Czytaj książkę: «Иосифу очень одиноко»
Осе очень одиноко.
Он не знает, любит или нет одиночество, хотя факт остаётся фактом: с самого раннего детства оно его преследует. Ося рос один в семье, Ося не был нужен родителям, Ося не был интересен сверстникам.
Осю не буллили в школе, не били за оценки, не отбирали телефон, не ругали – на Осю просто не обращали внимания.
Иногда Ося думал, что его не существует, иногда обвинял себя в собственной скучности и гадкости. Ося искал причину в других и в себе, но причины не было, предпосылки отсутствовали.
Ося изучал анатомию, психиатрию, психологию, литературу, историю, политику, географию, Ося учился играть в компьютерные игры, танцевать, разбираться в жанрах музыки, осваивать игру на инструментах. Ося разбил школьное окно в пятом классе, однако никто не обратил внимания. Он сломал стул в кабинете биологии, он побил одноклассника, он ощущал на себе взгляды других, но ему толком ничего не говорили и не ругали, не пытались остановить.
Конечно, это было не так. Ося вырос, но Ося очень слабый и любит себя жалеть, поэтому преувеличивает свои воспоминания и фальсифицирует их, допуская влияние своего нынешнего состояния.
Одно неизменно и явственно – Осе очень одиноко.
Тоска владеет сознанием и тянет на дно общества, Осе очень грустно и вновь одиноко.
Ося попытался завести девушку, Ося тратился на материальные блага и духовные выражения любви, но Ося не ощущал влюблённости, как таковой, ему просто надо было заполнить ту пустоту, ту дыру, зияющую в его жизни так заметно и отчётливо, что стыд пробирает до каждой клеточки организма. Такое колоссальное упущение в развитии привело к эмоциональной тупости и неполадкам.
Осе кажется, что он аутист. Недостатки расстраивают его.
Ося около нескольких лет жил один и плесневел в затхлой тишине уродливой антисоциальности и неприспособленности к обществу.
Осе жаль нерождённых детей. Это были возможные будущие потенциальные спасители друг друга от одиночества, а теперь…
Жалкая неполноценность Оси – неотъемлемая часть его самого. Он не видит свою личность даже в теории заполненной и удовлетворённой, хотя потребности ни в чём не испытывает. Можно спросить, – а можно и не спрашивать, скорее всего, никому неинтересно, – а как же потребность в людях, раз Осе очень одиноко?
А Ося свыкся. Прошёл период печали и непонимания собственного одиночества.
Иногда вещи, к которым привыкает человек, становятся не просто терпимыми, а почти приносящими наслаждение.
Иосиф испытывает жуткую тоску. Ему действительно становится страшно от ощущения покинутости и брошенности.
Пространство давит.
Иосифу очень не нравится метель за окном. Он ненавидит зиму. Холодно, мерзко, темно, нельзя спрятаться на улице, а дома особенно тяжело. У Иосифа дилемма.
Иосиф сбегает в отель, снимает комнатку, запирается на все доступные замки, закрывает окна, опускает жалюзи, задёргивает шторы, включает везде свет, открывает все межкомнатные двери, двигает постель к стене, забивается в самый угол, откуда есть обзор на всё пространство, направляет взор на поворот в коридор и ждёт появления тени, внезапного набега, прислушивается. Вроде, у него, а вроде и в других номерах. Главное, что сзади никто не может смотреть, иначе бы его мозг отчаянно бился в параноидальных конвульсиях.
Иосиф слышит скрип, в ванной капает.
Вопреки своим желаниям, ожиданиям, планам и надеждам, Иосиф засыпает, склонив голову на подушку и завернувшись в клубок в том же углу.
Иосиф открывает глаза и оказывается в длинном узком коридоре, однако ощущения давящих стен нет, они стоят на месте и словно являются бесконечными, заклеенные листовками со стёртыми размытыми номерами, текстами, фотографиями.
Иосиф двигается вперёд, не прилагая особых усилий для ходьбы, изредка путаясь в собственных ногах, но не останавливаясь и размеренно шагая дальше. С каждым шагом он всё тяжелее дышит, комом в горле оседает что-то негативное, похожее на отвращение, оно и мешает вдохнуть глубоко.
Пока Иосиф отвлекается на собственные ощущения, вокруг обстановка сменяется, мелькают закрытые окна, а те, что открыты, белы, как мел, ввиду метели, ворвавшейся даже в его сновидение. Его трясёт, ноги подкашиваются, а уже через пару секунд мелькает не осознание, не понимание, а сухой факт того, что он в поезде, словно эта информация была с ним изначально, имела априорный характер и пригодилась почему-то только сейчас, а, может, он двигался всё это время, зная её.
Мелькают не только окна, но и двери, в которые Иосифу страшно стучать. Там занято, зачем мешать?
Движение стало автоматизированным и слепым, все шторки на окнах подняты, белоснежный свет врывается в пространство, мерещатся тени столбов и деревьев, земля, небо, снег сливаются в одно целое. Окна открываются, срываются, впускают промозглый холод, Иосиф боится холода, Иосиф не любит зиму, он обнимает себя за плечи и идёт быстрее, дрожь в горле и в теле делает дыхание судорожным, глаза жмурятся, впереди ничего не видно, кроме комьев снега. Холод охватывает со всех сторон, впускает в свои косматые ледяные объятия, как в руки Снежной Королевы.
Иосиф разлепляет глаза, трёт их, смахивает с ресниц снег и замечает исчезновение обстановки вокруг. Комнатка одинока, пуста, совершенно пуста, даже его самого в ней нет, он на балконе, он морщится и дрожит от холода, смотрит вперёд и не видит теней.
Иосиф поворачивается и видит тень на чужом балконе. Тянущиеся руки ему не нравятся, он неприязненно отворачивается и смотрит вниз, часто моргая. Снег скоро облепит его полностью, он станет снеговиком, уродливой скульптурой, достопримечательностью отеля, может, даже города, которую дети будут тыкать пальцами, с любопытством и усмешкой разглядывая, а взрослые закатывать глаза. Может, кто-то одинокий встанет рядом и станет таким же. Коллективное одиночество.
Тень истошно кричит. Иосиф прикрывает глаза и старается уснуть.
Иосиф следует дальше, рассматривая всё вокруг и замечая закрытые настежь окна, но холод всё равно стоит в поезде и врывается тысячами тонких зубьев под кожу, невидимыми, но ощутимыми нитями растекаясь вдоль всего тела.
А потом поезд закончился, Иосиф оказался вне его. Рельсы под ногами покрылись тонкой коркой льда, но видно его не было, лишь скользко.
Иосиф посмотрел по сторонам, прислушался к глухой тишине, вгляделся в белизну одного из направлений рельс и ахнул. Две яркие фары слепили глаза, поезд нёсся и рвал от скорости цепи на колёсах, поглощая одинокую фигуру на рельсах.
