

Он полез в сумку, достал бутерброд и направился к ней. Пока он что-то говорил по-испански, Роза дернула меня за рукав:

– Ромео, Ромео!

Я взглянул на нее.

– Ты знаешь настоящее имя Луны, Ромео?

Я поморщился и плюхнулся на сиденье:

– Разве Луна – это не ее имя?

– Nо, nо. – Роза устроилась рядом, похожая на черепаху из-за своего набитого рюкзака. – У Луны есть имя. Настоящее. Луна – это же наш спутник, а у каждого спутника есть имя. Как у тебя. Но только те, кто действительно хочет знать Луну, спрашивают о нем. Остальные просто пользуются ее светом. Ты когда-нибудь спрашивал Луну, как ее зовут, Ромео?

Я невольно улыбнулся:

– Уверен, ты спрашивала.

Она сдержала смешок:

– Si. Она помогает нам каждую ночь – было бы грубо не спросить.

Ясмин встала, держа в руке нетронутый бутерброд Мигеля. Когда она проходила мимо, я повысил голос:

– Ты права, Роза. Нужно быть вежливым с теми, кто тебе помогает. И, что еще важнее, быть честным с теми, кого используешь.

Ясмин бросила на меня холодный взгляд и ушла в другой конец вагона.

У меня заболели виски. Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

– Думаю, она злится на тебя из-за твоих глаз.

Я нахмурился:

– Что?

– Я же говорила – они похожи на глаза моего папы.

Я не понимал:

– И что? Это преступление?

Роза вздохнула, как будто ей надоело объяснять. В умении раздражать она не уступала матери:

– Мама все еще злится, что он умер. Наверное, когда смотрит на тебя, вспоминает его. Думаю, поэтому она бесится, когда видит тебя.

Я замер. Напряжение ушло. Глядя на Розу, я вспомнил собственные похожие чувства. Мне все еще было трудно справляться с ними. Но мысль о том, что эта надменная женщина переживает нечто похожее, заставила меня почувствовать себя неловко.

Я посмотрел на маленькую девочку рядом. Глядя в мои глаза, она не хмурилась и не отводила взгляд. Неожиданно для себя я спросил:

– Ты тоже злишься на меня?

Не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы Роза на меня злилась.

Она улыбнулась, а потом удивила меня:

– Nо. Думаю, тебя мог прислать мой папа.

Она произнесла это так просто, пожав плечами, будто не понимала, какой груз взваливает на меня этими словами. Потом глаза девочки загорелись новой идеей, и она повернулась ко мне:

– А может, Принцесса с сапфировыми глазами тоже послала меня к тебе? Разве так не может быть?

Я хотел улыбнуться, но не смог. Она наклонилась ко мне и прошептала, словно делилась секретом:

– Может, они там познакомились. Понравились друг другу и придумали план.

В этот раз улыбнулся я:

– Не думаю, что они в одном месте, Роза.

Она испуганно вдохнула:

– Ты хочешь сказать, что Принцесса с сапфировыми глазами в плохом месте?

Я не сдержал смеха:

– Нет. Я имел в виду, что она пока не там, где твой папа.

– Но ты с ней разговаривал?

Опустив голову, я поглядел на фотоаппарат у себя на коленях:

– Да. Я разговаривал с ней. Потому что… Потому что потерял ее.

Она расслабилась, выдохнула и положила руку мне на плечо:

– No te preocupes⁷⁰. То, что потеряно, можно найти, Ромео.

Я повернулся – ее глаза были совсем рядом. Я улыбнулся. И на миг даже подумал, что она действительно могла прислать мне эту маленькую надоедливую девочку, которая сейчас, как мудрец, утешала меня, похлопывая по плечу.

Если бы она знала Розу, то точно отправила бы ее присмотреть за мной.

Роза убрала руку, сняла рюкзак и открыла его. Из прозрачного пакета достала рассыпавшееся печенье – оно уже зачерствело, это было видно даже по крошкам. Она открыла пакет, выбрала самый большой кусок и протянула мне:

– Toma esto⁷¹.

Я брезгливо отстранился:

– Одна чересчур умная особа велела мне не принимать еду от тех, кому не доверяешь. Ты ведь не пытаешься меня отравить?

Роза гордо вздернула подбородок, и ее прямая челка качнулась:

– No, сеньор. Если бы я хотела отравить тебя, я бы не использовала для этого свое печенье.

Я посмотрел ей в глаза и откусил маленький кусочек. Роза старалась скрыть любопытство. Я демонстративно закашлялся, и она испугалась. Я схватился за горло, изображая, что задыхаюсь, и задрожал всем телом, а потом ткнул в нее трясущимся пальцем:

– Так и знал! ¡Asesina!⁷² Я знал, что ты хочешь избавиться от меня! Нельзя было есть твое черствое печенье!

Я драматично испускал последний вздох, а Роза хохотала. Краем глаза я заметил Мигеля. Похоже, он пришел проверить обстановку, но, впечатленный моей игрой, теперь тоже улыбался. Или же его радовало чистое веселье Розы.

Пока я корчился, как плохой актер, в проходе появилась Ясмин. Роза замолчала. Я выпрямился.

Судя по виду, Ясмин собиралась заявить что-то вроде «Здесь не место играм», но она вдруг замерла, уставившись в одну точку. Я проследил за ее взглядом. Она смотрела на печенье у меня в руках, сдвинув брови.

– Что оно делает у тебя в руке? – спросила она.

Теперь мне еще и за еду отчитываться?

– Роза угостила, – ответил я.

Она что, думает, что я отобрал печенье у ребенка?

Ясмин растерялась. Переглянулась с Мигелем. Оба посмотрели на печенье, потом на Розу, потом на меня:

– ¿Compartiste tu galleta con él?⁷³

Роза, к моему удивлению, не сразу кивнула.

Что за чертовщина тут творится? Я посмотрел на печенье в руке. Оно вдруг как-то потяжелело.

– Да что не так с этим печеньем? Кто-нибудь объяснит?

Ясмин продолжала хмуриться. Ей явно не нравилось происходящее. Она схватила Розу за руку и подняла с кресла. Роза позволила увести себя, на ходу пытаясь застегнуть рюкзак.

