Czytaj książkę: «Монтекассино»

Прибытие

Через июльское марево проглядывался рыжевато-красный вокзал Оснабрюка. Белый с красной полосой состав начал медленно тормозить, разумеется, противно скрипя. Оливер Хаас, светловолосый юноша в белой рубахе и зелёной клетчатой жилетке, был зажат между храпящим грузным стариком в шерстяном пальто и такой же молодой девушкой в гоночной ветровке с логотипом Marlboro, от которой пахло стухшей рыбой. Хаас с кряхтением извернулся, чтобы запустить руку в карман коричневых брюк и достать оттуда телефон, показывающий десять с половиной часов утра, ровно на 40 минут позже прибытия поезда по расписанию. Прежде чем бело-красная гусеница остановилась, пассажиры начали вставать вместе со своими громадными сумками и чемоданами, толпясь на проходе.

Капли пота стекали по красному лицу Оливера. Он то и дело поглядывал на потолок, где висел кондиционер, предательски отказывающийся работать. Старик слева чихнул, сморкнулся, кашлянул и буркнул что-то неразборчивое, елозя в кресле и заставляя Оливера жаться к пахнущей соседке справа. «Кряхтящая свинота, надо же было тебе было ехать именно моим рейсом», — думал Хаас, бросая на деда презрительные взгляды.

Двери открылись. Вместо прохладного ветерка и свежего воздуха Хаас вдыхает горячий сухой воздух. Он делает шаги по платформе, где чувствует себя сосиской на раскалённой сковороде. Солнце жарит, пот продолжает литься, одежда липнет к телу. Он рыщет взглядом по толпе и среди десятка других встречающих, среди таксистов и среди прочих прибывших видит девушку с воздушными, вьющимися до плеч рыжими волосами.

Лиза Вайсфельд, в свою очередь, вертит в руках маленький жёлтый ридикюль. Она заворожённо смотрит на ведьмины гнёзда, оттягивающие вниз ветки лип. Она почти не дышит, да и вообще, кажется, не реагирует на окружающий мир кроме этих деревьев. Оливер бежит к ней.

— Лиза! Лиза! — кричит он, запинаясь.

Чемодан его скачет по брусчатке, рукав розовой рубашки болтается, как язык у собаки. Лиза не реагирует, пока Оливер буквально не врезается в неё, едва не сбивая с ног, и даже тогда она не отрывает взгляда от лип.

— Оли, как ты думаешь, почему их назвали ведьмиными гнёздами? — спросила она, поправляя после столкновения тёмно-зелёное в белый горошек платье с пышными рукавами.

— А?.. Ну, не знаю, может, ведьмы носили такие причёски? — ответил он, подавив в себе возмущение от такой безучастности к его приезду.

— Или раньше люди думали, что ведьмы живут в гнёздах…

Она поднесла руку к своему острому подбородку и нахмурилась.

— Полагаю, они думали, что ведьмам лучше не жить вовсе.

— Пойдём, тогда, домой. Не хочу больше размышлять о ведьмах, — предложила Лиза, вздёрнула нос и схватила Оливера под руку.

Они помчались по Мёзерштрассе, минуя мощёную привокзальную площадь. Чемодан гремел, пытаясь успеть за парой.

— Погоди, Лиза, — попросил Хаас, притормозив у бетонного здания.

Девушка тоже остановилась и вопросительно склонила голову набок.

— Может, по вопперу или типа того? — Оливер кивнул на круглую вывеску «Бургер Кинга».

— Ты же не любишь всё американское, — подняла она брови.

— После такой дороги я не откажусь ни от чего американского…

Она фыркнула и так скривила лицо, будто услышала какой-то грязный слух.

— Н-да, Берлин тебя испортил.

Теперь они шли, хомяча бургеры. Бетонные коробки сменялись на кирпичные и каменные фасады с лепниной на первых этажах.

— Слушай, дед точно не будет против? — спросил Оливер, вытаскивая из воппера помидор.

— Почему он должен быть против? Он хорошо к тебе относится, — пожала плечами Лиза.

— Но мы совсем не знаем друг друга…

— Как раз познакомитесь, у вас будет целый месяц.

Оливер поджал губы. Он всматривался в каждый дом, мелькавший по дороге, в каждое лицо, идущее навстречу.

— Как ты думаешь, у нас люди добрее, чем в Берлине? — пробормотал он, провожая взглядом пару возрастных женщин, вышедших из садового магазина.

Лиза хмыкнула.

— Не знаю, смотря что ты считаешь добрым.

— Разве это не универсально?

