Czytaj książkę: «Шолохов. Незаконный»

Name: Шолохов. Незаконный
Author: Zachar Prilepin
ISBN: 978-5-235-04762-4

Czcionka:

Благодарю за огромную помощь, оказанную мне в работе:

– внука писателя Александра Михайловича Шолохова, когда-то предложившего мне взяться за этот труд и тем самым оказавшего автору великое доверие;

– дочь писателя Светлану Михайловну Шолохову, несказанно поразившую меня, о чём подробнее будет сказано ниже;

– литературоведа Юрия Александровича Дворяшина, давшего мне многие дельные советы.

Посвящаю эту книгу памяти:

– Валентина Фёдоровича Юркина, многолетнего руководителя «Молодой гвардии», крепкого и жизнелюбивого советского человека;

– Андрея Витальевича Петрова, главного редактора издательства, добрейшего мужика, с которым мы договорились сделать эту книгу, но результата он уже не увидел;

– Родиона Владимировича Графа-Сафонова, моего друга и сослуживца, многократно перечитывавшего любимого своего писателя Шолохова и погибшего в мае 2022-го в боях за русскую землю.

Глава первая
Казак Кузнецов

* * *

Шолохова часто вспоминают так. Красивый, спокойный человек с удивительными – внимательными и будто улыбающимися чему-то – глазами слушает.

Все высказываются, спорят, перекрикивают друг друга, – а он в уголке присел и молчит.

Если и скажет, то каждое слово выложит бережно.

И слово покатится по столу как пасхальное яичко.

Прокручиваешь его жизнь – к началу или к закату – схожая картина.

Совсем ребёнок, босоногий казачок, стоит возле кружка хуторских стариков, не откликается на призыв сверстников продолжить игру: вслушивается. Только жилка на виске пульсирует.

Мать поёт песни – малоросские, казачьи, русские, – немеет, вникая; помнит почти каждую наизусть. Насыщается песнями, как солнцем и ветром.

К отцу наезжают знакомые: тулится возле, наблюдая явившихся – мещан, купцов, крестьян, казаков; ребёнка снедает неизъяснимое любопытство.

Темнеет уже – и вдруг отец, оборачиваясь, чтоб окликнуть жену, видит поразительные, из потусторонья взирающие глаза единственного сына.

«Сынок, и ты здесь?»

Тот еле заметно кивает; отвечает шёпотом, утвердительно: здесь.

Он был здесь всё это время, не мешал, не дышал.

Казаки на покосе, статные казачки у Чира или Дона, ребятня на рыбалке, гомон, ругань, шутки – всё липло к нему.

Сознание его было – пчелиные соты.

Едва ли явственный переизбыток этого любопытства был осознан им самим. Он не догадывался о предназначении своей памяти.

Собрались в одном курене старый и юный, белый и красный, чистый и чёрный – для общей исповеди.

Он всё запомнил.

Не свои страсти и метания – а саму жизнь, как она есть.

Ничего не забыл; спрятал в сердце, – как ребёнок прячет самую удивительную находку и несёт в ладони к отцу.

Пётр Луговой, ближайший шолоховский товарищ в тридцатые, так рассказывал: «Встречаясь с людьми, беседуя с ними… Шолохов ничего не записывал. Он всё это запоминал в точности…. Шолохов называл фамилии, имена, отчества людей, с которыми говорил, с которыми встречался… приводил многочисленные факты… описывал лица людей, которых видел, лица девушек, платки, которыми они были покрыты, их цвет и качество».

Театральный режиссёр Леон Мазрухо с удивлением замечал: Шолохов помнил, когда в прошлом году – и в позапрошлом, и за год до того, и за десять тоже – пошёл первый снег и когда случился перелёт осенних птичьих стай.

Композитор Иван Дзержинский, объездивший с Шолоховым десятки селений на Верхнем Дону, удивлялся тому, что писатель знал неисчислимое количество казачьих песен: «Я спрашивал многих местных жителей, видел ли кто-нибудь из них Шолохова с записной книжкой. Все, с кем я говорил, отвечали отрицательно».

Корреспондент «Большевистской смены» в 1940 году спросил: «Какое место занимает в вашей работе записная книжка?» Шолохов отвечал: «А у меня нет. Как-то в голове всё держу…»

Дочь Светлана вспоминала, что «благодаря исключительной памяти» её отец «сел писать 2-й том “Поднятой целины”, даже не перечитывая первый, а между ними было около 20 лет…»

Писатель Николай Корсунов, товарищ Шолохова по казахстанским его охотам, заехав в станицу Вёшенскую – это уже начало 1970-х, – удивлённо заметил: «Поражаюсь цепкой, ясной памяти Михаила Александровича. Он вдруг называет имена уральцев, с которыми, быть может, всего один раз встречался, да и то случайно…

– Как дела у Шубина? А как со здоровьем у агронома Третьяка? Он ведь прибаливал…»

Это с детства у него.

Двоюродный брат Александр Сергин: «Детская любознательность Михаила была чрезвычайно разнообразна. Он числился постоянным наблюдателем казачьих свадеб, песен и задорных плясок. Ко всему новому проявлял огромный интерес, отличаясь замечательной памятью».

Не то чтоб у Шолохова имелся гипертиместический синдром – так называется способность запоминать и воспроизводить аномальное количество информации, – но что-то наподобие точно было.

Шолохов, впрочем, никогда этим не бахвалился и серьёзно к этому не относился.

Кажется, многое он унаследовал от матери, Анастасии Даниловны. Луговой вспоминал, что она была «тактична, умна, выдержанна, очень наблюдательна, малоразговорчива, но каждое слово было на месте».

Все определения подходят её сыну, как влитые.

Вёшенский колхозный руководитель Плоткин вспоминал про главное качество Шолохова: «…умел слушать. Он умел слушать так, что собеседнику казалось очень важным всё, о чём он говорит…»

Запомнившееся разрасталось в его сознании как огромное дерево, пуская корни, давая плоды.

Потом, много-много позже, с годами эта невероятная память стала понемногу рассеиваться, терять прежнюю цепкость.

Быть может, не всё уже хотел помнить.

Быть может, что-то хотел забыть навсегда.

Пришедший к вам в дом, он будет молчать, улыбаться – той самой улыбкой, которая успокоит всякого. «Я знаю тебя, человек, – будто бы говорит эта улыбка, – я слышу тебя».

Всё, что нуждается в словах, – он уже произнёс.

* * *

Род Михаила Александровича Шолохова ведут от новгородского крестьянина XV века Степана Шолоха. Прозвище это чаще всего производят от слова «шорох» – давали его ребёнку то ли очень тихому, то ли, напротив, громкому, чтобы был потише. Есть и другой возможный источник: слово «шолохий», то есть «шероховатый лицом», которым в старину называли переболевших оспой.

После Степана Шолоховы теряются в глубинах времён, но в середине XVII века эта фамилия появляется на Рязанщине.

В переписной книге 1646 года записан житель города Зарайска Гаврило Дорофеевич Шолохов. Но первый выявленный предок писателя – не он, а Фирс Борисович Шолохов. Предположительно его отец Борис был сыном Гаврилы Дорофеевича.

В 1680-х Фирс был дворовым у боярина, затем поступил в пушкари и поселился в Пушкарской слободе Зарайска. Впервые он упоминается в 1686 году, когда в числе иных зарайских пушкарей был послан на службу в полк воеводы Леонтия Романовича Неплюева.

Фирс Шолохов участвовал в военных походах, в том числе в первом крымском походе 1687 года под руководством князя Голицына. В 1696 году Фирс и его старший сын Сенька были задействованы при постройке стругов. На этих же стругах в том же году они отправляются в Азовский поход Петра Великого. В списках, где перечисляются пушкари, имя Фирса Шолохова называется в первых строках. Значит, был он замечен, и в боях проявлял сноровку и мужество.

Четыре сына Фирса пошли по отцовской стезе, став пушкарями. В том числе самый младший – прапрапрадед писателя Сергей Фирсович Шолохов. Предположительно он родился до 1710 года, а умер до 1744-го. Сын его, прапрадед писателя – Иван Сергеевич Шолохов – тоже был пушкарём.

В течение трёх поколений Шолоховы, во-первых, являлись военными, а во-вторых, несколько десятилетий подряд вместе с донскими казаками участвовали в походах на Крым и Азов.

Одним из самых удачливых военачальников Азовского похода 1696 года оказался бывший есаул Степана Разина Фрол Минаев, вовремя отошедший от бунтовщика, потому избежавший наказания и, более того, избранный впоследствии войсковым атаманом Всевеликого Войска Донского.

Так род Шолоховых пересекается с древнейшей казачьей историей: не станем утверждать, что прапрапрадед писателя Фирс Шолохов и разинский есаул Фрол Минаев были знакомы, но при осаде Азова они, конечно же, могли видеться.

Сам писатель ничего о своих славных предках не знал: данные о пушкарской династии Шолоховых были разысканы совсем недавно. Но кровь нескольких поколений пушкарей Шолоховых в нём текла и сказывалась.

Среди уроженцев Зарайска значатся одиннадцать погибших участников Великой Отечественной, носивших фамилию Шолохов. Все они являются писателю дальней роднёй – ветви того рода, что разросся от пушкаря Фирса и его сыновей.

* * *

Рязанская земля была в XVII веке окраиной Русского государства; пушкарям не раз и не два приходилось сталкиваться с набегами крымских татар, ногаев, иных кочевых орд.

Земли ниже по Дону в те времена продолжали именоваться Диким полем; обитали там вольные люди – казаки.

Пополнялось казачество как раз рязанскими, тульскими, белгородскими, тамбовскими, волжскими охочими людьми.

Рязанские пушкари и донские казаки различались по социальному статусу, но были близки по роду занятий. Когда случался очередной поход, рязанцы и донцы опознавали друг друга лично, ладя и в бою, и в миру – скажем, в торговле.

Прадед писателя, Михаил Иванович Шолохов, часто бывал на Дону – уже не по военному делу, а по торговому: он стал первым в роду Шолоховым, перешедшим в мещанское сословие.

Дед писателя, Михаил Михайлович, по отцовскому примеру ещё подростком явился на Дон – трудиться, торговать. Первое упоминание его в документах – это 1852 год: тогда он служил в мануфактурной лавке купца второй гильдии Мохова Василия Тимофеевича. Запомним эту очень важную для нас фамилию – Мохов.

Поначалу Михаил Шолохов снимал квартиру в станице Вёшенской. По работе ездил закупаться товарами в Богучар и станицу Урюпинскую. Ещё молодым человеком ему удалось сколотить капитал, подняться, стать купцом третьей гильдии. Позже он дорос до второй гильдии (купцов первой гильдии в Вёшенской не было вовсе). Заимел три собственные мануфактурные лавки – в Вёшках, в Дудареве и в Кружилине, – и два питейных подвала. В конце концов стал третьим по обороту среди станичного купечества.

При этом грамотой Михаил Михайлович не владел, а бухгалтерию вёл зарубками на досках. Дважды в огромных вёшенских пожарах сгорали все его лавки (в станице Вёшенской не было воды – её возили в бочках с Дона) – и оба раза всё нажитое восстанавливал. Похоже, имел хорошо вложенные или спрятанные накопления.

В жёны взял он дочь того самого Василия Тимофеевича Мохова – Марию. Венчались они примерно в 1857 году в станице Вёшенской, в церкви Святого Михаила Архангела. Напротив той церкви отстроили вскоре свой дом: четырёхкомнатный, крытый жестью. Надо понимать: два крепких капитала – моховский и шолоховский – могли себе это позволить.

Дом тот тоже запомним – он неоднократно будет фигурировать на страницах «Тихого Дона».

Удивительно – Моховы тоже происходили из рязанского Зарайска. Род Шолоховых с родом Моховых так или иначе пересекался очень давно – возможно, за несколько столетий до рождения будущего писателя.

Отцовская линия его – целиком, если вглубь рода нырнуть и оглядеться, – происходит из Рязани.

* * *

Через несколько лет после свадьбы Михаил Михайлович Шолохов построит свой собственный, крупный мануфактурный магазин.

Шолоховы начали догонять Моховых по торговому размаху.

В станице Вёшенской жил брат Марии Васильевны – Капитон Васильевич Мохов: тоже немалого достатка купец. Помимо упомянутых нами Моховых, имели свою торговлю Мохов Мирон Автономович (и его сыновья Алексей и Николай) и Мохов Михаил Егорович: всё это разросшиеся ветви крепкой купеческой фамилии, дальняя шолоховская родня.

Успехов в торговле на Верхнем Дону достигнут и другие представители шолоховской фамилии: Иван Кузьмич Шолохов (и его дети – Евдокия и Пётр) и Пётр Иванович Шолохов.

Два неслучайных, ухватистых рода сплелись, чтоб дать жизнь писателю. Около сорока лет Шолоховы и Моховы держали в своих руках мануфактуру, питейное дело, справляясь с любой конкуренцией в округе. Михаил Михайлович Шолохов неоднократно избирался доверенным по проверке торговой деятельности купцов: проще говоря, выявлял нарушителей законов о налогообложении. Памятуя о том, что его внук будет на исходе Гражданской работать продовольственным инспектором, можно увидеть в этом некоторую преемственность.

Будущий писатель Михаил Александрович Шолохов не просто происходил от купеческих семей. Он являлся прямым потомком двух самых известных, самых богатых на Верхнем Дону купеческих родов.

Но с того богатства мало что ему достанется. Только хватка.

* * *

Семейство купца Мохова – персонажи «Тихого Дона».

Поданы они жёстко.

«Маленькими смуглыми руками, покрытыми редким глянцем волоса, щупал Сергей Платонович Мохов жизнь со всех сторон. Иногда и она с ним заигрывала, иногда висела, как камень на шее утопленника. Многое перевидал Сергей Платонович на своём веку, в разных бывал передрягах… Богател Мохов и проживался, под конец сколотил шестьдесят тысяч, положил их в Волго-Камский банк…»

Дав герою фамилию своей бабушки и двоюродного деда, державшего огромное дело в станице Вёшенской, Шолохов, конечно же, догадывался, что пройдёт время и читатели будущих времён начнут разыскивать у романного Мохова и его родни пересекающиеся черты. И в каждой, связанной с Моховыми истории, рассказанной в романе, подозревать семейные шолоховские предания.

Совращение моховской дочки казаком Митькой Коршуновым – одна из первых сцен романа «Тихий Дон». Придумал ли Шолохов эту историю, услышал ли от кого или подсмотрел в другом знакомом ему купеческом семействе – кто знает? Но дерзостную степень откровенности сложно не оценить. Автор мог дать купцу любую другую фамилию – а дал бабкину.

Двоюродный брат писателя Николай Петрович Шолохов утверждал, что романный Мохов списан на самом деле с другого деда – Михаила Михайловича Шолохова.

Примем как мнение, но дело в том, что деда своего Михаила Михайловича будущий писатель в живых уже не застал. Впрочем, и прадеда Василия Тимофеевича Мохова – тоже. Он мог сложить о них мнение только по рассказам.

Зато застал родного брата бабушки – Капитона Васильевича Мохова.

И таким образом мог вылепить семейство романных Моховых сразу из нескольких известных ему лично или по рассказам купеческих семей.

* * *

Михаил Михайлович Шолохов с женой Марией родили четверых сыновей (Николай, Александр, Пётр, Михаил) и четырёх дочерей (Прасковья, Капитолина, Ольга, Анна). Для всех детей купец Шолохов нанимал домашнего учителя: верил, что толк будет.

Худо-бедно учёные люди на Дону были редкостью. На одного грамотного казака приходилось семь неграмотных. До 1868 года вообще не существовало Положения о приходских школах и училищах для казачьих войск и вся масса русского казачества пребывала в элементарном неведении о науках. В связи с этим, например, до начала ХХ века ни о какой авторской казачьей литературе или музыке речи не шло. Когда Положение, наконец, появилось, на приходские училища в хуторах с числом жителей не менее ста человек начали выделять 350 рублей в год. Но денег этих, увы, не хватало. Пытались собирать на местах с жителей, но, как правило, станичные сборы отказывались принимать на себя содержание училищ: старики жили без наук, и дети обойдутся.

Шолоховский дед рассуждал иначе. Купеческое звание по наследству не передавалось. Станут ли они титульными купцами – зависело от них самих. Но всё необходимое для старта Михаил Шолохов детям своим предоставил. Да и дочерей старался выдавать выгодно, не за голь какую-нибудь. Дочь Прасковья вышла замуж за купца Ивана Сергеевича Лёвочкина с хутора Каргина. Дочь Капитолина – за крепкого каргинского мещанина Николая Бондаренко. Дочь Анна – за мостостроителя Ануфрия Спасибова. Дочь Ольга – за вёшенского фельдшера Ивана Сергина.

Старший сын Николай, так и не выбрав себе жену, пристрастился к спиртному. Вверенную ему дударевскую мануфактурную лавку отца разорил. В конце концов раздал остатки товара казакам и крестьянам, крича: «От кого наживал, тот пусть и пользуется!» Просто персонаж классической литературы – даже не Чехова, а кого-то вроде Писемского.

Второй сын – Александр, 1865 года рождения, – отец нашего героя. Первое образование он получил в одноклассном приходском училище.

Саша Шолохов с детства пристрастился к чтению. Отцу это казалось полезным – в дело такой ум пойдёт. Александр действительно вырос предприимчивый, с авантюрной жилкой, вроде бы купцу необходимой. Но, увы, шолоховский отец был классическим неудачником. Все его предприятия рано или поздно заканчивались финансовой катастрофой.

Забегая вперёд скажем: удивительно, но Шолохов никогда не воспользуется историями отцовских разорений в литературных целях. На его глазах случатся такие трагикомические сюжеты – бери да записывай, но нет. Жалел ли он отца или даже вспоминать о том было ему больно – гадать не станем. Но всю жизнь писавший в известном смысле с натуры, именно этой тематики Шолохов избегнет.

Несколько раз приказчик 1-го класса Александр переезжал с места на место. Затевал то одно, то другое предприятие. Потерпев неудачу, не отчаивался. Перехватывал взаймы у женатого на сестре Александра Прасковье купца Лёвочкина – и отправлялся в Москву или в Нижний, обуреваемый новой идеей: купить там, перепродать здесь и, наконец, заработать.

Третий сын, Пётр, единственный из всех Шолоховых служил в армии. Характерный факт: в Батумском полку, куда в 1899 году попал Пётр, его тут же поставили писарем, потому что он был едва ли не единственным призывником, обученным грамоте.

Как только Пётр вернулся из армии, Михаил Михайлович женил его на дочери купцов Обоймаковых – сильной и оборотистой семьи, державшейся немногим ниже Моховых и Шолоховых. Звали дочку Анна Семёновна.

Пётр и Анна отправились в хутор Кружилин. Отец приобрёл им богатое подворье, где молодая семья открыла постоялый двор; также владели они галантерейной лавкой.

Каждый год Пётр с Анной рожали по ребёнку, и каждый год дети умирали: похоронили пятерых. Очередного решили крестить не в Кружилинской церкви (рассудив, что «у священника рука тяжёлая»), а в соседнем хуторе. Но и тот ребёнок умер. Больше в церковь не ходили, а из Кружилина уехали в хутор Плешаков.

Подворье своё Пётр продал брату Александру – и тот заселился в Кружилине. На хуторе том жило около шестисот человек: было где развернуться. Снова заработала закрытая Петром лавка: поначалу Александр сам в ней и торговал. Затем, с дозволения купца Парамонова, державшего по Дону хлебные ссыпки, Александр открыл у себя промежуточную хлебную ссыпку. Во дворе у него вечно толпились казаки и крестьяне: возились с зерном. Завертелась жизнь.

Самый младший из братьев, Михаил, служил приказчиком в Каргине у того же самого, год от года богатевшего купца Лёвочкина и открывать собственное дело пока не спешил.

Поймать торговую удачу за хвост было делом не столь простым. Конкуренция росла, мир менялся.

* * *

Станица Вёшенская, хутора Кружилин, Каргин, Плешаков – селения, где происходит основное действие романа «Тихий Дон».

У незнакомого с этой географией читателя может создаться ощущение, что роман охватывает огромные пространства.

На самом деле действие в трёх с половиной томах из четырёх происходит на, образно говоря, пятачке – за несколько часов можно объехать по кругу, если на хорошей машине.

Именно там, на этом пятачке, жили, трудились, вековали свой век Шолоховы.

Именно на этом пятачке жили, трудились, вековали свой век Мелеховы.

Это – верховья Дона, земля казачья.

Выше по Дону – Воронеж, русская губерния. Ниже – Ростов-на-Дону, место зарождения казачества.

Верховые донские казаки отличались не только от запорожских яицких или терских, но имели свои различия с донскими низовыми казаками.

На верховье сохранились с большой Россией куда более близкие связи. Верховые и внешне были едва отличимы от жителей южнорусских губерний. Низовые же от верховых отличались и внешне (куда чернявее), и речью, и крепче поднакопили особого казачьего гонора.

Если в XVII веке низовые казаки в своих письмах московским государям спокойно именовали себя русскими людьми, ушедшими казаковать, то со второй половины XVIII века началась другая история – завершившаяся, в числе прочего, Гражданской войной. Те из домовитых казаков, что претендовали на дворянство, рисовали себе небывалые родословные, что объяснимо: мужицких потомков в дворяне не брали. Так зарождалась ненаучная мифология о древнейшем происхождении казачества.

В основе неприятия большевизма на Дону имелась в числе прочего сепаратистская подкладка: низовые казаки постепенно приучили себя к мысли, что они – отдельный народ и с москалями им не по пути, тем более если это ещё и большевики.

Выбор, который сделал Михаил Шолохов в годы Гражданской, имеет во многом родовое объяснение. Всерьёз оказачившийся на уровне сознания и повадок, он вместе с тем твёрдо помнил, что его предки – русские. Всем существом разделяя трагедию казачества, равнять себя с низовыми казаками он всё равно не мог.

О себе молодой Шолохов писал: «Отец – разночинец, выходец из Рязанской губернии», – что было по факту верно, но, строго говоря, не учитывало важных подробностей.

Двести лет назад пушкари Шолоховы отвоёвывали последние рубежи донской земли у крымских татар и турок.

Без малого сто лет прошло с тех пор, как прадед Шолохова впервые объявился на Дону с торговыми делами.

Дед Шолохова, как мы помним, обжился на Дону, став донским купцом. Бабка – обжившаяся на Дону купеческая дочка, причём Моховы появились там ещё раньше Шолоховых.

Отец действительно родился в рязанском Зарайске, потому что мать его решила рожать там, – однако сразу после родов они вернулись в станицу Вёшенскую: так что никакой он не «выходец». На Дону вырос, отучился, стал приказчиком, а затем и хозяином своего дела.

Рязанский род Шолоховых давно и намертво врос в донскую землю.

Будущий писатель был донской в той степени, что имел право о себе говорить «коренной». И если потянуть эти корни – огромные глыбы донской истории можно выворотить.

Михаил Шолохов являлся безусловным носителем родовой донской памяти протяжённостью более столетия.

Зачем же так писал о себе?

Едва ли он мог представиться иначе: коренной донец, внук донского купца, отец – хуторской лавочник… Жестокая была бы бравада по тем временам. Чтоб лишних вопросов не возникало, Шолохов существенно опростил своё происхождение.

Но здесь мы поставим зарубку и запомним: Шолоховы на Дону – свои, а не понаехавшие. Шолоховские и моховские богатейшие в округе дома в центре станицы Вёшенской – тому порукой.

* * *

В Кружилине Александр Михайлович Шолохов поначалу жил одиноко, скромно, деятельно. Лавка его с разнообразными товарами располагалась в пристрое – десять шагов от дома. Торговать сам хозяин становился только в предпраздничные дни, когда наблюдался наплыв покупателей. В остальное время оставлял лавку открытой: хуторяне брали необходимое либо в долг, либо оставляя деньги на прилавке.

Никто не воровал; на Дону воровство не прощалось; а пришлым сложно было б украсть – любого человека, идущего за покупками, кто-то да видит: в хуторе всяк всякого знал.

Помимо шолоховской мануфактурной лавки, в Кружилине имелась ещё одна – мещанки Екатерины Обоймаковой, из тех самых Обоймаковых, что стали роднёй Петру, родному брату Александра.

На сохранившихся фотографиях Александр Шолохов – спокойный, кажущийся чуть меланхоличным человек. Лишённый тех явных, свойственных русскому купечеству примет волевого, нерушимого характера – скорее интеллигент. Тем не менее в станице он прижился и уважение имел. Был добр и отзывчив. Казаки говорили о нём: «Ить не казак, а до чего ж умный и говорит шутейно, всё с присказкой». (Сын, создатель образов балагура Прохора Зыкова и деда Щукаря, здесь уже понемногу просматривается).

Но скоро стало ясно: хоть и славный человек Александр Михайлович, а хватка у него не отцовская – до купеческого звания не вытянет. Пробовал закупать и перепродавать скот – остался в убытках. Скупал землю – высаживал урожай, снимал урожай, продавал – снова едва сводил концы с концами.

Семьи не имел. Приятельствовал с немолодой уже соседской помещицей Анной Захаровной Поповой. Жила она на хуторе Ясеновка: десять километров на запад от Кружилина. Александр Михайлович заезжал к ним и по делам, и на праздники. Интеллигентные люди – есть о чём поговорить.

Служила у той помещицы в прислугах бойкая баба в прислугах. Звали её Анастасия Даниловна Черникова. Была она 1871 года рождения – уже за тридцать, по тем временам битый товар, перестарка, но всё ещё видная, ловкая, заметная.

Это – будущая мать писателя Шолохова.

Традиционно встречу Александра и Анастасии описывают на кинематографический манер: явился как-то к помещикам Поповым по своим делам молодой, симпатичный, щеголевато одетый знакомец; ему глянулась прислуживающая за столом горничная, а он приглянулся ей.

Едва ли Александр мог очаровать чужую горничную – скорее бы сам угодил в силок. Видный, неженатый, как сегодня бы сказали, «предприниматель» был завидным женихом. Тем более что и Александру давно пора было остепениться – ему, между прочим, было уже за 35.

Однако тридцатилетняя горничная точно была ему не парой.

* * *

В своё время помещик Иван Алексеевич Попов получил украинских крепостных в благодарность за участие в войне 1812 года и в числе 25 малороссийских семей привёз из-под Чернигова супружескую пару Черниковых. В украинской транскрипции фамилия их была Чорняк.

С тех пор Чорняки так и жили при помещиках Поповых. Когда крепостное право отменили, Чорняки, поименованные на русский лад Черниковыми, остались служить прежнему хозяину уже по найму.

Ивана Алексеевича сменил его сын Евграф Иванович, проживший до 1878 года. Наследником его стал молодой барин Дмитрий; две старшие дочери Евграфа Ивановича из поместья съехали. Отец Насти Черниковой, Данила, работал в усадьбе садовником, мать – прачкой; у нее имелись два брата, Герасим и Гаврила.

Местные запомнили, что отец «размовлял»: будучи малороссом, он сохранил свой язык, несмотря на то что семья его жила на Дону уже более полувека. Это, впрочем, было несложно, потому что переселенцев с Украины в этих местах проживало множество и держались они от казаков наособицу, соблюдая свои традиции.

Что до Настиной матери, то она, скорее всего, имела сильную татарскую примесь. Жители Ясеновки запомнили её своеобразную манеру говорить: неразборчивая скороговорка, характерная для татарских женщин, и даже восточный акцент. Родословная Чорняков-Черниковых неизвестна, мы лишь можем предположить, что, например, бабка Анастасии была татаркой.

Настя работала у Поповых с 1883 года – сначала девкой на побегушках, потом горничной. Хуторяне запомнили её как частушечницу и певунью. Часто она пела украинские песни. То есть жила на казачьем Дону, работала на русских помещиков, кровь несла в себе татарскую – а песни любила малоросские. Запомнили, как прочувствованно исполняла она «Реве та стогне Дніпр широкий» на стихи Тараса Шевченко – при всём том, что никакого Днепра не видела никогда.

Традиционно сообщают, что Анастасия была красавицей – но, пожалуй, нет. Сколько ни вглядывайся в её фотографии – видишь волевую женщину, пусть с правильными чертами лица, но лишённую женственной мягкости и зримого очарования. Большеголовая, с явственной примесью восточного в облике. Может быть, и Чорняками их назвали оттого, что смуглокожие?

Отец Анастасии Данила умер во второй половине 1880-х. Братья, переженившись, отделились. Настя жила с матерью вдвоём в бедном саманном курене. Ей давно было пора замуж. У Насти случались к тому времени близкие связи с хуторскими. На неё начал засматриваться молодой барин Дмитрий, и Настя откликнулась.

Хозяйка усадьбы, помещица Анна Захаровна, вскоре прознала про их связь, но опоздала: выяснилось, что Настя уже беременна. Решение было принято стремительно: Анна Захаровна решила подыскать своей горничной другое место, а то родится наследник от прислуги – и куда ж его девать?

Ни о чём не подозревавший Александр Михайлович Шолохов в Ясеновке тогда уже появлялся, но едва ли был посвящён в сложную семейную проблему.

* * *

Соблазнённая служанка в помещичьем доме – один из сюжетных поворотов романа «Тихий Дон»: когда Аксинья в отсутствие Гришки Мелехова сходится с помещичьим сыном Листницким.

Здесь – тот же поворот.

Свою семейную, родительскую, материнскую историю в тайне держал под сердцем Шолохов, рассказывая про барина Листницкого и служанку Аксинью.

Анна Захаровна вызвала к себе сначала Настину мать, а потом и её саму. Уговор был прост: «Есть, милая, для тебя пара – Степан Кузнецов из станицы Еланской: вдовец, старик, живёт при полном достатке – а бабы у него нет: пойди за него. Муж твой помрёт, и войдёшь в права наследства – заживёшь, наконец, не в горничных, а своим хозяйством».

Черниковы согласились.

Старику Кузнецову, – в некоторых бумагах он значился как Стефан – было… около сорока пяти лет. О том, что невеста беременна, ему, судя по всему, не сообщили. Однако скорость, с которой был устроен брак, предполагает приданое, которое помещица положила за свою горничную.

Муж Анастасии был из атаманцев. Так называли казаков, служивших в легендарном гвардейском Атаманском полку, охранявшем императорскую семью. Отбирали туда призывников видных, высоких, готовых к муштре и к беспрекословному подчинению. У Шолохова в самом начале «Тихого Дона», впроброс сказано об одном герое (казак Христоня): «Дурковатый, как большинство атаманцев». Всякий раз, когда на страницах этого романа является новый герой из числа атаманцев, можно заранее быть уверенным: человек небольшого ума. За женой деда Щукаря в «Поднятой целине» тоже ухаживал атаманец – и Щукарь едва не убил его завёрнутой в полотенце трехфунтовой гирькой.

Венчались Степан и Настя в Еланской церкви; второпях сыграли несчастливую свадьбу. Так Анастасия Даниловна Черникова стала Кузнецовой и приобрела новый социальный статус: из крестьянок перешла в казачки.

Узнав вскоре о беременности жены, Кузнецов без труда смог догадаться о подоплёке и поспешного обустройства свадьбы, и щедрости помещицы. С тех пор он бил жену нещадно. Спустя восемь месяцев родилась девочка – и вскоре умерла. Других детей они не нажили.

Кого из шолоховских героев мы неизбежно видим за всей этой историей?

Да конечно же Аксинью и мужа её Степана Астахова: Шолохов даже имя не изменил.

Аксинья, как мы помним, тоже вышла замуж «нечестной» девкой (её изнасиловал отец).

Степан тоже избивал жену.

Детей у неё со Степаном быть не могло, в чём она сама призналась позже Григорию Мелехову.

Атаманцев Шолохов на дух не выносил всю последующую жизнь. Материнскую историю он знал. Трёхфунтовой гирькой деда Щукаря он и спустя многие годы с оттягом бил по голове атаманца, словно бы мстя за материнские муки и смерть своей сводной сестры.

* * *

На развод подать Анастасия не могла: брак тогда мог быть расторгнут только формальным духовным судом в случае доказанного прелюбодеяния супруга. Более того, иск о расторжении брака мог быть предъявлен только через три года после совершения брака.

Однажды Анастасия – теперь уже Кузнецова – не выдержала жуткой своей жизни и сбежала. Деваться ей было некуда – явилась обратно к матери, в имение помещиков Поповых.

Дмитрий Евграфович Попов к тому времени женился, взяв в жёны казачью вдову Марию Фатинскую, по крови – полячку.

Женив сына, старая помещица Анна Захаровна Попова уехала к дочери Софье в станицу Вёшенскую.

Анастасию приняли в старый помещичий дом на работу. Дмитрий чувствовал вину перед ней и, насколько мог, скорбел о погубленной дочке. Но раз ребёнка больше нет – что ж гнать Анастасию: никакого вреда от неё не предвидится, баба и баба.

Здесь неизбежно вспоминается ещё один сюжетный поворот «Тихого Дона»: когда молодой помещик Листницкий, после нескольких лет войны, привозит к себе в поместье вдову, на которой женился. Дома он застаёт Аксинью, с которой ранее имел связь. Аксинья, напомним, согласно сюжету романа, совсем недавно схоронила маленькую дочь.

Листницкому, конечно же, неудобна создавшаяся ситуация. Он желает Аксинью удалить, но, мучимый некими представлениями о чести, никак не может на это решиться. Аксинье деваться некуда: ведь Григорий, не простив измены, оставил её. Не к мучителю Степану же ей идти?

Романные коллизии «Тихого Дона» детально воспроизводят реальную ясеновскую историю. Здесь и бывшая любовница в качестве горничной, и осваивающая новый дом молодая жена, которая на самом деле далеко не молода, а брак у неё – второй. Жена ещё ни о чём не подозревает, но донести ей о прежних прегрешениях барина досужие люди могут очень скоро.

Жизнь Анастасии Кузнецовой можно было считать законченной – беглая жена, не имеющая ни достатка, ни надежды на развод – Кузнецов, которому не исполнилось ещё и пятидесяти, вполне мог прожить ещё четверть века, а то и больше.

Барин Дмитрий хоть и не гнал бывшую любовницу, но неуместность проживания в Ясеновке была очевидна в первую очередь для неё самой.

* * *

И здесь вновь появляется Александр Михайлович.

Он сдружился с Дмитрием Евграфовичем. Много позже отзывался о нём как о человеке вдумчивом, образованном, читающем, никакого ревнивого чувства к нему не затаил. Некоторое время Шолохов даже работал в усадьбе Поповых управляющим.

Мы не знаем, была ли у Анастасии и Александра связь до её замужества с атаманцем Кузнецовым, но вскоре после её возвращения в усадьбу они уже начали встречаться. Дмитрий Евграфович, естественно, был очень даже не против.

Для свиданий с полюбившейся ему женщиной Александр Михайлович снял комнату в хуторе Чукарине – четыре версты от Ясеновки. Попов служанку отпускал с лёгким сердцем: пусть, пусть – может, сладится чего у них, а то, не ровён час, Фатинская обо всём узнает. Стыд-с.

Вскоре Анастасия забеременела. Для Шолохова связать жизнь с ней – значило обрушить порядок вещей. Стать причиной сословной катастрофы.

Помните, в первой книге «Тихого Дона», как печалится отец Григория Мелехова, Пантелей Прокофьевич, узнав о связи сына с Аксиньей:

«– Гришка наш, эх!.. – Старик горько закрутил головой. – Подковал он нас, стервец… Как ладно зажили было-к…»

К 1904 году Александр Михайлович уже схоронил отца. Но в роли Пантелея Прокофьевича выступила мать, Мария Васильевна – человек жёсткой воли и замечательного упрямства. Между сыном и матерью случился разрыв. Она отказала ему не просто в благословении, а в любой помощи и отлучила от дома.

Казалось бы, Александра могли понять его братья и сёстры. С ними вырос он под одной крышей, деля хлеб, досуг, радости и горечи. Все теперь были уважаемые и приличные люди. Но и у них он не нашёл понимания. Ведь он собрался жить с чужою венчанной женой! К тому же ещё и бывшей любовницей помещика, у которого работал! Неслыханное дело. В сущности – позор для всей семьи.

И всё-таки он решился. Велел любимой женщине собирать вещи и однажды перевёз её к себе в Кружилин. Заселилась она с ним в качестве служанки. Хотя от кого ты что скроешь – через месяц у служанки живот уже появился: гляди-ка, чего себе выслужила!

Зажили незаконной семьёй, оскорбив тем самым – в патриархальном и строгом сословном мире – и купеческую честь, и казачьи устои.

Никто из старшего поколения Шолоховых и Моховых Александра Михайловича больше в домах своих не принимал. В любых визитах ему было отказано. Родовой шолоховский дом – крупнейший в станице Вёшенской – выкупил родной брат Марии Васильевны, двоюродный дед Михаила Шолохова – купец Мохов. Мария Васильевна теперь жила с братом. Там могли собираться все шолоховские дети со своими семьями – но не Александр.

И здесь мы понимаем, за что писатель Шолохов в известном смысле мстил Моховым, описывая их в ничтожном виде под собственной фамилией. Он не испытывал никакого пиетета ни к своей купеческой фамилии, ни к моховской зажиточной родне по одной элементарной причине: ни с ним, ни с его отцом, ни с его матерью никто и не роднился. А чужих, злых, спесивых людей – и жалеть нечего.

Братья общались с Шолоховым только втайне от матери. Если, сугубо по делам, кто-то из них наезжал в Кружилин, брюхатую экономку в упор не замечали. Скомканно простившись, братья отбывали, не прельщаясь застольем. Встретив Александра где-то за пределами хутора, свистящим шёпотом старший, пьяный брат Николай нашептывал: «Саша, ну как же? – она ж жила в своей Ясеновке и с барином, и бог знает с кем, – как ты можешь так?» – «Я тебя сейчас ударю, брат», – «Ну, Бог тебе судья. А в дом с нею не пущу к себе. Сам приезжай. С горничной – нет».

Кружилинский старожил Иван Матвеевич Чукарин рассказывал потом: «Ды чё там говорить, не пошла она жизня поначалу ни у Анастасии Даниловны, ни у Александра Михайловича. Чужая семья – потёмки…»

Иван Матвеевич всего дотошным краеведам не рассказывал – а ведь знал наверняка куда больше. Мог бы вспомнить, как вскоре после приезда экономки кружилинские соседи вперебой меж собой судили: Кузнецова Анастасия – она чьего ребёнка носит? Ясеновского барина, еланского атаманца или лавочника нашего Шолохова?

Помните, как в «Тихом Доне» Шолохов пишет про падшую Аксинью: «Будто кто отметину сделал на её лице, тавро выжег. Бабы при встрече с ней ехидно ощерялись, качали головами вслед…»

Мать! Её он описывал!

Вопрос о прототипах Григория Мелехова занимал многих, и к нему мы ещё вернёмся, а вот про Аксинью почему-то никогда серьёзного разговора не велось: чья же судьба взята была за основу её образа. В советском шолоховедении, тем более при жизни Шолохова, на такой разговор никто б и не решился. Но едва ли у нас есть необходимость это скрывать.

Одно лишь неясно: кто ж всё-таки решился расписать в подробностях подросшему Михаилу историю его матери? Не отец точно. Сама ли мать на такое пошла? Или по разговорам, по крупицам, по обмолвкам он собрал картину?

Есть в «Тихом Доне» один персонаж – старый конюх, живущий при Листницких и рассказывающий вернувшемуся с фронта Гришке Мелехову тяжёлую правду про загулявшую с молодым барином Аксинью.

Шолохов ведь тоже, когда вырастет, будет в ясеновской усадьбе частым гостем.

Не тот ли старый конюх ему всё и поведал?

* * *

Дом в Кружилине был самый обычный: мазанка, крылечко с тремя деревянными рассохшимися ступеньками, окошки за крашеными ставнями, крытая камышом крыша. Внутри простая обстановка. Две комнаты вверху и, полуподвальная, самая холодная летом, самая жаркая зимой комната на «низах». Все казаки в таких куренях жили издавна, и устройство жилищ почти не менялось столетиями.