Я поднялся с места, глядя вслед матери и дочери, выходящим из вагона. Мигель смотрел в ту же сторону. Разница была лишь в том, что он понимал, что происходит, и не мог скрыть своего удивления.

– Что это было, амиго?

Мигель медленно пошел вперед, а я последовал за ним. Прежде чем ответить, он глубоко вздохнул:

– Роза поделилась с тобой печеньем.

Я посмотрел на сухой кругляш у себя в пальцах:

– И? Что, теперь повелительница злится из-за этого?

Мигель не ответил. Мы уже выходили на перрон.

– Что такого в том, что девочка угостила меня?

Я искренне хотел понять, что вызвало такую реакцию. Карие глаза Мигеля встретились с моими:

– Роза ни с кем не делится своим печеньем. – Он помолчал, отвел взгляд. – Даже со мной…

Я перевел взгляд в окно. На краю мраморного перрона стояла с потерянным видом маленькая девочка, а рядом – ее хмурая мать.

Я взглянул на черствое печеньице у себя в ладони и откусил. Не знаю почему, но на этот раз оно показалось мне гораздо вкуснее.

Оставалось совсем немного времени до отправления поезда. Теперь во всех вагонах, включая тот, в который мы пробрались тайком, горел свет. На перроне появились редкие пассажиры, раздавались короткие объявления.

В глубине души я радовался, что наконец уезжаю из этого проклятого города. Но одновременно тревожился о том, что ждет меня в новом месте. Судьба явно издевалась надо мной, и я даже не мог представить, какие напасти подстерегают дальше.

По крайней мере я уезжаю из города целым и невредимым – уже достижение.

Я какое-то время предавался этим утешительным мыслям, но затем понял, что поторопился с выводами. У жизни имеется дурная привычка рушить отличные планы.

Ясмин резко выпрямилась заглядывая за угол. Я не понял, что именно она увидела, но она вдруг пригнулась, словно под обстрелом, и прижалась к стене.

– ¡Hijo de puta!⁷⁴

Мигель тут же последовал ее примеру. Поддавшись стадному инстинкту, я и Роза тоже прижались к стене.

– ¿Qué pasa?⁷⁵ – быстро спросил Мигель.

– Люди Андре, – сквозь зубы ответила Ясмин.

Я присмотрелся и заметил трех мужчин в черном, прочесывающих перрон. Их взгляды скользили по толпе – очевидно, мужчины искали нас.

Ясмин быстро переглянулась с Мигелем, затем со мной и что-то прошептала ему на ухо. Мигель после секундного замешательства покорно кивнул.

– Нам нужно отвлечь их внимание до отправления поезда, – сказала она мне. – Разделимся. Когда прозвучит гудок, вы садитесь в вагон.

Я нахмурился:

– Погоди… «Вы»?

– Ты, Роза и, если получится, Мигель.

– А ты?

Роза затаила дыхание.

Ясмин посмотрела на Мигеля, кивнула, и тот тут же поднялся, взяв Розу за руку. Девочка мгновение сопротивлялась, но, поймав взгляд матери, сдалась.

– Вези ее в Рим, Ромео, – велела Ясмин. – Мигель знает адрес врача.

– Что за бред?!

– Ты же хотел знать план? Ну вот, теперь ты в нем участвуешь.

– Я хотел убедиться, что Роза будет в безопасности!

– И теперь ее безопасность в твоих руках.

– Не неси чепухи! Ребенок не может быть в безопасности без матери.

Я посмотрел на Розу, которая бежала за Мигелем, крепко сжимая его руку. Мои глаза на мгновение затуманились. Мне показалось, что вместо Розы я вижу маленького Эмира.

Я резко тряхнул головой и пробормотал:

– Ты должна быть с ней…

Ясмин на секунду посмотрела на дочь, затем перевела взгляд на меня:

– Con él…⁷⁶ Андре – моя история. Ты его не знаешь. Он не отстанет. Он и так в ярости из-за свадьбы. Я должна выполнить свое обещание – узнать, где будет встреча. Мне нужно вернуться.

– Как ты попадешь в тот дом без нас?

Она отмахнулась:

– Придумаю что-нибудь. Скажу, что муж бросил меня. Или что дочь заболела, и отец увез ее.

Похоже, Ясмин уже придумала тысячу объяснений. Она посмотрела – но не на меня, а на того, кого искала в моих глазах. Дотронулась до моей руки:

– ¡Llévala al médico, Romeo!⁷⁷

И вложила мне в ладонь не только свои пальцы, но и стеклянный пузырек.

Это был тот самый момент, когда я должен был сказать «нет». Жизнь – это постоянный выбор дороги на перекрестках, а я завел себе дурную привычку сворачивать не туда.

Вместо того чтобы встать и уйти, я взял пузырек. Ясмин крепко сжала мою руку. И сейчас в ее взгляде не было высокомерия:

– Запрыгивайте в вагон, когда поезд уже тронется. – Она посмотрела на часы. – Осталось мало времени. Нам нужно отвлечь их. Они знают нас, но твоего лица могут не помнить. – Ясмин окинула меня взглядом. – На вокзал нельзя пронести оружие, так что не волнуйся. – Последний вздох. – Когда услышишь гудок, Роза должна быть с тобой.

Я кивнул, толком не понимая, на что соглашаюсь. И снова поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы она была со мной. Может, тогда я не чувствовал бы себя шпионом-неумехой.

Сунув пузырек в сумку, я глубоко вдохнул и встал.

Стоило нам выйти из укрытия, как все пошло не по плану. Мужчины в черном сразу заметили Ясмин и бросились за ней, как львы за газелью. Я услышал крик Розы. Они тоже.

Я посмотрел на часы. Семь минут.

Было слишком рано.

Мигель вместе с Розой скрылись в тропическом саду – идеальном месте, чтобы там затеряться. Я бросился за ними. Грудь сжало, в горле першило. Где-то наверху мне послышался такой звук, будто что-то треснуло. Я поднял голову – ничего.

Черт, только не сейчас! Приступ выбрал худший момент.

Я ругнулся, опустил голову и тут же врезался в кого-то. Это был один из тех людей в черном.