Они остановились у собора в романском стиле. Сердце Оливера забилось чаще, когда он встал под каменными квадратными башнями.

— Наверное, должно быть универсально, — сказала Лиза, держа Хааса за руку, — ну, хочешь зайти?

Оливер кивнул. Внутри собора святого Петра прохладно. Здесь, среди белых стен, пропитанных ладаном, плечи Оливера наконец расслабленно опустились. Они с Лизой молча сидели на деревянной скамье под пристальным взором святых, высеченных в камнях под аркадами. В лучах света, пронзающих окна, летает пыль. Перед глазами Оливера плыли образы: от франков, крутящихся вокруг каролингской гимназии на этом месте, до знатных горожан в изящных шаперонах, собравшихся здесь на молитву и до солдат британского гарнизона, гуляющих на площади перед храмом.

Через полтора часа наконец поднялся ветерок. Оливер и Лиза завернули на Хердерштрассе, где Лиза рассмеялась, показывая пальцем на стоматологию, расположившуюся в двухэтажном угловом здании.

— Расскажи ещё раз, как тебе вырывали зубной нерв там! — хохотала она, пока Оливер закатывал глаза.

— Лучше вспомни, как тебе удаляли зуб мудрости и ты целых два часа не могла говорить, — отвечал он, улыбаясь уголками глаз.

— Ну хватит! — завозмущалась Лиза.

— А что, это были лучшие два часа в моей жизни…

Узкая, мощённая булыжником дорога привела их к кирпичному домику, покрытому хмелем и мхом.

— Вот и всё, — представила этот дом Лиза.

Домик на Хердерштрассе

— Недурно, — произнёс Оливер, глядя на двухэтажный дом, растянувшийся на шесть французских окон с белыми рамами в длину и три таких же окна в ширину.

Зелёная входная дверь с подвешенным на цепи фонариком открылась. Парадная оказалась совсем миниатюрной.

— Очень даже мило. Может, я остановлюсь прям здесь, под дверным ковриком? — спросил Хаас.

Лиза закатила глаза.

— Ну что такое? После Берлина ты брезгуешь малоэтажной уютной застройкой и чистыми квартирами?

— Да нет же, просто дед… — начал объясняться её спутник.

— Что дед? — подняла она бровь.

— Понимаешь, я немного стесняюсь его.

Девушка рассмеялась, по парадной пронеслось эхо.

— Ты думаешь, что сначала он согласился, чтобы мы пожили с ним, а сейчас вдруг прогонит тебя? — спросила Лиза, продолжая хохотать.

Оливер фыркнул и сложил руки на груди:

— Ну а вдруг я сходу сделаю что-то не так.

— Слушай, дед сам всегда был очень скромным и стеснительным, так что… — она тыкает его в бок локтем. — Просто расслабься.

Лиза вставляет ключ в крайнюю правую дверь. Квартира открыта. Первым в глаза Оливера бросается полностью деревянный пол и просторная прихожая. Они разуваются и проходят вперёд. Впереди большая зала с зелёным ковром, широким светло-коричневым диваном годов из восьмидесятых, журнальным столиком с изогнутыми ножками и белой скатертью с бахромой. На стенах бежевые обои с маленьким цветочным узором, несколько небольших картин. К стене приставлен лакированный деревянный шифоньер, за стеклом которого стояли хрустальные бокалы, рюмки и стаканы. На маленькой-маленькой тумбе стоит телевизор с огромной диагональю.

Оливер присвистнул:

— Памятник эпохе, а?

— Ты как раз любишь всё винтажное.

Слева от гостиной расположилась кухня, совсем небольшая, где помещалась лишь мягкая скамья, маленький холодильник, обеденный стол и плита с парой шкафчиков. Соседняя дверь вела в совмещённую с туалетом ванную. Справа от гостиной две комнаты. В одной, с тёмными зелёными обоями и выходом на балкон, такой же диван, как в зале, красный ковёр и полки в углу, тянущиеся от пола до потолка. Оливер прошёл глубже в комнату и остановился перед углом. С самого низа он был заставлена иконами: Христос, Мария, Франциск Ассизский, Бенедикт Нурсийский. Но особенно много было образов Ульриха Аугсбургского. Всю композицию венчает распятие под потолком, где Иисус с искажённым от боли лицом свисает над комнатой.

— Он… Особенно почитает его? — спросил Хаас, рассматривая очередную икону с Ульрихом.

Лиза кивает:

— Ещё бы. Его назвали в честь него.