Колодец с журавлём во дворе. Возле дома – крытая лавка с товаром, обращённая к улице. Если зайти – вдоль тёсаных стен полки с товаром. Одежда – мужская: шинели, папахи, полушубки, сапоги, шаровары, простые рубахи и рубахи с погонами. Женская: шали, косынки, платки. Ларцы с заколками, расчёсками, брошками. Ткани; кожа сыромятная и выделанная; посуда; утюги, самовары; упряжь, подковы и ухнали (гвозди). Хлеб ржаной и пшеничный, мука, икра, рыба, птица, говядина, баранина, телятина. Огурцы, дыни. Масло, сахар, кофе, спички, крахмал, папиросы, печенье, конфеты, бисквиты.

Годовой оборот в шолоховской лавке составлял 600 рублей в год, чистая прибыль в тот же срок – 60 рублей. Средняя зарплата в России составляла тогда 24 рубля, и на пять рублей в месяц Шолоховы разжиться точно не могли. Даже если поданные в соответствующие службы данные не вполне соответствовали реальной картине, говорить про хоть сколько-нибудь обеспеченную жизнь Шолоховых не приходится. При хорошем доходе с лавки Александр Михайлович не хватался бы то за одну, то за другую работу.

Причина слабого оборота была ещё и в том, что хуторяне Шолоховых чурались – как «стыдной» семьи – и отовариваться предпочитали в лавке купцов Обоймаковых.

Поначалу Анастасия пыталась торговать сама, но на неё смотрели так, что хоть не являйся на люди. Пожилой казак, заглянувший за товаром, мог плюнуть и сразу уйти, а иная казачка, разглядывая экономку во все глаза, с деланым сочувствием спрашивала шёпотом: а дале-то как будете жить? А законный муж-то чего? А, не серчай за спрос, соседка, дитя-то чьё?

Коллизия эта заставляет вспомнить ещё и сюжет «Анны Карениной» – только на донской почве. Как и Каренина с Вронским в петербургском обществе, Михаил и Анастасия никак не могли быть приняты хуторским миром. Разве что на хуторе ещё хуже, чем в городе, – здесь от соседских глаз не спрячешься, заборов и тех нет – плетни.

На хуторских праздниках вдвоём не появлялись они никогда.

Шолоховские родители были набожными; в хуторе стоял храм 1885 года постройки – но и туда ходили раздельно.

Анастасия мучилась и плакала от обиды на жизнь.

Александр тогда начал выпивать – запойно, тяжело.

И тем не менее именно их выбрал Бог для рождения небывалого ребёнка.

* * *

24 мая 1905 года, в день празднования памяти святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, у живущих вне брака Александра Михайловича Шолохова и Анастасии Даниловны Кузнецовой родился сын.

Матери на тот момент было 35, отцу – 40.

Роды приняла кружилинская повитуха.

Мальчик родился большеголовый, а тельце маленькое; глазки навыкате.

Положили его в казачью люльку. Спели казачью колыбельную.

Крестили в Кружилинской Никольской церкви.

Назвали Михаилом в честь святого князя Михаила Муромского и деда. В переводе с еврейского Михаил означает «кто как Бог».

Имя это воспринималось в шолоховской семье как несущее силу рода. Называя так сына, Александр надеялся на снисхождение родни. Однако на крестины шолоховские братья и сёстры не приехали. Была лишь мать Анастасии.

Родившийся поперёк правил мальчик фамилию получил по законному мужу матери – Кузнецов – и соответствующее отчество – Степанович.

Михаил Степанович Кузнецов.

По формуляру дитя записали в казачье сословие, потому что законный отец его являлся казаком.

Шолоховская родня свой отказ являться на крестины могла объяснить просто: с чего бы им праздновать рождение какого-то Кузнецова, сына Степанова? С какими лицами сидеть за праздничным столом?

Здесь ставим другую глубокую зарубку: мальчик явился на свет незаконным. С будто подворованным у достойного купеческого рода именем, чужим отчеством и не своей фамилией.

В этом видится нам какой-то болезненный, на всю его жизнь наползший знак судьбы.

* * *

В автобиографии Шолохов будет уклончиво писать, что мать его «полукрестьянка, полуказачка» – что, конечно, не так. Переходя в иное сословие, человек не мог оставаться «полу»-прежним. Если ты из пушкарей стал купцом, то ты купец, а не полукупец-полупушкарь. Если из крестьянской семьи стал священником – ты лицо духовного звания, а не полукрестьянин.

Мать родилась холопкой, а выйдя замуж, стала казачкой. Никаких «полу-». И рождённый ею мальчик был казаком, хоть и не было в нём ни капли казачьей крови.

Ребёнок рос.

Отношение шолоховской родни ранило Анастасию. Их все сторонились. Им никто не помогал. Они выбивались из сил, добывая насущный хлеб.

Она хотела, чтоб Александр Михайлович как-то исправил это – но что он мог?

Несколько раз Анастасия Даниловна порывалась собрать вещи, уходила. Муж возвращал её с полдороги: да и куда теперь ей было идти? На паперть? Так и там будут сторониться, жалеть копеечку.

Эта стыдная, ничтожная, непризнанная жизнь изводила её.

В раннем рассказе Шолохова «Двухмужняя» описана схожая с материнской коллизия – у главной героини есть законный муж и есть незаконный. Законному, словно бы путая следы, Шолохов даёт имя своего отца – Александр. Героиню снова зовут на «А», как Анастасию и Аксинью, – Анна.

Законный однажды является.

«Думала Анна, что вот сейчас повалит наземь, будет бить коваными солдатскими ботинками, как в то время, когда жили вместе, но Александр неожиданно стал на колени в сырую пахучую грязь, глухо сказал, протягивая вперёд руки:

– Аннушка, пожалей! Я ли тебя не кохал?»

Степан Кузнецов действительно несколько раз возникал, нежданный, возле их кружилинского дома. Грозил написать жалобу наказному атаману в Новочеркасск, а то и в Святейший синод.

Анастасия выходила к плетню, неумолимо отвечала: пиши, куда хочешь, жить с тобой не стану.

В ней был характер! Это упрямство она передаст сыну.

После отъезда Кузнецова на хуторе с новой силой возобновлялись споры-разговоры: значит, всё-таки его дитя, еланского атаманца?..

* * *

Едва ли не первое, что заметил, подрастая, Миша – тогда ещё не Шолохов, а Кузнецов, – несхожесть их жизненного уклада с жизнью остальных хуторян.

У всех отец и мать – и у него вроде есть. Но у всех как положено, а у него родители – не муж и жена, а живут обманом, и сам он числится сыном пожилого казака, которого в глаза не видел.

Всё, что связано с неправедной любовью, легшей в основу «Тихого Дона», – человеческие страсти, пересуды, склоки, – составляло пространство его детства.

Стыдная мука, не имеющая конца, – жизнь Григория с Аксиньей, – была жизнью его родителей.

По-уличному Шолоховых прозывали «татарчуки». В этом слышится лёгкое пренебрежение и к Мише, и к его матери. Это на Нижнем Дону перемешавшихся когда-то с турчанками и татарами казаков было множество. Низовое казачество сформировалось примерно на век раньше, чем верховое, – ещё в XVI веке. В течение более чем ста лет, вплоть до конца XVII-го, низовые казаки брали в жёны турецких, персидских, крымских, ногайских, греческих, еврейских полонянок, и это сказалось на внешнем облике низового казачества. Чёрный волос их курчавился, орлиные носы встречались через раз. Во времена Петра Великого казацкие набеги запретили, а потом и Крым стал русским, и огромные пространства Кавказа отошли к России. С тех пор лет двести казаки ни с кем особенно не смешивались. Однако то давнее, жгучее, южное вливание нет-нет, да и пробивалось сквозь поколения.

Если б Шолоховы жили на Нижнем Дону, на их татарские черты и внимания б не обратили; но на Верхнем это бросалось в глаза. Верховые казаки были русые, голубоглазые – предки их вышли с рязанских, воронежских, тамбовских краёв и с полонянками перемешаться не успели.

Дед Григория Мелехова Прокофий привёз с Крымской войны турчанку: в XIX веке это был беспрецедентный случай, так уже никто не делал. Поэтому, когда на хуторе начался падёж скота, во всём обвинили мелеховскую полонянку. Явившись к дому Мелеховых, казаки убили её.

Внук турчанки – Гришка Мелехов – был бусурманистый на вид. И семья их, как мы помним по роману, носила прозвание «турки».

Татарчуки и турки: Шолохов в «Тихом Доне» не скрывает своеобразного родства их семьи с мелеховской. Шолоховская и мелеховская чернявость – очередная примета инаковости.

В каком-то смысле мы наблюдаем дважды воспроизведённую классическую историю о «гадком утёнке».

Едва не убитый в животе матери казаками-хуторянами отец Мелехова Пантелей рождает идеального казака – Гришку.

Носивший чужую фамилию и чужое отчество, по рождению – казак, по факту – сын лавочника, вынужденный стесняться собственной, живущей неправедной жизнью матери, стал главным певцом и символом казачьего Дона.

Коллизия мелеховской судьбы растворена в судьбе шолоховской. Да и сама фамилия «Мелехов», конечно же, создана на перекличке двух шолоховских родов: Моховых и Шолоховых. Покрутите на языке, попереставляйте буквы – и скоро получите искомое: Моховы, Шолоховы, Молоховы – и вот уже Мелеховы.

Фамилия «Мелихов», через «и», добавим, на Дону тоже имела хождение. Но в данном случае это второстепенно. Не важно, какие там имелись фамилии, – важно почему писатель выбрал своему герою именно такую.

* * *

Одна из сестёр отца – Ольга Михайловна, в замужестве Сергина, – после смерти своего мужа, вёшенского фельдшера, осталась вдовой с двумя сыновьями. Александр Михайлович забрал её с детьми к себе.

Нельзя не оценить широту и силу характера шолоховского отца. Никакого достатка они так и не нажили, в доме и самим было не слишком просторно, но вот поди ж ты – первым и единственным из всех семерых сестёр-братьев пришёл на помощь. Он даже предложил сестре усыновить её детей: раз уж Мишу не могу записать по закону как своего, так хоть племянниками по-отцовски разбогатею.

Здесь могла таиться и негаданная радость: наконец-то хоть кто-то из родни окажется возле, рядом, в одной семье – может, и Настя перестанет так горевать о своей незаконной юдоли.

Пока Ольга Михайловна не определилась с работой, они прожили вместе под одной крышей больше года. Тётка Оля станет едва ли не самой любимой у Миши, а старший её сын Саша был при маленьком Шолохове нянькой.

Много позже Александр Иванович Сергин вспоминал: «Излюбленной игрой хуторских ребятишек, маленьких казачат, было сражение у стен Порт-Артура. Соберёмся, бывало, у Голого лога, у оврага, на дне которого протекает ручей, и разобьёмся на два отряда – по одну и по другую сторону лога».

Кидались голышами, деревянные пики метали – суровые были забавы.

Миньке делали окопчик, чтоб в пылу битвы самого малого не повредить. Но тот никогда не мог усидеть на месте. Маленький Шолохов, вспоминал Сергин, бился с недетской какой-то яростью, являя удивительную, не по годам смелость.

В играх мещанские, купеческие, поповские, казацкие дети не делились: среда жизни была единой.

Иные фрагменты детства можно выловить в шолоховской прозе.

«И нечаянно вспомнилось Григорию, как вместе с Петром в детстве пасли они в степи индюшат, и Петро, тогда белоголовый, с вечно облупленным курносым носом, мастерски подражал индюшиному бормотанью и так же переводил их говор на свой детский, потешный язык. Он искусно воспроизводил писк обиженного индюшонка, тоненько выговаривая: “Все в сапожках, а я нет! Все в сапожках, а я нет!” И сейчас же, выкатывая глазёнки, сгибал в локтях руки, – как старый индюк, ходил боком, бормотал:”Гур! Гур! Гур! Гур! Купим на базаре сорванцу сапожки!” Тогда Григорий смеялся счастливым смехом, просил ещё погутарить по-индюшиному…»

Такое ж не придумаешь! Подсмотрел.

* * *

Однажды, сумев подзаработать, отец привёз в Кружилин граммофон и пластинки с военными маршами. Вынес его на улицу и непрестанно включал. Самые суровые соседи смилостивились, явились посмотреть на диковину. Некоторое время возле шолоховского куреня толпилось множество народа, опасливо заглядывая в граммофонную трубу.

Музыка с малого детства – любовь и огромная сердечная привязанность Михаила. За кружилинским майданом жил старик, игравший на скрипке – привёз когда-то с балканского похода, и сам самоучкой овладел инструментом. Мишка постоянно бегал к нему с ребятнёй – упрашивал старого казака поиграть. Просил дать подержать скрипку – бережно касался струн. Мечтал о такой же.

Ну и, конечно же, казачья песня – она звучала повсюду, неизменно сопровождая праздники, любые работы, дни скорби.

«Тихий Дон»: «Бывало, едут с поля, прикрытые малиновой полой вечерней зари, и Степан, покачиваясь на возу, тянет старинную песню, тягуче тоскливую, как одичавший в безлюдье, заросший подорожником степной шлях. Аксинья, уложив голову на выпуклые полукружья мужниной груди, вторит. Кони тянут скрипучую мажару, качают дышло. Хуторские старики издалека следят на песней:

– Голосистая жена Степану попала.

– Ишь ведут, складно».

С натуры писал Шолохов:

«Неярко, но тепло светило солнце. От Дона дул свежий ветерок. На углу, во дворе Архипа Богатырёва – большого, староверской складки старика… бабы пели дружными, спевшимися голосами. Старшая сноха, вдовая Марья… веснушчатая, но ладная казачка, заводила низким, славившимся на весь хутор почти мужским по силе и густоте голосом:

…Да никто ж так не страдает…

Остальные подхватывали и вместе с ней в три голоса искусно пряли эту бабью, горькую, наивно-жалующуюся песню:

…Как мой милый на войне.

Сам он пушку заряжает,

Сам думает обо мне…»

Немногим позже, самоучкой, Шолохов выучится играть на гитаре, а затем разучит несколько вещей на мандолине и на пианино.

Он оказался одарённым к музыке – хотя донские казаки, в отличие от запорожских, музыкальные инструменты почти не использовали, и музыканты среди них были крайне редки.

Быть может, этим своим стремлением и навыком Миша пошёл в дальнюю и неизвестную материнскую родню из Малороссии.

В колыбельной, которую Дарья поёт на первых страницах «Тихого Дона», будто бы заключено всё содержание и самой книги, и всей эпохи, вся череда трагедий, что грядут неотвратимо.

«– Колода-дуда, / Иде ж ты была? / – Коней стерегла./ – Чего выстерегла? / – Коня с седлом, / С золотым махром… / – А иде ж твой конь? / – За воротами стоит. / – А иде ж ворота? / – Вода унесла… / – А иде ж вода? / – Гуси выпили. / – А иде ж гуси? /– В камыш ушли. /– А иде ж камыш? / – Девки выкосили. / – А иде ж девки? / – Девки замуж ушли. / – А иде ж казаки? /– На войну пошли…»

В других вариантах этой колыбельной и того страшнее: «– Где мужья? / – Померли. / – Где их души? / – На небе. / – Где небо? / – У Бога».

Всё исчезнет, не останется ничего: только Бог. Но голос матери над колыбелью вдруг вытянет оборвавшуюся нить жизни. Ребёнок ухватится за ту нить цепкой ладошкой и выберется на белый свет.

Когда гадают о том, какую школу успел получить совсем юный Шолохов, подступившийся к огромному, неслыханному, необъятному роману, надо начинать не с его гимназий, а с казачьей песни, услышанной им.

Мало кто из числа русских классиков не просто слышал русскую песню – от нянь, от мужиков и баб на покосе, – но как бы и жил внутри этой песни изо дня в день. А Шолохов именно так и рос. Песни словно бы создавали, крепили, строили его сознание.

Из казачьей песенной мифологии он вынес первый и неохватимый урок: всё предопределено, боли нет предела, но свой путь надо пройти.

* * *

Отец начал допиваться до белой горячки. Пугал своего казачонка, изводил Анастасию Даниловну.

Протрезвев и выйдя из запоя, Александр Михайлович брался за голову. Поскорее старался выправить посыпавшиеся дела, но с каждым разом прорехи в семейном бюджете были всё больше. Легальных способов залатать их почти не оставалось.

Однажды он оказался на урюпинской ярмарке. Привычно не рассчитавший толком торговых своих возможностей, Александр Михайлович сыграл в купца: набрал у местных под вексель множество разного товара. Прошёл месяц, два, три, истекли все сроки платежа по векселю – а платить было нечем. В итоге к Шолоховым нагрянули разом из Вёшенской хуторской атаман, акцизный чиновник и полицмейстер.

Александра Михайловича гости застали в состоянии почти невменяемом. То ли он был тяжко пьян, то ли с дичайшего похмелья, то ли переживал нервный срыв.

Ему грозило тюремное заключение.

Предупредив господина Шолохова о последствиях, грозные гости отбыли. Едва придя в себя и еле сумев запрячь в повозку лошадь, Александр Михайлович бросился по родственникам: дайте денег. Но, видимо, речь шла о слишком больших суммах – и его не смогли выручить.

Что оставалось делать?

Всё продать подчистую.

Бросить пить.

Съехать прочь.

Начать другую жизнь.

В 1909 году Александр Михайлович предложил соседу Степану Шутову купить у него в долг дом.

Объяснил, что такая маленькая усадьба ему не нужна.

Этот милый несчастный человек, как мог, старался сохранить лицо. Усадьба его была вовсе не маленькой – имелись, как мы помним, и лавка, и крепкие хозяйственные постройки. Но, стараясь хоть на рубль поднять цену, он продавал свою «маленькую усадьбу» не просто со всей утварью, но даже с детскими игрушками.

Клавдия Степановна Телицына, дочка Шутова, вспоминала: «Мне тогда было 4 года. Мишу запомнила в коротких штанишках, в рубашке с матросским воротничком. Я подошла к нему, взяла его игрушки, а он их стал отнимать. Тут я расплакалась: считала, что игрушки теперь мои. Подошла к нам его мама, Анастасия Даниловна, тихо сказала, чтобы он отдал мне игрушки. И Миша тут же выполнил её просьбу».

Шолоховы съезжали вовсе не для того, чтоб перебраться в большую усадьбу. Они съезжали, чтоб отца не поселили в тюрьме.

Кое-как сторговавшись с Шутовым, в следующем, 1910-м, семья Шолоховых переехала в станицу Каргинскую, тогда ещё хутор Каргин.

С тех пор семья долго будет мыкаться по съёмным квартирам.

В Кружилине они прожили пять лет.

* * *

Лежащий на перекрестье дорог хутор Каргин был основан в 1797 году сотником Вёшенской станицы Фёдором Каргиным и его братом Дементием. На Дону хутора часто носили имена их основателей.

Шолоховы сняли квартиру в самом центре, возле Воскресенской площади: по воскресеньям там собирался базар, отсюда и название.

Брат Александра Михаил Михайлович Шолохов со своей семьёй и сестра – Капитолина Михайловна, в замужестве Бондаренко, – жили неподалёку. Казалось бы, трудное положение Александра и ближайшее соседство могло бы послужить наконец сближению с братьями. Всё-таки пять лет минуло с той поры, как сошёлся он с Анастасией. Но нет, ничего подобного не происходило. К Александру и Анастасии по-прежнему никто не заходил. Маленький Миша дядьёв и тёток и в новом доме не видал.

Сам Александр мог навещать брата Михаила и сестру Капитолину, но сожительницу и мать своего ребёнка брать с собою был не вправе.

В 1912 году Капитолина Михайловна в возрасте 49 лет умерла. Все братья и сёстры, ближняя и дальняя вёшенская родня явились на похороны. Была, скорее всего, и Мария Васильевна – бабушка Миши: так и не признавшая внука. Но и эта трагедия не примирила Шолоховых и Моховых с «экономкой» Черниковой. На поминки Александр сходил один. После поминок к нему в гости – хоть посмотреть, как обжился, – никто не заглянул.

Миша никогда не общался со своей бабушкой. Едва ли он вообще видел её.

Взрослея, он всегда ощущал свою отдельность, надорванность.

Казачество матери – не природное, а будто подворованное у оставленного мужа.

По отцовской линии он купеческий отпрыск – но в настоящего купца отец так и не обратился, навсегда застряв в мещанском сословии. Спасибо хоть в тюрьму не попал.

Дед внука не дождался, бабка его отвергла: не пришлось ему в богатом купеческом доме на перилах покататься.

Ладно – дом, ему даже фамилии от предков не досталось!

Когда-то шолоховские, а теперь моховские хоромы он видел только со стороны, когда с отцом бывал в станице Вёшенской.

Так и Гришка Мелехов на первых страницах «Тихого Дона», наловив с отцом рыбы, заходил во двор к Моховым: опасливо оглядывая чужой, богатый, спокойный быт.

Но и опыт отчуждения – он тоже обогащал этого татарчука, вцепившегося, как репей, в жизнь.

Его называли «нахалёнком» – на Дону это обычное определение безотцовщины, незаконнорождённых. Но здесь значение прозвища усиливал ещё и неуёмный характер мальчика.

Анна Петровна Антипова, жительница Каргина, некоторое время жившая с Шолоховыми по соседству, запомнила показательную картинку. Татарчук постоянно вертелся возле каргинского колодца: «Бывало, только повесят ведро на крюк, глядишь, а Мишка уже сидит на журавле. Прогонят его, только возьмут ведро, а он, сатанёнок, тут как тут – опять сидит и ухмыляется. Уговоры и стращания на него не действовали. Можно было, конечно, поднять его. А вдруг сорвётся да упадёт вниз. Хворостиной прогонят, так он издали смотрит, как бы уловить момент и снова подбежать».

Соседки ругались:

– Всё ему надо, повсюду лезет, балмошный какой!

Позже Шолохов напишет одноименный рассказ, где вспомнит себя мальчонком: «Мишка собой щуплый, волосы у него с весны были как лепестки цветущего подсолнечника, в июне солнце обожгло их жаром, взлохматило пегими вихрами; щеки, точно воробьиное яйцо, исконопатило веснушками, а нос от солнышка и постоянного купания в пруду облупился, потрескался шелухой. Одним хорош колченогенький Мишка – глазами. Из узеньких прорезей высматривают они, голубые и плутовские, похожие на нерастаявшие крупинки речного льда».

Почти никогда не появлявшийся в своей прозе в качестве персонажа или рассказчика, Шолохов раздарил иным героям неисчислимое количество примет собственной жизни.

«Для отца он – Минька. Для матери – Минюшка… А для всех остальных: для соседок-пересудок, для ребятишек, для всей станицы – Мишка и “нахалёнок”. Девкой родила его мать. Хотя через месяц и обвенчалась с пастухом Фомою, от которого прижила дитя, но прозвище “нахалёнок” язвой прилипло к Мишке, осталось на всю жизнь за ним».

Попов сынок, такой же малолетка, говорит Миньке: «Ты мужик, и тебя мать под забором родила!»

Минька зло переспрашивает: «А ты видал?»

Ему в ответ: «Я слыхал, как наша кухарка рассказывала мамочке».

Маленький Шолохов взрослел под такие речи.

«Мужик»! «Мать под забором родила»!

Сына Григория Мелехова тоже звали Мишкой.

За одну страницу до финала «Тихого Дона» Аксинья говорит Григорию – как про самое важное, о чём, умирая, забыть нельзя: «А Мишатка раз прибегает с улицы, весь дрожит. “Ты чего?” – спрашиваю. Заплакал, да так горько. “Ребята со мной не играются, говорят – твой отец бандит. Мамка, верно, что он бандит? Какие бывают бандиты?” Говорю ему: “Никакой он не бандит, твой отец. Он так… несчастный человек”. Вот и привязался он с расспросами: почему несчастный и что такое несчастный? Никак ему не втолкую…»

Если слово «бандит» заменить на «мужика», или «пьяницу», или любое другое, столь же обидное определение, снова возникнет та самая детская, неумолимая боль.

«Тихий Дон» дописывался в 1940 году. Через целую жизнь Шолохов эту муку пронёс и своему тёзке – Мишке Мелехову – отдал.

Незаконность рождения – та самая болезненная звезда, что неведомой волей взошла над судьбой Шолохова.

Получив небывалый дар, равного которому не было ни у кого, он как начал с детства путь беззаконного человека, так во всю жизнь эту беду и протянул.

Беду никак не заслуженную, но намертво подшитую и к жизни, и к таланту, и к судьбе.

* * *

Каргин станет определяющим местом в шолоховской жизни.

Хутор этот – основное место действия в ранних шолоховских рассказах. Под своим именем он встречается во всех четырёх книгах «Тихого Дона», в восьми частях из восьми, в 53 главах: 83 прямых упоминания и 138 опосредованных – включая названия воинских частей по имени хутора (а затем – станицы).

Расположен Каргин на маленькой речке Чёрной, притоке Чира, который, в свою очередь, является притоком Дона. Речка Чир тоже многократно упоминается в «Тихом Доне». Неподалёку от Чира умрёт смертельно раненная ночным часовым Аксинья.

Местные жители, как правило, не умели плавать, на что укажет Гришка Мелехов, когда ему прикажут переправляться на левую сторону Дона: «Казаки с Чиру – не пловцы. Всю жизню середь степи живут, где уж им плавать».

За хутором высился песчаный курган – он есть и по сей день.

В XVIII главе первого тома «Тихого Дона» есть описание хутора Татарского: «Наталья прошла два переулка и свернула влево. На гору поднималась спеша. На перевале оглянулась назад: внизу лежал залитый солнечным половодьем хутор, белели выбеленные домики, на покатой крыше мельницы, отражаясь, искрились солнечные лучи, расплавленной рудой блестела жесть».

Это и есть вид на Каргинский хутор с песчаного кургана.

Вдоль речки в шолоховские времена были вытянуты семь улиц хутора.

Главная улица вела к площади и была в полтора раза шире остальных.

В 1912 году в Каргине имелось 260 дворов и 1707 жителей. Служили четыре священника. Службы в церкви шли на трёх алтарях одновременно.

По численности населения в округе это было третье селение после Вёшенской и Казанской станиц. Для сравнения: в Ясеновке, где жил атаманец Степан Кузнецов, дворов было всего двадцать. Базары в Каргине были самые многолюдные в ближайшей округе.

С 5 по 6-е числа устраивались рынки по продаже скота.

С 1 по 4 мая ежегодного проходили ярмарки.

Шолоховский рассказ «Калоши»: «С окружных хуторов и станиц казаки сгоняют скот, со станции наезжают скупщики, тут же на рыночной площади разбивают купцы дощатые лавки, на прилавках шелестят пахучие ситцы, возле кожевенных лавок бородатые станичники пробуют доброту кожи на зуб, “страдают” карусельные гармошки, на обливных горшках вызванивают горшечники, девки, взлетая на лодочках, визжат и нескромно мигают подолами, цыгане мордуют лошадей, в шинках казаки выпивают “за долгое свидание”. Рынок пахнет мёдом, дублёными овчинами, конским помётом».

На хуторе было открыто 11 торговых заведений.

В 1910 году Каргинский хутор имел наибольший торговый оборот в округе, уступая лишь станице Вёшенской. В Вёшках прокручивалось в торговых заведениях 39 тысяч рублей в год, в Каргине – 13 тысяч.

Александр Михайлович устроился на должность приказчика в лавке владельца торгового дома, купца второй гильдии, шолоховского родственника Ивана Сергеевича Лёвочкина, где уже трудился его самый младший брат Михаил. Ещё до женитьбы, давным-давно, Александр уже был у Лёвочкина приказчиком. И вот как распорядилась судьба – в минувшие десятилетия Лёвочкин только разбогател, а шолоховский отец едва не скатился на самое дно.

Не нажил ничегошеньки.

* * *

Лёвочкин – важное имя в нашей истории.

Предки его, как и Шолоховы, и Моховы, тоже вышли в своё время из Зарайска. Знакомство и соработничество семей Шолоховых и Лёвочкиных сложилось ещё при дедах-прадедах.

Иван Сергеевич Лёвочкин родился в Каргине в 1862 году и был, как мы помним, женат на родной сестре Александра Шолохова Прасковье 1860 года рождения. В своё время Лёвочкину передал все свои доходы местный богатый купец Иван Андреевич Озеров; за это, видимо, Озеров, разбитый параличом, доживал в доме Лёвочкина последние свои дни. Причём доживал так долго, что жена Лёвочкина Прасковья Михайловна умерла (в 1899-м), а Озеров всё тянул и тянул.

В 1910 году Лёвочкин женился во второй раз. От первого брака у него остались дочери, Валентина и Ольга Лёвочкины – двоюродные сёстры Михаила Шолохова. Первая умерла, когда ему было ещё два года. У неё осталось трое детей, которым Шолохов приходился двоюродным дядей, хоть и был их гораздо моложе.

Лёвочкин был известен как благотворитель и являлся почётным гражданином Войска Донского. На сохранившихся фотографиях мы видим благообразного, уверенного в себе, с огромной раздвоенной бородою, отлично, по моде того времени одетого человека. Иные его привычки, впрочем, были весьма своеобразны.

Местные жители вспоминали, как разъезжал Лёвочкин на дрожках и раскидывал кланяющимся ему хуторянам конфеты. На правах попечителя приходил в приходские училища с кувшином, полным опять же конфет. Предлагал ученикам: берите, сколько хотите. Конфеты тогда были редкостью – иные и не пробовали их никогда. Дети, конечно, сразу лезли рукой в кувшин, раз предложили, а он всё посмеивался – тащи, деточка, сколько душа требует. Но горлышко у кувшина было узкое, и хорошо если хотя бы одну конфетку удавалось достать. Дети, краснея от усердия, едва не плакали – Лёвочкин смотрел. И ведь не уставал от своей забавы. Так и ходил с этим кувшином из года в год.

Огромный, крытый железом торговый дом «Лёвочкин и К^о» был расположен в двадцати саженях от Покровской церкви. На площади Лёвочкин выставлял на продажу плуги, пароконные косилки, сеялки-рядовки. Имелся также «Магазин фруктовых вин И. С. Лёвочкина» – единственный винный в Каргине. Лавки свои Лёвочкин открыл в нескольких соседних хуторах и слободах. Выкупил хлебную ссыпку. Открыл мыловаренное производство.

Именно с Лёвочкина Шолохов во многом писал купца Сергея Платоновича Мохова. Что объяснимо: Лёвочкина будущий писатель наблюдал почти всё своё детство. Кто знает, возможно, одна из дочерей Лёвочкина и послужила прототипом для соблазнённой казаком Митькой Коршуновым моховской дочки. Митька, как мы помним из книги, решил посвататься к обесчещенной им купеческой дочке. В бешенстве Мохов спустил на Митьку собак.

Историю про сватовство наглого казака к дочке Лёвочкина каргинские старожилы не помнили. Но во дворе Лёвочкин действительно держал целую псарню – огромных и злющих цепных псов.

* * *

Как выглядел тогдашний труд отца?

Приказчик стоял на порожках магазина, зазывая покупателей, большинство из которых он чаще всего знал в лицо. Если покупатель соглашался зайти, приказчик командовал ученикам: «Подать креслу!» – и затевал разговор – о здоровье, о новостях, об урожае. И лишь потом переходил к представлению товаров.

Мог бы Александр Михайлович сам к тому времени приказчиков нанимать, да не вышло – работал на других; а лет ему было уже 45!

Горько бы грустил Михаил Михайлович Шолохов-старший, видя такую судьбу второго своего сына (первый – Николай – к тому времени спился вконец). В далеком 1890 году у Михаила Михайловича-старшего в Каргине было три своих лавки, не считая вёшенских и кружилинских. А ведь он и читать, как мы помним, не умел, считать не умел – а такой капитал поднял! Сыновей выучил всему – и что? Передать всё нажитое оказалось некому. Всё по ветру пустили дети непутёвые. Вон теперь – стоят на улице, богатых каргинцев зазывают понюхать новое мыло.

В 1907 году в Каргин перебрался из Плешакова брат Пётр – тот самый, у кого дети умирали один за другим, отчего он, бросив принадлежавший ему в Кружилине постоялый двор, уехал подальше.

Теперь у Лёвочкина работали приказчиками три брата Шолоховых.

– Тьфу на вас! – сказал бы Михаил Михайлович. – Не порода, а стыдно сказать что.

Из каждого мог такой же Лёвочкин вырасти. А выросли лёвочкины работники.

* * *

В «Тихом Доне» магазин Лёвочкина упоминается несколько раз.

«Петро, спешив свой отряд на площади, возле магазина купца Лёвочкина, пошёл к станичному атаману на квартиру».

Один из персонажей романа – казак Лиховидов (реальный человек, живший в Каргине) – бывал в магазине Лёвочкина: «…покупал что-нибудь, расплачивался, не слезая с седла, и выезжал в сквозную дверь».

Федор Дмитриевич Лиховидов родился в 1880 году в хуторе Гусыно-Лиховидовском. Окончил Каргинское приходское училище, затем Новочеркасское юнкерское. Воевал в Персии, причём настолько удачно, что был принят в личную охрану шаха.

Случай, когда в романе Лиховидов въезжает в магазин Лёвочкина, чтобы купить что-нибудь и, не слезая с седла, расплатиться, имел место в действительности и пришёлся на день работы Александра Михайловича Шолохова.

Сквозная дверь, между прочим, в магазине тоже была.

Ровно той же работой, что и шолоховский отец, занимался в те же годы отец другого русского гения, Сергея Есенина, служивший приказчиком в московском магазинчике.

Желал ли Александр Шолохов схожей со своей судьбы сыну?

Нет конечно.

Понимая, что надеяться Мише не на что, кроме как на собственную голову, отец начал готовить его к учёбе заранее, мечтая, чтоб единственный, пусть и незаконный наследник стал инженером.

В Каргине имелась церковно-приходская школа.

Шолохов обратился к руководству с просьбой принять на учение его сына. Там посмотрели документы. Миша Кузнецов, отец – Степан Кузнецов, атаманец Еланской станицы. Отчего ж ему здесь учиться? Пусть едет к отцу в Еланскую – и учится там.

Отец с матерью осознали, что не только им пути закрыты повсюду, но и сыну. Он незаконный настолько, что даже не имеет права учиться при родителях. Но Мишка, пожалуй, был только рад, что в школу его не отправили, а отец затосковал.

Учителем в церковно-приходской школе Каргина работал тогда 23-летний Тимофей Мрыхин. Жил он неподалёку от Шолоховых, с Мрыхиным они дружили. Александр Михайлович как-то начал исподволь разговор: весь день сынок на рыбалке, боюсь – утонет когда-нибудь в Шевцовой яме или ещё где-то в Чиру… Мрыхин, будто догадавшись, в ответ: «Может, попробовать его к книгам приохотить?»

Золотой человек, умница – спасибо ему навек, что сам предложил.

Мрыхину, по договорённости, стали платить, чтоб он отдельно, на дому, занимался с Михаилом. Хорошо, что он был начисто лишён всяких там сословных предрассудков. Потом вспоминал, что Миша к учёбе был расположен и схватывал всё стремительно: «…весь превращался во внимание и сидел неподвижно, уставив свои острые глаза…»

Похоже на взрослого Шолохова!

«Работа с Мишей доставляла мне полное удовольствие».

Прозанимались они почти полгода: за это время ребёнок изучил годовую программу. Это разгон – потом он будет за год схватывать столько, на что иным нужны долгие годы.

* * *

Около половины жителей Каргина по статусу казаками не были. Собственно казаков к 1917 году там проживало 701; помимо них шесть дворян, 29 представителей духовного звания, мещан – 54, крестьян – 428.

Сотни людей, приехавших с Рязанщины, Тамбовщины, Воронежского уезда, прижились на Дону в качестве ремесленников. Сами казаки издавна ремёслами почти не занимались, блюдя воинское своё предназначение.

На окраине хутора местный казак Тимофей Андреевич Каргин построил новейшую мельницу – внушительное здание из красного кирпича, стоившее колоссальных по тем временам средств.

Откуда у казака такие деньги?

В своё время Тимофей Андреевич участвовал в подавлении очередного польского восстания; затем служил на Кавказе. В бытность на службе где-то нашёл клад, но отдавать начальству не стал. Нашёл способ кинуть весточку родне на Дон. В те времена родственники традиционно навещали служащих казаков: вот и к Тимофею Каргину приехала на подводе родня. Одно из колёс подводы было полым. В оси колеса клад и вывезли.

Другой бы казак бросил всякую деятельность, проживая с тех пор безбедно и пьяно, но не Каргин. Тимофей Андреевич сначала развёл скот и устроил маслобойку. Потом, изучив вопрос и взяв для усиления капитала ссуду, начал собственное мельничное дело. Рядом с мельницей в 1909 году ещё и кинотеатр построил – один из первых в России! – на сто мест. Всякий привозивший муку на помол к нему мог посетить киносеанс бесплатно.

Кино показывали ежедневно, кроме субботы. Кинотеатр назывался «Идеал». У дальней стены небольшого помещения были две ограждённые ложи с диванами для купцов и богатых казаков. Детские билеты стоили пятак, взрослые – десять копеек. Киномеханик в идеально белой рубашке – с усиками и блестящей причёской – имел прозвище Макс Линдер в честь знаменитого французского актёра.

Сам Каргин кинотеатр не посещал, считая кино забавой, недостойной казака. Шаг за шагом он стал самым богатым и уважаемым человеком в округе; но не задавался, в церкви молился вместе со всеми остальными, ходил в казачьих шароварах и старом картузе. Среди иных донских богатеев дружб и знакомств не искал, общаясь по большей части с местным священником Виссарионом (ещё один персонаж «Тихого Дона») и каргинским фельдшером.

Состояние Каргина исчислялось в десятках тысяч рублей. Напомним, что хорошая лошадь стоила тогда сто рублей, корова – 60, рояль – 200, автомобиль (неслыханная роскошь!) – 2000. Депутаты Государственной думы получали жалованье в размере 350 рублей, губернаторы имели оклады около одной тысячи рублей, а министры и высшие чиновники, члены Государственного совета – полторы тысячи рублей в месяц.

Каргин был настоящим воротилой.

Мельница его была обустроена по новейшему слову техники. С мешка подсолнуха выходило ведро масла – так что подводы на каргинскую мельницу тянулись со всей округи.

Со временем Каргин стал самым известным благотворителем на Верхнем Дону: жертвовал на открытие телеграфной станции в Вёшенской, на народную школу в хуторе Грушенском, на Красный Крест – от которого имел медаль; ещё три медали им были получены за помощь голодающим губерниям.

Видно, Господь знал, кому клад подарить.

К Тимофею Андреевичу Каргину, которому в ту пору было уже за семьдесят, ходил по своим делам и Александр Михайлович Шолохов. Соседи запомнили, что с собой он брал мальчонку, незаконнорождённого сына Мишу, и держал его всю дорогу за руку. Что-то в этом есть удивительное и не вполне казачье: добрый отец и сынок Мишка, татарчук, нахалёнок, бредут сквозь донское марево к мельнице.

Казаки своих казачат воспитывали посуровей.

Пока отец разговаривал с Каргиным, Минька изучал, как, с грохотом и в кромешной пыли, работают мельничные механизмы. На мельнице он впервые увидел электричество: по всем потолкам мельницы были натянуты провода и горели лампочки. Приезжающие на мельницу казаки тоже подолгу смотрели на эту невидаль: надо ж-те, свет, а чада нет вовсе!

И отец, и брат его Пётр, и другой брат, Михаил, и маленький Минька были частыми посетителями кинотеатра «Идеал».

Сразу за зданием мельницы протекал Чир. Местная детвора на лёгких лодках рыбачила и каталась там. За Чиром Каргин высадил фруктовые сады.

И сама мельница, и сады, и Чир, и даже не десятки, а сотни разнообразных местных примет – всё это будет, так или иначе, присутствовать в романе «Тихий Дон».

Никакой человек из иных краёв никогда б не написал этот текст.