– Perdón…

Я попытался уклониться, но мужчина схватил меня за руку – он явно меня узнал. Вырвавшись, я бросился к саду. Мужчина преследовал меня. Услышав голос Розы, я кинулся на звук и столкнулся с Ясмин, которая схватила меня за локоть и потащила вправо.

Я почувствовал, как натягивается ремешок фотоаппарата, а потом сзади кто-то упал. Мы оторвались! Спрятавшись в зелени, я хрипло дышал. А затем осознал – камера больше не висит у меня на плече!

– Черт! Мой фотоаппарат!

Я дернулся, и Ясмин схватила меня за штанину:

– Куда ты?!

– Я должен его забрать!

– Ты идиот! Нельзя возвращаться туда из-за какой-то камеры!

– Она для меня – всё…

Я вырвался и заметался по саду. Почти сразу я увидел его – один из мужчин в черном стоял среди растений, держа мою камеру в руках. Я бросился к нему.

Мужчина выхватил нож, но меня это не испугало. Резким движением я вырвал камеру у него из рук. Он полоснул меня ножом, и тут его сбил с ног взявшийся словно из ниоткуда Мигель.

Раздался гудок.

Пока Мигель боролся с нападавшим, раздалось объявление. Гудок прозвучал второй раз, громче.

– Бегите! – крикнул Мигель. – Я вас найду. ¡Vamos!

Наконец я пришел в себя. Крепко схватил Розу за руку, и мы бросились бежать, не оглядываясь. Краем глаза я заметил Ясмин – она уводила преследователя к выходу с вокзала. Мы же мчались в противоположном направлении, на звук гудка.

– Еще немного, потерпи! – бросил я Розе, услышав ее прерывистый кашель.

Времени не было. Я уже видел вагоны с открытыми дверями. Но маленькие ножки Розы замедляли нас. Сунув ей в руки фотоаппарат, я рывком подхватил ее и, едва добежав до вагона, буквально забросил внутрь, а сам прыгнул следом. Ее губы побелели. Роза судорожно хватала воздух. Я тоже. Сбросив рюкзаки на пол, мы слегка перевели дух и круглыми глазами посмотрели друг на друга.

У нас получилось.

Двери начали закрываться. Прозвучал последний гудок… И вдруг кто-то схватил меня сзади за футболку – я едва удержал равновесие.

Это был один из тех людей в черном – он пытался стащить меня обратно на перрон. Вырвавшись, я упал на пол вагона и начал отбиваться ногами. Было бы хорошо не привлечь внимания охраны – поезд вот-вот должен был отправиться.

Когда противник занес руку для удара, я из последних сил лягнул его. Человек в черном рухнул на перрон, и двери вагона захлопнулись.

Поезд тронулся.

Роза и фотоаппарат были в безопасности.

Осталась лишь одна проблема – глубокая рана у меня под ребрами.

Глава 11. Щит бессмертия

– Я тебе не верю.

Я наступил босыми ногами на последнюю ступеньку, натягивая одну из своих футболок.

– Прости, но я говорю правду.

Она сморщила красивый носик.

– Ты не мог посмотреть столько фильмов, Эмир. Чтобы пересмотреть их все… – Она окинула взглядом мою огромную коллекцию, пытаясь подсчитать. – Потребовалось бы лет пятьдесят.

В доме пахло свежим супом. Должно быть, Сафие-абла приготовила еду перед уходом. Я откинул назад вымытые и не просушенные волосы и улыбнулся:

– На самом деле, технически, это заняло у меня два года и девять месяцев.

Она повернулась и посмотрела на меня с недоверием:

– Ты же это не серьезно?

Я провел рукой по затылку. К сожалению, я был очень даже серьезен.

– После того как мама умерла… у меня не было занятий получше.

В ее синих глазах появилась грусть. Я любил эту тень печали, которая набегала на ее лицо каждый раз, когда я упоминал маму, но ненавидел, когда она задерживалась в ее глазах. Поэтому, прежде чем она успела разомкнуть свои прекрасные губы, я добавил:

– До того, как я открыл для себя девушек, меня считали довольно необщительным.

Ее глаза мгновенно сузились. Я с трудом сдержал улыбку и продолжил:

– Когда я понял, что с ними кино получается куда более впечатляющее, необходимость проводить время с коллекцией отпала.

Я с наслаждением наблюдал, как она сжала челюсти и скрестила руки на груди. На самом деле это была не совсем правда. Ладно… скажем, не совсем ложь. Но я сказал это не ради искренности, а ради выражения ее лица. Она кусала губу, не осознавая своей ревности, и выглядела так прекрасно…

– Ты отвратителен, Ханзаде!

Она повернулась ко мне спиной, снова пробежалась взглядом по фильмам, а я изо всех сил сдерживал желание прикоснуться к ее телу. Во время наших сеансов «очищения от “Эдема”» мне разрешалось касаться ее, но, когда кризис миновал, она старалась провести между нами четкую границу. Я знал, что она делает это, чтобы убежать и спрятаться от своих чувств, чтобы игнорировать их, но сама она еще не осознавала этого. Она была упряма, как коза.

Я подошел ближе и встал прямо за ней. Я чувствовал, что эта близость волнует ее, но она подавляла собственные импульсы. Я приблизился еще. Я поклялся сломить эту упрямицу. Под предлогом, что хочу посмотреть, что за кино ее заинтересовало, я наклонился вперед и почувствовал тепло ее щеки. Ее дыхание участилось. Я прошептал почти беззвучно:

– Ты все еще не выбрала?

Она прерывисто вдохнула, затем прочистила горло, перед тем как заговорить:

– Выберу, если ты не будешь меня торопить.

Мне нравилось, как она вскинула голову, стараясь оставаться несгибаемой. Я решил поднажать. Опустил голову ей на плечо.

– Ладно, я жду, – сказал я тоном избалованного ребенка.

Она застыла. Наши щеки соприкасались. Ее щека была теплой.

Я улыбался. Вернее, усмехался. Ее грудь быстро вздымалась, и я знал, что она боится повернуться ко мне. Я воспользовался ее замешательством. Обнял сзади и прижался головой к ее шее. Она пахла восхитительно. Я мечтательно вздохнул:

– Похоже, это займет время. Не торопись, я потерплю.