Оливер бродит взглядом по комнате. На маленьком столике у дивана он замечает фотографию пожилой женщины с чёрной лентой. Рядом засохшие цветы.

— Бабушка, — комментирует Лиза и берёт спутника за руку, спокойно уводя из комнаты.

Соседнее помещение — контрастно светлое. Бело-голубые стены, белые шторы, двухспальная кровать с белым постельным бельём, бежевые тумбочки, серые плинтуса, серый компьютерный стол у окна и белые стулья. Из всего явно выбивалась только зелёная настольная лампа с таким же зелёным абажуром.

— Я так понимаю, это для нас? — уточнил Оливер, а затем плюхнулся на кровать.

— Именно, — подтвердила Лиза и тоже упала на постель, прижавшись затем губами к щеке Оливера.

— А где он сам?..

Лиза пожала плечами:

— Полагаю, решает всякие нюансы с поездкой. Через три недели он уже должен быть в монастыре, поэтому он много суетится.

Затем она облизнулась и посмотрела на Хааса с прищуром. Голос её стал ниже:

— А вот мы можем делать всё без лишней спешки…

Она прильнула к его губам и взяла руками его щёки. Поцелуй долгий. Их обоих бросило в жар.

Бройманн

Оливер сидит за компьютерным столом и смотрит в распахнутое настежь окно, выходящее на Хердерштрассе. Солнце уже давно село, но жара и не думала отступать. Хаас улыбается. Он смотрит на каменные и кирпичные домики на улице, утопающие в плюще и хмеле, и он не может перестать улыбаться.

— Иди сюда, — зовёт, зевая на кровати, Лиза.

— Не сейчас, погоди немного… — отвечает Оливер.

Он поднимается со стула и высовывается на улицу, вдыхая полной грудью сухой и горячий воздух.

— Насколько же это… Лучше…

— Ну что там? — протянула Лиза страдальчески, потягиваясь в постели.

— Ты просто не представляешь, как нам повезло с местом, — мечтательно бормочет Оливер, — по сравнению с Фриц-Ройтер Аллее… Нет, даже не хочу вспоминать.

Он вздрогнул и поморщился, причём совершенно не притворно. В дверях вдруг зазвучало протяжное и хриплое «мяу». Ну, вернее, «мъя-я-я-яу». Оливер едва не вывалился через раму, Лиза дёрнулась. На пороге потягивался, оттопырив огромную задницу, невероятно лохматый кот серого цвета. Его усы и брови были закручены, в пасти остался один клык.

— Ну и урод, — констатировал Хаас, подняв бровь в недоумении.

— Оли!.. — возмутилась Лиза, на кровать которой неуклюже вскарабкался кот. — Это Гроссманн. Ему... Около двадцати, кажется.

Глаза Оливера округляются.

— Сколько?! Это какое-то адское чудовище, по-любому...

Но Лиза грозно зыркнула на Хааса, теперь держа кота в руках.

— А, вот как... — вздохнул Оливер и подошёл к кровати, с недоверием глядя на кота.

Кот тоже смотрел на него с недоверием, и они оба, кажется, считали себя совершенной формой жизни на фоне друг друга, и обоих это устраивало. Оливер хмыкнул и протянул к коту руку, чтобы погладить. "Так и быть, окажу тебе милость и поглажу", — подумал Хаас. "Так и быть, окажу тебе милость и позволю погладить", — подумал Гроссманн. Но мохнатный зверь, кажется, первым дал слабину и довольно замурчал, прикрыв глаза. Оливер триумфально улыбнулся и начал тискать животное.

— Какой же ты страшный, да ещё и тупой... — улюлюкал он.

Лиза закатила глаза.

— С чего ты взял, что он тупой?

— Ну посмотри на его тупую морду... — отвечал Хаас.

Но Гроссманну, кажется, было всё равно на комментарии. Он с наслаждением зевнул, продемонстрировав отсутствие зубов.

Замок входной двери щёлкнул, Оливер замер в напряжении и волнении. Дверь хлопнула, и в коридоре показался маленький, но жилистый старик в клетчатой рубашке и брюках — Ульрих Бройманн. Он окинул комнату маленькими чёрными глазками и потёр бороду, на которой практически не было седых волос.

— Ну что, молодёжь? — спросил он, сжимая в руке пакет, в котором звенело стекло.

— Привет, дедушка, — отозвалась Лиза.

— Здравствуйте, — почти воскликнул Оливер, вскочил с кровати и энергично пожал морщинистую руку.

— Привет. Ну, как дела? Как Берлин?

— Ничего хорошего, — вздохнул Хаас, предвкушая, сколько ещё раз ему зададут этот вопрос.