* * *

В Каргине Шолоховы несколько раз переезжали с места на место. С квартиры у самого майдана, оказавшейся слишком дорогой, съехали на другую – возле кладбища. Но и там было не по деньгам. Третьим адресом стала внешне такая же, как в Кружилинском хуторе, мазанка – хата шесть шагов в длину, четыре в ширину, крохотные оконца, саманные стены, камышовая крыша.

Отец не опускал руки: крутился, как мог, хватаясь за любой приработок: отработав днём приказчиком, ночью дорабатывал сторожем на бахче.

В Нижнем Астахове он скупал земельные участки – на перепродажу.

В Топкой балке нанятые братьями Шолоховыми тавричане разводили овец.

В конце концов на долю Александра выпала удача: с одной из сделок вышла какая-никакая, а заметная прибыль.

В четвёртый раз Александр Михайлович Шолохов с женой и сыном переехали в большой, под железною крышей деревянный дом. Дерево в донских землях было огромной редкостью, срубы могли позволить себе только обеспеченные люди.

И этот, и каждый прежний адрес добавляли любознательному Миньке в копилку наблюдений. Они все потом пригодятся. Добрая половина их ближайших каргинских соседей объявится под своими именами в шолоховских книгах.

* * *

В 1912 году отец снова идёт в церковно-приходское училище: возьмите сына!

Местного батюшку Николая, преподавателя Закона Божия, уговаривал Александр Михайлович самыми нижайшими уговорами, и всё без толку. Пётр Михайлович Шолохов присоединился к переговорам, но опять безрезультатно. В конце концов, братья решили заручиться поддержкой двух уважаемых попечителей – Ивана Сергеевича Лёвочкина и Тимофея Андреевича Каргина.

Церковный училищный совет давал на школу в год 50 рублей серебром, от станичного сообщества поступало 35 рублей, ещё немного собирали с родителей. Но всех этих средств не хватало даже на оплату преподавательского труда. Без Лёвочкина и Каргина почти все училища в округе вскоре бы закрылись.

Сходили к одному, ко второму, изложили ситуацию.

Покряхтев, Каргин сказал что-то вроде: «Да-а… Нехорошая история… Но как же мальчонке без обучения?..»

Лёвочкин бороду разгладил, с минуту тягостно помолчал, потом заключил, как бы с небес на землю снисходя: «Пусть учится. Передай отцу Николаю, что я не против».

Кто ж рискнёт пойти против попечителей!

Мишу приняли на учёбу.

Училище располагалось на центральной площади, напротив дома уже упоминавшегося батюшки Виссариона. Здесь же стояли купеческие особняки и магазины, включая лавку Лёвочкина, ту самую, в которой трудились братья Шолоховы. Из окон училища была видна пожарная каланча и пятиглавая, с кирпичной караулкой и белой оградой церковь 1886 года постройки. Церковь эта была одной из самых больших на Верхнем Дону. В праздничные дни звон колоколов был слышен за многие вёрсты.

Заочно прошедший с учителем Мрыхиным курс первого класса, Миша начнёт учиться сразу второклассником.

Как принадлежащий к сословию «иногородних», Александр Михайлович платил за обучение сына три рубля в год. Был бы отец казаком, учёба обошлась бы дешевле.

Александр Иванович Поволоцкий, каргинский житель 1905 года рождения, рассказывал: «…помню, что учился с Мишей Шолоховым. Но только один год, а потом я не знаю, куда он делся… Учили русский язык, математику… дробь простая, десятичная… На парте по три человека сидели. И по четыре – такие парты были. Много поступало учеников. Человек сто нас училось… Помню, дед у нас на перемене всегда стоял с кнутом: побегут какие по партам, а он за ними. И Шолохов тоже развитой был, и ему, бывало, попадало».

Мемуарист запамятовал или, скорее всего, смолчал осознанно о том, что Шолохов тогда ещё носил фамилию Кузнецов. Канонические его биографии этот факт обходили – значит, и вспоминать вслух про то лишний раз было некстати, а то образовалось бы такое количество вопросов, что рассказчик и сам пожалел бы о своей долгой памяти. Однако он не ошибся в том, что Шолохов в Каргинской школе отучится всего год. И предметов действительно было только четыре: Закон Божий, математика, гимнастика и русский язык.

Преподавателем русского языка служил Михаил Григорьевич Копылов, отчисленный в своё время из учительской семинарии за неблагонадёжность. Однако в Гражданскую он примет сторону белых и будет убит в бою. В «Тихом Доне» Копылов действует под своим именем и служит у Мелехова сотником: «Когда-то учительствовал он в церковно-приходской школе, по воскресеньям ходил к станичным купцам в гости, перекидывался с купчихами в стуколку и с купцами по маленькой в преферанс, мастерски играл на гитаре и был весёлым, общительным молодым человеком; потом женился на молоденькой учительнице и так бы и жил в станице и наверняка дослужился бы до пенсии, но в войну его призвали на военную службу. По окончании юнкерского училища он был направлен на Западный фронт, в один из казачьих полков. Война не изменила характера и внешности Копылова. Было что-то безобидное, глубоко штатское в его полной, низкорослой фигуре, в добродушном лице, в манере носить шапку…»

Копылов в жизни, каким его запомнили станичники, с романным своим образом сливался воедино: низкорослый, добродушный, безобидный. Он играл на гитаре и ученику второго класса Мишке при случае показал аккорды и переборы.

В благодарность за то Михаил его увековечил.

* * *

В том же 1912 году пришло известие о смерти атаманца Степана Кузнецова.

Вроде человек умер – как можно радоваться? Никто и не радовался. Но это был немыслимый в их жизни переворот. Право на возвращение из беззакония. Мать стала свободна, а Миша – по документам – обратился в казачьего сироту. По наследству ему достались курень и надел в тридцать десятин. Русские крестьяне имели тогда меньше двадцати.

Михаил получил тогда возможность обратиться в самого настоящего казака. При иных обстоятельствах и при родительском желании справили б ему коня и снаряжение, и пошёл бы он на ближайшую войну, что твой Гришка Мелехов. Но у родителей были на сына и на самих себя совсем иные планы.

Александр Михайлович и Анастасия Даниловна – верующие, любящие, страдающие русские люди – бросились в церковь: повенчайте же нас, наконец!

Многолетнее страдание их носило не просто социальный, но религиозный характер: они жили во грехе и знали это.

Священник Виссарион – тот самый, реальный, имеющий в «Тихом Доне» своё, прямо скажем, нелицеприятное отражение, – отказался с ними иметь дело: какое ж вам, застарелым грешникам, венчание? Поддержал его и благочинный отец Николай – племянник Виссариона, описанный в романе под именем Панкратий.

В романе своём беспощадный Шолохов опишет Виссариона как сифилитика. Плохо пролеченная эта болезнь одарит священника гнусавым голосом. Во всём этом тоже таилось эхо давней и жестокой личной обиды автора.

Но мы уже помним про гирьку, которой Щукарь едва не убил атаманца, про бездушного и подлого купца Мохова, про молодого барина Листницкого, соблазнившего Аксинью и битого за это плёткой по лицу вернувшимся Мелеховым. И, помня это, – не удивляемся.

Да, Шолохов мстил.

Но ведь Виссарион родителей его унизил! Как оплёванные выглядели отец и мать после разговора с ним. Мать плакала.

Был, на счастье, в Каргине другой священник – отец Емельян Борисов. Он был женат на дочери Лёвочкина и сестры Александра Михайловича Валентине, к тому времени уже покойной. В свою очередь, Александр Михайлович был крёстным отцом младшей дочери священника и Валентины – Нины. Миша дружил и с Ниной, и с двумя старшими её братьями – Владиславом (его называли Додиком) и Жорой.

Батюшка Емельян пожалел свою несчастную родню и в 1913 году, 29 июля, Александр Михайлович и Анастасия Даниловна повенчались. В метрической церковной книге хутора Каргинского записано: «Мещанин Рязанской губернии города Зарайска Александр Михайлович Шолохов, православного вероисповедания, первым браком. Лет жениху 48. Еланской станицы вдова казака Кузнецова, православного исповедания, вторым браком. Лет невесте: 42».

Жених и невеста… В начале «Тихого Дона» Пантелею Прокофьевичу Мелехову около 55 лет, а его жене под 50: они дед и бабка.

В совершении обряда венчания священнику отцу Емельяну Борисову помогал псаломщик Яков Проторчин.

Певчий хор не пел.

Невеста была без фаты, жених – в обычном костюме.

От жениха поручителями стали Иван Сергеевич Лёвочкин и брат Пётр. От невесты: крестьянин Тамбовской губернии Шацкого уезда Атиевской волости Козьма Кондрашёв и мещанин Воронежской губернии города Острогожского Владимир Николаевич Шерстюков – ещё один, заметим, шолоховский родственник: у жены Петра имелась родная сестра, а это был её муж. Шерстюков тоже работал приказчиком в одном из торговых заведений Лёвочкина.

В августе 1913 года Александр Михайлович Шолохов усыновил собственного сына Михаила Степановича Кузнецова.

Тогда и были утеряны Михаилом отчество «Степанович» и фамилия «Кузнецов» – появился Михаил Александрович Шолохов.

В возрасте восьми лет из казачьего сословия Миша перешёл в мещанское.

* * *

Если б Шолохов был сызмальства признан роднёй и не числился сиротою при живом отце – всё бы, наверное, сложилось иначе. Он спокойно бы рос как представитель мещанского сословия. Обидная судьба его, как ни горько это говорить, сыграла благую роль, дав ребёнку возможность пережить и узнать куда больше, чем он мог бы при лучших обстоятельствах.

Поэтому он рос своеобразным.

Двоюродная сестра Мария Ивановна Бондаренко: «Шустрый, как и все мальчишки. Но очень самолюбивый. Боже сохрани, чтобы кто-нибудь из чужих его приласкал – отойдёт, нахмурится. Сластями его не приманишь – неподкупный».

Сам Шолохов о детстве почти никогда не вспоминал: слишком много ловушек пришлось бы обходить. Мы можем довольствоваться лишь редкими свидетельствами старожилов и проговорками в его прозе.

Дети играли в Каргине, как вспоминают местные жители, чаще всего на базарной площади около пожарного сарая. На первых страницах «Тихого Дона» читаем: «На площади, за пожарным сараем… рассыхаются пожарные бочки с обломанными оглоблями…» Эти бочки и оглобли из романа маленький Мишка и его сверстники использовали для своих забав.

Тут же, у пожарного сарая, в романе «зеленеет крыша моховского дома…» Здесь Шолохов смешал сразу несколько биографических деталей. В моховский дом Гришка Мелехов, как мы помним, несёт в первой главе «Тихого Дона» на продажу только что пойманного сазана и видит: «…перила – в густой резьбе дикого винограда. На крыльце пятнистая ленивая тень».

Реальный моховский дом, находившийся в станице Вёшенской, в романе не просто перенесён в Татарский, но как бы объединился в одно целое с домом Ивана Сергеевича Лёвочкина в Каргине.

К Лёвочкиным Шолохов порой заглядывал в гости. Сохранилась фотография, где маленький Мишка с тремя детьми купца стоит на том самом крыльце, по которому Гришка Мелехов вошёл с пойманным сазаном, а вышел уже без него, продав хозяину.

Рядом с Мишей на фото – самая маленькая, 1906 года рождения, девочка, Нина Лёвочкина, приходившаяся двоюродной племянницей Михаилу. Много лет спустя дочь этой Нины – профессор Клара Евгеньевна Корепова – преподавала в университете фольклористику автору этих строк. Здесь я чувствую еле уловимую связь с детством Шолохова, со скрипом половиц крыльца, по которому ступал молодой Григорий Мелехов. Это действует на меня головокружительно.

Из окон дома Лёвочкиных, равно как от пожарного сарая, где играли казачата, был виден майдан. И если там что-то затевалось – дети тут же бежали смотреть. «Тихий Дон»: «Из хутора в майские лагеря уходило человек тридцать казаков. Место сбора – плац. Часам к семи к плацу потянулись повозки с брезентовыми будками, пешие и конные казаки в майских парусиновых рубахах, в снаряжении».

На вопрос о своём будущем малолетний Миша отвечал неизменно и твёрдо:

– Я буду офицером.

Но у отца были иные планы.

Глава вторая
Гимназист

Александр Михайлович Шолохов собрал неплохую по тем временам библиотеку.

Отличная библиотека была и у брата Петра.

Братья со временем очень сошлись. Оба были заядлыми курильщиками – и страсть к табаку передалась впоследствии от отца и дядьки к Михаилу.

Петра помнят как человека красивого, аристократического облика, чем-то похожего на Блока, с ярко выраженным мужским характером. Притом некоторая суровость нрава вовсе не мешала ему, когда заканчивались книги, идти по дворам, где жили читающие соседи, и собирать едва ли не всё подряд, ещё не читанное им. Он долгие годы вёл дневник – привычка, что и говорить, не слишком свойственная представителям купеческого сословия или тем более казакам.

Как мы помним, Пётр со своей женой Анной Семёновной (в девичестве Обоймаковой) родили восьмерых детей, но выжили из них лишь двое: Мария 1905 года рождения и Коля 1910-го. С Марусей Шолоховой у Миши сложилась братская, ласковая связь. Сама Мария (по мужу Бабанская) много позже вспоминала: «Он, бывало, без меня никуда. Любил он очень меня. Вместе ходили в школу, на речку…»

Маша была удивительная: с явными задатками актрисы, проявившимися уже в ранней юности, помнящая наизусть множество стихов и втайне сочинявшая свои.

Николай, младший Марусин брат, вспоминал своё: «…всегда состоял при Мише и Марусе хвостиком».

О Евдокии Семёновне – родной сестре жены Петра Шолохова, выступившей поручительницей на венчании Александра и Анаствасии, – стоит сказать особо. Она родилась 14 марта 1879 года: как часто шутила позже сама, «вместе со Сталиным» (на самом деле Сталин родился, как позже выяснилось, 18 декабря).

Именно она, так уж вышло, проводила с детьми Петра и Михаилом особенно много времени. Миша звал её «тётя Дуня». Совместные прогулки на Чир, в левады Дубровенького леса, на песчаный курган, – это всё с ней. Под курганом они с тёткой Дуней, Марусей и Колей собирали чабрец, в буераках и лесках – клубнику и ежевику. В этих прогулках Михаил высмотрел многочисленные местные приметы – смены времён года, повадки птиц и насекомых, поимённо узнал степное разнотравье, что неизменно поражает всякого внимательного читателя шолоховской прозы.

Забурунный лог и Жиров пруд из «Тихого Дона», бугры, яры, буераки – тоже всё местное, каргинское, опознаваемое.

Шолохов настолько помнил и ценил заботы тёти Дуни, что много позже, став всемирно известным, приглашал Евдокию Семёновну – не кровную родственницу – переехать к нему в дом, жить с ними, отведя ей отдельную комнату.

Она отказалась.

* * *

Теперь – про обитателей Каргина и их двойников в шолоховской прозе.

Разложим известные нам факты.

Хутор, где живут Мелеховы в романе «Тихий Дон», называется Татарский. Но никаких татар среди персонажей нет вообще. Зато Шолоховых именовали «татарчуками». Так Шолохов определил принадлежность созданного им мира: Татарский хутор – то есть: выдуманный татарчуком. Татарские жители, то есть «татарчуки», – главные персонажи этого романа. Это его огромная семья, и он её творец.

В реальности никакого Татарского хутора на Верхнем Дону не было никогда. Зато все остальные хутора и станицы, упомянутые в «Тихом Доне», – реальны.

В Татарском проживают все основные персонажи эпопеи.

Братья Шумилины – Мартин, Прохор и Алёшка по прозвищу Шамили, – появляющиеся на первых же страницах.

Хрисанф Токин (Христоня) – также вступающий в роман в самом начале и проходящий сквозь всю эпопею.

Казак Аникушка. Знахарка баба Дроздиха. Бубличница Фроська. Пастух Кузьма Курносый. Шинкарка Лукешка Попова. Упоминавшиеся нами хуторской атаман Фёдор Лиховидов и священник Виссарион. Всё это, так или иначе, реальные люди, жившие в станице Каргинской, в ближнем или дальнем соседстве с Шолоховыми, сохранившие в романе свои имена либо прозвища, иногда давшие персонажу часть судьбы, а порой – всю свою обозримую для стороннего наблюдателя жизнь целиком.

Наблюдаемые Шолоховым с детства, они обратились в литературных персонажей.

В 1975 году писатель вдруг, что случалось с ним крайне редко, открылся: «…в станице Каргинской жил образованный поп – отец Виссарион. Жил он один и имел богатейшую библиотеку по истории и этнографии Донского края. Сам отец Виссарион читал много, но книг своих никому никогда не давал. Не знаю, как мне удалось завоевать его доверие, только начал он подпускать меня к своим высоким шкафам».

Помимо литературной классики, у батюшки имелись Спиноза и Кант и даже сочинения… Карла Маркса.

Старожилы Каргина сразу опознали его в книге – он действительно был гундосым. Шолохов, как мы помним, мстя за родительские обиды, объяснил эту манеру речи залеченным сифилисом. На самом деле священник гундосил от рождения – видимо, вследствие пережитой в детстве простуды. Но, должно быть, злые на язык казаки беспощадно шутили про всё более неразборчивую с каждым годом речь Виссариона, – а памятливый нахалёнок шутку с незнакомым словом «сифилитик» запомнил и оставил в уголочке сознания на потом.

Полностью священника звали Виссарион Васильевич Евсеев. Родился он в 1853 году, умер в 1927-м. До конца жизни оставался вдовцом. Жил, как и написано в шолоховском романе, с украинкой-экономкой и приёмным сыном.

Косоглазая Лукерья (в действительности – Каргина, а не Попова) некоторое время жила с Шолоховыми на одной улице: это у неё поселится в романе приехавший в Татарский большевик Штокман; к ней же его заселят, когда он вернётся на хутор уже в 1919 году.

Краевед Геннадий Сивоволов, происходивший из Каргина, писал про Лукерью Попову: «Автор этих строк в тридцатые годы знал её лично. Жила она с дочерью на соседней улице. Была вдовой; с глазами у неё действительно было не в порядке – один смотрел прямо, другой – вбок. Худенькая, невысокая, подвижная, в постоянных хлопотах. Своей голосистостью (дишканила так, что весь хутор слушал, замирая), острым и длинным языком была известна на весь хутор».

Когда Шолоховы съехали со съёмной квартиры и переселились в собственный домик, ближайшим их соседом стал Аникей Андриянович Антипов, местный уроженец 1888 года рождения. Звали его Аникушка. Разбитной казак, балагур и званый гость на любых праздниках. Он выведен в романе «Тихий Дон» под собственным именем.

Появляется Аникей, сосед Мелеховых и троюродный брат Гришки, уже в первой книге, на свадьбе у Григория и Натальи. Он везёт молодых, лихо правя лошадьми.

У реального Аникея была жена Евдокия, часто болевшая. В романе читаем: «У спуска догнали Аникушку. Воткнув в сани топор с новёхоньким топорищем, Аникушка, подпоясанный зелёным кушаком, шёл рядом с быками. Жена его – мелкорослая, хворая бабёнка, правила. Петро ещё издали крикнул:

– Сосед, ты никак бабу волокёшь за собой?

Смешливый Аникушка, приплясывая, подошёл к саням.

– Везу, везу. Для сугреву».

Далее Аникушку призовут на фронт вместе с Мелеховым.

В романе, в отсутствие Аникушки баба его вовсю загуляет – у неё как-то заночует пришедший с фронта Митька Коршунов. О поведении Евдокии в реальной жизни мы ничего не знаем. Но Шолоховы через забор жили – им виднее.

Аникушка – сквозной персонаж всего романа. В окружении Григория Мелехова он четвёртый по количеству упоминаний в книге. Аникушка присутствует на всех ключевых сюжетных поворотах. Наконец, главное: он ближайший сосед и Мелеховых тоже: с одной стороны от куреня Пантелея Прокофьевича живут Аникей с женою, а с другой – Степан и Аксинья Астаховы. Таким образом писатель Шолохов помещает себя как бы на место Мелеховых. Выходя из куреня, они первым делом видели Аникушку, здоровались с ним, спрашивали о новостях – и Шолоховы тоже.

Шолохов писал многие страницы романа, не воображая, а как бы восстанавливая события по памяти.

Реальный Аникей Андриянович Антипов в 1917 году вернулся с фронта с каргинскими казаками. Шолоховы это, конечно, видели и расспрашивали соседа о пережитом. Наверняка Аникей заходил к шолоховскому отцу – выпили, проговорили до ночи. Аникей из шолоховского романа в 1917 году вернулся домой с казаками хутора Татарского. В 1919 году реальный Аникей Андриянович Антипов был мобилизован в повстанческую сотню, жизнь Аникея в шолоховском романе развивалась точно так же.

Шамили-Шумилины в реальности носили фамилию Ковалёвы (по уличному – Ковальковы). Но их было не трое, как в романе, а четверо. Звали их: Алёшка-безрукий (и в романе, и в жизни он действительно лишился руки), Мартин, Иван и Аким.

Ковалёвы жили наискосок от Шолоховых – только улицу перейти. Один из братьев подрабатывал цирюльником. Мартин и Алексей в книге остались при своих именах, а Прохора автор переименовал в Ивана. Аким же – отсутствует. Пётр Мартынович Ковалёв (соответственно: сын романного Мартина Шамиля) рассказывал, что Александр Михайлович Шолохов приходил к ним постригаться, а Миша тем временем играл со старшим сыном Мартина.

Что до прозвища «Шамили», то носили его не братья Ковалёвы, а другие каргинские жители – братья Лосевы, проживавшие в дальнем конце хутора. Прозвище они получили в наследство от деда, который якобы принимал участие в пленении имама Шамиля.

Находившийся рядом с наделом семьи Лосевых пруд жители Каргина долгое время называли «Шамилёвским прудом». И братья Ковалёвы были характерными казаками, и Лосевы – те ещё бойцы и наездники. Так из двух семей получились колоритные персонажи романа.

У Шолохова Прохора Шамиля убили на германской войне, а Мартин и Алёшка сгинули в Гражданскую. Мартина зарубят вместе с Петром Мелеховым, Алёшка же погибнет при стычке с красными в Топкой балке – таковая действительно имеется по сей день в окрестностях Каргина.

Пётр Мартынович Ковалёв рассказывал: «Отец не особенно грамотный был. Мы читали вслух “Тихий Дон”, а он, отец, тогда сказал: это Мишка написал про меня, записал нас, говорит, Шамилями» (то есть дал чужое прозвище). «И мать он описывает, – продолжал Ковалёв. – Когда отец пришёл, а сыч на могилках кричал, а отец его хотел застрелить, а мать говорит: “Ты что, я на сносях хожу”…»

Этот фрагмент есть в первом томе «Тихого Дона»: «Шумилин Мартин, брат безрукого Алексея, две ночи караулил проклятую птицу под кладбищенской оградой, но сыч – невидимый и таинственный – бесшумно пролетал над ним, садился на крест в другом конце кладбища, сея над сонным хутором тревожные клики. Мартин непристойно ругался, стрелял в чёрное обвислое пузо проплывающей тучи и уходил. Жил он тут же под боком. Жена его, пугливая хворая баба, плодовитая, как крольчиха, – рожавшая каждый год, – встречала мужа упрёками:

– Дурак, истованный дурак! Чего он тебе, вражина, мешает, что ли? А как Бог накажет? Хожу вот на последях, а ну как не разрожусь через тебя, чертяку?»

Старожил станицы Каргинской Илья Емельянович Фролов тоже подтверждал, что Шолохов удачно «подсмотрел» некоторые черты у ближайших соседей: «Фактически он Алёшку Ковальчонка косорукого описывал, у него одна щека дергалась, у Шолохова так и написано».

В действительности и Алексей, и Мартин Гражданскую войну переживут. К их судьбам мы ещё вернёмся.

В шолоховском романе упоминаются под своим именем не только купец Лёвочкин, но и ученики приказчиков в его лавке – Василий Стороженко и Пётр Семиглазов. Реальный Василий Васильевич Стороженко родился в 1897 году в Каргине, окончил церковно-приходскую школу, после чего, с двенадцати лет, действительно работал учеником приказчика в торговом доме Лёвочкина: под непосредственным началом Петра Михайловича Шолохова.

Соответственно, и Александр Михайлович, и Миша, и все остальные Шолоховы Василия Стороженко отлично знали. Отец его, Василий Иосифович Стороженко, работал ночным сторожем в том же магазине Лёвочкина. В мае 1916 года Стороженко-младший был призван на службу в армию, дослужился до звания младшего унтер-офицера; вернулся на Дон.

В марте 1918 года, когда хуторской атаман Фёдор Лиховидов издал распоряжение об аресте сочувствовавших Советской власти, Стороженко покинул Каргинскую и ушёл в Красную армию. В «Тихом Доне» так и написано: «Из иногородних лишь несколько молодых солдат, предводительствуемые Василием Стороженко, служившим в 1-м пулемётном полку, бежали к красногвардейцам».

Воевал Стороженко на Юго-Восточном и Северо-Кавказском фронтах; в 1923 году окончил Петроградскую кавалерийскую школу и продолжил службу; участвовал в Отечественной: с 1942 по 1944-й он начальник штаба 6-й воздушной армии, с 30 апреля 1943 года – в звании генерал-майора авиации. Вот тебе и «ученик приказчика»!

Скончался Василий Васильевич 28 апреля 1946 года, похоронен на Новодевичьем. Он наверняка знал, что под своим именем присутствует в знаменитом романе; помнил, быть может, как Пётр Михайлович или Александр Михайлович Шолоховы таскали его за уши.

Пётр Семиглазов, другой ученик приказчика в романе «Тихий Дон», тоже уйдёт к красным и погибнет в бою – зарубленный, между прочим, Григорием Мелеховым. Фамилия его на самом деле была Семигласов, был он из иногородних, служил учеником приказчика в торговом доме Лёвочкина в подчинении у братьев Шолоховых. Он действительно сразу принял сторону большевиков, воевал за красных и погиб в 1919 году, в возрасте 26 лет.

Жила в Каргине в пору шолоховского детства старая бабка Домна Андроновна, по-уличному – Андрониха. Её знали все хуторяне. Совсем древней она была уже к началу Первой мировой, но пережила и эту войну, и Гражданскую. Михаил Шолохов вырос при, казалось уже, вечной Андронихе.

Когда, намучившись на своих фронтах, похоронив жену Наталью, Григорий Мелехов в который раз идёт жить к Аксинье, сестра Дуня говорит ему: «Бери её, брат, она хорошая…» – на что Гришка иронично отвечает: «Ты вроде как меня уговариваешь… На ком, окромя неё, жениться? Не на бабке же Андронихе?»

Мы назвали лишь несколько персонажей, имевших явных каргинских прототипов, но на самом деле в романе используется целый ряд фамилий живших в Каргине казаков: Коршунов, Токин, Зыбов, Чумаков, Жарков, Атепин, Лиховидов (помимо Фёдора, ещё и Гаврил, в романе: «…казак редко зверского вида, известный тем, что постоянно безропотно сносил побои семидесятилетней матери и жены – бабы неказистой, но вольного нрава»), Озеров, Ахваткин, Ушаков, Меркулов, Бодовсков.

Кто-то из героев был схож со своими прототипами до степени смешения, у кого-то автор ухватил одну-другую черту, с третьих и фамилии достало. Впрочем, едва ли сам писатель смог бы со временем вспомнить, какие сюжеты, повадки, высказывания, присказки были им «подсмотрены» и «подслушаны», а какие «выдумались». Но то, что конкретная жизнь конкретных людей напитала его – очевидно.

В числе квартир, снимаемых Шолоховыми, была, как мы помним, одна возле каргинского кладбища. Ближайший к выходу памятник был войсковому старшине Пантелеймону Макеевичу. Это редкое имя запало в память подростку Михаилу.

* * *

Помимо реальных людей, ставших прототипами героев, Шолохов перенёс сначала в «Донские рассказы», а затем в «Тихий Дон» великое множество географических и бытовых примет Каргина. Уже упоминавшуюся и самым подробным образом описанную каргинскую мельницу (там, например, в начале романа происходит драка меж казаками и хохлами). Расположение улиц. Кирпичную церковь с белой оградой и даже караулку при церкви, где, цитируем «Тихий Дон», «толпились казаки, приехавшие к светлому богослужению с ближних и дальних хуторов. Сморённые усталостью и духотой, висевшей в караулке, люди спали на лавках и у подоконников».

Мишка и однохуторяне-сверстники часто уходили полюбоваться с песчаного кургана на хутор, купола Каргинской церкви и степные дали. С этого самого кургана будут по приказу Мелехова бить мортиры по мосту.

Оба хутора – и реальный, и литературный, – поделены на квадраты, главная улица шла на запад, через главную площадь, на площади – пожарный сарай, торговый дом, колодец, а от него проулок, ведущий к кладбищу. Кроме того, на главной площади и в романном Татарском, и в реальном Каргинском – располагался дом священника Виссариона.

И в Каргинском, и в Татарском имелся магазин царской водочной монополии – так называемая «монополька».

И в Каргинском, и в Татарском было агентство фирмы «Зингер» по распространению швейных машин.

В романе на левом берегу Дона возле Татарского – мокрый луг, где рос чакан. На левом берегу Чира во времена шолоховского детства тоже был мокрый луг, где, да, рос чакан.

Чтоб видеть перед глазами всё происходящее, понимать, куда, мимо чего, за какое время доходит или доезжает тот или иной персонаж, Шолохову надо было иметь понятную и памятную основу.

Каргинский хутор не единственный географический прототип хутора Татарского, но безусловно – главный.

* * *

Ему было девять полных лет, когда поползла трещиной нерушимая жизнь донская.

Гаврило Принцип убил наследника австрийского императора.

На Дону объявили срочные военные сборы.

В «Тихом Доне» это выглядит так: «На площади серая густела толпа. В рядах лошади, казачья справа, мундиры с разными номерами погон. На голову выше армейцев-казаков, как гуси голландские среди мелкорослой домашней птицы, похаживали в голубых фуражках атаманцы».

(Покойный атаманец и материнский мучитель Степан Кузнецов был высок – Миша на всю жизнь запомнил его, долговязого, на голову выше отца).

«Военный пристав хмур и озабочен. У плетней по улицам – празднично одетые бабы. Одно слово в разноликой толпе: «мобилизация». Пьяные, разгорячённые лица. Тревога передаётся лошадям – визг и драка, гневное ржанье. Над площадью – низко повисшая пыль, по площади – порожние бутылки казёнки, бумажки дешёвых конфет».

В тот же день закрыли монопольку – и в романе в хуторе Татарском, и в реальном Каргинском.

Никто в целом мире не догадывался, что прежняя жизнь, начав осыпаться, обратится во прах и не вернётся более никогда.

Подступавшие события были непоправимы.

В том 1914-м, в середине июля, Михаил сильно поранил глаза ржаной остью – тонкий длинный усик на оболочке зерна. Пошло сильное воспаление. Хуторские лекаря и знахарки с подобными болезнями справиться не могли. Ребёнка возили в Воронеж – там тоже не справились и посоветовали ехать лечиться в Москву.

Пришлось собираться и ехать.

Именно в Москве 1 августа Миша Шолохов встретил известие о начале войны.

Прошли все необходимые обследования; получили результаты. Врачи заявили: запустите – может потерять зрение, но если лечь в московскую больницу, всё поправимо. Вернулись в Каргинскую, чтобы собраться к переезду. Шаг нешуточный, тем более когда прежний быт менялся день ото дня и всё становилось ненадёжным и ломким.

Составы, полные казаков, уже шли к границе. В хуторе стало заметно меньше молодых мужчин. К тем редким куреням, где хозяева выписывали газеты, соседи приходили послушать новости.

На главной улице хутора (и в романном Татарском, и в реальном Каргинском) имелась почта. В романе почтмейстера зовут Фирс Сидорович, в реальности звали его Митрофан Семёнович. (Шолохов, заметим, сохранил языковое созвучие в имени: впечатывающееся в слух «ф», отчество, начинающееся на букву «с»).

Располагалась почта в большом, крытом железом, казачьем курене, по соседству с агентством фирмы «Зингер». К этому почтовому куреню сбредались казачки и старики, чтоб получать письма немедля по привозу, а не дома дожидаться. Каргинские дети вертелись здесь же, вслушиваясь в разговоры.

В «Тихом Доне» есть сцена, когда почтмейстер Фирс Сидорович, снедаемый любопытством, раскрывает письмо Гришки Мелехова и уже раскрытым отдаёт Дуняшке, его младшей сестре, прося извиниться перед отцом: «Так и так, мол, вскрыл. Очень, мол, ему было интересно про войну узнать…»

Кажется, что и здесь в основе реальный случай.

* * *

Собрав достаточное количество денег, поздней осенью 1914 года Александр Михайлович и девятилетний Миша поехали в Москву.

В «Тихом Доне» в Москву, тоже осенью, раненный на фронте, впервые попадает Григорий Мелехов: «Гул большого засыпающего города, звонки трамваев, голубой переливчатый блеск подействовали на Григория подавляюще. Он сидел, откинувшись на спинку пролётки, жадно осматривая многолюдные, несмотря на ночь, улицы…» И далее: «В Москве ощутимо чувствовалась осень: на деревьях бульваров при свете фонарей блёклой желтизной отсвечивали листья, ночь дышала знобкой прохладой, мокро лоснились плиты тротуаров, и звёзды на погожем небосклоне были ярки и холодны по-осеннему».

Большие каменные дома, мостовые, проспекты – если это и поразило сердце и воображение юного Шолохова, то на совсем короткий срок. Он никогда не станет горожанином. Всю жизнь, попадая в Москву, будет стремиться поскорее вернуться на Дон. Тем же отношением к Первопрестольной он наделит и Григория Мелехова – сразу затосковавшего по степи и простору.

Трёхэтажное здание больницы по адресу Колпачный переулок, дом 11, – сюда привезли Мишу. В ту же больницу Шолохов «положит» и получившего ранение Григория Мелехова.

«Из центра выехали в безлюдный проулок. Цокали по камням лошадиные копыта, качался на высоких козлах извозчик, принаряженный в синий, наподобие поповского, армяк; махал на вислоухую клячу концами вожжей. Где-то на окраинах трубили паровозы <…> За железной тесьмой ограды масляно блеснули вода пруда и перильчатые мостки с привязанной к ним лодкой. Под резиновыми шинами пролётки зашуршали листья.

Около трёхэтажного дома извозчик остановился».

Это, конечно же, детские воспоминания самого Шолохова.

«Дверь отворил швейцар. По нарядной с золочёными перилами лестнице поднялись на второй этаж; сестра позвонила ещё раз. Их впустила женщина в белом халате. Григорий присел у круглого столика…» Надо понимать, Александр Михайлович присел, а мальчик остался стоять подле, с лёгким волнением оглядываясь и запоминая каждую деталь навсегда: «Сестра что-то говорила женщине в белом, та записывала. Из дверей палат, расположенных по обе стороны неширокого коридора, выглядывали головы в разноцветных очках».

Высокое стенное зеркало, запах чистоты и лекарств, совсем иной скрип половиц, электрический свет…

Александр Михайлович был взволнован. Миша, страдая от боли, щурился, глядя на мягкий свет электрической лампочки.

Их определили в палату. Мише выдали тёмно-зелёные очки.

Ночь или две отец был при сыне, потом уехал.

В палате у Мелехова, согласно роману, есть сосед из Зарайска. Упоминается он только раз: когда Мелехова оформляют. Больше этот незримый сосед не появляется. Как мы помним, род Шолоховых происходил из Зарайска, где родился и Александр Михайлович. Перед нами филологический привет: с Мелеховым в одной палате как бы находится шолоховский дух – молчаливый свидетель всего происходящего.

Миша пролежит в больнице более четырёх месяцев.

«К глазной лечебнице доктора Снегирёва примыкал маленький садик.

Таких неуютных стриженых садов много по окраинным переулкам Москвы, в них не отдыхает глаз от каменной тяжёлой скуки города, и ещё резче и больней вспоминается при взгляде на них дикое приволье леса. В больничном садике хозяйствовала осень: крыла дорожки оранжевой бронзой листьев, утренними заморозками мяла цветы и водянистой зеленью наливала на газонах траву. В погожие дни по дорожкам гуляли больные, вслушиваясь в переливы церковных звонов богомольной Москвы. В ненастье (а в том году оно преобладало) слонялись из палаты в палату…»

Что происходит со слепнущим человеком?

Он начинает слушать.

Он учится слышать вдвое, втрое, в разы больше, чем зрячий человек.

Так, по речи Шолохов учился распознавать интонации и характеры.

Учился понимать значение расстановки слов и междометий.

Москва бурлила разговорами: ещё царил невиданный патриотический подъём начала войны, ежедневно обсуждались сводки с фронтов. В больницу всё чаще привозили раненых солдат. Там же лечились: аристократы, купцы, мещане. Люди всех возрастов, многих национальностей и вероисповеданий.

Привычка притулиться в уголке и вслушиваться в речь окружающих той осенью в Мише закрепилась окончательно: болезнь глаз тому очень поспособствовала.

Первая же книга Шолохова – «Донские рассказы» – удивительна в числе прочего поразительным слухом на речь: совсем молодой писатель уже обладал умением, не свойственным даже многим зрелым мастерам – выстраивать целые образы на точных речевых характеристиках.

Причём далеко не только образы казаков. Помещик, попадья, белый офицер – все говорят своими голосами. Например, москвичка и моряк в рассказе «Мягкотелый». Дети, девушки, старухи, старики – для всех находится своя интонация, свой словесный порядок.

Он всех их не просто увидел однажды – он их услышал.

* * *

Зрение поправилось. Очки сняли.

Пока жили в Москве, отец всё разузнал и принял решение: отдать сына учиться в московскую гимназию, а не растить из него казака.

Шолохову приобрели гимназический форменный костюм, сняли квартиру и устроили в гимназию имени Григория Шелапутина № 9, проплатив сто рублей на год вперёд. Для понимания: средняя месячная зарплата тогда составляла порядка двадцати рублей. Учитывая стоимость квартиры, какие-то деньги на проживание, посылки из дома, на учёбу юного Миши уходило столько средств, сколько хватило бы на жизнь целой семьи из двух-трёх человек.

Гимназия располагалась в Трубецком переулке: ныне это переулок Хользунова. Огромное здание с большим количеством разнообразных помещений, включая актовый и спортивный залы. Счёт учащимся шёл на сотни. В гимназии давали восьмиклассное образование; в программе обучения были немецкий, французский и древние языки: греческий и латынь. Это была одна из самых лучших и престижных гимназий во всей России. В этом смысле, конечно, нелепы любые рассуждения о диком, не покидавшем хутора казачонке, который едва ли мог стать писателем.

Миша проживал на Плющихе, в Долгом переулке – ныне улица Бурденко, 20, седьмая квартира, – у родственника по отцовской линии Александра Павловича Ермолова. Он служил учителем подготовительных классов шелапутинской гимназии, преподавая пение и рисование. Миша жил в одной комнате с его сыном Сашей – сверстником и одноклассником.

По договорённости с отцом Шолохова, Александр Павлович присматривал за ребёнком. На учёбу ходили все вместе, втроём – старший и младший Ермоловы и Шолохов. Ермолов увлекался фотографией. Сохранилось совместное фото: отец и сын Ермоловы и глазастый, чуть лопоухий, внимательно глядящий в объектив Миша.

По соседству с ними, в том же Долгом переулке, проживал тогда Иван Бунин – 45-летний, известный уже российской читающей публике литератор. В романе «Тихий Дон» цитируются стихи Бунина. Возможно, они встречались, проходя мимо друг друга: маленький казачонок в гимназической форме – и высокий, изящно одетый господин с тростью.

Шолохов вспоминал потом, что мать его выучилась грамоте только для того, «чтобы не прибегая к помощи отца самостоятельно писать мне письма». Писала крупными буквами, допуская детские, чуть нелепые, чуть смешные, такие трогательные ошибки.