Через несколько блаженных секунд произошло то, чего я ждал. Она задержала дыхание, быстро собралась. Сначала отстранила мою голову, затем ударила меня локтем в живот. Вообще, я привык к ее ударам, даже обожал эти милые тычки, но в этот раз что-то пошло не так…

От боли я разжал объятия. Все вокруг помутнело. Ее образ то пропадал, то появлялся, как телевизионный канал с плохим сигналом. Я рухнул на пол. Боль в животе усиливалась.

– Эмир? Ты в порядке?

Голос звучал приглушенно, будто из-за стекла. Я напряг все мышцы, чтобы сознание прояснилось.

– Эмир? Эмир…

Ее синие глаза, полные тревоги, склонились надо мной. Губы шевелились, но звука не было. Полки с фильмами за ней расплылись, стены начали двигаться, скользить. Все вокруг меня искажалось, мелькая, как кадры кинопленки. Я плыл в потоках света. Синие глаза были со мной.

– Ромео?

Этот плачущий голос принадлежал не ей.

– Ромео, открой глаза!

Я знал этот голос.

– Ромео, открой глаза. Por favor…⁷⁸ – Я почувствовал влагу на щеке. – Мне страшно…

Ей страшно… Это слово кольнуло меня изнутри. Охваченный паникой, я распахнул глаза. Роза сидела рядом. Мы находились в каком-то тесном помещении. Дышать было тяжело. Я запрокинул голову – в крошечном окне быстро мелькали кусочки неба. В ушах стоял механический гул.

– Ты проснулся! Por fin…⁷⁹

Я увидел, как страх во влажных глазах Розы немного отступил. В руках она держала что-то красное. Моя голова лежала на ее коленях, а тело – на теплом полу. Я попытался подняться, но не смог. Живот будто налили свинцом. С трудом я приподнял голову, но она тут же упала на правое плечо. На раковине с краном надо мной виднелись красные пятна. А сам я лежал у подножия серого унитаза.

– Что случилось? – спросил я, но голос прозвучал как сквозь сон.

Роза не успела ответить – дверь приоткрылась. Я приготовился защищаться от вошедшего, но, когда я попытался подняться, тело пронзила резкая боль.

– Что происходит? – спросил я громче.

Человек наклонился, и я увидел лицо. Это был Мигель.

– Я дошел до последнего вагона, но кто-то утащил из туалетов все полотенца. ¡Los bastardos!⁸⁰

Выругавшись, он тут же глянул на Розу и поморщился. На лице Мигеля читалось разочарование. Минуту… Что он здесь делает? В последний раз я видел его, когда он молотил одного из тех испанских гадов. Мы запрыгнули в поезд без него. Ах да, мы в поезде. Правая сторона тела горела. Этот подлец успел ударить меня ножом в последний момент! Я пошевелил рукой, пытаясь найти источник боли. Должно быть, рана была под маленькими ладошками, которые давили на мой живот.

Мигель опустился рядом со мной и наклонился. Забрал из-под ладоней Розы одну из тряпок, потянулся к раковине и намочил ее. Затем выжал толстую ткань и снова наклонился ко мне, перед этим погладив Розу по голове. Мне понравилось, что он пытается развеять ее тревогу. Я почувствовал, как и сам успокаиваюсь.

Убрав маленькие пальчики Розы, Мигель прижал свежую повязку к моему животу. Я поморщился, почувствовав влажный холод.

– Потерпи, еще немного, hombre⁸¹. Скоро приедем. В поезде нет ничего, чтобы обработать такую рану. Они испугались. Сказали, что тебе нужно в больницу. ¡Idiotas!

Я попытался пошевелиться. С помощью Мигеля немного приподнялся и выругался. Даже это небольшое движение стоило мне усилий. Почему чертова рана болит так сильно? Боль обострила зрение. Похоже, мы были в одном из туалетов поезда. Легкий толчок – и вагон снова покатился. Я не мог вспомнить, как оказался здесь и сколько времени был без сознания. Наконец я нашел положение, в котором мог осмотреть рану, и приподнял уже бесполезную тряпку, чтобы оценить ущерб.

Мать твою!

Рана выглядела откровенно ужасно. Удар пришелся вскользь, но оставил глубокий, мерзкий на вид порез. По состоянию тканей на краях раны я понял, что потерял много крови. Вряд ли такое затянется само – нужно зашивать.

– Сколько времени у меня уже идет кровь?

Роза взглянула на свои розовые пластиковые часики.

– Сорок восемь минут, – торопливо ответила она.

Я сглотнул:

– А сколько я был без сознания?

Лицо Розы потемнело:

– Мне показалось, что очень долго, потому что я испугалась… Но, наверное, минут десять.

Мигель спокойно кивнул.

– Sí. No duró mucho⁸². Я запрыгнул в последний вагон, когда поезд трогался. Мы забрали тебя из коридора, пока не пришел проводник, и притащили сюда. Ты показал нам, как зажать рану. Я пошел искать еще полотенец. Принес все, что было. Роза оказалась умнее меня – позвала-таки проводника, но тот чуть не обделался от страха. Тогда она сгоняла к машинисту. И он нашел какого-то человека, чтобы помочь тебе, и этот человек пришел…

Я перебил его, с трудом переводя дыхание от боли:

– А тот, кто оказывал первую помощь, не умел накладывать швы?

Мигель сжал губы. Роза коснулась моей руки:

– Машинист сказал тому типу: «Перевяжите рану, и высадим его на первой остановке. Главное, чтобы он не сдох, пока его не вынесли из поезда. Дальше – не наша проблема».

Голос Розы дрожал. Мигель сквозь зубы пробормотал:

– ¡Hijo de puta!

Впервые он выругался так откровенно, не стесняясь Розы. Я понимал, что все это происходило со мной, но в памяти вместо этих событий осталась какая-то муть.