Ульрих ушёл в тёмную комнату с иконами, а Оливер подошёл к Лизе и шепнул ей на ухо:

— Он будет пить чай?

— Спроси у него, — пожала плечами Лиза.

— Я не могу...

Девушка прыснула смехом:

— Не наорёт же он на тебя, ну. Он сам стесняется.

Хаас набрал в грудь воздуха и вышел в коридор, где сразу столкнулся с Бройманном.

— Ну что, чай пить будете? — спросил дед, поджав затем губы и задержав дыхание.

— Да, мы... Как раз собирались предложить, — выдохнул Оливер.

Гроссманн, сидевший теперь на подоконнике на кухне, фыркнул и отвернулся к окну. Белый чайник с цветочным узором встал на плиту и вскоре засвистел. Все расселись с полными кружками чёрного чая, в центре стола — печенье в вазе. На пару минут повисло молчание, которое первой прерывает Лиза:

— Ты сегодня поздно, дедушка.

— Я заскочил на вечернюю мессу, а потом в сауну.

И снова молчание. Лиза тыкает Оливера в бок и тот выдавливает:

— Ну а... В целом как дела?

Ульрих вдруг задумывается.

— Да помаленьку. Всё слава Богу. Устал только, скоро уже спать пора, — он замолкает и бросает взгляд на Гроссманна, всё ещё сидящего у окна, — а вы как? Как Оливер доехал?

— О, это было что-то, — смеётся Хаас, — сначала оказалось, что мой поезд приехал и уехал раньше, и мне пришлось менять билет, потом почти пять часов пути со сломанным кондиционером... Словом, проклятый Берлин совсем не хотел отпускать.

— Твой любимый город, как-никак, — хихикнула девушка.

— Лиза!.. — обиделся Оливер.

— С чего же такая неприязнь? — поинтересовался Бройманн.

Хаас вздохнул, будто готовясь отчеканить зазубренную речь:

— Грязь, мало природы, слишком много людей, притом весьма неприятных, куча маргиналов, мигрантских гетто...

— А как ты мечтал... — протянула Лиза.

— Но я же не знал... Я думал: университет Гумбольдта — какая роскошь! Какое образование! Сердце Германии! Но не мог же я предвидеть, что и обучение пойдёт через силу, и город при жизни раскроется совсем иначе...

Оливер сделал глоток чая, брови его опустились, он тоже посмотрел на Гроссманна.

— Вот как. И сколько тебе осталось? — спросил Ульрих мягким и меланхоличным тоном.

— Последний год, — вместе ответили Лиза и Оливер.

— Вообще, грех ему жаловаться — с ним учится его друг Пауль, — рассказывает девушка.

— Да, но ему-то город нравится и он хочет там остаться! Да и нет сил с ним видеться как-то, когда мы там…

Кружка Хааса была уже пуста, но он делал вид, что пьёт. Ему не хотелось уходить, но и говорить, кажется, было уже не о чем. В конце концов Ульрих поднялся и направился в свою комнату, сказав:

— Ладно, всем доброй ночи. Не поможете завтра перебрать альбомы и старые флешки?

— Конечно, — отозвался Оливер, Лиза тоже кивнула.

Двойная дверь закрылась. Хаас и Вайсфельд переглянулись.

— Надеюсь, всё нормально, — сказал Оливер, почесав затылок.

Лиза начала раздражаться:

— Да расслабься уже.

Она закрыла глаза и быстро смягчилась, взяла его за щёки и проговорила почти кошачьим голосом:

— Ну и стресс сегодня у тебя, а? Целое знакомство с родственником, какой ужас... Пойдём спать? Только помойся — ты весь вспотел, кажется.

Натрупер Хольц

Среди типичных фотокарточек с рыбалки, охоты и семейных поездок Оливер уцепился за несколько моментов: во-первых, Ульрих Бройманн вот уже два десятка лет стабильно бывает в Монтекассино среди бенедиктинцев, а во-вторых, Ульрих Бройманн — бывший вратарь клуба местной крайслиги. Оливер взял фотографию из альбома, где Бройманн в чёрном вратарском свитере стоит в центре среди десяти бело-зелёных зебр.

— Ого... Вы играли в воротах? — с трепетом и изумлением спросил Оливер.

Ульрих, до сих пор небрежно перебиравший карточки, внимательно посмотрел на фотографию сквозь прямоугольные очки. Он едва слышно ахнул и улыбнулся.

— Девяносто... Второй год, кажется. Мы заработали повышение в том сезоне, а на призовые я купил себе новые кроссовки.