Эта разлука с малой родиной понемногу дала Шолохову осознание, кто он на самом деле.

Он – донской.

Да, он не знал в полной мере казачьей работы. Да, его отец был грамотным, читал книги, ходил в городской одежде и сына тоже настойчиво обучал наукам и одевал в городское, тем самым вольно или невольно усугубляя разрыв ребёнка с казачьей средой. Между прочим, казаки били своих детей, а отец Мишу – никогда.

Но, пожалуй, только из имевшего расстояние для наблюдения за средой подростка и мог вырасти знаток и певец своей среды. Разлука вынудила его, засыпая, вспоминать казачьи песни и прибаутки, имя всякой степной травы. Видеть и отмечать различия в упряжи, в одежде, в поведении казаков и москвичей. Перед нами слом, обернувшийся безусловным литературным богатством.

Так Максим Горький, отправленный родным дедом «в люди», прошёл сквозь разнородный, чужой быт, подглядывая по пути даже не десятки, а сотни типажей, пробуя многие профессии и ни в одной не оставаясь, – и стал безо всякого преувеличения великим знатоком жизни как таковой. Он сумел описать с равным мастерством и людей дна, и пролетариев, и купцов, и заводчиков, сам не принадлежа ни к одному из этих сословий и даже из мещанской нижегородской среды изгнанный ещё подростком, однако запомнивший всё навсегда.

Так Сергей Есенин – сын московского приказчика, внук дедов-предпринимателей, никогда в полной мере не знавший крестьянского труда и, по сути, им не занимавшийся, – воспел крестьянство и стал главным крестьянским поэтом России. При всём том, что он оставил деревню ещё ребёнком – сначала попав на обучение в церковно-приходскую школу, а затем переехав в Москву, – и никогда больше туда надолго не возвращался.

Но Шолохов, в отличие от них, в родной дом вернётся, именно там пройдя через все трагедии эпохи.

* * *

Лето 1915-го он провёл в Каргинской. Застал там известие о гибели на фронте соседа Ивана «Шамиля» Ковалёва, носившего в романе имя Прохор.

«Тихий Дон»: «Билась головой о жёсткую землю жена Прохора Шамиля, грызла земляной пол зубами, наглядевшись, как ласкает вернувшийся брат покойного мужа, Мартин Шамиль, свою беременную жену, нянчит детей и раздаёт им подарки. Билась баба и ползала в корчах по земле, а около в овечью кучу гуртились детишки, выли, глядя на мать захлебнувшимися в страхе глазами».

Дочь реального Ивана Ковалёва, Агафью Ивановну Дегтярёву, разыскали в своё время краеведы, она рассказала, что примерно всё так и было, только приехал с фронта не Мартин, а третий Шамиль – Алексей. И служили они не на Западном фронте, а на турецком: «Шолохов описывал за маму… Когда дядя Алексей ездил под Турцию, приезжает оттедова, мать пришла, услыхала, что отец приехал. Я как раз была на мельнице, там говорят, дядя приехал, отца нету. Мать там всё на себе порвала, последнюю рубаху она на себе рванула. Что в книге писалось, то и она точно, мать-то, говорила…

Кто-то у нас читал книгу, мужчина стоял на квартире, преподавал в мясосовхозе, а он эту книгу читал вслух, ишо мать живая была, и мать заплакала».

* * *

Слишком уж далеко от донского дома и от матери с отцом приходилось учиться Мише.

Мать волновалась: а как там он в чужой семье, а не угодит ли под конку, а то и под трамвай?

Наконец, жизнь в Москве обходилась дорого. В годы войны, во все времена это случается, богатые богатеют, бедные – беднеют. Решили искать хорошую гимназию поближе. Таковая имелась в городе Богучаре Воронежской области.

Изначально, в XVII веке, основанный малороссами Богучар тоже был казачьим поселением. Разросшееся в город бывшее поселение стояло на притоке Дона – речке Богучарке. От Каргина вверх по Дону, в ста двадцати верстах. Тоже не ближний свет – но хотя бы можно за сутки добраться, да и письма быстрей доходили. Туда же отправил учиться своего сына Анатолия Михаил Михайлович – брат Александра Михайловича: всё проще вдвоём детям.

В Богучаре Михаила устроили на постой к священнику и учителю Закона Божьего Дмитрию Ивановичу Тишанскому – человеку неординарному, имеющему серебряную медаль за достижения в сфере образования. Жена его Софья Викторовна работала в женской гимназии надзирательницей, или, как говорили гимназистки, «классной дамой». У них было пятеро детей: Николай и Антонина – старшие, одноклассник Миши Алёша, Ёлочка и Клава – меньшие. Дом Тишанских стоял на центральной городской площади. Вымощенный камнем собственный дворик, кухня во флигеле. Восемь окон выходили на площадь и на улицу.

Городок был хоть и провинциальный, но с насыщенной жизнью. С прежних времён в Богучаре проживало множество хохлов: они не растворились в местном населении, отличаясь и внешне, и речью, и повадками. Сохранили свою мову, одевались так: штаны на шнуре, в чунях, в ботинках, в холстинных вышиванках, если холодно – в полушубках с длинными рукавами. Москали же – в сатине, в ярких рубахах; обувь – по достатку.

В «Тихом Доне» у помещика Листницкого служит конюхом старик Сашка – родом, как пишет автор, «из богучарских москалей». То есть разделение на хохлов и москалей в городе было устоявшимся.

На торгу толпились приезжие со всех концов: скупщики зерна, прасолы, татары, цыгане. Шла здесь особая, не схожая ни с кружилинской, ни с каргинской, ни с московской жизнь.

Гимназия – красивое и величественное здание, нисколько не уступающее в своей величественности и архитектурной выверенности гимназии московской, располагалась в трёх минутах ходьбы от дома Тишанских.

Уровень обучения был немногим ниже: гимназия считалась самой престижной на Верхнем Дону. Туда везли учиться со всей округи – город был всегда полон неместными, снимавшими жильё подростками – детьми купцов, зажиточных казаков, мещан.

В гимназии было 52 комнаты, актовый и гимназический залы. Обучение проходили 242 ученика. Лицевой стороной гимназия смотрела на улицу, тыльной – в степь: туда городок не разрастался. Самый вид степи неизбежно наводил иной раз печаль: как хорошо было на приволье, без всех этих наук!

С парадной стороны заходили директор, попечитель, инспектор и преподаватели. Дети же входили в гимназию исключительно со двора.

15 августа выстроили всех, – Миша был побрит наголо, – произнесли напутственную речь и запустили в классы, пахнущие деревом, мелом, чистотой.

В его третьем «А» классе было тридцать пять гимназистов.

Занятия проходили в одном и том же кабинете на втором этаже. Все воспитанники носили фуражки, шинели с голубыми петлицами и блестящими пуговицами, гимнастёрки и брюки навыпуск. Форма была светло-серого цвета: словно присыпанная мукой. Местные дразнили гимназистов «мукомолами». На бляхах поясов и на кокардах были выгравированы буквы БМГ, Богучарская мужская гимназия.

В гимназии преподавали русский язык и литературу, греческий и латынь, французский и немецкий, математику, физику, историю, географию, природоведение, рисование и лепку, пение, гимнастику, Закон Божий.

Курс обучения московскому не уступал.

Признаться, Шолохов не любил латынь и греческий.

Но, как и требовалось, учил и сдавал всё.

Его одноклассник Георгий Подтыкайло вспоминал: «Гимназия была классической и отличалась строгими порядками. Попробуй, бывало, шевельнуться во время надоевшей нам общей молитвы в актовом зале – вмиг впадёшь в долгую немилость начальства. Впрочем, были смельчаки, которые и в эти “святые” минуты успевали поозорничать. Одним из таких был Миша Шолохов. Мне часто приходилось стоять рядом с ним на молитвах и видеть, как он при поклонах смешно гримасничал, заставляя нас холодеть при мысли, что мы не выдержим и громко рассмеёмся».

Есть несколько фотографий той поры: Миша среди одноклассников всегда самый мелкий, но при этом у него неизменно весёлый, с наглецой, вид и прямой взгляд в объектив.

Одна из преподавательниц, Ольга Страхова, запомнила его как ребёнка «с чертами чуть-чуть калмыцкого или другого какого-либо восточного типа». Странно, что фотоснимки этого не передают. Но мы вновь понимаем, что прозвище «татарчук» родилось не на пустом месте.

Георгий Подтыкайло: «В первом классе училось около сорока учеников, Шолохову в то время было десять лет. Невысокий ростом, он был коренастым, ловким крепышом. Участвовал во всех ребячьих потасовках, и спуску не давал…»

Страхова призналась, что, когда Шолохов стал известен и к ней потянулись за воспоминаниями, она поймала себя на том, что поведение ученика характеризовало столь неутомимое хулиганство, что приходилось рыться в памяти в поисках хоть сколько-нибудь подобающей и пристойной истории.

Тем не менее знавшие в ту пору этого мальчишку запомнили и другое: в Богучаре он запоем читал. Тишанские рассказывали, что тогда им были прочитаны сочинения Гёте, Гейне, Гюго. Кроме того, по просьбе младших детей Тишанского для них Миша вслух читал «Робинзона Крузо». Тогда же он узнал «Севастопольские рассказы» Толстого и был потрясён.

Впервые мальчик пробовал сочинять ещё в Москве, но только здесь отец Дмитрий Тишанский обнаружил написанный одиннадцатилетним подростком художественный рассказ из жизни Петра Великого. Что-то из сочинений попало и в руки к Ольге Страховой – она даже зачитывала фрагменты классу. Одарённость подростка несла приметы очевидного подражательства, но вместе с тем была для учителей очевидной.

Директор гимназии Новочадов часто заходил в гости к Тишанским, они обсуждали литературные новости и новейших писателей: Максима Горького, Короленко, Бунина. Подросток впервые поймал себя на том, что ему интересно узнавать и слушать о литературе.

В скором времени в Богучар переехала упоминавшаяся выше Евдокия Семёновна Шерстюкова, тётка Дуня. Вместе с Шолоховым в гимназии учился один из двух её сыновей. С тех пор в доме Шерстюковых Михаил бывал едва ли не ежедневно. Евдокия Семёновна оказалась завзятой театралкой – вместе они посещали все шедшие тогда в Богучарском театре спектакли.

Миша стремительно насыщался знаниями. Он полноценно жил не просто гимназической, но и вполне себе интеллектуальной жизнью.

* * *

В Богучаре Михаил проучится полные три года – немалый срок. За это время он близко познакомится с несколькими людьми и запомнит их накрепко.

По соседству с домом Тишанских жило семейство Штокманов. В своё время, отслужив 25 лет в армии при Николае I, некто Вульф (на русский лад его именовали Василием) Штокман поселился в городке Богучаре. Штокман – фамилия немецкого происхождения, она дословно переводится как «человек-палка» (Stockmann). По другой версии, фамилия образовалась от слова shtokh, что в переводе с языка идиш означает «ловкий игрок в карты» или просто «ловкач».

Дети из разросшегося семейства Штокманов тоже обучались в Богучарской гимназии – кто-то из них был старше Михаила, кто-то моложе, но в общем все были ему знакомы. Один из старших Штокманов – его звали Давид – ещё до революции был замечен в революционном движении. Иосиф Давидович (или Осип Давыдович) Штокман является одним из главных персонажей романа «Тихий Дон». Когда он прибывает в хутор Татарский и называет свою фамилию, у него интересуются: «Не русский, стало быть?» Штокман отвечает: «Нет, русский. Дед из латышей происходил». Романный Штокман был большевиком и членом РСДРП с 1907 года.

В 1972 году писатель Шолохов получил письмо. Некто Евгений Александрович Штокман обращался к писателю с вопросом, интересуясь, правда ли романный Штокман срисован с его дяди Давида Штокмана. Евгений Александрович сообщал, что старшие члены их семьи многие годы помнили подростковое знакомство с Мишей Шолоховым и были обрадованы, обнаружив в знаменитом романе след своего семейства.

Шолохов на письмо не ответил. Дело было даже не в том, что Штокман в романе – персонаж собирательный. Вполне возможно, что от дяди Давида досталась ему только фамилия. Дело скорее в том, что для Шолохова Штокман не просто отрицательный персонаж, а, пожалуй, даже отвратительный. Штокман в «Тихом Доне» сделал всё, чтоб подвести под расстрел, погубить Григория Мелехова. Для Шолохова – это, пожалуй, равносильно тому, как если бы убить хотели его самого.

* * *

Пока Миша Шолохов ходил на занятия, в стране разрастались события немыслимого масштаба.

Пала монархия. Висевший при входе в гимназию портрет императора сняли. На месте портрета зиял выцветший квадрат. Настроения в связи с этим были праздничные: по Богучару бродили ликующие толпы, мещане носили красные банты, девушки непонятно чему смеялись и даже священнослужители были воодушевлены.

Традиционно консервативное казачество отреагировало куда спокойней. «Казаки отнеслись к известию о перевороте со сдержанной тревогой и выжиданием», – читаем в «Тихом Доне». Но прозорливее всех в книге окажется купец Мохов. Предчувствуя дурное, он говорит старым казакам: «Вот, старики, до чего довели Россию. Сравняют вас с мужиками, лишат привилегий, да ещё и старые обиды припомнят. Тяжёлые наступают времена…»

Проведя с 26 мая по 18 июня 1917 года войсковой круг, донское казачество признало Временное правительство и выступило за то, чтоб Россия стала народной республикой с однопалатной системой. Отдельно оговаривалось предоставление прав на национальное самоопределение и самое широкое местное самоуправление. Так расползались, тут же принимая формы законов, сепаратистские настроения. Схожие процессы шли на Украине, в Бессарабии, в Закавказье, на Кубани, в Финляндии…

Условий для создания отдельной государственности донское казачество при этом не имело. Область Войска Донского не обладала развитой промышленностью. Класс интеллигенции, в том числе учительской, был минимален. Весь аппарат управления до недавнего времени формировался в Санкт-Петербурге. Последние пять атаманов Войска Донского донцами не были: их назначал государь из числа своих генералов, порой даже не кавалерийских, а пехотных.

И всё-таки казаки взялись за восстановление своих, как им казалось, попранных прав. Впервые с 1709 года круг избрал войскового атамана – генерала от кавалерии, выпускника Академии Генерального штаба Алексея Максимовича Каледина – он тоже станет одним из персонажей романа «Тихий Дон». Войско Донское объявило круг единственным правомочным органом, тем самым оставив донское крестьянство, купечество, иногородних без полноценного представительства во власти.

Пошли споры, как делить с крестьянами землю. Иногородних – к числу которых относились и Шолоховы – предлагали выселять на прежние места жительства. Что, конечно же, выглядело совершенной дикостью. Куда было ехать тем же Шолоховым – в Зарайск?

В сентябре 1917 года в Киеве состоялся съезд представителей народов и областей, дружно требовавших федеративного переустройства Российской империи. Донское казачество на съезде выступило за федерацию. Традиционно играя на сепаратистских тенденциях, представители Антанты вели с казаками переговоры, обещая им поддержку в случае выступления против Керенского и Временного правительства.

21 октября был подписан тоже по сути своей сепаратистский договор о создании Юго-Восточного союза казачьих войск и горских народов Кавказа.

Империя стремительно катилась к хаосу и распаду.

В этом старик Мохов был прав.

Не питая никаких симпатий к герою, носившему фамилию прадеда, Шолохов именно в его уста вложил горькое пророчество о грядущем.

* * *

Александр Михайлович снова начал запоем пить. Лёвочкин смотрел на всё это мрачно – дела у него в связи с войной шли всё хуже и хуже, и он давно был готов уволить такого работника. Брат Пётр выручал до поры до времени, но всему были пределы.

Наконец, встал вопрос об увольнении шолоховского отца с должности приказчика, но выручил благословенный случай: Александру Михайловичу предложили место управляющего на мельнице еланского купца второй гильдии Ивана Симонова в хуторе Плешакове. Каменных палат в Каргине он не нажил, а труд приказчика давно опостылил. Чего ж было не попытать счастья на новом месте? Даром что глава семейства разменял уже шестой десяток и считался по меркам той эпохи стариком – ему было 52 года.

Сначала Шолоховы сняли полдома у казаков Мельниковых. Сразу завели гусей, индеек, свиней. Плешаковская мельница была не такой современной и мощной, как в Каргинской, но и неустаревшей – с паровым двигателем, двухэтажная. После обмолота хлебов казаки и крестьяне из ближних хуторов всю осень и зиму везли сюда зерно на помол.

Хутор Плешаков относился к Еланской станице – той самой, где жил покойный Степан Кузнецов. Располагался он в ложбине на берегу Дона, но подойти к реке можно было только извилистой дорогой, идущей под меловой горой. В Плешакове было немногим более 80 дворов. Подавляющее большинство из числа семисот жителей составляли казаки. Церкви в Плешакове не было. Плешаковцы содержали паромную переправу, чтоб иметь возможность переправляться на левый берег – посетить местный базар, Еланскую церковь. Отстояв службу, заходили за покупками в мануфактурный магазин купца Симонова.

Юный Шолохов, должно быть, попав туда впервые, попытался вообразить иной поворот своей судьбы: вот он, унаследовав надел Степана Кузнецова, живёт здесь… вот готовится к воинской казачьей службе…

Совсем другая жизнь сложилась бы!

В Еланской станице имелись два приходских училища – мужское и женское. Это приходское и окончил бы он. По достижении 17 лет его, как и всех остальных казачат, записали бы в так называемые «малолетки» и привлекли к отбыванию «сиденочной» повинности: дежурство при станичном правлении, разноска пакетов и прочее. К тому времени он должен был уже иметь свой мундир, коня и оружие: саблю, ружьё, пистолет или, если нет ружья, два пистолета. А в 20 принял бы присягу – и на службу.

Плешаков, куда Миша наезжал в свободные от учёбы недели, дал ему многое в смысле опыта, – но настоящей малой родиной, как случилось с Каргинским хутором, а позже с Вёшенской, не стал. Окружённая складами пыльная площадь, большая конюшня да паровая мельница, куда позвали работать отца, – вот и все плешаковские достопримечательности. Тем более именно здесь ждала его близких самая огромная в их жизни катастрофа.

* * *

Поздней осенью 1917 года, накануне той самой, перевернувшей мир революции, в шолоховской семье случился свой переворот.

Умерла Мария Васильевна – бабушка Миши, мать Александра Михайловича. Она не признала внука и невестку, не простила сына. Но из завещания своего непутёвого Сашу не вычеркнула. Огромный капитал деда, купца 2-й гильдии Михаила Михайловича Шолохова, был поделён между наследниками.

Несчастный и загнанный жизнью Александр Михайлович и измученная судьбой Анастасия Даниловна наконец разбогатели.

Причём разом, стремительно, обрушительно.

Грешно было радоваться: всё-таки умерла мать, давшая жизнь Александру Михайловичу, а значит – и Мишке-татарчонку.

Но тем не менее: сколько мытарств пришлось перенести к этой осени 1917 года! Сколько отцовских запоев вытерпеть Анастасии Даниловне! Сколько косых взглядов соседей и родни!

Сколько раз Александру Михайловичу приходилось унижаться, ища, у кого бы взять в долг. С какими муками долги эти возвращались. За какую работу он только не брался. А теперь – вот они, деньги. Вот они, Шолоховы, дожили. «Татарчуки»! Беспаспортного нахалёнка родители!..

В числе других новых знакомых Шолоховы познакомились с казачьим семейством Дроздовых и на зиму перебрались к ним – там было просторнее.

К весне задумали стройку своего большого дома.

Ах, какая жизнь рисовалась им! Не хуже, чем у Лёвочкиных. Тем более что Лёвочкин в разор пошёл, а им теперь – только шириться и богатеть.

Капитал Шолохов решил вложить, как ему показалось, самым надёжным образом – купить мельницу. Мельница всегда нужна. Мельница никогда не стоит без работы. Потому что все сеют хлеб. Хлеб – это жизнь.

Вместе с плешаковской мельницей Шолоховы решили выкупить, а с нею ещё и кузню – за 70 тысяч рублей золотом. Это были нереальные деньги в 1917 году. Шолоховы никогда не держали в руках и десятой части этой суммы. Месячная генеральская зарплата тогда составляла пятьсот рублей золотом. То есть мельница была куплена за 140 генеральских зарплат! Автомобиль стоил две тысячи рублей. Можно было б 35 автомобилей купить. Парк автомобилей! Но мельница (со всеми её пристройками) и кузня были на Дону несравнимо нужнее автомобилей, которые на местных дорогах, в отсутствие мастерских и топлива были вовсе не нужны.

Шолоховы могли бы вовсе ничего не покупать, а жить на эти деньги годы и годы. Но Александр Михайлович рассуждал, казалось бы, здраво: нельзя проесть наследство. Надо быть достойными своих предков и полученное – приумножить. И приумноженного хватит навсегда, на дедов и на внуков. И они ещё будут гордиться им – так деятельно и умно распорядившимся наследством.

Быть может, он убеждал в своей правоте Анастасию Даниловну так: все это торговые дома Шолоховых и Моховых – пшик: у людей кончились деньги – и, сама видишь, Лёвочкину пришлось всё закрыть. Но мельница, Настя! Но кузня – это навсегда!

Сделка состоялась. Получив деньги, бывший хозяин плешаковской мельницы, купец Симонов, купил себе – на ту же примерно сумму – пивоваренный завод в Усть-Медведице. Шолоховы сменили статус. Теперь они принадлежали к числу привилегированных и обеспеченных россиян.

Более того, они стали теперь ни больше ни меньше – эксплуататоры.

Ведь отныне они владели наёмной рабочей силой.

Вся эта наёмная рабочая сила войдёт в роман «Тихий Дон» под своими именами.

* * *

В «Тихом Доне» в первую большевистскую ячейку хутора Татарского собираются несколько работников, служащих на моховской мельнице: машинист Иван Алексеевич Котляров, весовщик Валет, вальцовщик Тимофей и помощник его Давыдка.

Иван Алексеевич – один из основных персонажей эпопеи, судьба то сводит, то разводит его с Григорием Мелеховым; Валет – тоже заметен и выписан весьма характерно.

Мельницу, как мы помним, Шолохов описал точь-в-точь как в Каргине – а вот прототипов Ивана Алексеевича и прочих среди реально работавших на моховской мельнице людей, сколько краеведы ни искали, опрашивая старожилов, так и не нашли. Обратили тогда взоры на плешаковскую мельницу – и получился совсем другой результат. Там, под началом Александра Михайловича Шолохова трудились машинист Иван Алексеевич Сердинов, весовщик Валентин по прозвищу Валет и братья Бабичевы – Василий (он был немым) и Давыд. Совпадения, как мы видим, почти полные: у Ивана Алексеевича только фамилия заменена: из Сердинова он стал в романе Котляровым, весовщик Валентин сохранил своё прозвище Валет, немой Василий в роман не попал, зато Давыдка остался под своим именем.

Зная про купцов Мохова и Лёвочкина, учителя Копылова, священника Виссариона, атамана Фёдора Лиховидова, Аникушку, Христоню, братьев Шамилей и прочих многочисленных, не утерявших своих имён казаков и казачек, а также, скорее всего, и богучарского Штокмана, – мы понимаем, что начавший писать свою книгу Шолохов не слишком путал следы, решив, что лучшее прозвание для героя – настоящее, а не выдуманное. Человек сживается со своим именем намертво, и переименовать его – значит надорвать что-то важное. Назвав Валета Тузом или Аникушку как-нибудь иначе, Шолохов рисковал утерять связь с той самой жизненной правдой, которой так дорожил.

На каргинскую мельницу он не раз заходил ребёнком, всё там разглядел и запомнил – однако во взрослую жизнь работников вовлечён быть не мог в силу хотя бы возраста. Иное дело – мельница в Плешакове. Это ж отцовские служащие – он часто их видел и во все перипетии их судеб волей-неволей оказался погружён – дома отец о них говорит, а иной раз Валет с Давыдкой сами зайдут по делам, Сердинов же вообще был кумом и ближайшим соседом Дроздовых, у которых Шолоховы, пока строился их новый дом прямо возле мельницы, продолжали снимать жильё.

В 1955 году в Чехословакии были опубликованы любопытные воспоминания некоего Ото Гинца, бывшего военнослужащего австрийской армии, попавшего в плен к русским. Он писал: «Я попал в Сибирь, оттуда – на юг России. Среди донских казаков я “переждал” правительство Керенского, среди них я прожил Великую Октябрьскую социалистическую революцию и период после нее <…> Мельница, о которой Шолохов упоминает в “Тихом Доне”, это было место моей работы. Я был там вместе с Иваном Алексеевичем, которому Шолохов отвёл столь значительную роль. Давыдка и Захарка, о которых там тоже речь, были мои друзья. Давыдку и его брата Ваську я обучил латинскому шрифту…»

Ото Гинц спутал некоторые детали – что, впрочем, было объяснимо, ведь прошло 35 лет. Тем не менее он назвал имя реального брата Давыда Бабичева – Василий, который в романе вообще не фигурировал. Это, безусловно, подтверждает подлинность его воспоминаний. К 1955 году поиск краеведами и филологами реальных прототипов шолоховских героев, в сущности, едва начался – и лишь спустя годы, когда были выяснены имена работников мельницы, стало понятно, что чех – не мистификатор.

Гинц утверждал, что некоторое время жил в семье Шолоховых (то есть либо тоже снимал угол у Дроздовых, либо заселился в шолоховском строящемся доме) и дружил с 13-летним Мишей. Среди главных качеств подростка чех отметил его «необыкновенную память».

* * *

В Плешакове Шолоховы решили пустить корни: дом строили основательный, большой – будто бы навсегда.

Доходившие с заметным запозданием новости влияния на эти планы не оказывали.

Случился мятеж Верховного главнокомандующего русской армией Лавра Георгиевича Корнилова против Временного правительства. Казачий отряд отказался поддержать Корнилова, мятеж провалился, однако имя потомственного казака Корнилова в семье Шолоховых помнили и за его действиями следили с надеждой.

Александру Михайловичу казалось, что порядок в пошатнувшейся стране установить сумеет именно он: «стройный, вытянутый, маленький, с лицом монгола генерал», – именно таким предстанет Корнилов в романе «Тихий Дон».

И будет тогда казачья воля и крепкая казачья рука хранить империю.

Но вопреки этим ожиданиям вскоре в Петрограде случился новый переворот и Временное правительство свергли большевики.

«Тихий Дон»: «…утверждали, что Временное правительство бежало в Америку, а Керенского поймали матросы, остригли наголо и, вымазав в дёгте, как гулящую девку, два дня водили по улицам Петрограда».

«…казаки насторожённо притихли. Многие радовались, ожидая прекращения войны».

Казачьи части повалили с фронта домой: одни согласно приказу, другие – самовольно.

В романе возвращается на Дон то подразделение, где служили Григорий Мелехов и его однополчане с хутора Татарского: Кошевой, Христоня, Аникушка, братья Шамили…

«Поднялись на гору. Внизу, над белёсым ледяным извивом Чира, красивейший в верховьях Дона, лежал хутор Каргин. Из трубы паровой мельницы рассыпчатыми мячиками выскакивал дым; на площади чернели толпы народа; звонили к вечерне. За Каргинским бугром чуть виднелись макушки верб хутора Климовского, за ними, за полынной сизью оснеженного горизонта, искрился и багряно сиял дымный распластавшийся в полнеба закат».

Здесь мы видим, как со страниц шолоховского романа казаки въезжают в действительность – на хутор Каргин, где будущий автор романа рос и взрослел. И сквозь зимний закат, через шолоховскую детскую память – идут дальше.

Кто такие большевики – никто ещё толком на Дону не понимал. Тем не менее первое же выступление против Советской власти было казачьим. Уже 25 октября, получив весть о свержении Временного правительства, атаман Войска Донского Алексей Каледин отправил в Ставку телеграмму о поддержке Временного правительства.

На следующий день, 26 октября, дворянин Войска Донского – в своё время служивший, как и Степан Кузнецов, в Атаманском полку – генерал-майор Пётр Краснов выдвинулся на Петроград, ведя за собой шесть сотен 1-й Донской и Уссурийской казачьих дивизий. Целью Краснова было восстановление власти Временного правительства. Александр Керенский находился в составе казачьего подразделения.

Памятуя о триаде «За веру, царя и Отечество» стоит заметить, что в данном случае о царе речи не шло – восстановление монархии даже не обсуждалось, да и вопрос веры никакой актуальности тогда ещё не имел. Казаки, поддерживающие Керенского, оспаривали захваченную группой Ленина власть и суть противостояния сводилась пока только к этому.

27 октября красновские казаки без боя заняли Гатчину, 28 октября – Царское Село, 30-го подошли к Пулкову. Там их встретили отряды балтийских матросов и красноармейцев. 30 и 31 октября произошли столкновения. В бою у станции Александровка казаки потеряли убитыми и ранеными 1300 человек. Основная их часть отказалась продолжать поход.

Керенский бежал. 1 ноября Краснов, заключив перемирие, сдался большевикам. Его отпустили под честное слово офицера, что он больше не станет бороться против Советской власти. Но вместо этого Краснов тут же решил отправиться на Дон, чтоб продолжить борьбу. Казаки 10-го Донского полка, которым он командовал в начале Первой мировой, не захотели брать его в эшелон. Краснов посчитал, что из трусости.

Настроения казачества зафиксированы свидетелями: «Всё одно нам одним, казакам, против всей России не устоять. Если вся Россия с ними – что же будем делать?»

Краснов мыслил иначе.

В те же дни – с 27 на 28 октября – началось восстание юнкеров в Москве. Им удалось захватить Кремль. До трёхсот уже разоружённых красноармейцев, попытавшихся вернуть себе оружие, были убиты.

Каледин направил на помощь юнкерам казачье подкрепление. Но составы с донскими казаками были остановлены рабочими Вязьмы и Тулы.

К 3 ноября восстание юнкеров было подавлено.

На станциях большевистские активисты развешивали листовки: «Солдаты – к нам, казаки – по домам, офицеры – по гробам».

Казаки, согласно этому призыву, действительно вернулись на Дон.

Во многих городах империи власть перешла к Советам бескровно. Но не в казачьих регионах. 26 октября Донское войсковое правительство во главе с Калединым объявило себя единственной властью на Дону. Выступая на заседании Войскового правительства, Каледин определил главную цель донского казачества как «борьбу с большевизмом».

Вслед за Калединым, 1 ноября, атаман Оренбургского казачьего войска и председатель всероссийского Совета казачьих войск Александр Дутов публично призвал своих казаков к борьбе с большевиками.

2 ноября в столицу Войска Донского Новочеркасск прибыл генерал Михаил Алексеев – до недавнего времени начальник штаба Верховного главнокомандующего – и приступил к созданию «Алексеевской организации», ставшей впоследствии основой Добровольческой армии.

Всё это, как мы видим, случилось в течение первых полутора недель после прихода к власти большевиков, ещё никак не успевших ущемить интересы казачества.

Действия Краснова, Дутова, Каледина углубили предубеждённое отношение большевистских вождей, и до того настроенных к казачеству враждебно: ведь казаки всегда были опорой власти в подавлении революционных волнений. В одном из первых декретов Совета народных комиссаров – от 17 ноября 1917 года – казачество как сословие было упразднено.

В России имелось 11 казачьих войск численностью 4,5 миллиона человек. Самым крупным из них являлось Донское – составлявшее, как мы помним, 1,5 миллиона казаков.

Декрет, казалось, посягал на невообразимое: как можно отменить одним указом целый мир – казачью песню и казачью справу, историю и традицию, само течение казачьего Дона?

22 ноября Каледин объявил на территории Войска Донского военное положение. Во все станицы направлены были телеграммы, где предписывалось не просто всесторонне поддерживать Временное правительство, но и применять в случае необходимости военную силу.

Приказ всем окружным атаманам гласил: «Не признавать Совдепии, всякие попытки отступить от существующего положения подавлять беспощадно, немедленно приступить к организации на местах “Советов обороны”, призванных защитить Дон от большевиков».

Каледин попытался даже организовать поход на Воронеж – но не смог собрать необходимое количество добровольцев. Тем временем Лавр Корнилов направил из Могилёва на Дон свой Текинской полк, чтоб влиться в добровольческое движение. И хотя этнически Текинский полк состоял из туркмен, он входил в состав Закаспийской казачьей бригады.

* * *

Плешаков лишь в отдельных деталях послужил географическим прототипом хутора Татарского.

В отличие от Каргинского, этот хутор был расположен на берегу Дона, и, самое главное, рядом с Плешаковым был заливной луг, где казаки издавна косили: как и в Татарском. Возле Каргинского такого луга не было. То есть Мелеховы ловят рыбу на Дону, который в Каргинском не протекал, но сдают рыбу купцу Мохову (списанному с каргинского Лёвочкина и вёшенских Моховых) – уже в Каргинском. А на покос уходят в Плешаков. Следом в «Тихом Доне» собираются члены большевистской ячейки – и все они сплошь плешаковские. Но работать эти персонажи отправляются на каргинскую мельницу купца Каргина. Такова причудливая дорожка авторской фантазии: он собирает в единую картину разрозненные детали, лица, голоса, краски.

Именно в Плешакове мы встречаем двух братьев, перипетии судеб которых лягут в основу образов Григория и Петра Мелеховых. Это братья Дроздовы, в доме которых Шолоховы поселились. Словно бы Господь заранее предусмотрел, куда им следует попасть, чтоб внимательный подросток всё запомнил и впоследствии ничего не упустил.

Хозяин семейства Дроздовых уже умер, но оставалась вдова – Агриппина Марковна. Местные её называли Дроздиха. Их сосед Дергачёв Павел Ефимович, 1903 года рождения, уроженец хутора Плешакова, вспоминал: «Самого Дроздова старого я не помню, но говорили: прихрамывал он».

Памятуя хромого Пантелея Прокофьевича, запомним и это.

Вдовая Дроздиха осталась с тремя сыновьями и тремя дочерями, но к моменту появления в Плешакове Шолоховых средний брат (его звали Михаил) погиб на германской, оставив вдову и пятерых детей (они жили в своём доме). В доме Дроздихи жили старший из сыновей Павел со своей женой Марией Андрияновной, младший Алексей с женой Марией Михайловной и дочери – Анна, Акулина, Дарья.

Павел был невысок, но крепок, пшеничные, завитые усы, с мужественным волевым лицом – образцовый казак. Алексей был на голову выше старшего брата, тоже красавец, но линии лица помягче и характером не так крут. Алексей работал извозчиком: развозил купеческие товары по магазинам.

Дроздовы имели лошадей, пару быков, корову, 30 десятин земли; жили крепкой казачьей жизнью. Их крытый камышом курень делился на две половины. В половине Дроздовых – земляной пол, русская печь, стол и лавки во всю стену. Вторую половину занимали Шолоховы. Дроздовы предоставили квартирантам мебель: стол с деревянными лавками, посудный шкаф с застеклёнными дверцами, деревянные кровати, сундук. Дом был на высоком фундаменте, с низами. Во дворе стояла летняя кухня, сложенная из мела и крытая соломой, котухи для скота, дровяной «костёр»; усадьба была огорожена стенкой из камня-плитняка. При доме имелся сад, в конце сада бил ключ.

Живший по соседству Иван Алексеевич Сердинов, работавший на плешаковской мельнице, дом свой купил в 1916 году у тех самых Мельниковых, которые поначалу сдавали комнату семье Шолоховых.

Павел и Алексей тоже участвовали в войне и вернулись домой в конце 1917-го – после того, как 21 ноября большевики заключили с немцами и австрийцами перемирие. Павел заслужил на войне чин хорунжего и два Георгиевских креста. Жена его была хороша собой, но, пока мужа не было, – вроде как погуливала. Здесь, конечно же, сразу видится готовый подмалёвок к судьбе Петра Мелехова и жены его Дарьи.

Характерно, что Шолохов в который раз стремится сохранить хоть какую-то сцепку героя и прототипа, дав последнему имя, начинающееся с той же буквы. Дарья из романа и жена Павла Дроздова Мария носят имена на первый взгляд несхожие, но здесь стоит вспомнить, что в быту казаки использовали форму «Марья». И здесь уже окликаемая мужем или снохой «Дарья» из жизни и «Марья» из романа – сразу сливаются воедино.

У младшего, Алексея, с женой отношения были сложные: не слюбились. И здесь мы наблюдаем отзвук судьбы уже Григория и его Натальи.

* * *

Одна из дочерей Михаила Дроздова вспоминала: «Миша Шолохов, помню, ходил зимой в зипуне ниже колен. Кушаком его мать подвязывала, а он не хотел ходить в нем: зипун был домотканый, плохой вид имел, но шерстяной, тёплый, а Мишка не любил его, жарко в нём было бегать. Наиграется, возьмёт зипун за рукав и тянет за собой, когда домой идёт».

Весной отец огородил мельницу ольховым штакетником, расстроил подсобки и приступил к строительству дома – прямо в мельничном дворе мельницы: круглый, 12 на 11 метров, крытый жестью. По замыслу, одна часть дома должна была служить конторой, а вторую Шолохов хотел отделать под жильё. Помогал ему давний, ещё со времён жизни в Кружилине, товарищ Филипп Андреянович Попов – он был на все руки мастер: столяр, плотник, кузнец, бондарь, слесарь. Происходил с хутора Рубежного и приходился Марии, жене Петра Дроздова, родным братом.

Соседи: «Во дворе мельницы Шолоховы держали гусей, индюшек, свиней. Помогать по двору приезжали из Ясеновки время от времени обедневшие родственники Анастасии Даниловны… Анастасия Даниловна, как приезжал Михаил на каникулы, ходила по дворам, покупала ему сметану, молоко», – сами коров не держали.

Мельников Иван Андреевич, 1908 года рождения: «Вместе с Шолоховым за вишней лазили… На охоту с тенетами ходили на зайца: сеть в верху яра ставили и нагоняли. Набегаемся, надразнимся собак и старух, а потом Мишка говорит: “Пойдём к отцу камень колоть на щебень”. Приходим. Отец говорит: “Вы, Мишка, не будете колоть”. “Будем”, – говорит. Мы кололи камень, и нам по 20 копеек каждому отец его давал, и мы шли в лавку, конфеты брали у купцов. У отца Михаила Александровича на мельнице было штук 6–7 дворняжек, мы ходили с ними поднимать зайцев. Александр Михайлович был простой, любил детей, шутил всегда с ними».

* * *

Сами по себе непрестанные переезды: Кружилин, Каргин, Москва, Богучар, Плешаков – новые адреса, дюжина сменившихся адресов, бессчётные знакомства – всё это сослужило известную службу в становлении личности Шолохова.

Наделённый удивительной памятью, быстро в чужих людях взрослеющий, он успел повидать поразительно много. Наблюдал за казачьей жизнью в нескольких хуторах и станицах. За мещанским бытом. За купеческим. Не забудем, что и помещичий обиход отчасти был унаследован матерью, выросшей в помещичьей усадьбе. Наблюдал за врачами и больными в глазной больнице доктора Снегирёва. За жизнью донского преподавателя Мрыхина и московского учителя Ермолова, в семье которого жил. За укладом в доме священнослужителя Тишанского, у которого провёл целых три года. За десятками гимназистов сначала в Первопрестольной, следом в Богучаре – и, к слову, за богучарским городским обиходом тоже.

Он обретал сознание, когда отец с матерью бытовали на краю общества. Учился отстаивать себя в самых разных ситуациях – потому что основная часть детства прошла вне родительского пригляда.

Наблюдал за разнообразной отцовской работой – в том числе бахчевником, на мельнице, на кузне, приказчиком, хозяином своего дела.

Наконец, он, постоянный зритель кинотеатра, успел посмотреть десятки новейших кинокартин. А следом, благодаря тётке Дуне, за несколько лет в Богучаре сходил на множество спектаклей.

Судьба неустанно заботилась о нём.

* * *

Войско Донское постепенно обращалось в независимое государственное образование.