Все вышло так, как сказал машинист. Поезд остановился через час, и до этой остановки я дожил. Но мое тело даже при помощи Мигеля передвигалось с трудом. До Барселоны мы не доехали. Когда мы вышли на станцию в милом городке в получасе от города, у меня зазвенело в ушах. Земля под ногами качалась. Я пытался дышать. Здание вокзала тоже качалось. Я крепко зажмурился. В голове снова что-то сбилось. Мне нужно было успокоиться. Мне нужна была она…

Я попытался вспомнить ее лицо. Не получалось. Черты не вставали перед глазами. Паника накрыла меня. Дыхание участилось. Звуки стали громче, задрожали колени.

– ¿Estás bien, amigo?

Нет, я был не в порядке. Чертова рана могла меня прикончить, а у меня даже вспомнить ее лицо не получается! Я не могу умереть не увидев ее!

Я остановился и прошипел сквозь зубы:

– Мне нужно ее увидеть!

– ¿A quién?⁸³

Я вырвал у Мигеля руку. Провел руками по шее, телу, в панике ощупал рюкзак:

– Мой… мой аппарат. Где он?

Я услышал испуганный голос Розы:

– У меня. Вот.

Я выхватил сумку из ее маленьких рук и, схватив за ремень, торопливо потащил за собой. Живот горел, но мне было плевать. Я не умру не увидев ее.

– Oye, ¿a dónde vas, amigo?⁸⁴ Тебе нужно в больницу, к врачу.

Я отмахнулся от руки Мигеля, пытавшейся меня удержать:

– Я должен увидеть ее…

За станцией я заметил небольшой магазин. Ускорился. Чем дальше я шел, тем больше людей оборачивались мне вслед. Глаза у них были испуганные. Некоторые женщины в страхе прикрывали рты, мужчины бормотали грубые ругательства. Должно быть, я выглядел ужасно. Кто-то даже порывался помочь, но, видимо, что-то в моем выражении лица отпугнуло их – никто так и не осмелился ко мне прикоснуться. Глядя, как я, точно зомби, тащусь вперед, они, наверное, думали, что я сошел с ума. Может, они были правы. Качка под ногами, гул, плюс к тому маленький Эмир, бегающий где-то среди людей, – трудно было с ними не согласиться.

Я больше не слышал даже голосов Мигеля и Розы. Я знал, что они рядом, но меня не волновало ничего, кроме магазина впереди.

Мне нужно было увидеть ее…

Я толкнул стеклянную дверь окровавленной рукой. Продавец застыл, не договорив испанское приветствие. Его глаза чуть не вылезли из орбит. В страхе он поднял руки, решив, что я его граблю. Идиот.

Дотащившись до кассы, я поднял рюкзак и с силой опустил его на прилавок рядом с кассовым аппаратом. Ладно, может, зря я так про продавца – обычно за таким началом следует фраза «выгружай все из кассы в эту сумку». Но мне было не до денег.

Я попытался залезть в рюкзак. Даже поднимать руку было так больно, что я балансировал на грани обморока. Рана горела. Я тяжело пыхтел. Большинство импровизированных бинтов, видимо, свалилось по дороге.

– Достань из рюкзака фотоаппарат!

Продавец тупо смотрел на меня. Я застонал от боли:

– Доставай, говорю!

Он заикался.

– S-señor, perdón, pero no lo entiendo⁸⁵.

Черт. В таком состоянии я едва мог связать два слова, а тут еще и переводить на его язык. Я закрыл глаза. Стол под моей рукой начал дрожать. Терять сознание было нельзя. Я оперся на прилавок и услышал голос Розы. Она что-то говорила продавцу. Кто-то другой достал что-то из моего рюкзака и протянул ему. Я мельком увидел – моя камера оказалась у продавца в руках.

– Поставьте на зарядку… – выдавил я, не выпрямляясь.

Чьи-то шаги закружились вокруг меня. Я больше не мог держаться и рухнул на пол у стойки. Боль разлилась по всему телу. Я откинул голову. Мне нужно было увидеть ее… Я застонал. Все вокруг: стены, витрины, пол – начало дрожать. Казалось, тьма внутри меня наконец побеждала. У меня не получится…

Я закрыл глаза, готовясь прошептать последние слова на оставшемся дыхании. В горле пересохло. Если тьма заберет меня, то только как Ромео. Она бы этого хотела…

 
– Ну, взгляните —
В последний раз, глаза мои! Вы, руки,
В последний раз объятия раскройте!
А вы, мои уста, врата дыханья, —
Священным поцелуем закрепите
Союз бессрочный со скупою смертью!⁸⁶
 

Кто-то вложил мне в ладони что-то холодное. Я приоткрыл глаза и опустил взгляд. В руках лежал мой аппарат, экран светился. Все еще подключенный к зарядке, он работал.

Я глубоко вдохнул и из последних сил приподнялся. Еще один стон – и мои пальцы коснулись кнопок. Пролистав несколько бесполезных последних снимков, я увидел ее.

Ее…

Моя нижняя губа задрожала. Я устало выдохнул:

– Ты здесь…

Я коснулся экрана, и кровь с моего пальца оставила след на ее щеке. Она спала. Я улыбнулся. Соленый ручеек пробежал по моей щеке к губам:

– Ты здесь…

Я поднял руку и положил ладонь выше раны, на грудь – туда, где было ее имя. Почувствовал биение сердца. Я был жив. Я чувствовал его в своих ладонях. Оно билось для нее. Я закрыл глаза.

Ее улыбка вспыхнула перед глазами… Как она хмурится… Как потягивается, раскинув руки… Как ее пальцы гладят мои волосы… Как ее веки смыкаются, когда она засыпает рядом… Как ее губы улыбаются во сне…

Я открыл глаза. На экране по-прежнему было прекрасное лицо – она в постели, спящая.

– Ты здесь… – сказал я.

На этот раз голос был тверже.

Она была рядом. Я вдруг заметил, что звуки вокруг исчезли. Ничего не гудело, не качалось. Маленький Эмир тоже пропал. Я был жив. Она была со мной…

– Ты в порядке?

Робкий голос Розы заставил меня повернуть голову. Все мышцы ее лица были напряжены. Видимо, она бежала за мной бегом – ее губы снова приобрели синеватый оттенок. Я улыбнулся:

– Теперь в порядке…

Мигель стоял рядом с таким же беспокойством в глазах, но теперь я чувствовал в себе гораздо больше сил, чем имелось в действительности. Стоило мне увидеть ее – и вся кровь, что я потерял, словно вернулась обратно в тело. Я снова владел своим магическим щитом бессмертия. Снова чувствовал себя неуязвимым. Чтобы прикончить меня, нужно куда больше, чем какой-то жалкий порез.

