Czytaj książkę: «Дистиллят тени»
Глава 1: Стеклянный саркофаг
Матиас проверил конфорки четыре раза, прежде чем позволил себе поверить, что они выключены. Это не было неврозом — во всяком случае, он убедил себя в этом много лет назад. Невроз подразумевает иррациональность страха, а его страх был абсолютно, математически рационален. Природный газ не имеет запаха. Точнее, имеет, но не для него. Одорант, который добавляют в метан — этилмеркаптан, — существовал для Матиаса лишь как теоретическое понятие: молекулярная масса 62,13 г/моль, температура кипения 35°C, порог восприятия для обычного человека 0,001 ppm. Он мог бы написать статью о его химических свойствах. Он мог бы синтезировать его в лаборатории. Но он никогда, ни разу за десять лет, три месяца и четырнадцать дней не чувствовал, как эта молекула взаимодействует с его обонятельными рецепторами. Потому что его обонятельные рецепторы молчали. Он провел ладонью над конфоркой — старый жест, ставший автоматическим. Тепло? Нет. Холодный чугун. Затем он наклонился ближе, почти касаясь носом решетки, и глубоко вдохнул. Ничего. Абсолютное, стерильное ничто. Как дышать воздухом из медицинского баллона — чисто, пусто, и смертельно опасно, если где-то есть утечка. Он выпрямился и записал в блокнот, лежавший тут же, на столешнице: «23:47. Конфорки: 1–4 — выкл. Духовой шкаф: выкл. Вентиль на стояке: положение "закрыто" (проверено визуально)».
Ритуалов безопасности было семнадцать. Семнадцать действий, которые он совершал каждый вечер в одном и том же порядке. Проверка газа была седьмым пунктом. До нее — окна (закрыты, но не заблокированы — путь эвакуации на случай пожара), входная дверь (оба замка), электроприборы (отключены от сети, кроме холодильника). После — еще десять, включая проверку детектора угарного газа. Батарейки в детекторе менялись первого числа каждого месяца, даже если индикатор показывал полный заряд.
Ему было тридцать восемь лет. Он жил один в квартире над заброшенной парфюмерной лабораторией своего учителя. И его жизнь была выстроена вокруг одного, единственного факта: отсутствия. Квартира отражала его состояние с пугающей точностью. Минимализм здесь был не эстетическим выбором, а необходимостью. Никаких ковров — они накапливают пыль и запахи, а запахи, которые он не может оценить, потенциально опасны. Гарь, дым, химикаты — все это для него не существовало. Никаких растений в горшках — влажная земля может заплесневеть, а он не узнает об этом, пока не увидит споры глазами. Никаких книг в бумажных обложках — только электронная читалка. Бумага впитывает запахи, как губка, молчаливо храня их историю, которую он не способен прочесть. Стены были белыми. Пол — серый бетон, покрытый прозрачным эпоксидным лаком. Мебель — стекло, металл, пластик. Материалы, которые не пахнут. Материалы, которые не могут "обмануть". Эту квартиру он спроектировал сам, когда семь лет назад арендовал помещение бывшей лаборатории. Три года после потери обоняния, ушли на отрицание и попытки лечения. Еще два — на депрессию. А потом он принял решение: если он не может чувствовать запахи, его мир не будет их содержать. Полная стерильность, контроль над каждым атомом воздуха, поступающего в легкие.
В углу гостиной стоял воздушный фильтр промышленного класса — тихий, почти бесшумный, он прогонял через себя весь объем помещения трижды в час. HEPA-фильтр, угольный картридж, УФ-лампа. Матиас менял их чаще, чем рекомендовал производитель. Воздух в квартире был таким же нейтральным, как дистиллированная вода — безвкусным, безликим, но безопасным. И все же даже здесь, в этом стеклянном саркофаге, он не чувствовал себя в полной безопасности. Потому что запахи были не единственным, чего он лишился.
Он подошел к холодильнику и открыл дверцу. Внутри — аккуратно расставленные контейнеры с датами. Система ротации: то, что ближе к истечению срока, стоит спереди. Он взял пакет молока и поднес к глазам. Срок годности — послезавтра. Он открыл крышку и вгляделся в белую жидкость. Никаких комков. Никакого изменения цвета. Но он знал, что молоко может быть испорченным задолго до того, как это станет заметно глазу. Бактерии размножаются бесшумно и невидимо, и единственный свидетель их работы — кислый запах, которого он не услышит.
Когда-то он мог определить свежесть продукта за секунду. Один вдох и обонятельная луковица, этот древний страж мозга, мгновенно выдавала вердикт: «свежее», «на грани», «опасно». Теперь он полагался на этикетки, таймеры и визуальный осмотр, который был таким же эффективным, как попытка оценить температуру воды, глядя на градусник без шкалы. Он вылил молоко в раковину. Лучше перестраховаться.
В шкафу над раковиной стояли консервы и сухие пайки. Еда, которая не портится. Еда без запаха. Крекеры, рис, макароны, белковые батончики. Его рацион состоял из текстур: хрустящего, мягкого, вязкого. Вкусовые сосочки работали исправно — сладкое, соленое, кислое, горькое, умами, — но вкус без обоняния был лишь тенью самого себя. Усеченным алфавитом, в котором остались только гласные.