В «Тихом Доне» есть такой персонаж – казачий сотник Ефим Иванович Изварин, фамилия которого, судя по всему, восходит к населённому пункту Изварино в Луганской области. Шолохов пишет: «Человек недюжинных способностей, несомненно одарённый, образованный значительно выше той нормы, которой обычно не перерастало казачье офицерство, Изварин был заядлым казаком-автономистом. Февральская революция встряхнула его, дала возможность развернуться, и он, связавшись с казачьими кругами самостийного толка, умело повел агитацию за полную автономию Области Войска Донского… Он превосходно знал историю, носил горячую голову, умом был ясен и трезв; покоряюще красиво рисовал будущую привольную жизнь на родимом Дону – когда править будет державный Круг, когда не будет в пределах области ни одного русака и казачество, имея на своих правительственных границах пограничные посты, будет как с равными, не ломая шапок, говорить с Украиной и Великороссией и вести с ними торговлю и мену».

То есть Украину Изварин тоже видел суверенной.

Григорий Мелехов спрашивал у Изварина: какая казакам выгода отделяться? Тот отвечал: «Прежде всего избавимся от политической опеки, восстановим свои уничтоженные русскими царями порядки, выселим всех пришлых иногородних. В течение десяти лет, путём ввоза из-за границы машин, так поднимем своё хозяйство, что обогатимся в десять раз. Земля эта – наша, кровью наших предков полита, костями их удобрена, а мы, покоренные Россией, защищали четыреста лет её интересы и не думали о себе. У нас есть выходы к морю. У нас будет сильнейшая и боеспособнейшая армия, и не только Украина, но Россия не осмелится посягнуть на нашу независимость!»

Знакомые речи.

К 1917 году, по Шолохову, Украина уже хворала жёсткой формой самостийности.

Пересказывая слова Изварина, Григорий Мелехов так и распишет ближайшее будущее: «На Украине Рада правит, а у нас – войсковой круг».

Главка та в «Тихом Доне», что характерно, завершается так: «…налетая с Украины… гайдамачил над станицей час от часу крепчавший ветер». Мы видим прямое авторское указание на задувающие с украинских земель веяния, которые «гайдамачат». Гайдамаками назывались не только повстанцы XVIII века, но и вооружённые формирования периода Гражданской войны, воевавшие за самостийную Украину. Большевики называли гайдамаками вообще все войска Украинской народной республики – и казаков, и сечевых стрельцов, и юнкеров.

Совсем скоро, в начале 1918-го, в Киеве выпустят IV универсал, где объявят независимость Украины.

Изварин прямо говорит, что от России отделятся не только Украина и Донская область. Вместе с ними будут оторваны Кубань, Терек и горцы Кавказа, с которыми донцы вступят в союзнические отношения. Союз будет направлен против России. Но если Украина начнёт претендовать на земли Войска Донского – а она претендовала уже тогда, – то и против неё тоже.

Понемногу сепаратистские идеи овладели умами войсковой старшины: а почему б не зажить отдельно, став полновластными правителями огромных пространств. Основная масса казачества думала об этом мало.

Схожая ситуация наблюдалась и на Украине: политический Киев мечтал об отделении, но большинство украинцев жили традиционной жизнью, далёкой от всего этого. К январю 1918-го в украинской армии едва набралось две тысячи добровольцев, готовых сражаться с большевиками за независимость. В числе добровольцев, заметим, оказались Владимир Сосюра и Александр Довженко: первый впоследствии станет известным советским поэтом, а второй – культовым советским кинорежиссёром. Оба будут лауреатами Сталинской премии и восславят победы Красной армии на Украине.

На Дону в числе первых немногочисленных добровольцев окажутся совсем юные казаки, в том числе 19-летний Николай Туроверов – впоследствии замечательный поэт и эмигрант.

* * *

Область Войска Донского занимала 14,5 миллионов десятин – в пять раз больше Московской губернии и в три раза больше Санкт-Петербургской: она была равна Болгарии вместе с Грецией, в полтора раза больше Румынии и в три раза больше Сербии. Увы, несмотря на свою огромность, рассчитывать на независимую государственность область не могла.

Донская земля – это степь; леса покрывали лишь 2 % её пространств, что обусловило и сам тип военных действий. Лесонасаждение там было невозможным – 600 тысяч десятин территории занимали пески. Дороги на Донщине существовали до первого дождя – далее всё обращалось в грязь, ветхие мосты через балки сносило, низменности заполнялись водой.

Если вообразить, что Войско Донское получило бы автономию – дальнейшую судьбу этого образования предсказать несложно: его ждали стремительное банкротство, а затем переход под зарубежный протекторат. Любые попытки атаковать Москву, чтобы установить там собственную власть, были заранее обречены на неудачу: казачество составляло всего 7 % русской армии. Понимая все эти расклады, некоторая часть казаков склонялась к большевистской правде, основная же масса выжидала. Самые восприимчивые и мятущиеся – как Гришка Мелехов в романе – попадали то под одно влияние, то под другое.

24 ноября 1917 года делегация донских казаков добилась встречи с Лениным в Петрограде. Донцы просили не присылать большевистские отряды на Дон, уверяя, что в конфликте между Советами и низложенным Временным правительством, а также любыми иными силами будут придерживаться нейтралитета. Ленин ответил прямо: большевики готовы признать право казаков на самоопределение, но в их нейтралитет не верят.

В сущности, Ленин был прав. Делегация могла обещать, что угодно, но Алексеев и Краснов уже работали над созданием добровольческого сопротивления, а Каледин проводил откровенно сепаратистскую политику.

Сразу после встречи с донской делегацией Ленин выступал перед Советом народных комиссаров, где заявил, что Каледин является вождём контрреволюционного заговора. Из Петрограда была послана телеграмма морякам Черноморского флота, движущимся в сторону Ростова-на-Дону: «Действуйте со всей решительностью против врага народа, не дожидаясь ничьих указаний сверху. Каледины, Корниловы, Дутовы вне закона».

Объявляя войну казачьим вождям, Ленин делал ставку на донское крестьянство и бедную часть казачества. Статистически его расчёт был не лишён оснований: помимо 1,5 млн казаков, в Донской области проживало 900 тысяч коренных крестьян и 700 тысяч иногородних. Причём 95 % иногородних крестьян не имели своей земли, 78 % – рабочего скота, 65 % инвентаря, 60 % – коров.

К осени 1917 года, вследствие утери кормильца, – война длилась уже три года, – 26 % казачьих хозяйств остались без работников, поэтому посевные площади сократились на 23 %.

«Тихий Дон»: «Те дворы, где не осталось казаков, щерились раскрытыми сараями, обветшалыми базами, постепенное разрушение оставляло на них свои неприглядные следы. Христонина жена хозяйствовала с девятилетним сынишкой; Аникушкина баба совсем не хозяйствовала, а по жалмерскому своему положению усиленно ухаживала за собой: румянилась, наводила красоту и за недостатком взрослых казаков принимала ребятишек лет по четырнадцати и больше, о чем красноречиво свидетельствовали дощатые ворота, в своё время обильно измазанные дёгтем и досель хранившие бурые обличающие следы. Курень Степана Астахова пустовал, окна перед уходом забил хозяин досками, крыша местами ввалилась, поросла лопушатником, на дверях ржавел замок, а в раскрытые ворота база, непролазно заросшего бурьяном и лебедой, заходила в любое время поблудная скотина, ища приюта от жары или непогоды. У Томилина Ивана падала на улицу стена хаты, держала её врытая в землю рогатая подпорка, – видно, мстила лихому артиллеристу судьба за те немецкие и русские домики, которые разрушил он, будучи наводчиком.

И так по всем улицам и переулкам хутора».

Почти треть казачьих хозяйств не имела инвентаря, 16 % – рабочего скота. Однако другие две трети казачества ещё крепились: и необходимый инвентарь у них оставался, и рабочий скот – лишь бы рабочие руки были в хозяйстве.

Ленин предполагал, что стремительное подавление зажиточной части казачества, купечества и зажиточного крестьянства, в максимальные сроки и с минимальными потерями обеспечит установление Советской власти на Дону: база для этого имелась.

Большевиков можно обвинить в поспешности и безапелляционности, но только со скидкой на контрреволюционную и сепаратистскую деятельность казачьих лидеров.

«Здесь, – прозорливо отметил тогда Ленин про территорию Войска Донского, – можно усмотреть социально-экономическую основу для русской Вандеи», – он имел в виду ту область Франции, что последовательно сопротивлялась Французской революции.

Позиция Каледина была очевидна: либо мы сносим новую петроградскую власть, либо проводим дома свою политику, невзирая на центр. Ленин сотоварищи никак не могли согласиться с такой постановкой вопроса. К тому времени они уже поняли: в условиях государственного хаоса всякое промедление может обернуться катастрофой.

Однако и установка на жёсткое подавление казачьего самоуправления, без учёта смутных и не оформившихся ещё настроений огромных масс казачества вела, как показало время, к неменьшей катастрофе.

Противостояние было предопределено.

Никто не был готов к долгой и дипломатической работе. У большевиков не было на это времени и компетенции. У лидеров Войска Донского и добровольческого движения – желания.

* * *

1 декабря 1917 года командующий борьбой с контрреволюцией на юге Владимир Антонов-Овсеенко, имевший военное образование, но не имевший военного опыта, отчитался, что контрреволюционные силы на Дону собрали под ружьё до 50 тысяч казаков, хотя «в некоторых казачьих частях брожение по поводу этой мобилизации».

Цифры казаков «под ружьём» одновременно оказались и реальными, – да, примерно столько вернулось с фронтов Первой мировой, – и мнимыми: воевать с большевиками пока были готовы совсем немногие.

Тем не менее несколько сотен участников «Алексеевской организации» – в числе которых были сводный казачий батальон «Новочеркасская дружина», добровольцы 1-го Донского запасного полка, 5-го и 6-го Донских пеших батальонов и юнкера Новочеркасского казачьего училища – сумели 2 декабря взять Ростов-на-Дону и выбить оттуда местный ревком. Это было воспринято большевиками единственно возможным образом: как объявление войны.

В Новочеркасске в кратчайшие сроки сформировалась сильная и крайне опасная управленческая группа: Михаил Алексеев отвечал за финансы, внешние связи и гражданское управление, прибывший Лавр Корнилов – за военные вопросы, Алексей Каледин – за управление Донской областью. Начальником штаба стал генерал-лейтенант Сергей Марков.

Все четверо – известные полководцы, за плечами у каждого было по несколько войн. Генерал Алексеев ещё в Русско-турецкую 1877–1878 годов служил ординарцем у Скобелева. Лавр Корнилов был не только военным, но и политическим деятелем, едва не захватившим государственную власть ещё до большевиков. Брусиловский прорыв некоторое время именовали «калединским»: ведь именно руководимая Калединым армия в пух и прах разбила 4-ю австрийскую армию и в течение девяти дней продвинулась на 70 вёрст вперёд. Марков – как и Алексеев с Корниловым – прошёл ещё и Русско-японскую, а в германскую дослужился до заместителя начальника оперативного отдела штаба Ставки Верховного главнокомандующего.

Вслед за генералитетом в Новочеркасск явились лидер партии кадетов Павел Милюков, идеолог кадетов Пётр Струве, вождь октябристов Михаил Родзянко, князь Григорий Трубецкой, донской миллионер Николай Парамонов (в «Тихом Доне» есть момент, где Пантелей Прокофьевич говорит: «В такую разруху, куда его, хлеб, девать? К Парамонову не повезёшь» – это о нём) и другие влиятельные противники большевиков.

Представители военных миссий Франции, Англии и Америки уже вышли на связь с лидерами донского сопротивления. Прибывший в Новочеркасск французский полковник Гюше сообщил Алексееву, что Франция выделила 100 миллионов франков на поддержание антибольшевистского движения.

С 25 декабря 1917 года собравшиеся на Нижнем Дону подразделения стали именоваться Добровольческой армией. Основную её часть составила учащаяся молодёжь: кадеты, гимназисты, реалисты, студенты, семинаристы. Послужившие, опытные казаки в Добровольческую армию не стремились: счёт добровольцев шёл даже не на сотни, а на десятки. Самые дерзкие влились в два партизанских отряда: уроженца Калитвенской станицы, участника Первой мировой, дослужившегося до есаула Василия Чернецова и другого донского офицера, участника войны – Эммануила Семилетова.

В романе «Тихий Дон» Чернецов эпизодически появляется ещё во время боёв Первой мировой: «На моих глазах сотник Чернецов зарубил немецкого гусара <…> Видел лицо Чернецова. Сосредоточенно, сдержанно-весело, – за преферансом сидит, а не в седле, после убийства человека. Далеко пойдёт сотник Чернецов. Способный».

Отряд Чернецова нанёс большевистским отрядам ряд поражений и 27 декабря захватил Дебальцево: оно находилось близ границ Донской области. Там Чернецов расстрелял всех арестованных командиров, вплоть до взводных. Именно у Чернецова в отряде воевал будущий поэт Николай Туроверов.

В захваченных (или освобождённых – с какой стороны посмотреть) районах началась мобилизация. На казаков, не желавших покидать пределы Донской области и оставлять свои семьи, возлагалась задача удерживать границу, не допуская большевиков.

В Каргине Иван Сергеевич Лёвочкин выступил главным организатором антибольшевистского сопротивления: растерявший огромную часть своих доходов, он тем не менее был готов поддерживать боевые антибольшевистские казачьи дружины.

Иногородние в большинстве своём наблюдали всю эту суету отчуждённо: они понимали, что в образующейся на их глазах казачьей державе права их будут ущемлены.

Стремясь сгладить растущие противоречия меж казачеством и всеми иными сословиями, жившими на Дону, Каледин к началу 1918 года инициировал создание правительства Донской области, куда вошли не только казаки, но и представители крестьянства, промышленников, купцов.

Однако правительство создавшиеся проблемы разрешить уже не могло: казаки не доверяли крестьянам и не без оснований – крестьяне в подавляющем большинстве были за большевиков; промышленники же не доверяли никому.

* * *

1 января 1918 года Совет народных комиссаров принял в Москве постановление о борьбе против Каледина. Большевики развернули свою агитацию, сделав ставку на раскол внутри казачества. Был выдвинут лозунг: «Мир с казаками и война с Калединым!»

В начале января на территорию Верхнего Дона вошли несколько красногвардейских отрядов. 7 января 1918 года генерал Алексеев попросил главу французской военной миссии поддержать Добровольческую армию хотя бы одной дивизией чехословацкого корпуса. Посланный из Новочеркасска курьер был перехвачен большевиками. Письмо Алексеева опубликовали в газете «Правда».

На Дон тем временем продолжали прибывать влиятельные враги большевиков: генералы Антон Деникин, Александр Лукомский, Иван Романовский (все они фигурируют в числе героев «Тихого Дона»), в прошлом эсер и террорист, а теперь деятельный противник новой власти Борис Савинков. Все названные, а также Алексеев, Корнилов и Каледин – в качестве военных руководителей, Струве, Милюков и Трубецкой – в качестве гражданских лиц вошли в созданное на Дону антисоветское Политическое совещание.

В противовес этому 10 января 1918 года на Верхнем Дону, в станице Каменской, состоялся съезд казаков-фронтовиков, настроенных поддержать большевистскую власть. В романе «Тихий Дон» на этом съезде присутствуют Григорий Мелехов и Христоня. Они заворожённо слушают выступления ораторов.

«– Кто на фронте ввёл смертную казнь для солдат? Корнилов! Кто с Калединым душит нас? Он!.. Казаки! Братцы! Братцы! Братцы! К кому же вы пристанете? Каледину охота есть, чтоб мы кровью братской опились! Нет! Нет! Не будет ихнего дела! Задавим, в бога, в потёмки мать! Гидров этих в море спрудим!

– С-с-сукин сын!.. – Христоня, раздирая рот улыбкой, всплеснул руками и не выдержал, загоготал: – Вер-на-а!.. Дай им взвару!»

На съезде была зачитана перехваченная телеграмма Каледина: объявить всех собравшихся в Каменской вне закона, арестовать их и отдать под суд военного трибунала.

В ответ участники проголосовали за свержение Каледина, а затем избрали Военно-революционный комитет под руководством казака Фёдора Григорьевича Подтёлкова. Подтёлков был призван на воинскую службу в 1912 году – в один с Петром Мелеховым призыв, – участвовал в Первой мировой, геройствовал.

Секретарём стал делегат от станицы Еланской Михаил Васильевич Кривошлыков – сын еланского кузнеца, начинающий поэт, также участник Первой мировой, дослужившийся до прапорщика, командовал сотней. Александр Михайлович Шолохов, постоянно бывавший в Еланской, мог лично знать Кривошлыкова. Общие знакомые у них имелись точно.

Более двадцати казачьих полков признали власть ревкома.

Так на Дону случился раскол.

В романе Мелехов видит Подтёлкова так: «На большом, чуть рябоватом выбритом лице его светлели заботливо закрученные усы, смоченные волосы были приглажены расчёской, возле мелких ушей взбиты, с левой стороны чуть курчавились начёсом. Он производил бы приятное впечатление, если б не крупный приподнятый нос да глаза. На первый взгляд не было в них ничего необычного, но, присмотревшись, Григорий почти ощутил их свинцовую тяжесть. Маленькие, похожие на картечь, они светлели из узких прорезей, как из бойниц, приземляли встречный взгляд, влеплялись в одно место с тяжёлым упорством».

Подтёлков в числе прочего рассказывает Мелехову о своём происхождении: «Я сам рожак с Крутовского… Плешаковский хутор знаешь? Ну, а за ним выходит Матвеев, а рядом уж нашей станицы Тюковновский хутор, а дальше и наши хутора, с каких я родом: Верхний и Нижний Крутовский».

Добавляя в речь Подтёлкова упоминание о Плешаковском хуторе, Шолохов в очередной раз словно бы подчёркивает: тут все, так или иначе, его соседи.

Однако на одном этом упоминании роль Плешаковского хутора в разворачивающейся истории не закончилась. Спустя несколько дней подконтрольными Новочеркасску телеграфистами были перехвачены переговоры Подтёлкова с большевиками: он просил два, а лучше три миллиона рублей на свержение Войскового правительства. По приказу Каледина для борьбы с отрядом Подтёлкова в Плешакове сформировали добровольческую группу. И в эту группу вошли… братья Дроздовы, у которых Шолоховы продолжали жить.

События, позже описанные Шолоховым в романе, проходили не просто через их хутор, а конкретно через их курень. Споры и пересуды о творившемся на Дону подросток Шолохов, приехавший на каникулы, слышал с другой половины дома. Дроздовы никакой активности тогда не проявили.

Уверенный в массовой поддержке донского населения, 13 января Подтёлков прибыл во главе делегации в Новочеркасск, где объявил Каледину и всем собравшимся ультиматум: «Вся власть переходит от войскового атамана Донскому казачьему военно-революционному комитету». Переговоры меж противоборствующими сторонами ни к чему не привели. Но пока Подтёлков оставался в Новочеркасске, отряд Чернецова по приказу Каледина взял Каменскую. За это Чернецов получил звание полковника.

Эти два имени – Подтёлков и Чернецов – звучали тогда знаково. Ленин и Каледин находились где-то совсем далеко, с ними у Шолоховых общих знакомых точно не имелось, зато с Подтёлковым и Чернецовым они были знакомы через одно-два рукопожатия.

23 января большевистский отряд окружил подразделение Чернецова и разбил его. Согласно шолоховскому роману, Григорий Мелехов участвует в том бою на стороне красных, получает ранение в ногу, а затем становится свидетелем того, как Подтёлков устраивает над Чернецовым самосуд, убивая его, – после чего казаки вершат казнь над всеми остальными пленными офицерами.

В реальности события происходили чуть иначе. Чернецов действительно был разбит и взят в плен, но сумел сбежать. Однако вскоре он был снова схвачен казаками Подтёлкова. Приняли решение публично судить полковника, для чего его повезли в станицу Глубокую. В какой-то момент Чернецов выхватил спрятанный браунинг и попытался Подтёлкова застрелить, но не успел дослать патрон в патронник, и Подтёлков его зарубил.

Атаман Каледин умело использовал смерть набиравшего известность 28-летного Чернецова в пропаганде. Он лично написал статью, опубликованную в донской прессе, где говорилось: «Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и в союзе со вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами напали на отряд полковника Чернецова, направленный против красногвардейцев, и частью его уничтожили. Сам Чернецов геройски погиб. После этого большинство полков – участников этого подлого и гнусного дела – рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество. Многие из них пришли в ваши станицы и на хутора. Так знайте, что это за люди. Это позор донского казачества, которому нет места на земле тихого Дона».

Каледин отдавал себе отчёт, что большевики имеют серьёзную поддержку среди донского казачества, и прямо призывал к борьбе со всеми сторонниками большевистских идей. По сути – к гражданской войне.

Но ситуация складывалась не в его пользу. Ко второй половине января большевистские отряды одержали ряд побед на пограничных с Областью Войска Донского территориях. Отряд бывшего прапорщика Рудольфа Сиверса взял Макеевку, а затем – Таганрог, отряд бывшего прапорщика Юрия Саблина захватил станцию Зверево, отряд бывшего прапорщика Григория Петрова – Миллерово. То самое, откуда казаки хутора Татарского в «Тихом Доне» уезжали на германский фронт и куда затем возвращались. Из Миллерова Пантелей Прокофьевич забирал Григория, раненного в бою с казаками Чернецова.

В романе Мелехов зимой 1918 года служил под началом реального исторического лица – новочеркасского уроженца, героического участника Русско-японской, балканской войны 1912-го и германской (только на этой войне он получил 16 ранений) Николая Голубова. У Шолохова это: «толстый, пухлощёкий, наглоглазый офицер», – при этом отличный руководитель: «с жестоковатинкой, поставил дело».

Вчерашние прапорщики, ставшие красноармейскими командирами, – Сиверс, Саблин, Петров, Голубов, – шли как нож сквозь масло навстречу прославленным генералам, собравшимся на Нижнем Дону. Население захваченных городов, станиц и станций чаще всего и не думало сопротивляться большевистским командирам. Начальник гарнизона Таганрога полковник Александр Кутепов – будущий герой Белого движения – заранее оставил город, потому что имел при себе только 18 офицеров.

Генералы, прошедшие по несколько войн и руководившие в германскую фронтами, теперь в растерянности пребывали в тылу, – ну не управлять же им отрядами в сотню-другую людей?!

* * *

В среде казачества многие не испытывали ностальгии по прежним порядкам и даже сочувствовали большевикам.

Опустим разговор о казаках, сознательно ставших на сторону новой власти. Таковые были, но исчислялись они десятками, или в лучшем случае сотнями людей – как и пошедшие в Добровольческую армию. Выбор остальных имел подоплёку бытовую, экономическую.

Выше упоминался тот факт, что около 25 тысяч казачьих хозяйств вообще не имели скотины – то есть были не в состоянии обрабатывать свои наделы, поэтому сдавали их в аренду или сами шли в батраки. Десятки тысяч батраков казачьего происхождения было на Дону. Именно они и стали основными персонажами первых рассказов Шолохова.

Однако и у казачьих семей, имевших крепкое хозяйство, неизбежно возникали свои проблемы и тяжбы. Всю полученную паевую землю казаки, как правило, сводили в одно хозяйство, владели которым отцы семейств, «старики». Младшие сыновья почти всегда оставались в зависимости от отцов, не имея возможности отделиться. Беспощадно отражённый в шолоховских рассказах конфликт казачьих отцов и детей зачастую имел сугубо хозяйственные причины. Отцы никакой жизни не давали, подчинённое положение угнетало молодых.

Другой причиной казачьих тягот была дороговизна воинской, обязательной для казаков службы. По подсчётам специальной комиссии, работавшей в последние годы XIX века, только 21 % казачества мог снаряжаться на воинскую службу за свой счёт. Для 45 % это было сопряжено с безусловными лишениями. Оставшиеся 34 % были и вовсе не в состоянии снарядиться и просили о помощи станичный сход. Снаряжение казака на войну обходилось в 250–300 рублей – а это составляло два полных годовых дохода среднего хозяйства.

Чтобы купить коня идущему на службу казаку, семья продавала двух быков, а на снаряжение шли излишки хлеба, если таковые имелись. Казака подготовят – а семья разорена. Григорий, сын крепкого середняка Пантелея Прокофьевича Мелехова, с трудом находит денег на коня (несколько месяцев копил, отказывая себе во всём). Но его коня бракуют! Приходится брать коня у брата Петра.

Казаки с гордостью блюли нажитую за минувшие три с половиной столетия славу и честь предков, однако в конце XIX века в российской военной прессе прямо писали, что нынешнее казачество уже не столько войско, сколько ополчение: на службу являются на плохих конях, дурно одетые и плохо вооружённые. Сплошь и рядом попадались казаки, которые не только плохо стреляли, но и на лошади держались кое-как.

Даже ловкого и сильного Гришку Мелехова премудростям сабельного боя учит – уже на войне! – казак Чубатый. До начала службы Мелехов несравнимо больше занимался хозяйством.

Казачество уходило от воинской своей профессии, обращаясь в крестьянство. Революция застала его посредине этого пути. Да, в 1883 году был открыт Донской кадетский корпус и в 1888 году Атаманское техническое училище, а следом юнкерский институт, политехнический институт, коммерческое, сельскохозяйственное и землемерное училища – но за годы до революции обучиться там успели считаные проценты донцов.

Для основной массы казачества за триста лет быт изменился не слишком. В допетровские времена казаки обитали в убогих куренях, крытых камышом, непрестанно воевали, занимались скотоводством и не занимались земледелием, а теперь жили в тех же куренях, крытых камышом, занимались скотоводством, воевали уже реже, зато чаще пахали землю.

В самой большой станице выписывалось в лучшем случае две-три газеты; библиотек не было. Царила в известном смысле архаика, таившая при этом огромную традицию древнего уклада – всё то, что в конечном итоге и породило шолоховский эпос.

В составе имперской армии казачество до самого последнего времени являлось стремительной и яростной составляющей – кровь всё-таки брала своё! – но само по себе составить конкуренцию пусть даже недавно созданным красноармейским соединениям, имеющим помимо бронепоездов и артиллерии сильный центр и политическое управление, казаки уже не могли.

Да и не слишком хотели.

* * *

29 января Каледин собрал заседание правительства в Новочеркасске и объявил, что для защиты Донской области от большевиков на фронте нашлось лишь 147 штыков. Он посчитал личным позором «отказ казачества следовать за своим атаманом» (цитата из его письма Алексееву). Снял с себя полномочия войскового атамана и в тот же день, оставшись один, выстрелил себе в сердце.

Большевики не скрывали ликования. «Правда» писала в те дни: «Борьба клонится к концу».

Правительство Войска Донского, шокированное самоубийством Каледина и напуганное стремительным продвижением красных, почти в полном составе оставило Новочеркасск и бежало. Красные части начали наступление на Верхнем Дону. 5 февраля 5-й Курский пехотный полк второй бригады Инзенской дивизии вошёл в станицу Еланскую. Перейдя Дон, красные заняли Плешаков и близлежащие хутора. 6-го февраля пошли дальше, оставив Плешаков в тылу.

Предводитель Добровольческой армии Лавр Корнилов принял решение уйти на Кубань. Добровольческая армия двинулась в свой февральский Ледяной поход.

В первый же день выяснилось, что казаки не желают предоставлять отступающим частям ночлег. Помимо надежд на большевистскую власть, обещавшую казакам земли, имелся и ещё один немаловажный момент, объясняющий происходившее.

Натерпевшееся от разнообразной муштры за годы германской войны, казаки с особой неприязнью относились к офицерству, особенно дворянского происхождения. Между тем из 3700 бойцов Добровольческой армии 2350 были офицерами, в том числе 36 – генералами, а 242 – штабными офицерами, из которых более двадцати – офицерами Генерального штаба!

Легендарный Ледяной поход выявил, помимо очевидного мужества его участников, ещё и болезненный разлад между простонародьем и «белой костью»: день за днём, во всех станицах, где проходило белое воинство, казаки и тем более крестьяне встречали добровольцев настороженно либо враждебно.

Корнилов в боях и лишениях довёл свою армию до Екатеринодара и, проведя два неудачных штурма города, погиб от случайного снаряда, угодившего точно в мазанку, где находился штаб. Добровольческую армию возглавил Деникин.

Смерть Корнилова вынудила армию оставить надежду взять Екатеринодар и возвращаться обратно на Дон. Никакого стратегического смысла в этом многократно опоэтизированном походе не было.

Тем временем на Дону войсковой круг выбрал вместо Каледина новым атаманом донского казака, дослужившегося до генерал-майора, – Анатолия Назарова. Он немедленно объявил мобилизацию, поставив цель отразить наступление большевиков. Мобилизация провалилась. Назаров пробыл атаманом чуть больше двух недель.

Шолохов: «Рушились трухой последние надежды. Смыкалась и захлёстывала горло области большевистская петля».

12 февраля 1918 года в Новочеркасск вошёл отряд красного атамана Николая Голубова – того самого, у которого недавно командовал дивизионом Мелехов, теперь залечивавший ранение. Были арестованы все делегаты Казачьего круга, а в городе провозглашена Советская власть.

17 февраля по приказу Подтёлкова низложенного атамана Назарова, председателя Войскового круга, войскового старшину и трёх оставшихся в Новочеркасске офицеров высшего звена расстреляли за городом.

* * *

Ещё в январе 1918-го Центральная рада провозгласила независимость Украинской народной республики. Однако речь шла только о том, кто первым прикончит новую республику – советские части или немецкие войска, перешедшие в наступление после неуспеха брестских переговоров о мире. В конце апреля занявшие Киев немцы разогнали Раду и объявили гетманом своего ставленника Павла Скоропадского. Вскоре немецкие войска подошли к Богучару. Гимназия, где учился Шолохов, закрылась.

В «Тихом Доне» есть зарисовка с натуры: «По утрам появлялись немецкие аэропланы, кружились коршунячьей семьёй, снижались; коротко стрекотали пулемёты, из эшелонов высыпали красногвардейцы; дробно грохотали выстрелы, над станциями запах шлака смешивался с прогорклым запахом войны, уничтожения. Аэропланы взмывали в немыслимую высоту, а стрелки ещё долго опорожняли патронные цинки, и сапоги ходивших мимо состава тонули по щиколотку в пустых гильзах. Ими покрыт был песок, как буерак дубовой золотой листвою в ноябре.

Безмерное разрушение сказывалось на всём: по откосам углились сожженные и разломанные вагоны, на телеграфных столбах сахарно белели стаканы, перевитые оборванными проводами. Многие дома были разрушены, щиты вдоль линии сметены, будто ураганом…»

Родители забрали Мишу в Плешаков. Теперь он жил там, разъезжая с отцом по округе.

Верхний Дон бурлил и негодовал: ряд станиц взбунтовались по причине безобразного поведения красноармейцев, занимавшихся мародёрством и повинных в изнасиловании нескольких казачек. Разозлённые казаки решили отомстить Подтёлкову и Кривошлыкову как главным представителям большевистской власти на Дону. В Плешакове несколько раз появлялся Захар Акимович Алфёров, первый атаман Верхне-Донского округа Области Войска Донского – персонаж «Тихого Дона»; последовательный противник Советской власти и руководитель борьбы с подтёлковцами. Подросток Шолохов видел Алфёрова своими глазами.

Дополнительной причиной охоты на отряд Подтёлкова стали слухи о том, что он завладел в оставленном белогвардейцами Ростове золотом и возит его при себе.

Настроения на Дону начали резко меняться – до той поры почти уже готовые склониться на сторону большевиков, казаки по собственному почину начали создавать отряды самообороны. В «Тихом Доне» в это же время на хуторе Татарском формируют добровольческую сотню. Туда безо всяких видимых причин, но скорее в силу общей инерции попадают Григорий Мелехов и его товарищ Христоня. Возглавит сотню хорунжий Пётр Мелехов.

Шолохов пишет так: «Молодые ехали поневоле, старые – по ретивой охоте».

Отправившись в первую экспедицию, Мелехов с казаками проезжают мимо Каргинского. На всяком ключевом сюжетном повороте Шолохов словно нарочно проводил главных героев мимо своего родного хутора.

«Спускаясь с горы в Каргинскую, казаки повстречали подростка-казачонка, гнавшего на попас быков. Шел он, оскользаясь босыми ногами, помахивая кнутом. Увидев всадников, приостановился, внимательно рассматривая их и забрызганных грязью, с подвязанными хвостами лошадей.

– Ты чей? – спросил его Иван Томилин.

– Каргин, – бойко ответил парнишка, улыбаясь из-под накинутой на голову курточки».

(Фамилия Каргин была самой распространённой в хуторе, её носило множество местных).

Томилин спрашивает:

«– Ушли ваши казаки?

– Пошли. Красногвардию пошли выбивать. А у вас не будет ли табачку на цыгарку? А, дяденька?

– Табачку тебе? – Григорий придержал коня.

Казачонок подошёл к нему. Засученные шаровары его были мокры, лампасы ало лоснились. Он смело глядел в лицо Григорию, выручавшему из кармана кисет, говорил ловким тенористым голосом:

– Вот тут зараз, как зачнёте спущаться, – увидите битых. Вчерась пленных, краснюков погнали в Вёшки наши казаки и поклали их… Я, дяденька, стерёг скотину вон возле Песчаного кургана, видал оттель, как они их рубили. Ой, да и страшно же! Как зачали шашками махать, они как взревелись, как побёгли… Посля ходил, глядел… У одного плечо обрубили, двошит часто, и видно, как сердце в серёдке под кровями бьётся, а печёнки синие-синие… Страшно! – повторил он, дивясь про себя, что казаки не пугаются его рассказа, так по крайней мере заключил он, оглядывая бесстрастные и холодные лица Григория, Христони и Томилина.

Закурив, он погладил мокрую шею Григорьева коня, сказал: “Спасибочко”, – и побежал к быкам.

Около дороги, в неглубоком, промытом вешней водой яру, чуть присыпанные суглинком, лежали трупы изрубленных красногвардейцев. Виднелось смугло-синее, как из олова, лицо с запекшейся на губах кровью, чернела босая нога в синей ватной штанине.

– Тошно им прибрать… Сволочи! – глухо зашептал Христоня и вдруг, секанув плетью своего коня, обгоняя Григория, поскакал под гору».

Шолохов будто бы знал этого пастушка и сам однажды – а то и не раз – слышал подобные диалоги.

Бесстрастные лица у казаков (блистательно точная деталь!) были оттого, что они уже навидались подобного. И ещё оттого, что догадались: дальше будет куда страшней.

* * *

10 мая Подтёлкова и его товарищей взяли в плен казаки подъесаула Захара Спиридонова. 11 мая, на Святую Пасху, в хуторе Пономарёве Подтёлков и комиссар его отряда Кривошлыков были повешены, а остальные участники их отряда расстреляны.

Обычность и ужас истории этой в том, что Подтёлков и Спиридонов в Первую мировую воевали в одной батарее: Подтёлков тогда был за храбрость награждён двумя Георгиевскими крестами и дослужился до звания подхорунжего; урядник-сверхсрочник Спиридонов был произведён за воинские заслуги в прапорщики. И вот бывший подчинённый загнал подхорунжего на сук.

Подтёлков и Кривошлыков приняли смерть с безупречным мужеством. Есть фотография, запечатлевшая их перед казнью: два гордых и прямых человека с бесстрастными лицами.

В «Тихом Доне» сцена казни Подтёлкова, Кривошлыкова и красноармейцев их отряда завершает второй том эпопеи: страницы написаны с обескураживающей силой.

Гришка Мелехов, на этот раз угодивший к белым, явившись к месту казни, сталкивается с Подтёлковым лицом к лицу. Тот успевает прошептать: «И нашим и вашим служишь? Кто больше даст? Эх ты!..»

Мелехов покинет место казни, чтоб не видеть происходящего.

Сначала бессудное убийство Чернецова и казнь бойцов его отряда, следом казнь подтёлковцев – в Пасхальный день! – разрывают мелеховскую душу надвое.

В казни принимает участие товарищ и сродственник Мелехова – Митька Коршунов, родной брат мелеховской жены Натальи. Отца Митьки и Натальи Мирона Коршунова Шолохов, как уверяют старожилы, писал с одного из каргинских богатеев – Мирона Каргина. Сын этого Каргина действительно участвовал в казни подтёлковцев.

Казнь Подтёлкова и его подчинённых наблюдал ещё один важный в нашей истории человек – казак Харлампий Васильевич Ермаков. Один из главных прототипов Григория Мелехова, хороший знакомый шолоховской семьи, собеседник Михаила Шолохова. Есть известное в поздних пересказах свидетельство, что Ермаков в те дни заезжал к Александру Михайловичу Шолохову и рассказал о случившемся на Светлую Седмицу в присутствии сына.

Таким образом минимум двух участников этой трагедии Шолохов видел, знал.

Впоследствии смерть и Чернецова, и Подтёлкова обсуждалась плешаковскими казаками многократно, при самых разных обстоятельствах, в самых жутких подробностях. Эти разговоры впечатались в сознание подростка Шолохова намертво.

* * *

Днём раньше, 10 мая, казачьи отряды генерала Петра Краснова заняли Новочеркасск, выбив красных. В городе тут же начались расстрелы – теперь уже большевиков и сочувствующих.

Из воспоминаний современника и непосредственного участника: «Жатва была довольно хорошая: каждый вечер, помимо суда, расправлялись с пленными “товарищами”. Когда убивали по 100, а когда 300; а за одну ночь даже 500 человек сразу ликвидировали. Причём устраивали это так: 50 человек роют себе общую могилу, затем их расстреливают; другие 50 их закапывают, а рядом роют могилы для себя».

11 мая Временное донское правительство созвало Круг спасения Дона, избравший Краснова атаманом донского казачества. Он сменил застрелившегося Каледина и расстрелянного Назарова.

Шолохов: «Черкасня, все низовцы горой стояли за Краснова». Редкое, но тогда бывшее в ходу слово он употребил, издевательски определяющее казаков Нижнего Дона, как «черкасню».

«Старикам был по душе генерал – георгиевский кавалер; многие служили с ним в японскую войну. Офицеров прельщало прошлое Краснова: гвардеец, светский, блестяще образованный генерал, бывший при дворе и в свите его императорского величества. Либеральную интеллигенцию удовлетворяло то обстоятельство, что Краснов не только генерал, человек строя и военной муштровки, но, как-никак, и писатель, чьи рассказы из быта офицерства с удовольствием читались в своё время в приложениях к “Ниве”; а раз писатель, – значит, всё же культурный человек».

Шолохов даёт здесь политический расклад: контрреволюцию поддерживали низовое казачество, офицеры, либеральная интеллигенция, старики.

Пантелей Прокофьевич Мелехов в числе делегатов ездил в Новочерскасск. Он был восхищён новым атаманом.

В действительности, которую наблюдал подросток Шолохов, и от Каргинской (из хутора в том году обратившейся в станицу), и от Плешакова тоже ездили на круг делегаты. Вернувшись, делились убеждённостью: теперь всё будет как прежде и даже лучше – Дон нерушимо входит в свои казачьи права. Новая государственность возникает!

Впечатлённый новостями, Иван Сергеевич Лёвочкин подал тогда запрос на переход в казачье сословие. 14 июня 1918 года на станичном сходе было решено: мещанина города Зарайска Рязанской губернии Лёвочкина, 56 лет, и жену его, Александру Васильевну Лёвочкину, 52 лет, принять в число казаков Каргинской станицы Верхне-Донского округа.

Когда-то богатейшему купцу и попечителю предоставили теперь право на пожизненное ношение штанов с красными лампасами. Он стал в них наряжаться кстати и некстати, объявляясь на площади возле своих закрытых уже лавок пешком, в шляпе, в пиджаке – и в штанах с лампасами.

Старики ругались на постаревшего богатея. Молодые посмеивались.

Удачи Лёвочкину переход в иное сословие не принёс. Осенью он закроет оставшиеся заведения, часть денег с распродажи передаст за многолетнюю работу Петру и Михаилу Шолоховым, а в следующем году уедет с концами за Донец.

Тем и закончится его история.

На глазах у Шолохова кончилась целая фамилия. Целое купеческое дело развеяло по ветру.