В последний раз взглянув на аппарат, я выключил экран. Держась за живот, медленно попытался встать. Мигель тут же подставил плечо. Я повернул голову и улыбнулся этому славному, верному парню:

– Идем, амиго, пора уже зашить эту рану.

Глава 12. Картина заката

– Ты уверен, что все в порядке, hombre?

– Уверен, брат, хватит спрашивать. Просто перевяжи рану, как я сказал.

Я из последних сил заставлял свое изможденное тело держаться на ногах. Положил иглу с ниткой, зажатую пинцетом, на пластиковую тарелку, которую мы простерилизовали текилой. Вот уж буквально – сделай сам. Причем заниматься этим рукоделием мне пришлось стоя.

Нас высадили на маленькой станции далеко от центра города, и мой дорогой друг Мигель не смог найти аптеку с хирургическими принадлежностями. Поэтому, чтобы не терять время, пришлось обходиться тем, что имелось под рукой. А имелись у нас:

Пинцет из сувенирной лавки.

Ножницы.

Иголка с ниткой.

И, конечно же, текила вместо спирта.

Я стоял перед раковиной в туалете магазина сувениров и зашивал сам себя, радуясь, что у моих ассистентов крепкие желудки. Потому что я заставил их очистить рану, а перед тем, как я приступил к шитью, они помогли мне совместить края.

В итоге все получилось. Но было очень больно. Невыносимо. Прошивать собственную кожу без анестезии – такой жизненный опыт, который я даже не хочу вспоминать. Чтобы не напугать Розу, я закусил губу и перед тем, как начать, дважды посмотрел на ее фото.

В обычных условиях для такой раны потребовалось бы больше швов, но в данной ситуации, считаю, справился я неплохо. Все мое тело корчилось, но я сделал это.

Мигель внимательно осмотрел мою кожу, прежде чем наложить повязку.

– Тебе точно не нужно к врачу?

Я раздраженно вздохнул:

– Бинтуй уже, Мигель. Я знаю, что делаю.

Роза, стоявшая рядом с пятнами крови на руках и платье, разглядывала шов, будто висящую на стене картину. Ее губы дрожали:

– Давай сходим к врачу, Ромео. Я боюсь.

Нужно было успокоить тревогу, которую она даже не пыталась скрыть.

– Не бойся, Роза. Я ведь почти врач. Ну… вроде того. Скажем, был близок. Если бы меня не выгнали из университета, через пару месяцев я бы им стал.

Мигель все еще сомневался:

– Роза права, амиго. Надо к врачу. Так нельзя.

Я посмотрел на бледное лицо Розы и выпрямился через боль:

– Мы и без того уже опоздали. Если пойдем в больницу, из-за этой раны меня задержат на несколько дней. Нам нужно как можно скорее добраться до Рима – ради Розы. Времени нет, ты же знаешь.

В моем взгляде Мигель прочитал то, что я не сказал вслух: у девочки осталось мало дней. Я не мог позволить этой ране отнять у нее еще один.

Я положил руку на спутанные волосы Розы:

– Не волнуйся, Роза. Я говорю правду – я почти врач. Даже лучше: в университете у меня были самые аккуратные швы. Я мог удалить мандарину аппендикс и заштопать его одной правой.

Я попытался улыбнуться. Учитывая то, сколько в последние часы досталось моему болевому порогу, это само по себе было чудом. Но, по крайней мере, сработало – девочка ответила на мою улыбку, покачав головой. Тревога в ее глазах немного рассеялась.

Мигель забинтовал мою рану всем, что у нас было, а Роза зашла в одну из кабинок, чтобы переодеться. Мигель привел в порядок сначала себя, потом меня.

Когда мы вышли из магазина, в который я ввалился окровавленным, я выглядел куда лучше – и, главное, был жив.

Паром отчаливал от берега. Мы с Мигелем одновременно вздохнули с облегчением. Его сообразительность снова меня поразила. Поскольку люди Андре неизбежно узнали бы о нашем путешествии на поезде, Мигель решил, что вокзалы больше не безопасны, и нашел нам места на пароме из Барселоны в Геную. Плыть было дольше, но безопаснее. Я невольно обрадовался, узнав, что у нас будет каюта с кроватями, потому что единственное, о чем я мог думать, – это как бы прилечь и хоть немного отдохнуть. Единственным утешением стало то, что перед посадкой на паром мы нашли обезболивающее. Когда Мигель показал мне коробку таблеток, я обнял его и звучно расцеловал в обе щеки, не обращая внимания на смех и даже свист окружающих. Мигель покраснел, а я тут же проглотил несколько таблеток.

Я поднимался по трапу парома, стиснув зубы от боли, а Роза тем временем сияла улыбкой. Она впервые в жизни плыла по морю и не скрывала восхищения. Когда матери не было рядом, в ней просыпался ребенок.

Наша каюта находилась на верхней палубе, и это меня радовало. На самом деле, каюта была крошечной – развернуться негде. Там едва помещались две двухъярусные кровати. Зато Роза была в восторге от вида из маленького окошка. Ее улыбка давала силы находить уют в любом месте, так что и наша тесная каюта уже не казалась такой неудобной.

Впереди было двадцать часов пути. Хотя большую часть я собирался проспать, сначала нужно было поесть. Похоже, Ясмин доверила мне лекарства, которые должны были поддерживать Розу, а деньги – Мигелю.

Когда мы с Мигелем и Розой отправлялись перекусить, в каюту как раз вошел сосед – владелец четвертой кровати. Пронося между нами свой чемодан, он поздоровался и украдкой бросил на Розу взгляд. Может, мне показалось в этом взгляде что-то недоброе. Но я все равно встревожился: внутри поднялось чувство, которого я раньше не испытывал.

Выйдя из каюты, я остановился и взял Розу за руку. Должно быть, сжал слишком сильно, потому что она встряхнула рыжими волосами и посмотрела на меня.