Бройманн покачал головой и мечтательно прикрыл глаза.

— Оли тоже вратарь, — вставила Лиза, положив руку на плечо молодого человека.

— И как, успешно? — спросил Бройманн живо, вскинув брови.

— Ну... Когда как. Я выступал на турнире в университете, где мы вылетели в стыках, сыграв 1-0... Я совсем не профессионал, — забормотал, чуть покраснев, Оливер.

Ульрих понимающе кивнул:

— Ну, ничего страшного... 1-0 — неплохой результат. Я почти до сорока лет нигде не играл, пока один друг однажды не порекомендовал меня в местный клуб. После просмотра меня взяли и я решил остаться.

— Ты тоже когда-нибудь окажешься в настоящем клубе, я уверена, — промурчала Лиза и погладила Хааса по волосам.

Оливер фыркнул:

— У меня и так есть клуб... "Траубе".

— И где же вы играете? — спросила Лиза, положив голову на руки.

— Где придётся... Пока что. Всё ещё впереди.

Ульрих вдруг молча встал и вышел из кухни. Спустя минуту гремения дверцами шкафов он вернулся, держа в руках чёрный свитер с толстыми рукавами.

— Вот, примерь-ка, — сказал он, протягивая форму Оливеру.

Хаас натянул на себя свитер, который пришёлся как раз по размеру. Восьмиконечная голубая с розовым вкраплением звезда — логотип фирмы «Reusch» - заставляла Оливера задержать дыхание от восторга. Он поднимал руки, прощупывал ткань, глаза его сияли.

— Ну как? — спросил Ульрих.

— Просто отлично!.. Спасибо большое, правда... — проговорил Оливер.

В голове Хааса всплыли образы из Берлина. Вот он в чёрной водолазке и серо-чёрных перчатках с разорванными швами, вот в штрафную уже вбегает нападающий с мячом, а Оливер бросается в его ноги, накрывая мяч одновременно с ударом. Тот матч закончился поражением, и, сидя на газоне, Хаас провожал взглядом вратаря соперника, бывшего в полной экипировке, высокого, расслабленного. «Чем мы отличаемся? — думал он. — Формой? Ростом? Менталитетом? Где ключевая разница? Почему он не пропустил? Из-за удачи? Или он оказался увереннее?». И Оливер не находил ответов ни на один из вопросов, наверняка он знал лишь две вещи: во-первых, ему хочется домой, в Оснабрюк, а во-вторых, он хочет выглядеть лучше во всех смыслах.

Лиза щёлкнула его по носу, и Оливер снова оказался на кухне.

— Ты чего завис? — спросила она.

— Я просто прикидывал, когда можно будет проверить свитер в деле. Спасибо ещё раз, — пришёл в себя Хаас.

Ульрих довольно хмыкнул:

— Ну вот, хоть пристроил вещь, а то пришлось бы выкинуть...

***

Среди массива елей и сосен в западной части города блестела зелёная плешь. Плешь эта представляет собой поляну с двумя футбольными воротами и неаккуратно разметкой, которую давно никто не подкрашивал. На поле пятеро. У штанги сидел плотный блондин, рядом крутился, пиная мяч, долговязый парень с квадратной челюстью, у которого суставы просвечивались через тонкую кожу и напоминали шарниры, на перекладине подтягивался ещё один, атлетичный, чуть поодаль стоял довольно низкий и жидкий, а на траве распластался кудрявый с роскошной шевелюрой. Это Отто Дорфманн, Леон Ланге, Пауль Крафт, Фабиан Рихтер и Эмиль Краузе.

— А вот и Хаас, — произнёс Ланге, вскинув брови и двинувшись навстречу Оливеру.

Сам Оливер с довольной мордой поправлял плотные рукава нового-старого свитера, зажимая подмышкой пару ярко-оранжевых перчаток с изображением кошки в протяжном прыжке.

— Салют, Леон, — улыбнулся Хаас и пожал руку Ланге.

Внутри что-то ёкнуло. “Салют”. С этой фразой он впервые открывал дверь коммунальной квартиры в Берлине три года назад, по этому приветствию его запомнили её жильцы и по ней же дали прозвище — “Оли-Салют”.

— Я думал, ты позже приедешь, — задумчиво протянул Ланге, смотря куда-то мимо.

Остальные ребята тоже подтянулись к Оливеру.

— Фабиан сказал, что готов играть в защите, — сказал Дорфманн, сдерживая улыбку.

— Действительно? — удивился Хаас и пнул мяч в сторону Рихтера.