* * *

На Верхнем Дону многих из числа молодых и тем более бедствующих казаков, батраков, крестьян, иногородних ничего в новом раскладе не радовало. Только совсем недавно обнадёжились – и всё по-старому опять.

Прежде было хотя бы две стороны – красная и белая, и казаки посерёдке, – а теперь завертелось куда пуще: на окраинах Донской области весной 1918-го казаки впервые сошлись с петлюровцами, здесь же рыскал красный командарм, казак станицы Усть-Медведицкая Филипп Миронов, здесь же бродили белогвардейские отряды, здесь же немцы топтали казачью землю: кровавая карусель крутилась всё быстрее, каждый настаивал на своей последней правоте и пощады не ведал.

Краснов по украинскому примеру вступил в переговоры с немцами, надеясь, что те помогут ему сохранить независимость от России. Он видел себя главой огромного суверенного образования – Доно-Кавказского союза, включающего Астраханские, Ставропольские, Кубанские земли, Северный Кавказ, а также Воронеж, Царицын, Камышин и Таганрог. Последний к тому времени заняли немцы, стоящие в 12 верстах от Новочеркасска. Краснов письменно просил их передать Таганрог под его власть.

В своём приказе № 1 от 13 мая 1918 года атаман писал: «Казаки и граждане! Я призываю вас к полному спокойствию в стране. Как ни тяжело для нашего казачьего сердца, я требую, чтобы все воздержались от каких бы то ни было выходок по отношению к германским войскам и смотрели бы на них так же, как на свои части».

В направленном 28 июня письме кайзеру Вильгельму Краснов просил его признать границы «Всевеликого Войска Донского». От кайзера ждали поставок оружия, взамен Краснов обещал предоставить Германской империи избытки «хлеба, зерна и муки, кожевенных товаров и сырья, шерсти, рыбных товаров, растительных и животных жиров и масла и изделий из них, табачных товаров и изделий, скота и лошадей, вина и других продуктов садоводства и земледелия».

Укрепляя своё положение, Краснов вступил в переговоры и со Скоропадским, признавая украинскую федеративную независимость, обещая ему всяческую поддержку, но также прося о военных поставках. Испросив совета у немцев, Скоропадский откликнулся, и атаман в первый же заход получил от самостийного Киева 11 тысяч винтовок, 46 орудий, 88 пулемётов, 109 тысяч артиллерийских снарядов, 11 миллионов патронов: нехай москали бьют друг друга, пока установится покрепче украинская государственность.

За этим последуют ещё более внушительные поставки вооружения на Дон, включавшие 45 самолётов с запасными частями и две тысячи авиабомб.

Алексееву и Деникину нужна была вся Россия, а не Доно-Кавказский союз. На переговоры Краснова с германцами и Скоропадским они смотрели брезгливо. У Шолохова в романе белые генералы иронизируют над Красновым: «Княжить и володеть хочется… Бригадный генерал упивается монаршей властью». Однако помешать ему вожди Добровольческой армии были не в силах и, зависимые от Краснова, увы, смирялись с проводимой им антирусской и сепаратистской политикой.

Краснову Москва была не нужна, но желателен был Царицын для соединения с уральскими казаками. Большевикам же было нужно всё: Украина, Урал, Кубань, Кавказ, Новочеркасск. И головы белых генералов.

Шолохов даст в своём романе беспристрастную и безжалостную картину той поры: «Раненые добровольцы, отлеживавшиеся в Новочеркасске, посмеивались над стремлением Краснова к автономии и над слабостью его по части восстановления казачьей старинки, в кругу своих презрительно называли его “хузяином”, а Всевеликое Войско Донское переименовали во “всевесёлое”. В ответ на это донские самостийники величали их “странствующими музыкантами”, “правителями без территории”. Кто-то из “великих” в Добровольческой армии едко сказал про донское правительство: “Проститутка, зарабатывающая на немецкой постели”. На это последовал ответ генерала Денисова: “Если правительство Дона – проститутка, то Добровольческая армия – кот, живущий на средства этой проститутки”».

* * *

К 1918 году вот уже год как существовал административный Верхнедонской округ с центром в станице Вёшенской. Была открыта Вёшенская смешанная гимназия. Осенью Михаила Шолохова перевели туда из Богучарской – Вёшенская стала четвёртой гимназией на его счету.

Только с этого года всерьёз начинается вёшенская история Шолохова. Ныне эта станица неотрывно связана с его именем, но была она далеко не первой географической точкой на путях шолоховской юности.

Михаила, наконец, допустили в родовой дом, построенный когда-то его дедом. В этом доме окончила свою жизнь его бабушка Мария Васильевна. Теперь там хозяйствовал её брат – Капитон Васильевич Мохов.

Дом стоял на главной площади станицы и был одним из самых богатых во всей округе. В «Тихом Доне» есть приметы его внутренней обстановки. Голландская печка в прихожей. В большом кабинете хозяина (то есть Мохова, двоюродного деда Михаила) – широкий, как двуспальная кровать, письменный стол и камин, покрытый кафельной плиткой.

О том, что ему привелось пожить в этом доме, Шолохов позже не обмолвится ни словом, на что будут свои веские причины.

Гимназия располагалась в соседнем здании. Евгений Акимович Щетников, одногодок и одноклассник Шолохова: писателя, вспоминает: «Класс, где учились я и Шолохов, был четвёртый. Помню, как Мишу привели к нам. Вошёл он, всех оглядел смело так. “Вот, ребята, вам новый ученик, переведённый из богучарской гимназии”, – по обычаю представили ученика. Шолохов был небольшого роста, полненький, в форме гимназиста. Запомнил я его ещё по рисунку. А было так: учителем пения был у нас Ефим Иванович (дразнили его “сапог”), он со скрипкой не расставался – в лес с ней ходил, по станице, а одевался плохо, был бедным… Михаил всё это за ним подметил, взял и нарисовал в перемену на доске сапог и к этому сапогу пририсовал скрипку. Вошёл Ефим Иванович – обомлел. Нас стали тягать в учительскую. Но никто его не выдавал. А он, Шолохов, сам встал и сказал: “Я нарисовал”. Думали, исключат его. Нет, оставили. Посчитали за баловство. Нас было восемнадцать или двадцать два ученика в классе… У гимназистов фуражки были синие, с белым кантом и чёрным козырьком и спереди над кокардой было “ВСГ”: Вёшенская смешанная гимназия. Помню, на пении начинали мы гимн: “Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон и послушно отозвался на призыв монарха он…” Директор запретил нам так петь, заменил: “…на призыв свободы он…”»

В очередной своей гимназии Миша проучится всего несколько месяцев. Но вёшенские впечатления той поры станут одними из наиважнейших, пожизненно определяющих.

* * *

К декабрю 1918-го Красная армия начала повторное наступление на земли Войска Донского.

«Тихий Дон»: «28-й полк с новым командиром полка, вахмистром Фоминым, вступал в Вёшенскую. Следом за ним, верстах в тридцати, шли части Инзенской дивизии. Красная разведка в этот день побывала уже на хуторе Дубровке.

Командующий Северным фронтом генерал-майор Иванов за четыре дня до этого вместе с начальником штаба генералом Замбржицким спешно эвакуировались в станицу Каргинскую. Автомобиль их буксовал по снегу, жена Замбржицкого в кровь кусала губы, дети плакали…

В Вёшенской на несколько дней установилось безвластие. По слухам, в Каргинской сосредотачивались силы для того, чтобы бросить их на 28-й полк. Но 22 декабря из Каргинской в Вёшенскую приехал адъютант Иванова и, посмеиваясь, забрал на квартире командующего забытые им вещи: летнюю фуражку с новенькой кокардой, головную щётку, бельишко и ещё кое-что по мелочам…»

Откуда он это знал? Откуда взялась эта странная деталь – возвращение за оставленными командующим вещами? Да в окно он наблюдал этот забуксовавший автомобиль, жену и детей Замбржицкого и его вернувшегося адъютанта! Виктор Альфонсович Замбржицкий, реальное историческое лицо, квартировал в самом центре станицы, скорее всего, именно в моховском доме – самом дорогом и просторном.

«В образовавшийся на Северном фронте стовёрстный прорыв хлынули части 8-й Красной армии. Генерал Саватеев без боя отходил к Дону. На Талы и Богучар спешно отступали полки генерала Фицхалаурова. На севере на неделю стало необычно тихо. Не слышалось орудийного гула, помалкивали пулемёты. Удручённые изменой верхнедонских полков, без боя отступали бившиеся на Северном фронте низовские казаки. Красные подвигались сторожко, медленно, тщательно щупая разведками лежащие впереди хутора».

Мелькнувший здесь Яков Ефимович Фомин – один из главных персонажей «Тихого Дона», фигурирует он и в «Донских рассказах», и в «Поднятой целине». Это реальное историческое лицо, казак с хутора Рубежный, знакомый семьи Шолоховых. Николай Иудович Иванов, Онисим Иванович Савватеев, Александр Петрович Фицхелауров – также исторические лица, белые генералы. Кого-то из них Шолохов видел сам – проезжавших через станицу или останавливавшихся там, – чьи-то имена слышал тогда в разговорах.

В «Тихом Доне» он осмысленно смешает имевшие место, подсмотренные и выдуманные события, фиксируя коловращение вкруг того места, где он и находился.

При всём кажущемся охвате романа – особенно для людей, не знакомых с местной топонимикой, – на поверку выясняется, что три четверти его действия происходит в пределах Вёшенского округа. На несколько страниц высвечиваются Москва, польские селения, Новочеркасск, Ростов, но вскоре неизбежно следует возвращение в придуманный автором хутор Татарский, вокруг которого реальный Каргинский, реальный Плешаков, реальные Вёшенская, Миллерово, Богучар… Места, в которых Шолохов знал каждый закоулок.

В январе 1919-го части Красной армии начнут занимать северные и восточные округа Донской области.

Григорий и Пётр Мелеховы заранее дезертируют из своих частей.

В романе, при подходе красных частей к хутору Татарскому, Аникушка – тот самый, реальный сосед Шолоховых по Каргинскому – предупреждает Пантелея Прокофьевича, что большевики уже возле Вёшек: «Человек видал с Большого Громка, рассказывал, будто нехорошо идут. Режут людей…»

Мелеховы поначалу решили отступать вместе с белыми частями, но раздумали. Увидев, что даже Григорий и Пётр, давно дослужившиеся до офицерских званий, не идут в отступ, и Аникушка остался.

Явились большевики.

«Красноармейцы толпой валили вдоль улицы, разбивались на группы, заходили во дворы. Трое свернули в воротца к Аникушке, пятеро, из них один конный, остались около астаховского куреня, а остальные пятеро направились вдоль плетня к Мелеховым. Впереди шёл невысокий пожилой красноармеец, бритый, с приплюснутым, широконоздрым носом, сам весь ловкий, подбористый, с маху видать – старый фронтовик. Он первый вошёл на мелеховский баз и, остановившись около крыльца, с минуту, угнув голову, глядел, как гремит на привязи жёлтый кобель, задыхаясь и захлёбываясь лаем; потом снял с плеча винтовку. Выстрел сорвал с крыши белый дымок инея».

Утвердившись в Татарском, Советская власть потребовала сдать оружие.

Аникушка в романе первым побежал сдавать.

* * *

24 января 1919 года Оргбюро ЦК РКП(б), возглавляемое Яковом Свердловым, направило секретное циркулярное письмо партийным организациям Дона и Приуралья с прямым поручением начать массовый террор против богатых казаков, вошедший в историю под именем «расказачивания».

9 февраля в станицу Вёшенскую вошла 15-я Инзенская пехотная дивизия. Подросток Михаил Шолохов наблюдал её появление своими глазами. В его романе в доме Мохова, оставленном хозяевами, разместился ревком. Новые хозяева приспособили подвал – «где раньше зимовали яблоки» – под изолятор, куда начали сажать богатых казаков, отказавшихся выплачивать контрибуцию.

На самом деле ревком был по соседству – в гимназии.

Как явление новой власти воспринимали в родовом доме Шолоховых?

Едва ли Капитон Васильевич Мохов мог обрадоваться происходящему. Да, обитатели дома не принадлежали к казачьему сословию и поэтому не подпадали под зверскую директиву Свердлова, – но если с белыми генералами и казачьим самоуправлением ещё можно было договориться, то с Красной армией было пока неясно, чего от нее ждать.

И вот стучат в двери. Задают вопросы, кто здесь размещался ранее и кто проживает ныне. Старик Мохов выносит бумаги – документы на дом.

Гости заявляют, что помещения особняка будут использоваться под революционные нужды.

Мохов степенно соглашается.

Здесь разместят красноармейский госпиталь. Миша будет наблюдать, как вносят носилки с ранеными, завшивленными, в грязных бинтах красноармейцами. Потом, день или два спустя, увидит в окно, как в гимназию ведут под конвоем богатых вёшенских казаков.

События «Тихого Дона» и события в станице Вёшенской переплетаются, путаются друг с другом.

В романе тогда расстреляли без суда и следствия семь человек, в том числе Мирона Коршунова – богатого тестя Гришки Мелехова. Свои порядки устанавливает Вёшенский ревком. Явившийся в Татарский Штокман собирает на сход казаков. Убеждает их в правоте Советской власти.

Ответное слово берёт Алёшка Шамиль:

«– Вы забрали их, кто сдуру набрехал, казнили, а вот купцов не трогаете! Купцы деньгой у вас жизню свою откупили! А нам и откупиться не за что, мы весь век в земле копаемся, а длинный рупь мимо нас идёт. Они, каких расстреляли, может, и последнего быка с база согнали б, лишь бы жизню им оставили, но с них кострибуцию не требовали. Их взяли и поотвернули им головы. И ить мы все знаем, что делается в Вёшках. Там купцы, попы – все целенькие. И в Каргинах, небось, целые. Мы слышим, что кругом делается. Добрая слава лежит, а худая по свету бежит!»

Из этого монолога мы по косвенным признакам понимаем: Моховых не тронули, что, судя по всему, вызывало ропот в казачьей среде. Вроде бы новая власть – она за бедных и против богатых, но, как выяснилось, никаких претензий к обитателям самого богатого дома в станице красноармейцы не предъявили. Моховы, судя по всему, имели возможность оказать помощь в обустройстве госпиталя и нашли с ревкомом общий язык.

Но как замечательно Шолохов сводит здесь воедино разные фрагменты собственной биографии: в придуманном Татарском реальный Штокман из Богучара слушает реального Шамиля из Каргинской – который жалуется на то, что живущего в станице Вёшенской реального купца Капитона Васильевича Мохова, двоюродного шолоховского деда, новая власть никак не наказала!

* * *

Капитон Васильевич вскоре поймёт, что жизни теперь ему не будет. Однажды он без долгих прощаний – возможно, даже в надежде вернуться – уедет из станицы. Но возвращения не случится – Мохов навсегда исчезнет в сумятице Гражданской, чтоб тенью под собственной фамилией объявиться в шолоховском романе.

Моховские лавки – те, что сразу не пожгут, – национализировали. Имущество растащили. Гимназия закрылась, и в моховском, оставшемся без хозяина доме, посреди красноармейцев и ревкомовского руководства, Мише находиться было уже незачем.

В феврале 1919-го Александр Михайлович забрал его в Плешаков.

Больше учиться в гимназии Михаилу уже не придётся.

В Плешакове он застанет заход Курского пехотного полка – они заночуют в хуторе.

Шолоховы по-прежнему живут в доме Дроздовых. Братья на нервах – они успели послужить в казачьих дружинах, боровшихся с большевиками.

Первое появление красных в Татарском происходит в те же дни и описывается Шолоховым по плешаковской памяти: «Сытые лошади их, мотая куцо обрезанными хвостами, закидали, забрызгали снежными ошмётками. Конная разведка, рекогносцировавшая хутор, скрылась. Спустя час Татарский налился скрипом шагов, чужою, окающей речью, собачьим брёхом. Пехотный полк, с пулемётами на санях, с обозом и кухнями, перешёл Дон и разлился по хутору».

«…В кухне расходились бабы, словно не перед добром: пунцовая Дуняшка с мокрыми от слёз глазами, блестевшими, как зёрна обрызганного росой паслёна, показывала Дарье посадку в сёдлах красноармейцев и в размеренные движения с бессознательным цинизмом вкладывала непристойный намёк. Ломались от нервного смеха у Дарьи крутые подковы крашеных бровей, она хохотала, хрипло и сдавленно выговаривая:

– Небось, шаровары до дыр изотрёт!.. Такой-то ездок… Луку выгнет!..

Даже Петра, вышедшего из горницы с убитым видом, на минуту развеселил смех.

– Чудно глядеть на ихнюю езду? – спросил он. – А им не жалко. Побьют спину коню – другого подцепют. Мужики! – И бесконечным презрением махнул рукой. – Он и лошадь-то, может, в первый раз видит: «Малти поедим, гляди – и доедим». Отцы ихние колёсного скрипу боялись, а они джигитуют!.. Эх! – Он похрустел пальцами, ткнулся в дверь горницы.

Красноармейцы толпой валили вдоль улицы, разбивались на группы, заходили во дворы…»

Это же с Дроздовых писано! С братьев, с их жён и сестёр! Только вместо Петра Павел, а вместо Дарьи – Марья.

Следом через Плешаков пройдут Орловский пехотный и Саратовский конный полки.

Сотни лиц. Солёная ругань красноармейцев. Нервные ночи в семействе Дроздовых.

* * *

Товарищи загребали круто и словно бы торопились всё перешить и порешать на свой лад.

13 февраля был отдан приказ РВС Южного фронта о создании в дивизии военно-полевых трибуналов. Они ещё не начали работать – но само слово «трибунал» уже наводило ужас. Следующий приказ требовал всех виновных в распространении незаконных донских денежных знаков – калединских, красновских и уж тем более керенских – рассматривать как врагов советской власти. Александр Михайлович на своей плешаковской мельнице вздохнул и загрустил: куда ж теперь накопленные деньги девать, в печку?

6 марта Реввоенсовет издал приказ № 333 об упразднении «казачье-полицейского» деления области Войска Донского, во исполнение которого изменялись границы. Переименовывались населённые пункты: станицы – в волости, хутора – в сёла. Верхне-Донской округ был переименован в Вёшенский район, станица Краснокутская – в Подтёлковскую волость, хутор Ушаков Боковской станицы – в Кривошлыков, несколько позже хутор Шумилин – в хутор Разинский. Одновременно повсюду шли аресты и расстрелы подозреваемых в контрреволюции.

Напряжение в казачьей среде росло.

Дроздовы не находили себе места – за ними, как за братьями Мелеховыми в романе, могли прийти в любой день.

В ночь на 11 марта 1919 года одномоментно в станицах Вёшенская, Еланская, Мигулинская началось казачье восстание. Били и пришлых, и своих – тех, кто пошёл на службу к большевикам. Мятеж разросся с невиданной скоростью, охватив территории в верховьях реки Чир, включая станицы Усть-Медведицкая, Слащёвская, Казанская.

В большевистской Москве быстро поняли, что причиной Вёшенского восстания стала пресловутая директива Свердлова о расказачивании. 16 марта 1919 года решением Пленума ЦК РКП(б) – при личном участии Ленина – директиву отменили. Однако документ давно попал к белым и сыграл колоссальную роль в белогвардейской пропаганде.

В 1931 году, направляя Горькому рукопись шестой главы «Тихого Дона», Шолохов посчитал необходимым дать пояснение:

«…несколько замечаний о восстании:

1. Возникло оно в результате перегибов по отношению к казаку-середняку.

2. Этим обстоятельством воспользовались эмиссары Деникина, работавшие в Верхне-Донском округе и превратившие разновременные повстанческие вспышки в поголовное организованное выступление. Причём характерно то, что иногородние, бывшие до этого по сути опорой совет. власти на Дону, в преобладающем большинстве дрались на стороне повстанцев, создав свои т. н. “иногородние дружины”, и дрались ожесточённей, а следовательно, и лучше казаков-повстанцев. <…>

Не сгущая красок, я нарисовал суровую действительность, предшествовавшую восстанию; причём сознательно упустил такие факты, служившие непосредственной причиной восстания, как бессудный расстрел в Мигулинской ст<ани>це 62 казаков-стариков, или расстрелы в ст<ани>цах Казанской и Шумилинской, где количество расстрелянных казаков (б. выборные хуторские атаманы, георгиевские кавалеры, вахмистры, почётные станичные судьи, попечители школ и проч. буржуазия и контрреволюция хуторского масштаба) в течение 6 дней достигло солидной цифры в 400 с лишним человек.

Наиболее мощная экономически верхушка станицы и хутора: купцы, попы, мельники, отделывались денежной контрибуцией, а под пулю шли казаки зачастую из низов социальной прослойки…»

О том, что не только двоюродный его дед Капитон Васильевич Мохов, но даже отец – владелец собственной мельницы («буржуазия и контрреволюция хуторского масштаба»), – тоже наверняка откупился от репрессий, Шолохов Горькому не сообщил.

Глава третья
Восстание

В первых числах марта 1919 года в соседний с Плешаковым хутор Кривской прибыл красноармейский карательный отряд.

Начались обыски. Были арестованы в качестве заложников пятеро старых казаков. Из Кривского большевики направились в Плешаков – имея уже список подозреваемых, подлежавших аресту.

В те же дни, в шолоховском романе, Гришке Мелехову, прятавшемуся от вездесущего Штокмана, казаки рассказали новости: «В Еланской первым поднялся Красноярский хутор. Позавчера двадцать еланских коммунов пошли на Кривской и Плешаковский рестовать казаков, а красноярские прослыхали такое дело, собрались и решили: “Докель мы будем терпеть смывание? Отцов наших забирают, доберутся и до нас. Седлай коней, пойдём отобьём арестованных”. Собрались человек пятнадцать, все ухи-ребяты. Повёл их боевой казачишка Атланов…»

(Реальное историческое лицо, и в целом монолог в романе соответствует исторической правде).

«Винтовок у них только две, у кого шашка, у кого пика, а иной с дрючком. Через Дон прискакали на Плешаков. Коммуны у Мельникова на базу отдыхают. Кинулись красноярцы на баз в атаку в конном строю, а баз-то обнесённый каменной огорожей. Они напхнулись да назад. Коммуняки убили у них одного казака, царство ему небесное. Вдарили вдогон, он с лошади сорвался и завис на плетне. Принесли его плешаковские казаки к станишным конюшням. А у него, у любушки, в руке плётка застыла… Ну, и пошло рвать. На этой поре и конец подошёл советской власти, ну её к гребёной матери…»

Всё описанное происходило с Шолоховыми по соседству.

Но даже не это самое интересное. Здесь таится куда более глубокий перехлёст сюжета романа и действительности.

Рассмотрим этот сюжет поэтапно.

* * *

В романе, понимая, что каратели могут прийти к нему, Пётр Мелехов отправляется к члену ревкома Якову Фомину.

Мелехов, как мы понимаем, – персонаж выдуманный, а упоминавшийся нами Фомин, напротив, реальный.

Задобрив Фомина подарками, Мелехов просит, в случае обысков, обойти его стороной. Фомин обещает Петру, что его не тронут. Фомин держит слово: когда в Татарском по заранее заготовленному ревкомом списку начинаются аресты контрреволюционно настроенных казаков и бывших офицеров – Петра Мелехова обходят стороной.

(Григорий на тот момент в Татарском отсутствует).

Председатель Вёшенского ревкома Яков Фомин, как мы уже говорили, происходил из хутора Рубежного, располагавшегося неподалёку от Плешакова, и был там частым гостем.

Есть все основания предполагать, что сюжет с визитом Петра Мелехова к Фомину – калька с реальных событий, когда Павел Дроздов ездил к реальному Фомину с подарками, прося защиты.

Шолоховы всю эту историю, так или иначе, знали.

Нагрянувшие в Плешаков красноармейцы Дроздовых не тронули. Этой фамилии не было в списке.

Далее события романные и реальные снова друг друга дублируют.

Встревоженные арестом стариков в соседних хуторах и уже получившие известие о восстании в Вёшенской, плешаковские казаки решили заранее выкурить местных большевиков, остановившихся в Плешакове.

Шолохов прямо называет в романе хозяина куреня, где они стали: «у Мельникова на базу». У тех самых Мельниковых, напомним, Шолоховы снимали половину куреня до того, как переехали к Дроздовым. И тот же Мельников продал дом Ивану Алексеевичу Сердинову – машинисту, работавшему на мельнице шолоховского отца и ставшему председателем местного ревкома. То есть большевики, что логично, стояли в бывшем мельниковском доме у Сердинова.

Красноармейцы и принимавший их Сердинов отступили в Еланскую. Но и там уже полыхало восстание. На следующий день из казаков Кривского и Плешакова была сформирована повстанческая сотня. Её командиром выбрали Павла Дроздова, а брат его Алексей стал его подчинённым. В «Тихом Доне» сотню повстанцев возглавляет хорунжий Пётр Мелехов, а его брат Григорий идёт к нему в подчинение.

Когда много лет спустя в Плешаков приедут вёшенские учителя и поинтересуются у старожилов о прототипах шолоховского романа, Иван Алексеевич Алексеев, из старых казаков, воскликнет насмешливо (что за чудаки люди – очевидного не знают):

– Какие Мелеховы? Это же Дроздовы ребята, Алексей и Павло, а Дарья, Петрова жена, – это Мария, Мария Андрияновна.

* * *

Командование Южного фронта Красной армии выдвинуло в район хуторов Еланской станицы 5-й Заамурский конный полк в 500 сабель. Следом подошли 204-й Сердобский пехотный полк и три заградительных отряда.

18 марта 1919 года возле хутора Кривского красноармейцы Заамурского полка схлестнулись с повстанцами. Победу одержали красные. В бою погибло около 80 казаков. Тем временем под Плешаковым в бой с повстанцами вступил 204-й Сердобский пехотный полк. Схватка переметнулась на улицы хутора.

Шолоховы находились посреди всего этого – носятся кони, кричат люди, развозят раненых, гам, лай, стрельба.

В «Тихом Доне» две сотни казаков под командованием Петра Мелехова 6-го (а по новому стилю – 19-го) марта неподалёку от хутора Татарского вступили в бой всё с тем же с Заамурским конным полком. Григорий Мелехов командовал в том бою полусотней (двумя взводами).

В самом начале боя он сказал Петру, что позицию тот выбрал не самую удачную. Пётр отмахнулся. Григорий ушёл с полусотней в тыл к красным – и отбил там часть обоза, порубив восемь красноармейцев, стоявших в охране. Одновременно, дав крюк в десять вёрст, красные ударили в спину оставшимся на позиции казакам Петра Мелехова. Кому-то удалось спастись: Степан Астахов – муж Аксиньи, – ухватившись проносившемуся мимо испуганному коню за хвост, избежал пленения.

Пётр Мелехов и ещё одиннадцать казаков Татарского хутора, включая Мартина Шамиля, спрятались в яре. Им предложили сдаться. На вопрос, пощадят ли их, прозвучал ответ: «…отпустим».

Казаки выбрались, но поняли, что их обманули.

Пётр Мелехов попросил своего кума – большевика, бывшего работника моховской мельницы Ивана Алексеевича Котлярова, – пощадить его. Тот не ответил. Петра убьют первым: его в упор застрелит юношеский дружок Григория Мелехова, большевик Мишка Кошевой.

Возвращаемся из романа в действительность.

В тот же день, что и в романе, в трёх верстах от Плешакова – у Вилтова Яра – красные столкнулись с повстанческой сотней Павла Дроздова. Как и Пётр Мелехов, старший Дроздов допустил ошибку: не выставив дозоров, он угодил в полное окружение.

Часть казаков сумела вырваться, в том числе и Алексей Дроздов. Павел Дроздов и с ним 25 (по другим данным – 18) казаков, отступая, спрятались в Вилтовом Яру.

Среди преследовавших их красноармейцев был Иван Алексеевич Сердинов, который местность знал досконально.

Дроздовским казакам пообещали сохранить жизнь. Они поверили.

Павла Дроздова, как и Петра Мелехова, заставили раздеться: чтоб не портить сносную одежду. Когда тот уже был в одном белье, в него дважды выстрелили – в живот и в грудь. Остальных тут же перерубили.

Но один из прятавшихся в яру казаков, не поверив, что им сохранят жизнь, так и не вылез. Его не заметили и, свершив казнь, ушли. Он и сообщил позже все подробности.

К ночи домой в дроздовский курень прибежал конь Павла.

Несколько десятилетий спустя Михаил Шолохов – редчайший случай – обронит в разговоре, что был свидетелем того, как мёртвого Павла Дроздова привезли домой.

Из рассказа Шолохова: «…прибегаю в дом – тишина. Открыл дверь на кухню и вижу: лежит Павел на соломе возле пылающей печи. Плечами подперев стену, согнув в колене ногу. А брат его, Алексей, поникший, сидит напротив…»

«Тихий Дон»: «Стояла на кухне выморочная тишина. Петро лежал на полу странно маленький, будто ссохшийся весь. У него заострился нос, пшеничные усы потемнели, а всё лицо строго вытянулось, похорошело. Из-под завязок шаровар высовывались босые волосатые ноги. Он медленно оттаивал, под ним стояла лужица розоватой воды. И чем больше отходило промерзшее за ночь тело, – резче ощущался солёный запах крови и приторно-сладкий васильковый трупный дух».

* * *

Руководство восставшими принял на себя бывший хорунжий Павел Назарьевич Кудинов – участник Первой мировой, получивший за исключительное мужество четыре Георгиевских креста и две медали. Лето и осень 1918-го он провоевал командиром пулемётной команды в Донской армии, заработав ещё один орден. А затем перешёл на сторону красных, став начальником военного отдела Вёшенского исполкома. Не одного Григория Мелехова так кружила судьба.

Шолохов Кудинова видел своими глазами. В романе описал его так: «…был лишён высокомерия и офицерской заносчивости, обычно свойственной выскочкам. Он всегда скромно одевался, носил длинные, в кружок подрезанные волосы, был сутуловат и скороговорист. Сухощавое длинноносое лицо его казалось мужиковатым, не отличимым ничем».

12 марта новый Окружной совет избрал его главнокомандующим повстанческой армией. В неё собралось около 15 тысяч казаков.

27 марта к восставшим с письмом обратился сам Лев Троцкий – глава Реввоенсовета.

«Товарищи казаки!

Притаившаяся в ваших станицах кровожадная контрреволюция силою обмана толкнула вас на безумное восстание против своих братьев – трудового народа, рабочих и крестьян, с целью восстановить свои помещичьи гнёзда и наложить суровую барскую тиранию на только что освободившийся народ из-под ига самодержавной власти. Белые царские наёмники толкнули вас на вооружённое восстание лишь для того, чтобы задушить революцию, а вместе с тем и пробудившуюся мысль трудящегося народа Республики. Помещикам нужна война, а нам мир и братство. Не желая проливать крови трудового казачества, я призываю вас немедленно сложить оружие перед солдатами красной армии. Всем сдавшимся гарантирую полную свободу как гражданам С. Р., а офицеры будут восстановлены в равных правах с офицерами красной армии. Вы должны знать, к чему поведёт ваш мятеж и непокорность и какие будут последствия, если я прикажу солдатам народной армии подавить вас как врагов народа и революции. Ответ в 24 часа».

Но восставшие казаки уже не могли ничего изменить. Новочеркасск, до недавнего времени считавший верхнедонских казаков, бросивших фронт и пропустивших красноармейские части, предателями, теперь обещал передать на поддержку восстания пять миллионов рублей. Довезли, впрочем, только 250 тысяч – остальные деньги исчезли бесследно.

24 апреля 1919 года Ленин телеграфировал члену РФС Южного фронта Григорию Яковлевичу Сокольникову: «Нельзя ли обещать амнистию и этой ценой разоружить полностью?»

Ленинское предложение было проигнорировано. Большевистское руководство на местах решило, что амнистии казаки уже не заслуживают.

* * *

К маю в повстанческой армии было до 35 тысяч казаков.

Три месяца длилось противостояние с красными. Казаки вполне успешно отражали наступление 8-й и 9-й армий красного Южного фронта. 7 июня 1919 года повстанцы соединились с Донской армией белых. В составе Добровольческой армии сформировали четыре Донских корпуса.

Чью сторону в те месяцы и годы занимали Шолоховы?

Отец был хозяин кузни и мельницы. Самый зажиточный житель хутора Плешакова и окрестностей. Когда б не бесконечная война – давно бы уже дом выстроил и в силу вошёл. Что ж за невезение такое, длиной в целую жизнь!

А Михаил, что он думал? Красные с одной стороны, белые – с другой. Есть ещё петлюровцы, есть махновцы. И посередине – казаки. Куда сердце его клонилось, за кем он смутно слышал главную правду?

Ведь как угодно могла повернуться судьба его.

Не хватило буквально года или двух – а то и его б увлекло, утащило.

Пошедший к белым будущий великий русский писатель, тогда ещё юноша, Гайто Газданов, был 1903 года рождения. Пошедший в Красную армию подросток Аркадий Голиков, впоследствии Гайдар, – в 1904-м родился. Газданов был на два года старше Шолохова, Гайдар – на год. Этот срок оказался решающим. И Газданова, и Гайдара тоже носило по югам – одного по украинским, крымским, другого по кубанским.

На вопрос, в какую армию ушёл бы Шолохов, когда б успел, – есть простой ответ: он повторил бы мелеховский путь. Сначала в Красную армию ушёл бы. Потом в Белую. Потом снова в Красную…

Сестра отца – Ольга Михайловна, в замужестве Сергина, – та самая тётушка Михаила, что поселилась с Шолоховыми, когда овдовела, и некоторое время жила с ними под одной крышей, – имела четверых сыновей. Их звали Александр, Иван, Валентин и Владимир. Когда разгорелась Гражданская война, Валентин пошёл к повстанцам, а Иван – в Красную армию.

Шолохов позже рассказывал: «Выбьют красные белых с хутора, Валентин заскакивает домой, воды попил, не раздеваясь: “Ничего, мать, не горюй! Сейчас всыплем этой контре, заживём по-новому!” На коня – и ходу! А мать в слёзы, – волосы на себе рвёт… А через день таким же макаром Иван влетает: “Был Валька, подлюка? Ну, попадётся он мне! Ничего, погоди, мать, немного, выбьем вот сволоту эту с нашего Дона, заживём по-старому!” А мать уже об печь головой бьётся… И так ведь не раз, не два».

* * *

Григорий Мелехов становится командиром 1-й повстанческой дивизии. Она атакует и гонит красные части.

Действие романа вновь, на очередном круге, возвращается в родную шолоховскую станицу:

«В сумерках налётом забрали Каргинскую. Часть лихачёвского отряда с последними тремя орудиями и девятью пулемётами была взята в плен. Остальные красноармейцы вместе с Каргинским ревкомом успели хуторами бежать в направлении Боковской станицы.

Всю ночь шёл дождь. К утру заиграли лога и буераки. Дороги стали непроездны: что ни ложок – ловушка. Напитанный водой снег проваливался до земли. Лошади стряли, люди падали от усталости.

Две сотни под командой базковского хорунжего Ермакова Харлампия, высланные Григорием для преследования отступающего противника, переловили в сплошных хуторах – Латышевском и Вислогузовском – около тридцати отставших красноармейцев; утром привели их в Каргинскую.

Григорий стал на квартире в огромном доме местного богача Каргина».

Здесь впервые на страницах романа появляется реальный участник событий – Харлампий Васильевич Ермаков, уроженец хутора Антипова Вёшенской станицы и будущий собеседник Михаила Шолохова.

Спустя несколько страниц снова: «Станица Каргинская стала опорным пунктом для 1-й повстанческой дивизии. Григорий Мелехов, прекрасно учитывая стратегическую выгодность позиции под Каргинской, решил ни в коем случае её не сдавать. Горы, тянувшиеся левобережьем реки Чира, были теми командными высотами, которые давали казакам прекрасную возможность обороняться. Внизу, по ту сторону Чира, лежала Каргинская, за ней на много вёрст мягким сувалком уходила на юг степь, кое-где перерезанная поперёк балками и логами. На горе Григорий сам выбрал место установки трёхорудийной батареи. Неподалёку был отличный наблюдательный пункт – господствовавший над местностью насыпной курган, прикрытый дубовым лесом и холмистыми складками.

Бои шли под Каргинской каждый день. Красные обычно наступали с двух сторон: степью с юга, со стороны украинской слободы Астахово, и с востока, из станицы Боковской, продвигаясь вверх по Чиру, по сплошным хуторам. Казачьи цепи лежали в ста саженях за Каргинской, редко постреливая. Ожесточённый огонь красных почти всегда заставлял их отступать в станицу, а затем, по крутым теклинам узких яров, – на гору».

На ту самую гору, куда Миша в детстве ходил с любимой тётушкой Ольгой. Один сын которой теперь где-то под этой горой, быть может, воевал, а другой – на гору отступал.

Под Каргинской Мелехов красных победит и 147 погибших красноармейцев крючьями стащат в общую яму.

Обуянный чёрным ощущением неправедной войны, Мелехов начинает пить. Запой – с песельниками, бабами, суровым похмельем и новым хмельным разлётом – Шолохов описывает с бесподобной силой:

«К полуночи выпили два ведра самогонки, поели несчётно капусты и решили резать барана. Прохор ощупью поймал в катухе ярку-перетоку, а Харлампий Ермаков – тоже рубака не из последних – шашкой отсёк ей голову».

* * *

Спустя несколько страниц, вслед за Ермаковым, появляется ещё один персонаж, прошедший наискось сквозь шолоховскую жизнь.

Сумевшие сбежать во время восстания на хуторе Татарском большевики Штокман, Кошевой, Иван Алексеевич Котляров присоединяются к тому самому 204-му Сердобскому стрелковому полку, что, как мы помним, вёл бои в Плешакове и в его окрестностях.

Как-то раз Штокман разговорился с одним из казаков-староверов. Тот рассказал о своём отношении к большевикам: «Ваша власть справедливая, только вы трошки неправильно сделали…»

«Чем же? – интересуется Штокман. – …по-твоему, глупостей наделали? Так? Каких же?»

Казак отвечает: «Сам, небось, знаешь… Расстреливали людей. Нынче одного, завтра, глядишь, другого… Кому же антирес своей очереди ждать? Быка ведут резать, он и то головой мотает. Вот, к примеру, в Букановской станице… Вон она виднеется, видишь – церква ихняя? Гляди, куда кнутом указываю, видишь?.. Ну и рассказывают: комиссар у них стоит с отрядом, Малкин фамилия. Ну и что ж он, по справедливости обращается с народом? Вот расскажу зараз. Собирает с хуторов стариков, ведёт их в хворост, вынает там из них души, телешит их допрежь и хоронить не велит родным. А беда ихняя в том, что их станишными почётными судьями выбирали когда-то. А ты знаешь, какие из них судья? Один насилу свою фамилию распишет, а другой либо палец в чернилу обмакнёт, либо хрест поставит. Такие судья только для виду, бывалоча, сидят. Вся его заслуга – длинная борода, а он уж от старости и мотню забывает застёгивать. Какой с него спрос? Всё одно как с дитя малого. И вот этот Малкин чужими жизнями, как бог, распоряжается…»

Если перенестись из романа в действительность, то следует сообщить: начальник агентуры Особого отдела 56-й строевой дивизии Иван Павлович Малкин квартировал в станице Букановской в доме станичного атамана. Звали того атамана Пётр Яковлевич Громославский. Это тесть Шолохова, отец его будущей жены Марии Петровны. «Щеголеватый был, на день менял по две-три шинели, а то ходил весь в коже» – таким запомнила Мария Петровна Малкина.

Малкин сватался к будущей жене Шолохова. Пётр Яковлевич ему отказал.

Завязка для отдельной повести!

Происходил Малкин из села Кузьминского Рязанского уезда. Родился в семье плотника, окончил три класса церковно-приходской школы. Год рождения его – 1899-й: то есть в 1919-м было ему всего двадцать лет.

Шолохов мог бы изменить его фамилию в романе, но не стал.