– Роза, на всякий случай продолжай называть меня папой, – велел я.

Мигель и Роза уставились на меня, пытаясь понять причину, и я объяснил:

– Чтобы никто не спрашивал, что двум здоровым мужикам делать в компании такой малышки.

Мигель кивнул, соглашаясь с моей мыслью, а Роза сначала пристально посмотрела мне в глаза, потом слегка скривила губки:

– Хорошо, папа.

Довольный, как командир, чей приказ выполнен, я продолжил шагать вперед, но странное ощущение в животе не отпускало. Может, это был побочный эффект от лекарства. Или… мне было приятно вообразить себя отцом девочки, которая держала меня за руку?

Облокотившись на перила палубы, я смотрел на заходящее солнце. Душа моя устала не меньше тела. Но оранжевое небо выглядело так, будто его нарисовал мастер. Я глубоко вдохнул. Хотелось сохранить этот прекрасный момент. И я мог сделать это – с помощью фотоаппарата, который теперь вряд ли вообще когда-нибудь сниму с шеи.

Я запечатлел оранжевые лучи солнца, погружающегося в кристально чистые воды Средиземного моря, с парома, плывущего к берегам Лигурии. И улыбнулся, глядя на снимок. То, за что пролита кровь, заслуживает, чтобы это помнили. Я знал, что не забуду этот закат, эту палубу, город, оставшийся позади, эту страну. А если забуду – шрам на животе напомнит.

В ушах раздался смех Розы. Я обернулся. Губы сами собой растянулись в улыбке.

Иногда вместо идеального пейзажа дело заканчивается лишь досадой от плохо снятого кадра. Но не сейчас. Я знал, что буду улыбаться, вспоминая все, что связано с Розой. Прежде чем закрыть крышку фотоаппарата, я направил объектив на Розу, которая оторвала большущий кусок курицы от начинки своего сэндвича и протягивала его коту пожилого пассажира. Как прекрасно она смеялась, встряхивая растрепанными волосами! Я поймал идеальную улыбку. И не мог не улыбнуться в ответ.

– Солнце садится…

Я повернулся на голос Мигеля. Он тоже смотрел на закат, но в его глазах оранжевый свет смешивался с грустью. Мигелю было неспокойно. Он с тревогой вздохнул и мельком взглянул на маленькую девочку, игравшую с котом.

– Скоро время лекарств…

Я понял причину его беспокойства. Солнце садилось – заканчивался еще один день. Еще один день, вычтенный из ее жизни…

Закрыв крышку объектива, я повесил фотоаппарат на шею. Повернулся спиной к закату. Бесподобное зрелище внезапно превратилось в обесценившуюся картину: его магия исчезла.

– Роза, – окликнул я.

Девочка перестала гладить кота по животу и посмотрела на меня. Улыбнулась. Я даже злился из-за того, как эта улыбка растравляла мою грусть. Не успел я открыть рот, как Роза прощебетала:

– ¿Puedo jugar con el gato un poco más?⁸⁷

Я не хотел ее расстраивать. Не хотел, чтобы что-либо в этом мире огорчало ее. Но пришлось напомнить ей о времени, показав часы на руке.

Она надула губки.

– Por favor, papá-á-á?⁸⁸

В животе что-то странно кольнуло. Чуть выше раны… Так сильно, что я инстинктивно схватился за железные перила, но сохранил равновесие, не подав вида. Проглотил слюну, потом кивком разрешил маленькой девочке то, о чем она просила.

Отвел взгляд. Снова повернулся к ней спиной. Когда закатный свет ударил мне в лицо, я не был уверен, от чего именно пытаюсь убежать.

– Espeluznante, ¿no?⁸⁹

Я посмотрел на Мигеля. Он улыбался – точнее, криво усмехался. Я поморщился:

– Что именно?

Спокойная улыбка Мигеля не раздражала. Он ткнул пальцем мне в грудь, которая поднималась и опускалась быстрее, чем должна была:

– То, что ты чувствуешь здесь.

Я был слишком слаб, чтобы спорить. Да и не уверен, что стал бы, даже будь на это силы. Мигель ласково посмотрел на Розу и добавил:

– Маленькое сердце, большой эффект.

Роза присела на корточки. Она хихикала каждый раз, когда кот проходился между ее ног. Иногда кот отбегал, но, видя, что Роза не догоняет, возвращался. Маленькая девочка научилась контролировать свои порывы – даже при том, что кот был совершенно очаровательный, она знала, что не должна за ним бегать. Это ранило меня.

– Маленькое и больное сердце…

Мигель с невеселым видом снова отвернулся к оранжевому небу и волнам, бьющимся о борт.

– Ты знаешь Розу с самого ее рождения?

Мигель, продолжая смотреть вперед, кивнул:

– Мы с Пабло стали партнерами в девять лет.

Я удивился:

– В таком возрасте? И уже партнеры?

С его губ сорвался смешок:

– Sí. Tenía nueve⁹⁰.

Я позволил своему взгляду блуждать по волнам. Готов был поспорить, что этот симпатичный доходяга и в девять лет выглядел примерно так же.

Некоторое время Мигель вспоминал, а я ждал. Потом пихнул его в плечо, побуждая рассказать. На его лице появилась теплая улыбка:

– Si, мне было девять, Пабло – одиннадцать. У меня были маленькие руки, у Пабло – быстрые ноги. Пабло танцевал, а я… ну, ты понимаешь. Занимался самым прибыльным делом для человека с маленькими руками.

Я нахмурился:

– И что это за дело?

Мигель захихикал, как ребенок, щеки его порозовели. Он протянул ко мне ладонь. Его пальцы и правда были маленькими. Затем он резко сделал движение, будто обнимая меня, распрямился и усмехнулся.

Я даже не понял, что произошло. Пока он не раскрыл ладонь и не показал мне коробку обезболивающего – до последнего мгновения я был уверен, что она лежит у меня в кармане. Я нервно ощупывал карманы, а Мигель знай себе посмеивался. Впечатляюще.

– Ну ты даешь, амиго. Значит, ты был вором?

Когда это слово прозвучало, стало ясно, что Мигель не гордится своим прошлым. Определенно даже стыдится. Я забрал коробку, а он продолжил:

– Пабло танцевал на площади, а я в это время обчищал зрителей.