И вот казак-старовер рассказывает дальше: «…идёт по плацу старик – Линёк по-улишному. Идёт он с уздечкой на своё гумно, кобылу обротать и весть, а ему ребята шутейно и скажи: “Иди, Малкин тебя кличет”. Линёк этот еретическим своим крестом перекрестился, – они там все по новой вере живут, – шапку ещё на плацу снял. Входит – трусится. “Звали?” – говорит. А Малкин как заиржет, в бока руками взялся. “А, – говорит, – назвался грибом – полезай в кузов. Никто тебя не звал, а уж ежели пришёл – быть по сему. Возьмите, товарищи! По третьей категории его”. Ну, натурально, взяли его и зараз же в хворост. Старуха ждать-пождать, – нету. Пошёл дед и гинул. А он уж с уздечкой в царство небесное сиганул. А другого старика, Митрофана с хутора Андреяновского, увидал сам Малкин на улице, зазывает к себе: “Откуда? Как по фамилии? – и иржет. – Ишь, – говорит, – бороду распушил, как лисовин хвостяку! Очень уж ты на угодника Николая похож бородой. Мы, – говорит, – из тебя, из толстого борова, мыла наварим! По третьей категории его!” У этого деда, на грех, борода, дивствительно, как просяной веник. И расстреляли только за то, что бороду откохал да в лихой час попался Малкину на глаза. Это не смыванье над народом?»

Когда началось восстание, Малкин (уже не в романе, а в действительности) с отрядом в 60 человек ушёл за Хопёр. Однако он вернётся в Донскую область с частями Красной армии. Пути их с Шолоховым ещё пересекутся.

* * *

4-й Сердобский полк прибыл на Южный фронт в составе 3-й Уральской дивизии. В феврале 1919 года он был влит в состав 23-й стрелковой дивизии и переименован в 204-й Сердобский стрелковый полк.

Командиром 204-го полка был Виталий Врановский (у Шолохова в романе Вороновский), бывший штабс-капитан царской армии; помкомполка – Виктор Волков, бывший поручик (у Шолохова выведен под своей фамилией). Оба родом из города Сердобска.

Читаем «Тихий Дон»: «Сердобский полк наспех сформировался в городе Сердобске. Среди красноармейцев – сплошь саратовских крестьян поздних возрастов – явно намечались настроения, ничуть не способствовавшие поднятию боевого духа. В роте было удручающе много неграмотных и выходцев из зажиточно-кулацкой части деревни. Комсостав полка наполовину состоял из бывших офицеров; комиссар – слабохарактерный и безвольный человек – не пользовался среди красноармейцев авторитетом; а изменники – командир полка, начштаба и двое ротных командиров, задумав сдать полк… вели преступную работу…»

14 апреля командование 9-й армии получило донесение: «Сердобский полк (триста восемнадцать штыков с двумя орудиями и десятью пулемётами) перешёл на сторону казаков». У Шолохова Вороновский ночью выходит к повстанческому секрету и просит доставить его к полковому командиру, где лично предлагает капитуляцию, испрашивая гарантии, что его подразделение не разоружат и оставят на фронте в прежнем составе.

Подтверждения факта визита Врановского к повстанцам с предложением сдаться в архивах не обнаружено; но вполне возможно, что подобная история, так или иначе, имела место и описана Шолоховым со слов свидетелей.

Дальнейшее развитие ситуации вновь сплетает в единый узел события романные и жизнь Шолоховых в Плешакове. Усть-Хопёрская станица, где случился мятеж, располагалась неподалёку от Плешакова.

В романе Штокман попытается остановить мятеж в Сердобском полку, но будет убит прямо во время выступления на митинге. Его соратника, большевика Ивана Алексеевича Котлярова, в числе двадцати пяти коммунистов сами сердобские бойцы пленят и передадут казакам. Пленных погонят пешком – и это станет для них адовой дорогой.

«Тридцать вёрст шли по сплошным хуторам, встречаемые на каждом хуторе толпами истязателей. Старики, бабы, подростки били, плевали в опухшие, залитые кровью и темнеющие кровоподтёками лица пленных коммунистов, бросали камни и комки сохлой земли, засыпали заплывшие от побоев глаза пылью и золой. Особенно свирепствовали бабы, изощряясь в самых жесточайших пытках. Двадцать пять обречённых шли сквозь строй. Под конец они уже стали неузнаваемыми, не похожими на людей – так чудовищно обезображены были их тела и лица, иссиня-кровяночёрные, распухшие, изуродованные и вымазанные в смешанной с кровью грязи».

Оставшихся в живых встретит разъярённая толпа в Татарском. Там вдова Петра Мелехова Дарья своими руками (кто-то подаст ей карабин), мстя за смерть мужа, застрелит своего кума – Ивана Алексеевича Котлярова.

В 1965 году в журнале «Север» будут опубликованы воспоминания сына Ивана Алексеевича Сердинова, с которого, как мы помним, Шолохов и написал Котлярова. Иван Иванович Сердинов поведал: «Отец работал машинистом паровой мельницы, и то, что он был избран председателем Еланского станичного комитета, и то, что страстно ненавидел богатеев, открыто выступал против них – всё это жизнь моего отца».

Сердинов, как и Котляров в романе, служил в Сердобском полку и принимал участие в том бою, где был застрелен Павел Дроздов. Иван Иванович вспоминал: «Ревкомовцев-коммунистов белоказаки зверски избивали, когда гнали их в Плешаки. Моему отцу выбили один глаз».

Вдова Павла Дроздова Марья и правда приходилась Сердинову (как в романе Дарья Котлярову) кумой. Но немедленной расправы, как в романе, не было: пленных поместили под стражу. Утром следующего дня начали выводить по одному на прилюдный, в присутствии местных казаков, допрос:

– Помнишь Кизилов и Вилтов яры? Кого убивал? – спросили у Сердинова.

Иван Иванович рассказывал: «Отца моего действительно убила Мария Дроздова. Она была нашей соседкой по Плешакам… Красивая, видная собой казачка… Когда она ударила Ивана Алексеевича прикладом, он спросил: “Кума, что ты делаешь?” – “Это тебе за мужа!”»

Один из пленённых тогда же, но спасшихся красноармейцев, еланский казак Евгений Петрович Оводов, рассказывал о тех событиях чуть иначе:

«Тут к нам подбежала женщина – Мария Дроздова с винтовкой. Она приблизилась к Ивану Алексеевичу Сердинову и ударила его винтовкой в лоб. Винтовка переломилась, а Иван Алексеевич упал на спину. Мария Дроздова выхватила винтовку из рук стоявшего рядом казака и приколола в грудь Ивана Алексеевича».

Литературовед Виктор Гура застал в живых другого работника отцовской мельницы, Давыда Бабичева (в романе – Давыдка); тот рассказал: «В ту пору меня все больше Давыдкой звали. Так прозвал меня и Шолохов в “Тихом Доне” – Давыдка-вальцовщик. Машинистом у нас на мельнице работал Иван Алексеевич Сердинов, из местных. Считался он казаком, но проживал в бедности. Душевный был человек. И Валентин, его помощник, тоже свойский парень. Ничем с виду не приметный, а колючий, на язык острый. Вот фамилию его не помню, мы его Валеткой прозвали. Знаю, что был он из революционеров, ещё перед той германской войной на хутор приехал. В марте 1918 года, перед самой заварухой, исчез он из хутора, куда – не знаю. С тех пор из виду потерял я Валетку, и судьба его мне неизвестна».

– В романе Валета убивают восставшие казаки под Каргинской, – напомнил Гура.

Бабичев ответил: «Может, и убили. Шолохов знает, он на Каргине жил. Только я не слыхал про это. А вот Иван Алексеевич Сердинов погиб на моих глазах. Взяли его казаки-повстанцы в плен и погнали по хуторам, по-над Доном, на Вёшки. Весной это было, народу собралось масса, когда гнали его через наш хутор. Может, и Мишка Шолохов тут был – не припомню что-то. Вдова казачьего офицера Марья Дроздова страшно издевалась над нашим Иваном Алексеевичем. Лютая была баба. Она тут же и убила его самолично и добровольно».

Соседи по Плешакову рисовали схожую картину, но с дополнительными страшными подробностями.

Мельников Иван Андреевич, 1908 года рождения, уроженец хутора Плешакова: «Ивана Алексеевича Сердинова отпускали к жене обмыться, потом утром привели…

И вот выводят их по одному на допрос: “Как убивал? Где убивал?”

Допрашивали по одному и спрашивали: “Где казначейские деньги?” Кое на кого говорили: “Оставить…”

И оставили Полянского, Мельникова, Оводова, а остальных погнали в Елань. У ворот казармы Мария Дроздова, жена Павла, убила из винтовки Ивана Алексеевича Сердинова, а Матрёна Парамонова добила его мотыкой».

В романе эта жуткая сцена описана так: «Она подошла к Ивану Алексеевичу вплотную, часто и бурно дыша, с каждой секундой всё больше и больше бледнея.

– Ну, здорово, куманёк!

Звенящий, страстный тембр её голоса, необычайные интонации в нём заставили толпу поутихнуть.

И в тишине глуховато, но твёрдо прозвучал ответ:

– Здорово, кума Дарья.

– Расскажи-ка, родненький куманёк, как ты кума своего… моего мужа… – Дарья задохнулась, схватилась руками за грудь. Ей не хватало голоса.

Стояла полная, туго натянутая тишина, и в этом недобром затишном молчании даже в самых дальних рядах услышали, как Дарья чуть внятно докончила вопрос:

– …как ты мужа моего, Петра Пантелеевича, убивал-казнил?

– Нет, кума, не казнил я его!

– Как же не казнил? – ещё выше поднялся Дарьин стенящий голос. – Ить вы же с Мишкой Кошевым казаков убивали? Вы?

– Нет, кума… Мы его… я не убивал его…

– А кто же со света его перевёл? Ну, кто? Скажи!»

«Впоследствии Дарья говорила, что она не помнила, как и откуда в руках её очутился кавалерийский карабин, кто ей его подсунул. Но когда заголосили бабы, она ощутила в руках своих присутствие постороннего предмета, не глядя, на ощупь догадалась, что это – винтовка. Она схватила её сначала за ствол, чтобы ударить Ивана Алексеевича прикладом, но в ладонь её больно вонзилась мушка, и она перехватила пальцами накладку, а потом повернула, вскинула винтовку и даже взяла на мушку левую сторону груди Ивана Алексеевича».

«Отдача заставила её резко качнуться, звук выстрела оглушил, но сквозь суженные прорези глаз она увидела, как мгновенно – страшно и непоправимо – изменилось дрогнувшее лицо Ивана Алексеевича, как он развёл и сложил руки, словно собираясь прыгнуть с большой высоты в воду, а потом упал навзничь, и с лихорадочной быстротой задёргалась у него голова, зашевелились, старательно заскребли землю пальцы раскинутых рук…»

Потом, несколько десятилетий спустя, Михаил Шолохов скажет, что случившееся убийство своими глазами не видел. Хотел отправиться на площадь, но отец не пустил: «Нечего смотреть на палачей!»

Александр Михайлович переживал свою трагедию: догадываясь, что бывшего его подчинённого Сердинова сейчас могут казнить, он был не в силах спасти его и точно не желал, чтоб это убийство наблюдал сын.

Сын пришёл на площадь, когда всё уже свершилось. Соседские мальчишки пересказали, что тут было; да и соседи только о том и вспоминали ещё несколько дней.

«Добила мотыкой…»

* * *

Поздней весной 1919 года Шолоховы неожиданно переехали на хутор Рубежный.

В советском литературоведении походя замечали по этому поводу: закрылась мельница в Плешакове, жить стало не на что. Но если мельница принадлежала Александру Михайловичу Шолохову – кто ж мог её закрыть? Только он сам. Зачем же – ведь люди не перестали молоть муку, печь хлеб?

Действительные причины переезда были совсем иными. Мельница и кузня Шолоховых работали на нужды повстанцев – и местных, и заезжих. Руководители соседних повстанческих отрядов приезжали не только к Дроздовым, но и к Шолоховым. Александра Михайловича неизбежно воспринимали как своего. Всё это время живший с Дроздовыми, знавший о всех повстанческих планах, он не имел ни малейшей возможности остаться вне политики и войны. Напротив, он, может даже помимо своей воли, обратился в пособника повстанцев.

Расправа Марии Дроздовой над Иваном Алексеевичем Сердиновым стала для Шолоховых не сторонней трагедией, а личной. Женщина, с которой он здоровался каждое утро и жил под одной крышей, убила бывшего его работника.

У Марии, в девичестве Поповой, имелся родной брат – Филипп Андреянович Попов. Если Павел Дроздов был командиром повстанцев в Плешакове, то Филипп Попов возглавлял повстанцев в Рубежном.

В романе в день, когда Дарья застрелит Ивана Алексеевича Котлярова, Григорий Мелехов будет, подозревая дурное, спешить на хутор Татарский, чтоб не дать казнить своих, пусть и бывших товарищей – и не успеет. Точно так же Попов будет торопиться в Плешаков, догадываясь о намерениях сестры застрелить Сердинова. И тоже опоздает.

В романе ошарашенная поступком Дарьи её свекровь, мать братьев Мелеховых Василиса Ильинична, «забоялась с ней ночевать в одной хате, ушла к соседям». Быть может, как и мать братьев Дроздовых – Агриппина Михайловна.

Что же в таком случае сорвало Шолоховых с места, заставив оставить и мельницу, и недостроенный курень?

В мае началось масштабное наступление Красной армии. Причём шло оно с Нижнего Дона – с юга на север. В романе «Тихий Дон» эти события подробно отражены. Мелехов со своей дивизией сдаст Каргинскую, следом посыплются все соседние станицы и Плешаков в их числе.

«22 мая началось отступление повстанческих войск по всему правобережью. Части отходили с боем, задерживаясь на каждом рубеже. Население хуторов степной полосы в панике устремилось к Дону. Старики и бабы запрягали всё имевшееся в хозяйстве тягло, валили на арбы сундуки, утварь, хлеб, детишек. Из табунов и гуртов разбирали коров и овец, гнали их вдоль дорог. Огромнейшие обозы, опережая армию, покатились к придонским хуторам».

Мелехов со своими повстанцами закрепится в станице Вёшенской. По левой стороне Дона казаки выстроят оборону.

Шолоховы решат оставить дом и хозяйство в Плешакове, чтоб не встречать красные войска. Ведь придут большевики – и любой затаивший обиду сосед тут же выложит: «Шолоховы? Да они первые помощники нашего атамана – Петра Дроздова, которого убили. Ейная вдова члена ревкома застрелила. Сестрой атаману Попову приходится – который с Рубежного. Тоже шолоховский товарищ. Мельницей эти Шолоховы владеют у нас и кузней. Повстанцы при них кормились, и повстанческие кони у них ковались».

Как раз на расстрел хватило бы.

* * *

В силу того что хозяйство было огромное – отправили сначала одного Мишу.

Скорее всего, он поехал с казаками Попова и с сестрой Филиппа Андреяновича – Марией Дроздовой. Ей-то уж точно в Плешакове оставаться было нельзя.

«Тихий Дон»: «Запылённые, чёрные от загара бабы гнали скот, по обочинам дорог ехали всадники. Скрип колёс, фырканье лошадей и овец, рёв коров, плач детишек, стон тифозных, которых тоже везли с собой в отступ…»

Шолохов живописал в романе картины, которые наблюдал сам.

В Рубежном Миша поселится в курене атамана Попова: доставили от места до места. Вскоре в Рубежный приедут и его родители со всем хозяйством, причём немалым. Соседи вспоминают, что Александр Михайлович имел тогда настоящую птицеферму: в Рубежный Шолоховы привезли 116 лохмоногих кур и около сотни бисерных цесарок.

Огромное количество семей, пошедших, как и Шолоховы, на левую сторону Дона, перебраться через реку не смогли – и либо угодили под обстрел подходящих красноармейских частей, либо были ограблены красными. Но Попов помог Шолоховым доставить целый птичник.

Нет никаких сомнений, что гостеприимство Попова объяснялось просто: Шолоховы поставляли повстанцам яйца и птичье мясо. В автобиографии 1928 года писатель сообщит: «С белыми ни разу никто из нашей семьи не отступал, но во время Вёшенского восстания был я на территории повстанцев». В автографе эта фраза есть, а в опубликованном варианте – уже нет. Наверняка сам Шолохов её и вычеркнул – чтоб не ловили на противоречиях.

С одной стороны, правду сказал: «был я на территории повстанцев». С другой – лукавил: «с белыми ни разу никто из нашей семьи не отступал». Ну да, не «отступали», а «переехали» – из Плешакова в Рубежный.

Заметим, что в «Тихом Доне» под своими именами действуют десятки персонажей – но Филиппа Андреяновича Попова там нет. Как отсутствует и описание боя – того самого, накануне убийства Павла Дроздова, что случился в Плешакове и которому Шолохов был свидетелем. Боя, в котором участвовали и Дроздовы, и, вполне возможно, Попов. Потому как много сразу лишних вопросов могло возникнуть: а что всё-таки делали Шолоховы во время боя? За кого, в конце концов, переживали в тот день?

Как-то – когда писатель Шолохов уже вошёл в масть – собрались журналисты и начали закидывать его вопросами о жизни, о юности.

Он слушал-слушал, да вдруг ответил:

– Жила-была бабушка с внучкой. Однажды бабушка шила на ручной швейной машине. Подошла внучка и говорит: “Бабушка, дай я покручу?” Бабушка ответила: “Вот помру, тогда и крути…”»

* * *

В те же дни, когда Александр Михайлович сбежал от красных в Рубежный, его брат Пётр Михайлович по той же причине покинул свой дом в Каргинской. Его сын, Николай Петрович, рассказывал потом: «Рано утром выехали на подводе. Оглянулись (как десятки раз оглядываются в романе на хутор Татарский персонажи. – З. П.) – уже внизу лежит тихая, опустевшая станица… И тут отец вскрикнет: “Золото, деньги забыли! Под загнеткой сундучок!”»

Отправили сына бегом в хутор обратно: тот, девятилетний, рванул вниз с горы, а потом с увесистым сундучком – обратно на гору.

Пётр Михайлович решил переждать приход красных в моховском доме. Из Каргинской он предусмотрительно прихватил каустической соды; во дворе временного пристанища устроил кустарную мыловарню и обменивал мыло на продукты.

Нет, всё-таки уроки купца второй гильдии Михаила Михайловича Шолохова не прошли зря. Когда его дети перешли 45-летний рубеж, они кое-чему, наконец, научились.

2 июня в станицу Вёшенскую неожиданно явился из Рубежного Миша. Едва ли отец мог отправить одного 13-летнего подростка из хутора в хутор во время боевых действий. Значит, сын прибыл с надёжной оказией: почти наверняка это был Попов со своими повстанцами. Сдав Мишу дядьке Петру, Попов ушёл к линии фронта, до которого было подать рукой – красные части стояли на другом берегу Дона.

В «Тихом Доне» о том дне написано: «До вечера Григорий с двенадцатью отборными сотнями удерживал натиск красной 33-й Кубанской дивизии». Речь идёт о том бое, в котором, судя по всему, участвовал Попов, явившийся на подкрепление.

Миша и его двоюродный брат Николай – тот самый, что за деньгами отцу бегал в Каргинскую, – провели весь день вместе. Они, как вспоминал позже Николай, не усидели дома – стрельба же вокруг! интересно! – и отправились гулять.

«Тихий Дон»: «…казаки готовились к позиционным боям: спешно рыли траншеи, рубили и пилили тополя, вербы, дубы, устраивали блиндажи и пулемётные гнёзда. Все порожние мешки, найденные у беженцев, насыпали песком, укладывали внакат, бруствером, перед сплошной линией траншей».

Посмотрев на воинские приготовления, мальчишки отправились на центральную площадь – и тут начался обстрел.

«Тихий Дон»: «Первая граната разорвалась на площади, а потом серые дымки снарядных разрывов и молочно-белые, тающие на ветру шапки шрапнелей покрыли станицу».

Красные били из пушек и пулемётов с базковской горы.

Завизжали бабы, заполыхали дома, залаяли собаки – началась немыслимая круговерть.

Вместе с толпой братья Шолоховы побежали за станицу: куда не добивала артиллерия.

«Тихий Дон»: «…на лугу показывались согбенные от страха фигурки беженцев, пробиравшихся подальше от Дона. Красноармейский пулемёт выщёлкивал по ним несколько очередей, тягучий посвист пуль кидал перепуганных беженцев на землю. Они лежали в густой траве до сумерек и только тогда на рысях уходили к лесу, без оглядки спешили на север, в ендовы, гостеприимно манившие густейшей зарослью ольшаника и берёз».

Вдоль дороги лежали трупы красноармейцев. Среди убитых был скрипач. Рядом с ним лежала скрипка со смычком. Николай смычок подобрал.

В «Тихом Доне» есть сцена, когда красноармейский оркестр попадает в плен, – дело происходит как раз в Вёшенской, – и музыкантов пытаются заставить играть «Боже, царя храни…» – а они не умеют: кажется, этот мёртвый, когда-то зарубленный скрипач и сцена в романе друг с другом как-то связаны.

В тот день братья стали свидетелями ещё одного жуткого эпизода, который, работая над романом, Шолохов чуть сместил во времени. Уже за станицей, в безопасности, они столкнулись с колонной пленных красноармейцев, которую конные казаки, орудуя плетьми, гнали в сторону хутора Дубровка. Один из пленных тронулся рассудком.

«Тихий Дон»: «Конный конвой плотно окружал их нестройно шагавшую толпу… На десятивёрстном перегоне Вёшенская – Дубровка двести человек были вырублены до одного. Вторую партию выгнали перед вечером. Конвою было строго приказано: отстающих только рубить, а стрелять лишь в крайнем случае. Из полутораста человек восемнадцать дошли до Казанской… Один из них, молодой цыгановатый красноармеец, в пути сошел с ума. Всю дорогу он пел, плясал и плакал, прижимая к сердцу пучок сорванного душистого чеборца. Он часто падал лицом в раскалённый песок, ветер трепал грязные лохмотья бязевой рубашки, и тогда конвоирам были видны его туго обтянутая кожей костистая спина и чёрные порепавшиеся подошвы раскинутых ног. Его поднимали, брызгали на него водой из фляжек, и он открывал чёрные блещущие безумием глаза, тихо смеялся и, раскачиваясь, снова шёл».

* * *

Некоторое время Миша Шолохов так и будет жить между двумя станицами – то возвращаясь в Рубежный, то снова приезжая в Вёшенскую.

Николай Петрович рассказывал, что они были свидетелями прилёта из Новочеркасска аэроплана с делегацией из добровольческого штаба.

«Тихий Дон»: «Над хутором Сингиным Вёшенской станицы в апрельский полдень появился аэроплан. Привлечённые глухим рокотом мотора, детишки, бабы и старики выбежали из куреней: задрав головы, приложив к глазам щитки ладоней, долго глядели, как аэроплан в заволочённом пасмурью поднебесье, кренясь, описывает коршунячьи круги. Гул мотора стал резче, звучней. Аэроплан шёл на снижение, выбрав для посадки ровную площадку за хутором, на выгоне.

– Зараз начнёт бонбы метать! Держися! – испуганно крикнул какой-то догадливый дед.

И собравшаяся на проулке толпа брызнула врассыпную. Бабы волоком тянули взревевшихся детишек, старики с козлиной сноровкой и проворством прыгали через плетни, бежали в левады. На проулке осталась одна старуха. Она тоже было побежала, но то ли ноги подломились от страха, то ли споткнулась о кочку, только упала, да так и осталась лежать, бесстыже задрав тощие ноги, безголосо взывая:

– Ой, спасите, родимые! Ой, смертынька моя!

Спасать старуху никто не вернулся. А аэроплан, страшно рыча, с буревым рёвом и свистом пронёсся чуть повыше амбара, на секунду закрыл своей крылатой тенью белый свет от вытаращенных в смертном ужасе старухиных очей, – пронёсся и, мягко ударившись колёсами о влажную землю хуторского выгона, побежал в степь».

25 мая 1919 года генерал-майор Добровольческой армии Александр Степанович Секретёв во главе конной группы из двух дивизий прорвал оборону 15-й стрелковой дивизии Красной армии и у станицы Казанской и пробился к окружённым частям восставших казаков Верхнего Дона.

Верхний Дон и Нижний воссоединились.

Казаки начали возвращаться в свои станицы на правобережье.

Загрохотали телеги, погнали обратно скот, поплыли по-над степью и водой песни.

В станицу Вёшенскую прибыл вмиг прославившийся своим прорывом 37-летний генерал Секретёв – с грустными глазами, облысевший, вида совсем не героического. Для постоя он выбрал себе лучший в Вёшенской дом Моховых, где постоянно проживали, в числе прочих, Пётр Михайлович с женой, его 13-летняя дочь Маруся, девятилетний Николай, племянник Миша, прочая, по моховской линии, родня, а также собака породы сенбернар.

Шолоховское семейство переселили в отдельно стоявшую на дворе кухню, так называемую стряпку – благо шло лето.

В больших моховских конюшнях поставили генеральских лошадей; Моховым приказали возить генералу воду с Дона. В станице никакого водопровода по-прежнему не было и воду держали в бочках.

* * *

Радость казачья была недолгой. Командующий Добровольческой армией Антон Деникин тут же обложил казаков неподъёмным натуральным налогом и гужевой повинностью. Сначала красные жилы тянули, теперь белые за то же принялись.

Отношение белогвардейского начальства к служивому верхнедонскому казачеству таило в себе прежнюю обиду и в силу того – недоверие.

В «Тихом Доне» есть сцена с описанием праздника в станице Вёшенской по случаю воссоединения.

«Присутствовавший на банкете Григорий с напряжённым и злобным вниманием вслушивался в слова Секретёва. Не успевший протрезвиться генерал стоял, опираясь пальцами о стол, расплёскивая из стакана пахучий самогон; говорил, с излишней твёрдостью произнося каждую фразу:

– …Нет, не мы вас должны благодарить за помощь, а вы нас! Именно вы, это надо твёрдо сказать. Без нас красные вас уничтожили бы. Вы это сами прекрасно знаете. А мы и без вас раздавили бы эту сволочь. И давим её и будем давить, имейте в виду, до тех пор, пока не очистим наголо всю Россию. Вы бросили осенью фронт, пустили на казачью землю большевиков… Вы хотели жить с ними в мире, но не пришлось! И тогда вы восстали, спасая своё имущество, свою жизнь. Попросту – спасая свои и бычиные шкуры. Я вспоминаю о прошлом не для того, чтобы попрекнуть вас вашими грехами… Это не в обиду вам говорится. Но истину установить никогда не вредно. Ваша измена была нами прощена. Как братья, мы пошли к вам в наиболее трудную для вас минуту, пошли на помощь. Но ваше позорное прошлое должно быть искуплено в будущем. Понятно, господа офицеры?

…Кудинов что-то говорил ему вполголоса, но Секретёв, не глядя на него, настойчиво повторял:

– Не-е-ет, извини! Уж это ты извини! Мы вам доверяем, но постольку-поскольку… Ваше предательство не скоро забудется. Пусть это зарубят себе на носу все, кто переметнулся осенью к красным…

“Ну и мы вам послужим постольку-поскольку!” – с холодным бешенством подумал опьяневший Григорий и встал.

Не надевая фуражки, вышел на крыльцо…»

И это мероприятие, и встречи Секретёва с Кудиновым, и прочие визиты повстанческих казачьих командиров проходили в моховском доме. Стряпали и накрывали на столы им Шолоховы и Моховы.

Гонял туда-сюда мальчишка по имени Михаил с тарелками и бутылями, слушал и смотрел.

…и в кипучем раздражении выходящий из дома Григорий Мелехов едва не сшибает по пути похожего на татарчонка мальчишку – своего автора.

* * *

В очередной раз из Вёшенской Михаил пропал, никого не спросившись: вместе с бывшими повстанцами, а теперь бойцами Добровольческой армии он вернулся в Плешаков. Сдаётся, Шолохов при них уже был как сын полка. Все знали его, и он знал всех. Случись какая переделка – неизбежно вступил бы в бой среди старших товарищей. К оружию он уже тогда имел страсть и пользоваться им умел. Да и какой мальчишка не научится стрелять, когда Гражданская война идёт?

Отец с матерью ещё были в Рубежном, зато в Плешаков уже вернулась вдова Павла Мария. Дроздиха, мать семейства, и её дочери так и оставались всё это время на хозяйстве. Происходившее тогда, конечно же, напоминает страницы «Тихого Дона», где Мелеховы уходят в отступ, а их мать и дочка Дуняшка ждут мужиков дома, смотрят за двором и скотиной в надежде, что красные их не тронут.

Вскоре в Плешаков нагрянула делегация во главе с командующим Донской армией генерал-лейтенантом Владимиром Ильичом Сидориным. Генерал прибыл с целью награждения участников повстанческого движения – в том числе и Марии Дроздовой, застрелившей, как мы помним, Ивана Алексеевича Сердинова.

Марию оповестили об этом заранее.

В «Тихом Доне» есть идентичная сцена награждения Дарьи Мелеховой; причём хлеб-соль прибывшему генералу поручили подать Пантелею Прокофьевичу Мелехову. Имя старика из хутора Плешакова, который выступил в той же роли, история не сохранила.

«Тихий Дон»: «Передний автомобиль остановился от него в каких-нибудь десяти шагах. Бритый шофёр в фуражке с большим козырьком и с узенькими нерусскими погонами на френче ловко выскочил, открыл дверцу. Из автомобиля степенно вышли двое одетых в защитное военных, направились к толпе. Они шли прямо на Пантелея Прокофьевича, а тот, как стал навытяжку, так и замер. Он догадался, что именно эти скромно одетые люди и есть генералы, а те, которые шли позади и были по виду наряднее – попросту чины сопровождающей их свиты. Старик смотрел на приближающихся гостей не мигая, и во взгляде его всё больше отражалось нескрываемое изумление. Где же висячие генеральские эполеты? Где аксельбанты и ордена? И что же это за генералы, если по виду их ничем нельзя отличить от обыкновеннейших солдатских писарей? Пантелей Прокофьевич был мгновенно и горько разочарован».

Сидорин, надо сказать, вид действительно имел не вполне генеральский: переодеть в штатское – от приказчика не отличить. На фоне иных донских полководцев с огромными усищами он мог и разочаровать. Даже по сохранившимся фотографиям видно: малоулыбчивый человек с неприметным лицом.

«…генерал Сидорин держал к татарцам речь. Одобрительно отозвавшись об их боевых действиях в тылу у красных, он сказал:

– Вы мужественно сражались с нашими общими врагами. Ваши заслуги не будут забыты родиной, постепенно освобождающейся от большевиков, от их страшного ига. Мне хотелось бы отметить наградой тех женщин вашего хутора, которые, как нам известно, особенно отличились в вооружённой борьбе против красных. Я прошу выйти вперёд наших героинь-казачек, фамилии которых будут сейчас оглашены!

Один из офицеров прочитал короткий список. Первой в нем значилась Дарья Мелехова…

Ей загородил дорогу стоявший спиной к толпе офицер. Она легонько оттолкнула его, сказала:

– Пропустите женихову родню! – И подошла к Сидорину».

Что за чудо это «пропустите женихову родню!» Если Михаил подслушал эти и взаправду сказанные Марией Дроздовой слова – благословенная память у него. Если выдумал – дар благословенный.

Сёстры Оводовы, старожилы хутора Плешакова, позже свидетельствовали, что награду получила не только Мария Андрияновна: «Этот генерал сёстрам Дроздовым по пятьсот рублей привёз. Они пришли в белых длинных платьях с оборками, в чёрных коклюшевых шарфах, нарядные. На столе лежали деньги, кучки – пятьсот и пятьсот. Они убивали, это им награда. Подходит одна, берёт деньги и за пазуху, и другая за ней».

Если сёстры Оводовы за давностью лет ничего не перепутали – значит, и сёстры Марии Дроздовой присутствовали при избиении пленных, а скорее всего и участвовали в нём.

* * *

Родители могли серчать на Михаила за его путешествия с казаками – но тут, видимо, как в том рассказе соседки, когда совсем малолеткой нахалёнок садился на колодезный журавль и не пугался никакой ругани, – лишь бы вознесли повыше: чтоб испытать это чувство взметнувшёйся земли, полёта, задора.

Взрослел он – как и многие тогда – рывками; год шёл за три.

Из Плешакова Миша вернулся к родителям в Рубежный. От Поповых, в доме которых шли вечные совещания, Шолоховы съехали в семью казака Степана Максимовича Воробьёва, участия в мятеже не принимавшего. Количество казачьих семей – с их бытом, речевыми характеристиками, привычками, повадками, семейным укладом, – которые Михаил успел увидеть просто потому, что там, среди них, жил, – пополнилось ещё одной фамилией.

Дом Воробьёвых был крыт жестью. Семья состояла из трёх человек: Степан, его жена Феврония Филипповна и сын. Именно от воробьёвского дома шёл крутой «восьмисаженный» спуск к Дону: как у Мелеховых в романе.

Житель хутора Рубежного Николай Данилович Попов, 1906 года рождения, рассказывал, как в те месяцы Михаил однажды едва не погиб.

«Помню, приехал он как-то попутно с казаками, остался порыбалить, а вечером ему надо было ехать домой. Но пошёл сильный дождь, и я поленился его везти.

“Бери, – говорю, – старую кобылу и езжай, а там уздечку сымешь и пустишь. Она сама домой придёт”.

Домой-то лошадь ходила, но имела дурную привычку: как зайдёт, бывало, в воду, так и ложится на бок. А я забыл предупредить его об этом.

Прошло полчаса, как Миша уехал. Смотрим – идёт кобыла вся мокрая и с уздечкой. Испугались мы, оседлали лошадей с отцом и поехали седока искать.

…Подскакали к Кривому логу, а вода гудит в нём, как весной. Смотрим, идёт Миша уже из леса – весь слипся, в тине. Посадили мы его на коня и повезли к себе домой.

Обмыли, обстирали, и только тогда он рассказал нам: “Подъехал к Кривому и хотел уже возвращаться – поток был слишком сильный, – но лошадь сама пошла в воду. А как только дошла до середины, – так и легла”.

Лошадь-то после вскочила, а Мишу покатил поток до самого леса. Только там он ухватился за кустарник и вылез из воды».

В «Тихом Доне» имеются минимум две великолепно сделанные сцены, когда сначала Григорий Мелехов, а затем Пантелей Прокофьевич едва не тонут – правда, не верхом на лошади, а управляя санями. В любом случае тот эмоциональный шок, что пережили сначала автор, а затем его герои, был соприроден, схож.

* * *

В Рубежном Шолоховы оказались соседями Фоминых.

Местный уроженец и герой «Тихого Дона», о котором уже шла речь выше, Яков Ефимович Фомин родился в 1885 году. Дом Фоминых был один из лучших в Рубежном: с огромным двором, старинный, четырёхкомнатный, с высоким балясником и резными окнами.

Фомин воевал в Первую мировую, имел награды. 1916-й встретил старшим урядником 52 казачьего полка. В 1917-м он член полкового дисциплинарного суда. Но в шолоховском романе он появляется в несколько ином качестве. С ним во время службы на германском фронте случайно пересекается Пётр Мелехов, заметив задержанного дезертира. Это первое упоминание Фомина в книге (второй том, четвёртая часть).

«Петро, усиленно напрягая память, пытался вспомнить, – где он видел это широкое рыжеусое и рыжебровое лицо атаманца. Не отвечая на назойливые вопросы вольноопределяющегося, атаманец редкими глотками тянул кипяток из медной кружки, сделанной из гильзы снаряда, прикусывая чёрным размоченным в воде сухарём. Далеко расставленные выпуклые глаза его щурились; прожёвывая и глотая, он шевелил бровями, глядел вниз и по сторонам.

…Петро, едва лишь услышал голос дезертира, сразу, как это всегда бывает, с поразительной отчётливостью вспомнил, что атаманец этот – с хутора Рубежина, Еланской станицы, по фамилии Фомин, и что у него ещё до войны на еланской годовой ярмарке торговали Петро с отцом трёхлетка-бычка.

– Фомин! Яков! – окликнул он, протискиваясь к атаманцу.

Тот неловким, растерянным движением сунул на бак кружку; прожёвывая, глядя на Петра смущёнными улыбающимися глазами, сказал:

– Не признаю, браток…

– С Рубежина ты?

– Оттель».

Фомин у Шолохова – атаманец, а в «Тихом Доне» это всегда признак отрицательного или недалёкого персонажа. Автор наделил этого героя рядом вымышленных черт: как минимум, дезертиром он в реальности не был. Но последующие его появления в романе следуют действительной биографии Фомина.

В третьей книге он служит в повстанческой Донской армии. Затем выступает в качестве пособника большевиков.

«…началось самое страшное – развал фронта. Первым обнажил занятый участок находившийся на калачовском направлении 28-й полк, в котором служил Петро Мелехов.

Казаки после тайных переговоров с командованием 15-й Инзенской дивизии решили сняться с фронта и беспрепятственно пропустить через территорию Верхне-Донского округа красные войска. Яков Фомин, недалёкий, умственно ограниченный казак, стал во главе мятежного полка, но по сути только вывеска была фоминская, а за спиной Фомина правила делами и руководила Фоминым группа большевистски настроенных казаков».

Вспоминает участник Гражданской, житель станицы Вёшенской Алексей Петрович Грибанов: «В конце 1918 года группа казаков 28 пластунского (пехотного) полка во главе с урядником из хутора Рубежного Яковом Ефимовичем Фоминым склонили казаков полка на выступление против засилья генералов и офицеров. Под угрозой физической расправы кадровые офицеры вместе с командиром полка Сергиенко сбежали. Освободившись от офицеров, полк прекратил военные действия против Красной Армии у Калача и двинулся к Окружной станице Вёшенской, где находился штаб северного фронта белоказаков и атаманское начальство Верхне-Донского округа. На своём пути мятежный полк уничтожал линии связи, нарушал пути снабжения фронта, разоружал тыловые и резервные части. Станицу Вёшенскую полк взял с ходу 28 января 1919 года».

У Шолохова читаем: «Краснов, занятый прибывшими в Новочеркасск союзниками, пытался воздействовать на Фомина. Он вызвал его к прямому проводу Новочеркасск – Вёшенская. Телеграф, до этого настойчиво выстукивавший “Вёшенская, Фомина:, связал короткий разговор: “Вёшенская Фомину точка Урядник Фомин зпт приказываю образумиться и стать с полком на позицию точка Двинут карательный отряд точка Ослушание влечёт смертную казнь точка Краснов”.

При свете керосиновой лампы Фомин, расстегнув полушубок, смотрел, как из-под пальцев телеграфиста бежит, змеясь, испятнанная коричневыми блёстками тонкая бумажная стружка, говорил, дыша в затылок телеграфисту морозом и самогонкой:

– Ну, чего там брешет? Образумиться? Кончил он?.. Пиши ему… Что-о-о? Как это – нельзя? Приказываю, а то зараз зоб с потрохами вырву!

И телеграф застучал:

:Новочеркасск атаману Краснову точка Катись под такую мать точка Фомин”».

Грибанов уточнял, что в действительности это был не Краснов, а генерал Святослав Варламович Денисов: «Командующий белоказачьей Донской армией генерал Денисов по прямому проводу телеграфа Новочеркасск – Вёшенская вызвал к аппарату командира мятежного полка Якова Фомина. Он приказал уряднику Фомину сложить оружие и сдать полк командующему Северным фронтом белых генералу Иванову. В обмен Денисов милостиво обещал помиловать полк. Яков Фомин спокойно выслушал приказ и тут же ответил. Но ответ был передан в таких матерных выражениях, которые начисто отбили охоту у генерала к продолжению начатого разговора».

Когда 9 февраля 1919 года в Вёшенскую вошла 15-я Инзенская дивизия, Фомин стал окружным военным комиссаром. Шолохов впервые мог его увидеть ещё там: он как раз доучивался последние дни в гимназии – а комиссариат располагался напротив.