– Погоди, так Пабло был танцором?

Мигель не понял, почему я так удивлен, но кивнул:

– Sí. И очень хорошим. ¡Increíble!⁹¹

Может, они с Ясмин и познакомились благодаря танцам? Я промолчал, а Мигель продолжил:

– Чем старше мы становились, тем лучше у нас получалось. Он лучше танцевал, я действовал быстрее. Пабло выступал на каждой площади Мадрида. А меня на каждой гоняли… – Он провел рукой по затылку. – Иногда ловили.

Представив эту картину, я рассмеялся, и свежая рана тут же напомнила о себе. Я схватился за живот, а Мигель снова погрузился в воспоминания:

– Потом мы выросли. И наш бизнес изменился. Он стал участвовать в танцевальных конкурсах, а я перешел от карманов к домам. Иногда Пабло ходил со мной. С ним мы могли обойти больше домов. Больше домов – больше денег. – Мигель замолчал и нахмурился, словно вспомнил что-то неприятное. Но быстро оправился, вздохнул и посмотрел на меня: – Но потом мы оба ушли в отставку.

– Почему?

Он развернулся, прислонился спиной к перилам и посмотрел на Розу:

– Porque Rosalita nació y todo cambió⁹², – сказал он. – Ради Розы Пабло и я дали клятвенное обещание Богу – вроде как заключили договор. – Он твердо посмотрел на меня и поднял подбородок: – Больше не было никакого воровства.

Видно было, что он гордится этим соглашением. На его лице застыло трогательное выражение, и я не стал говорить, что раскаяние и клятвы исправиться не стирают прошлые грехи. Их ничто не стирает. Я узнал это на собственном опыте.

– Хорошее соглашение, – похвалил я. – Не прибыльное, но хорошее.

Мигель тихо рассмеялся. Я бы присоединился к смеху, но рана не позволила. Когда я согнулся, положив ладонь на рану, Мигель без колебаний подставил мне плечо:

– А теперь давай и ты кое-что пообещай, амиго. Больше никакого самозашивания.

Тут я уже не смог сдержать смех, и рана заныла так, будто шов вот-вот разойдется. Мысленно я повторил эту клятву миллион раз.

– Не переживай на этот счет, амиго. Можешь быть уверен – играть в «сам себе хирург» я больше не хочу. Даже если настоящему хирургу придется надавать по морде, чтобы заставить иметь со мной дело.

Мигель так громко рассмеялся, таща меня за собой, что Роза в испуге подскочила к нам. Видимо, мое состояние от нее не укрылось, потому что синие глаза расширились:

– Что случилось, папа?

Я замялся и тут же почувствовал, как Мигель усмехается. Это было глупо. Я боюсь маленькой девочки, которая едва доходит мне до пояса! Уклоняясь от ее тревожного взгляда, я продолжал идти, превозмогая боль. Роза сочувственно ухватилась за мои штаны, пытаясь поддержать:

– Рана болит? Я же говорила, что надо к врачу.

Она с мудрым видом покачала головой – в такие моменты она была вылитая мать. Я не ответил. То, что она мне не настоящая дочь, не означает, что она может мне указывать.

Мне это не нравилось, но к тому моменту, как мы добрались до каюты, Мигель уже фактически тащил меня на себе. И – странное дело, но мне было неловко, что Роза видит меня в таком состоянии. Не то ли имеют в виду, когда говорят про отцовскую гордыню?

Когда Мигель уложил меня на мягкую нижнюю койку, я был зол сам на себя. Видимо, я слишком увлекся ролью отца для этой малявки. Пора перестать заниматься ерундой и лечь спать. Что я и сделал.

Закрыв глаза, я стиснул зубы, слушая, как рана под повязкой пульсирует сильнее, чем мое сердце. Я чувствовал, как паром покачивается на волнах. Будто в огромной колыбели. Этот сон обещал быть сладким.

Но я мигом распахнул глаза, почувствовав, как ремешок на шее дергается. Это была Роза.

– Оставь, – резко сказал я.

Я думал, она обидится, но девочка наклонилась к моему уху:

– Я не хотела забирать его. Я знаю, что внутри Принцесса с сапфировыми глазами. Я просто хочу ее тоже укрыть.

Только сейчас я заметил покрывало в ее руках. Она улыбалась. Не осознавая абсурдности своих слов, Роза с радостью была готова участвовать в моем безумии.

Я позволил ей укрыть меня вместе с фотоаппаратом. Через несколько секунд мои веки больше не могли сопротивляться усталости. Я положил руку на фотоаппарат.

«Желаю доброй ночи сотню раз…»⁹³ – прошептал я и отдался ритму железного гиганта, качающегося на волнах.

Погружаясь в сон, я почувствовал слабое тепло на щеке. Но, не успев понять, что это, заснул.

– Эмир, думаю, нам пора признать – ничего не получится.

– Получится.

Как же очаровательно она надувала губы, когда расстраивалась! И листала страницы учебника, беззвучно шевеля губами, словно монах, читающий молитвы. В библиотеке осталось меньше десятка студентов. Она с раздражением захлопнула книгу и громко шлепнула увесистый том на стол с такой силой, что тот дрогнул. Медицинский факультет славится особенно толстыми учебниками.

– С меня хватит. Ничего не выходит. Я не могу.

– Ты можешь, – мягко настаивал я.

– Экзамен завтра, а я до сих пор… – Она запнулась, наугад выхватывая тему. – Я даже последовательность костей в запястье запомнить не могу. Можно было с самого начала догадаться, что твоя затея провалится.

Я посмотрел в ее прекрасные глаза, полные досады:

– Не думал, что ты из тех, кто так легко сдается, Джульетта.

Она слегка выпрямилась, но разочарование по-прежнему придавливало ее к земле, как тяжелый груз на плечах.

– Я не сдаюсь, а знаю свой потолок. – Она недовольно взглянула на часы: – Запомнить столько информации за оставшиеся пятнадцать часов – невозможно.

– Не устанавливай себе границ в том, что ты можешь или не можешь сделать. Если ты сама себя ограничиваешь, другие последуют твоему примеру.