Во время Вёшенского мятежа Фомин, как и его книжный двойник, успел бежать из станицы.

У Шолохова: «Ошарашенный Кошевой сам не помнил, как очутился на площади. Он видел, как Фомин, в бурке, чёрным вихрем вырвался из-за церкви. К хвосту его рослого коня был привязан пулемёт. Колёсики не успевали крутиться, пулемёт волочился боком, его трепал из стороны в сторону шедший карьером конь. Фомин, припавший к луке, скрылся под горой, оставив за собой серебряный дымок снежной пыли».

У Грибанова: «… взявший на себя командование вёшенским отрядом окружной военком Яков Фомин приказал всем бойцам отступать через Дон на хутор Базковский. Под натиском повстанцев, захвативших к тому времени почти всю Вёшенскую станицу, отряд бойцов, отстреливаясь, стал отходить по переулку Красному вниз к Дону. На улицах и площади станицы отряд потерял около 10 своих бойцов. На льду Дона из отряда было убито два человека…

При, мягко выражаясь, неорганизованном отходе к Дону пулемёт был оставлен вместе с коробками пулемётных лент на станичной площади. Подоспевший на коне Яков Фомин остановил на берегу Дона красноармейцев Фёдора Кисилёва и Константина Грибанова и, страшно матерясь, приказал под угрозой расстрела на месте вернуться на площадь и взять брошенный пулемёт. Вдвоём эти красноармейцы, под огнём повстанцев, перетащили пулемёт на правый берег Дона. Других Фомин заставил забрать пулемётные ленты. Пулемёт был установлен на опушке леса за вёшенским пляжем. Подоспевший пулемётчик, умело ведя огонь, помешал повстанцам, уже занявшим крайние дворы на берегу Дона, без помех расстреливать перебегающих по льду реки красных. Пулемётный огонь на некоторое время задержал повстанцев в станице, а тем временем Фомин навёл порядок в своём разношерстном отряде и повёл его через лес на хутор Базковский…»

У Фомина в Рубежном жили родители, жена и двое детей – мальчик и девочка, причём пацану было 14 лет, он был сверстником Шолохова. Звали его Давыд. Он тоже фигурирует в романе: «Похожий на отца четырнадцатилетний подросток, с такими же широко поставленными голубыми глазами».

Миша с Давыдом наверняка были знакомы. А вот дружны ли были – ещё вопрос. Миша колесил туда-сюда с повстанческим командиром Поповым и был среди белого казачества своим. А у Давыда отец служил в Красной армии. Если б Попову попался Фомин – он бы его расстрелял. Миша это знал, и Давыд это знал.

* * *

Казакам снова пришлось надевать погоны, что вызывало суровое раздражение в казачьей среде. Армейские иерархии отменили вовсе не большевики – когда они пришли, армия уже рассыпалась: прежнюю систему не признавали даже казаки – самое воинственное сословие и последняя опора монархии.

В силу множества самых разных причин никакого единения казачества и белогвардейцев не случилось. Когда говорят, что Красная армия не смогла найти с казачеством общего языка, не стоит забывать, что Белая армия переругалась с казачеством почти столь же стремительно.

Казаки начали дезертировать уже из Добровольческой армии. Только в течение, казалось бы, победного июня 1919-го на сторону красных перешло до десяти тысяч казаков. Кудинов, стоявший во главе вёшенских повстанцев, позже напишет: «Безответственная и безумная ватага белых тыловых грабителей и карателей ежедневно старалась вырвать из казачьих сердец чувства симпатии и солидарности к белой армии и этим увеличивало число красных. Естественно, что, видя произвол и обиду на одной стороне, человек невольно ищет правду на другой, хотя и там её не могло быть».

23 июня – в день, когда белые вышли к границам области, – Кудинов сложил с себя полномочия. Скоро стало ясно, что наступательные операции Добровольческой армии провалились. Начался откат белых обратно на юг.

«…в Татарский чаще стали наведываться служивые казаки. Пошли слухи, что казаков сбили на Балашовском фронте и они отступают к Дону, чтобы, пользуясь водной преградой, обороняться до зимы».

Под ударом оказывался уже левый берег, а значит – и Рубежный, и Вёшенская.

В романе «Тихий Дон» в конце августа 1919 года на Дону происходила повальная мобилизация – забрали даже пожилого Пантелея Прокофьевича. Как обычно, Шолохов всё это живописал позже с натуры: в Рубежном у них загребли на фронт всех казаков, что могли самостоятельно передвигаться.

«В хуторе из мужского населения остались только инвалиды, подростки да древние старики, – пишет он в романе про Татарский, но перед глазами у автора тот хутор, где он тогда находился. – Замолкший было орудийный гул 5 сентября возобновился с новой силой и теперь звучал уже отчётливо и грозно. Бои шли верстах в сорока от Дона, по направлению на северо-восток от Татарского. Через день загремело и вверх по течению на западе. Фронт неотвратимо подвигался к Дону».

Шолоховы снова решили съезжать. Уже во второй раз уходили они от надвигающейся Красной армии.

«Тихий Дон»: «Повторялось то, что было весной во время отступления повстанцев на левую сторону Дона: во всех направлениях по степи тянулись нагруженные домашним скарбом арбы и брички, шли табуны ревущего скота, словно кавалерия на марше – пылили гурты овец… Скрип колёс, конское ржанье, людские окрики, топот множества копыт, блеяние овец, детский плач – всё это наполняло спокойные просторы степи неумолчным и тревожным шумом».

Михаил Шолохов – не только автор «Тихого Дона». Он его персонаж.

* * *

Вернулись в Плешаков и снова заселились у Дроздовых.

Заниматься мельницей у Александра Михайловича не было больше никакой возможности: работники пропали и разошлись, доходы упали до нуля. Особой жалости судьба к шолоховскому отцу никогда не испытывала – но рушились не только его надежды, а вся жизнь вокруг.

Без видимых причин, вдруг заспешив вслед за своим покойным мужем, в жесточайшей хандре умерла Мария Дроздова. Местные говорили: её замучила совесть за убийство Ивана Алексеевича Сердинова.

В «Тихом Доне» двойник Марии Дроздовой Дарья Мелехова, заболевшая венерической болезнью, покончит жизнь самоубийством. Дарью в романе похоронят летом 1919-го. Марью Дроздову – в начале осени. Шолоховы были на похоронах и поминали свою соседку, ставшую за эти годы близкой и родной.

«Тихий Дон»: «Похоронили Дарью, как и полагается, на кладбище, рядом с Петром… Над могилой Петра шумел молодыми ветвями посаженный недавно тополь: на вершинке его наступающая осень уже окрасила листья в жёлтый, горький цвет увядания. Через разломанную ограду, между могил телята пробили тропинки; около ограды проходила дорога к ветряку; посаженные заботливыми родственниками покойников деревца – клёны, тополи, акация, а также дикорастущий тёрн – зеленели приветливо и свежо; около них буйно кучерявилась повитель, желтела поздняя сурепка, колосился овсюг и зернистый пырей. Кресты стояли, снизу доверху оплетённые приветливыми синими вьюнками. Место было действительно весёлое, сухое…»

Мотавшийся по фронтам и лишь время от времени возвращавшийся в родной хутор Алексей Дроздов вскорости заведёт себе новую любовь – а жена его, тоже Мария, так и будет жить со свекровью Агриппиной и печалиться на слухи о мужниной неверности. Конечно же, это тоже неизбежно напоминает нам о событиях в «Тихом Доне», когда Григорий вновь сходится с Аксиньей, а жена его Наталья в непрестанной тоске о муже живёт со свёкром и свекровью Ильиничной.

Как в романе рушится семья Мелеховых – так в жизни распалась семья Дроздовых. А Шолоховы ведь застали их два года назад, пусть и схоронивших одного из братьев, молодыми, шумными, весёлыми. Теперь же Агриппина жила с дочерями вовсе без мужиков и подолгу сидела на кладбище у могил Павла и Марии, молясь за последнего своего сына Алексея и его распавшуюся семью.

…В ту осень Шолоховы задумали вернуться в Каргинскую. Многое дурное забылось, многое доброе вспомнилось, решили, что, может, ещё раз получится заново пройти через воды Чира.

В ту же зиму в романе «Тихий Дон» Мелеховы, загрузив на повозку, запряжённую парой быков, сундуки, отправили дочку Дуню в отступ на Чир. Только не в Каргинскую, а на хутор Латышев.

Так Шолохов уже в третий раз отправился по той же дорожке, по которой спустя годы поведёт своих персонажей.

Перед нами тот самый случай, когда автор – прямой свидетель и соучастник перипетий, описанных им.

* * *

Вот в «Тихом Доне» бежавший с фронта Пантелей Прокофьевич Мелехов возвращается в Татарский: «Спускаясь с горы, он внимательно присматривался. Хутор поразил его безлюдьем. На улицах не было ни души. Безмолвно стояли брошенные, с закрытыми ставнями курени. Не слышно было ни людского голоса, ни скотиньего мыка…»

На самом деле гора эта – Каргинская; Пантелей Прокофьевич идёт пешим, но видит ту же картину, что и въезжающие в Каргинскую Шолоховы.

Вернувшись с фронта, смотрит на родные места Григорий Мелехов: «Медленно шагая к центру хутора, Григорий внимательно, словно в чужой местности, разглядывал знакомые с детства дома и сараи. На площади чернели обуглившиеся развалины купеческих домов и лавок, сожженных Кошевым в прошлом году, полуразрушенная церковная ограда зияла проломами. “Кирпич на печки понадобился”, – равнодушно подумал Григорий. Церковь стояла по-прежнему маленькая, вросшая в землю. Давно не крашенная крыша её золотилась ржавчиной, стены пестрели бурыми подтёками, а там, где отвалилась штукатурка, – ярко и свежо краснел обнажённый кирпич.

На улицах было безлюдно. Две или три заспанных бабы повстречались Григорию неподалёку от колодца. Они молча, как чужому, кланялись Григорию и только тогда, когда он проходил мимо, останавливались и подолгу глядели ему вслед».

Так кланялись местные, не признав их в лицо, возвращавшимся Шолоховым.

Вот сгоревшие лавки Лёвочкина, где работал отец. Вот полуразрушенная церковная ограда Каргинской церкви на площади у базара.

Шолоховы сняли часть дома у местной жительницы по имени Прасковья.

Каргинская ещё была под белыми; подступала зима.

Той осенью в «Тихом Доне» привезли в Татарский сразу несколько убитых в боях с красными казаков, среди которых были Аникушка и Христоня.

«Аникушкина жена ревела, как резаная, и так причитала, что у Пантелея Прокофьевича подкатывало под сердце. Чтобы не слышать истошного бабьего крика, он ушёл в дом, плотно притворил за собою дверь. В горнице Дуняшка, захлёбываясь, рассказывала Ильиничне:

– …глянула я, родная мамунюшка, а у Аникушки головы почти нету, какая-то каша заместо головы. Ой, и страшно же! И воняет от него за версту… И зачем они их везли – не знаю! А Христоня лежит на спине во всю повозку, ноги сзади из-под шинеля висят… Христоня – чистый и белый-белый, прямо кипенный! Только под правым глазом – дырка, махонькая, с гривенник, да за ухом – видно – запеклась кровь».

Сгинули два персонажа, с первых страниц романа шедшие рядом с Григорием Мелеховым.

«Григорий мысленно перебирал в памяти убитых за две войны казаков своего хутора, и оказалось, что нет в Татарском ни одного двора, где бы не было покойника».

Так и Шолоховы перебирали своих знакомых и соседей и вдруг понимали, как мало осталось знакомых: одни погибли, другие переехали, третьи ушли в отступ и пропали.

Тем не менее в реальности каргинские соседи Шолоховых – Хрисанф Миронович Дударев и Аникей Андреянович Антипов, – отвоевав своё, вернутся в Каргинскую живыми и здоровыми. Потому их автор «Тихого Дона» и запомнил столь хорошо. Он видел их в детстве, когда Шолоховы жили в Каргинской по соседству с Аникушкой и Христоней, но того зрения могло не хватить для романа в полной мере. Теперь же он выхватил своих будущих персонажей совсем иными – цепкими подростковыми глазами.

А сколько рассказов Аникушки и Христони доведётся ему переслушать…

* * *

Местная жительница Евдокия Шевцова рассказывала: «В один из вечеров слободские девки (за ними увязался и Михаил Шолохов) пошли на игрища в станицу. На главной улице их задержал военный патруль, арестовал, привёл в пустой дом, где ранее находилась почта, закрыл на запор».

Почта находилась в центре станицы Каргинской, где Шолоховы снимали свою первую квартиру. Напротив жил священник Виссарион из «Тихого Дона». Здесь же располагалась гимназия, а неподалёку от неё жил учитель Мрыхин, который готовил Мишу к учёбе. И учитель Копылов жил там же – который преподавал в гимназии русский язык, а потом, в шолоховском романе, был начальником штаба в дивизии Григория Мелехова.

У двери поставили часового с ружьём, приказав ему стрелять, если кто-то попытается устроить побег. «Всю ночь девки не спали – Михаил на ходу выдумывал и рассказывал такие истории, что от хохота никто не мог заснуть. Утром всех “заарестованных” отпустили домой…»

Мы видим подростка пятнадцати лет, который дерзок, остроумен, способен удерживать девичье внимание, не боится человека с оружием и не теряется в трудной ситуации. Наконец, судя по всему, Шолохов уже начинает обращаться в того оглушительного красавца, которым скоро станет.

Скорое его взросление, однако, принесло нежданные проблемы – Шолохов угодил под поголовную мобилизацию, объявленную в ноябре 1919 года войсковым атаманом Африканом Богаевским, который сменил на этой должности ушедшего в отставку Петра Краснова.

Это с Каргинской, с тех месяцев осталось у Шолохова воспоминание, которым он, скупо и нехотя, поделился однажды в старости: «…ворвались белые казаки… “Я не знаю, где сын…” – твердила мать. Тогда казак, привстав на стременах, с силой ударил её плетью по спине. Она застонала, но всё повторяла, падая: “Ничего не знаю, сыночек, ничего не знаю…”».

Михаил Александрович, лукаво идя на поводу у слушателей, скажет, что искали его, как большевика – но, конечно же, обманет. Никаким большевиком он тогда не был. Он прятался от мобилизации. Скрывался то в станице Вёшенской у Моховых, то в Ясеновке – у бабки Настасьи Черниковой.

* * *

С Ясеновки помещиков Поповых списано имение помещиков Листницких в «Тихом Доне»: там оно называется Ягодное. Как обычно у Шолохова и бывало, созвучны уже сами названия. В фамилии же Листницкий видна тень от полячки Фатинской, вышедшей замуж за хозяина поместья Дмитрия Евграфовича Попова. Он, как мы помним, был любовником шолоховской матери и отцом умершей в младенчестве сводной сестры Михаила.

В «Тихом Доне» есть эпизод, когда Мелехов, почти случайно, из любопытства, заезжает в имение Листницких – уже после того как красные ушли из него, накануне нового, и уже окончательного наступления большевиков.

«Грустью и запустением пахнуло на Григория, когда через поваленные ворота въехал он на заросший лебедою двор имения. Ягодное стало неузнаваемым. Всюду виднелись страшные следы бесхозяйственности и разрушения. Некогда нарядный дом потускнел и словно стал ниже. Давным-давно не крашенная крыша желтела пятнистой ржавчиной, поломанные водосточные трубы валялись около крыльца, кособоко висели сорванные с петель ставни, в разбитые окна со свистом врывался ветер, и оттуда уже тянуло горьковатым плесневелым душком нежили.

Угол дома с восточной стороны и крыльцо были разрушены снарядом трёхдюймовки. В разбитое венецианское окно коридора просунулась верхушка поваленного снарядом клёна. Он так и остался лежать, уткнувшись комлем в вывалившуюся из фундамента груду кирпичей. А по завядшим ветвям его уже полз и кучерявился стремительный в росте дикий хмель, прихотливо оплетал уцелевшие стёкла окна, тянулся к карнизу.

Время и непогода делали своё дело. Надворные постройки обветшали и выглядели так, будто много лет не касались их заботливые человеческие руки. В конюшне вывалилась подмытая вешними дождями каменная стена, крышу каретника раскрыла буря, и на мертвенно белевших стропилах и перерубах лишь кое-где оставались клочья полусгнившей соломы.

На крыльце людской лежали три одичавшие борзые. Завидев людей, они вскочили и, глухо рыча, скрылись в сенцах. Григорий подъехал к распахнутому окну флигеля; перегнувшись с седла, громко спросил:

– Есть кто живой?

Во флигеле долго стояла тишина, а потом надтреснутый женский голос ответил:

– Погодите, ради Христа! Сейчас выйду.

Постаревшая Лукерья, шаркая босыми ногами, вышла на крыльцо…»

Никто не знает, какой увидел Ясеновку Михаил, когда спустя годы заехал туда, но и здесь нам кажется: всё было именно так.

Быть может, в эти приезды ему, уже повзрослевшему, кто-то из бывшей дворни и открыл тайны молодости его матери.

Это потрясло подростка навсегда.

В самое сердце он спрятал открывшееся ему. Но не дававшее покоя знание – до него у матери была целая жизнь! – прорастёт однажды в его книге.

* * *

При подходе красных к станице Каргинской начался исход казачьих семей, причастных к повстанчеству и Белому движению. Мобилизация Шолохову уже не грозила, – ловить его было некому, – и в начале декабря он вернулся домой.

«Тихий Дон»: «На сходе татарцы решили выезжать всем хутором. Двое суток бабы пекли и жарили казакам на дорогу всякую снедь. Выезд назначен был на двенадцатое декабря. С вечера Пантелей Прокофьевич уложил в сани сено и овес, а утром, чуть забрезжил рассвет, надел тулуп, подпоясался, заткнул за кушак голицы, помолился богу и распрощался с семьёй.

Вскоре огромный обоз потянулся из хутора на гору. Вышедшие на прогон бабы долго махали уезжавшим платками, а потом в степи поднялась позёмка, и за снежной кипящей мглой не стало видно ни медленно взбиравшихся на гору подвод, ни шагавших рядом с ними казаков».

На этот раз в отступление Шолоховы уже не пойдут. Достаточно – побегали. Нет такой вины, чтоб снова бежать. А о том, что пришлось им жить у атамана Дроздова и атамана Попова, надеялись, здесь никто не вспомнит.

Казаков в Каргинской почти не осталось. Хозяин мельницы Тимофей Каргин – ушёл. Хуторской атаман Фёдор Лиховидов – ушёл. Сено с его участка изъяли в пользу Советской власти. Оставшиеся в живых Шамили, Аникушка и Христоня тоже исчезли. Если и остался кто – то калечные да те из красноармейцев, что смогли теперь вернуться домой по ранению или по болезни.

15 декабря 1919 года 1-й Сводный кавалерийский корпус Бориса Мокеевича Думенко – он происходил из иногородних крестьян-малороссов Донской области – переправился на правый берег Дона у хутора Подколодновка, а затем прорывом рубежа Анна-Ребриковская – речка Тихая расколол Донскую армию на две части.

Думенко начал преследование и упёрся в Миллерово.

В районе хуторов Усть-Широкинский и Фомин произошла кошмарная сеча, в которой участвовало десять тысяч конников. Белые отступили в Криворожье.

В новогоднюю ночь бойцы Думенко захватили станцию Лихая, разорвав сообщение Новочеркасска с Добровольческой армией.

Глава четвёртая
Продинспектор

Обыденно, без фанфар и парадов, – в снежной пыли, поднятой проходящими красноармейскими частями, – пришла в станицу Каргинскую Советская власть.

25 декабря 1919 года по поручению политотдела 9-й армии в окружную станицу Вёшенскую прибыл политработник Яков Белогрудов. Ему было 24 года.

6 января 1920 года в Каргинской были избраны исполкомы: станичный и хуторской – первые во всём Верхне-Донецком округе. Станичным председателем избрали казака 38 лет, из коммунистов – Фёдора Стратоновича Чукарина. Местные его звали Стратоня. Он был огромный, – местные говорили: «Для его одного чирика на колодку верба уходила!» – но не великого ума человек. Старожилы уверяли, что своего Христоню Шолохов писал сразу с двух прототипов – местного казака Хрисанфа и Чукарина. На Чукарина, говорили, даже больше похож.

В составе исполкома было 12 человек: 6 казаков и 6 иногородних, все местные, 6 мужчин и 6 женщин, что для казачьего уклада было дико, но большевики настаивали на равноправии. Все шестеро мужчин – из числа бывших красноармейцев. Красные казаки: как Мишка Кошевой в романе.

Разрез на Дону произошёл неровный – Советскую власть в Гражданскую поддержала едва ли четверть казачества, тем не менее они были такие же казаки – и воевали нисколько не хуже повстанцев, и происходили из того же казачьего рода.

На втором заседании Чукарин и члены исполкома постановили: изъять у населения оружие; всем беженцам из числа трудовых казаков, даже если те участвовали в повстанческом движении, – имущество возвратить; о живущих в станице бывших офицерах – в исполком доносить, но репрессивных мер к ним не применять; имущество тех офицеров, что ушли к белым, – изымать; организовать каргинскую милицию в составе одиннадцати человек.

На 15 февраля 1920 года в Москве был назначен 1-й Всероссийский съезд трудового казачества. Каргинский исполком должен был избрать туда депутатов. Ситуация парадоксальная: казачье сословие отменили почти три года назад, но, несмотря на это, большевистская столица проводила съезд с целью вовлечения казачества в новую жизнь.

Донцы смотрели на происходящее с мрачным недоверием. После очередного заседания исполкома очевидец заметит: «У казаков настроение заметно убитое. Они слишком смутно понимают сущность советского строительства и её лояльность по отношению к казачеству. Для поднятия советской власти на должную высоту требуется хотя бы пять инструкторов».

* * *

В «Тихом Доне» во время антисоветского бунта один из красноармейцев кричит: «…что было говорено? Равенство, братство народов! Вот что было говорено обманщиками-коммунистами… А что на самом деле получилось? Хотя бы мой папашка – прислал нам сообщение и слёзное письмо, пишет: грабёж идёт несусветный среди белого дня! У того же у моего папашки хлебец весь вымели и мельничушку забрали, а декрет так провозглашает за трудовое крестьянство? Если мельничушка эта трудовым по`том моих родителей нажитая, тогда, я вас спрашиваю, – это не есть грабёж коммунистов?»

Это, конечно же, тайный привет читателям от Шолохова – за «мельничущку» родителей, потерянную навсегда. В те зимние месяцы 1920 года о ней часто вспоминали, – быть может, даже надеялись вернуть, – но куда там! Мельницы, как и прочие «средства производства», экспроприировала новая власть.

Весь прежний отцовский опыт – лавочника, приказчика, скупщика земли и скота, управляющего – в новых обстоятельствах оказался не востребован. Эти профессии отменились. Зато молодая Советская власть нуждалась в администрировании, чтоб хотя бы самой разобраться, как и чем ей управлять.

Отец поступил на службу в Каргинское станичное статистическое бюро. В личной карточке продработника Александра Михайловича Шолохова было записано: «Выходец из Рязанской губернии Зарайского уезда. До революции – заведующий вальцовой мельницы, специальность – приказчик, зав. магазином». Выстраивая судьбу при новом порядке, следовало держаться от прежней своей жизни на некотором расстоянии – подальше от вёшенских купцов Шолоховых и собственной мельницы в Плешакове.

Какие б ни случались прежде времена, Шолоховы никогда не знали голода. Даже если запивал отец, всегда имелось своё хозяйство, что-то успевала отложить на трудный день мать, можно было понадеяться на помощь родни: хотя бы тех отцовских братьев, что держались за жизнь покрепче. Теперь всю родню разметало так, что не собрать. А соберёшь – и не понять, кто в помощи нуждается больше.

Хозяйства у них не было. Мохноногих кур подъели в очередь повстанцы с красноармейцами. Продкомиссар Верхне-Донского округа Семён Вахнин вспоминал: «Шолоховы жили очень бедно, своего домишка не имели, помещались втроём в комнате, снятой внаём, материально нуждались, больше всего в продовольствии…»

Проще говоря: голодали. А тут ещё эпидемия тифа. Лечиться было нечем, медики по большей части ушли с добровольцами; из товарищей, возглавлявших исполкомы, половина переболели, треть перемёрли.

Пятнадцатилетний Михаил принял решение: буду работать.

Советская власть сразу же поставила перед собой задачу, казалось бы, неподъёмную: ликвидировать безграмотность. Грамотных на Дону и до революции было раз-два и обчёлся, а теперь, с исходом казачьего офицерства, они и вовсе перевелись.

В январе 1920 года большевики создали Верхнедонской окружной отдел народного образования с управлением в станице Вёшенской. Но и учителей тоже недоставало: они, как и медики, в большинстве своём ушли вслед за отступающими белыми отрядами.

Михаил съездил в окружной Вёшенский отдел образования и с горем пополам договорился о работе. Первая его должность – учитель по ликвидации неграмотности в хуторе Латышеве: три километра от Каргинской – туда, если помните, Дуняша Мелехова в отступ ходила.

Работать было непросто: ссылаясь на занятость, взрослые казаки учиться отказывались, но, мало того, и детей на учёбу не отпускали: скажут, к примеру, обуви нет – и всё. Советскую школу считали бесовской – в том числе и потому, что священники там больше не преподавали. Однако храмы были открыты. В отличие от центральных районов России, где инициаторами закрытия церквей зачастую выступали местные мужики, казаки были традиционно богомольны, посему рушить «объекты культа» здесь никому в голову не приходило. Хотя вернувшиеся из Красной армии казаки могли поглядывать на всё это косо.

Последнее явление отца Виссариона в «Тихом Доне» случилось как раз в 1920 году: ему пришлось венчать демобилизовавшегося Михаила Кошевого и Дуню Мелехову, сестру Григория и покойного Петра, этим самым Мишкой и убитого.

«Как ни старался Мишка, как ни уговаривал невесту отказаться от венчания, – упрямая девка стояла на своём. Пришлось Мишке скрепя сердце согласиться. Мысленно проклиная всё на свете, он готовился к венчанию так, как будто собирался идти на казнь. Ночью поп Виссарион потихоньку окрутил их в пустой церкви. После обряда он поздравил молодых, назидательно сказал:

– Вот, молодой советский товарищ, как бывает в жизни: в прошлом году вы собственноручно сожгли мой дом, так сказать – предали его огню, а сегодня мне пришлось вас венчать… Не плюй, говорят, в колодец, ибо он может пригодиться. Но всё же я рад, душевно рад, что вы опомнились и обрели дорогу к церкви Христовой.

Этого уже вынести Мишка не смог. Он молчал в церкви всё время, стыдясь своей бесхарактерности и негодуя на себя, но тут яростно скосился на злопамятного попа, шёпотом, чтобы не слышала Дуняшка, ответил:

– Жалко, что убёг ты тогда из хутора, а то бы я тебя, чёрт долгогривый, вместе с домом спалил! Понятно тебе, ну?

Ошалевший от неожиданности поп, часто моргая, уставился на Мишку, а тот дёрнул свою молодую жену за рукав, строго сказал: “Пойдём!” – и, громко топая армейскими сапогами, пошёл к выходу».

* * *

Учительство почти ничего не приносило, и Михаил устроился на дополнительную работу – стал статистиком в Каргинском исполкоме, где помогал отцу. Основной его работой было составление списков облагаемых продовольственным налогом граждан.

Большевикам был нужен хлеб. Они с нуля поднимали разрушенную административную систему, запускали остановившиеся предприятия, открывали в том числе и на Верхнем Дону приюты для сирот и обездоленных детей.

Не работало ничего! Мельницы стояли, оледенев. Торговые лавки – те, что не пожгли, – пустовали. Необходимые продукты не подвозились. Транспортное сообщение отсутствовало. Чтоб всё это отстроить и запустить заново, нужны были рабочие руки. Если таковые находились, людей надо было кормить.

Где брать хлеб? У крестьян, у казаков, у всех, кто смог собрать урожай.

В Каргинской приступили к сбору так называемых «излишков». Взамен оставляли советские расписки, которым никто не верил. Денег, даже обесцененных «совзнаков», у исполкома не было. Белогрудов просил Москву выслать 15 миллионов – иначе недовольство будет такое, что и бабы со стариками восстанут.

Денег он не получил.

Советскую власть едва терпели. Родной её считала только самая последняя нищета – впрочем, такой тоже было немало. Прибывшие для работы на Дону большевики и местные исполкомовцы срывали на митингах глотки, отстаивая правоту новой власти.

Шолоховская работа была не из простых. Вершить её возможно было, только неистово веря в праведность свершившегося.

Верил ли он?

Спокойно ответим: в пределах разумного – да.

Читал газеты, вникал в передовицы, был убеждён: надо упереться – и всё образуется. Никакого иного выхода всё равно больше не имелось.

Чем кормились те, у кого не было вообще ничего? Уходя в отступление, белое казачество оставило на складах запасы кожевенного сырья, обмундирования, продовольствия: всё это свозилось в пустующие сараи каргинской мельницы. Получая заявления, исполком распределял по нуждающимся, немощным и старым продуктовые пайки, дрова. Что-то доставалось и Шолоховым.

В сохранившихся списках советских служащих станицы Каргинской за 1920 год Шолохов числится ещё и как журналист. Публикаций у него не было никаких – но листовки с воззваниями, может, и писал.

С каждой должности капала лишняя копейка.

Помимо этого, Михаил при случае трудился чернорабочим и грузчиком: за кусок хлеба то в переносном, то в самом прямом смысле.

Совсем, казалось бы, недавно Шолоховы покупали мельницу за 70 тысяч золотых рублей, – а теперь и не чаяли до весны дотянуть. Так обернулась жизнь. Никто при выгоде после стольких битв, страданий, мытарств не остался. Ни Шолоховы, ни 24-летний идеалист Белогрудов, ни воевавший за Советскую власть казак Чукарин, ни дослуживающий последние дни отец Виссарион.

* * *

Весной в Каргинской организовали бесплатную «красную кузницу» для ремонта плугов, запашников и прочего. Открыли и бесплатную «красную мельницу», поставив туда заведующего, мирошников, крупчатника и машиниста.

Снег сошёл – на полях вскрылись трупы животных и людей. Их принялись хоронить. Собирали оружие и прочее оставшееся с войны железо. Полно забот оказалось. Были бы руки – труд всегда найдётся.

По инициативе деятельного Чукарина в Каргинской открылась изба-читальня, начал работу клуб. Численность партийной ячейки выросла до пятидесяти станичников. На митингах Чукарин сам назначал себе темы для выступлений. «Политика Советской власти и её отношение к трудовому казаку». «Как мы теперь будем называться: казаки, граждане, пролетарьяты». «Зачем у казаков отбирают лошадей». «Почему нет в лавках товаров».

В «Тихом Доне» вместо Чукарина ту же роль исполняет глава станичного исполкома Кошевой: «Мишка долго рассказывал старикам о том, как белые при отступлении уничтожали государственное имущество, взрывали заводы, жгли склады. Кое-что он видел сам во время войны, кое о чём слышал, остальное же вдохновенно придумал с единственной целью – отвести недовольство от родной советской власти. Чтобы оградить эту власть от упрёков, он безобидно врал, ловчился, а про себя думал: “Не дюже большая беда будет, ежели я на сволочей и наговорю немножко. Всё одно они сволочи, и им от этого не убудет, а нам явится польза…”

– Вы думаете, они – эти буржуи – пальцем деланные, что ли? Они не дураки! Они все запасы сахару и соли, огромные тыщи пудов, собрали со всей России и увезли ишо загодя в Крым, а там погрузили на пароходы и – в другие страны, продавать, – блестя глазами, говорил Мишка.

– Что ж они, и мазут весь увезли? – недоверчиво спросил кривой Чумаков».

Наверняка и это с натуры писал.

С подачи учителя Мрыхина в Каргинской появился драматический кружок. Михаил стал первым помощником своего бывшего педагога. Помещением для кружка послужило разворованное здание кинотеатра «Идеал». Там и лекции читали, и выборы в исполком проводили, и даже митинги – если непогода – устраивали. Сто человек помещалось в бывшем кинотеатре.

Начали появляться сельскохозяйственные артели – «коммунии». Сначала в Кружилине, где Шолохов родился. Затем в Конькове, – это соседний с Каргинским хутор. В Коньков пришёл первый трактор, неслыханное чудо на Дону, – чтоб пахать на всю артель сразу. Шолохов тоже ездил смотреть на него. В Каргинской предложили присвоить местной артели имя Чукарина, но Фёдор Стратонович предложил немного повременить.

Весь апрель Каргинский исполком, коммунисты, комсомольцы и активисты готовились к празднованию Международного дня солидарности трудящихся. На балконе дома отца Виссариона повесили плакат «Да здравствует 1 Мая!» Батюшка плевался, но деваться ему было некуда: его уже выселили в стряпку.

С балкона выступил Фёдор Чукарин, а за ним – коммунисты, активисты, красноармейцы из соседних хуторов. Два часа ораторствовали!

После митинга в церковно-приходской школе – той самой, где Шолохов начинал учёбу, – самодеятельный хор дал концерт. Пели революционные песни, казаки с любопытством слушали.

Вечером в театре шёл спектакль. Участвовал – как артист и помощник постановщика – Михаил Шолохов. Это был первый его выход на сцену при полном зале станичников и соседей с других хуторов. Люди к вечеру разогрелись самогонкой, посему финал праздника удался особенно.

Удивление зрителей было огромным: местный парнишка, а что вытворяет!

Вскоре спектакли пойдут один за другим.

* * *

Иван Вересин, сверстник Шолохова, рассказывал, как Михаил подбивал детей и подростков на карнавальные затеи: из родительских сундуков извлекались разноцветные одежды, в которых табор под руководством Михаила с песнями и плясками кочевал по станице – и в итоге заворачивал в театр.

При любительском этом театре компания собралась весьма обширная: помимо Мрыхина и Шолохова, самое деятельное участие принимали Мария Бабанская, уже нами упоминавшаяся тётка Михаила, шолоховский товарищ Григорий Мокроусов, сёстры Поповы, счетовод кредитного товарищества Алексей Триполев, дочь заведующего почтой Парамонова – целая труппа.

Тётка Дуня – Евдокия Семёновна Шерстюкова, знаток и обожатель театра, – шила костюмы и была бесподобным гримёром.

Начали с постановок по Чехову: «Медведь» и «Предложение». Следом поставили «Недоросля» Фонвизина. Недоросля играл Шолохов: он убедительно блукал по сцене, нещадно лупя мухобойкой мух (настоящих) и цедил: «Не хочу учиться, а хочу жениться!» Станичники принимали всё на веру: раз показывают – значит, так оно и есть. Разговаривали потом между собой: паренёк-то у Шолоховых никуда не годен, лентяй вырос, одни девки на уме.

Однажды, принося из дома исписанную тетрадку, Шолохов предложил к постановке новую пьеску. Соврал, что переписал из книжки. Всем понравилось. А это были его первые пробы пера.

Так и начал строгать одну за другой пьески. Это была, как правило, сатира; иногда – с местным колоритом. Сохранились только названия: «Денщик и генерал», «Генерал Галифе», «Веники зелёные», «Упокойник», «Кабачок». До нас дошла лишь незатейливая вещица «Необыкновенный день» с подзаголовком «Подражание Фонвизину».

Но даже эти поделки вызывали восторг: иной раз у слушателей слёзы текли от смеха. Так зарождались потешник Аникушка и неподражаемый Щукарь.

Каргинский житель Пётр Байкальский вспоминал: «Ещё в тяжёлые дни 20-го года появление “Мишки Шолохова” на каргинской сцене вызывало бурю аплодисментов и хохот станичной аудитории. Недаром перед тем, как ставить спектакль, публика спрашивала: “А Мишка Шолохов будет играть? Без Мишки дело не пойдёт, не так интересно будет…”».

Помимо пусть почти шутейных, но всё же творческих исканий, была, кажется, у Шолохова ещё одна, не менее важная причина всей этой деятельности: он влюбился.

Девушку звали Катей. Прехорошенькая! Но отец её был – председатель Чукарин. Катя и Фёдор Стратонович приходили на спектакли. Михаил боковым зрением ловил со сцены её улыбки и ликовал, когда она смеялась. Надеялся, что путь к её сердцу со сцены окажется короче.

Случались у театра даже гастроли: выступали в соседних хуторах: Грушенском, Вислогузове и Лиховидове. Ходили туда, волоча на себе декорации, пешком. Лошадей на Дону осталось очень мало.

Чукарин гордился своей труппой. Помимо юного Шолохова, там блистала Маруся Бабанская: в ней явно просматривался настоящий талант. Она вполне могла бы стать актрисой, но родители были категорически против.

Много позже та самая Маруся всё-таки сыграет в самом настоящем кино: роль раскулаченной казачки в «Поднятой целине».

* * *

«Тихий Дон»: «…говорили, что советской власти к зиме будет конец, что Врангель вышел из Таврии и вместе с Махно подходит уже к Ростову, что союзники высадили в Новороссийске огромный десант… Слухи, один нелепей другого, распространялись по хутору. Казаки, вернувшиеся из концентрационных лагерей и с рудников, успевшие за лето отъесться на домашних харчах, держались особняком, по ночам пили самогон, вели какие-то свои разговоры…»

Совсем недавно – накануне прихода красных – Шолохов был свидетелем того, как казачки избивали плетьми свою соседку, у которой муж ушёл в красноармейцы, и она покончила жизнь самоубийством. Теперь же все – воевавшие в повстанцах и сражавшиеся за красных, потерявшие близких в Белой армии и схоронившие сыновей-красноармейцев – жили друг с другом бок о бок. Всё смешивалось порой на семейном уровне – как это и будет описано в первых шолоховских рассказах.

На место Виссариона Евсеева прибыл новый священник – отец Карманов. Никого не боясь, на службе в Каргинской церкви он утверждал, что красные зовутся так оттого, что являются кровопийцами. А сын его состоял в комсомольской ячейке, заседал там с Шолоховым и рисовал плакаты.

Руководил ячейкой Александр Покусаев из иногородних, его отец служил в церкви регентом. Покусаев был из ярых коммунистов, – с типично чеховской фамилией судьба ему подыграла. Настаивал на окончательном расказачивании богатых казаков. Имущество их собирался изъять в пользу Советской власти. Требовал, чтоб вернувшуюся с дочерьми после отступления на Кубань вдову почётного казака и повстанца Николая Васильевича Попова выселили из дома.

В Покусаеве легко просматриваются замашки Михаила Кошевого.

Сёстры Поповы с Шолоховым играли в одном театре. Он дружил с ними. Михаил ведь и сам не раз в отступление ходил от красных – разве его можно было этим удивить? Но про свой опыт он, конечно, помалкивал.

В сентябре 1920 года Покусаев своего добился: вдову повстанца Попова с детьми выселили в двухкомнатный флигель. Шолохов продолжал их навещать. Они вспоминали потом, что Михаил читал стихи им – но не новых советских поэтов, которые, скорее всего, в Каргинской ещё не были известны, а из Серебряного века – должно быть, Бунина и Блока.

Недурно, рассказывали, читал.

Старшая сестра играла на пианино. Шолохов брал у неё уроки. Это напоминает есенинскую поэму «Анна Снегина» – вокруг эхо Гражданской, Покусаев вместо есенинского Петра Оглобина, помещица-вдова, её дети, пианино, разговоры, молодой, очень красивый юноша с необъятным, ожидающим его за ближайшим поворотом, будущим…

Кажется, здесь тоже имели место романтические чувства. Эти девичьи руки на клавишах, тонкие пальцы, близость плеч, – «вот так, да, Миша… хорошо получается у тебя…», – смех, дыхание, разалевшаяся щека.

…Потом и флигель у Поповых отобрали, выгнали семью в самый нищий курень. Пианино туда не поместилось.

В комсомольцы Шолохов пока даже не просился. Он был свидетелем того, как внук ушедшего в отступ Тимофея Каргина – Пётр Попов – подал заявление о вступлении в комсомол, местный исполком его принял в кандидаты, переправил бумаги в Вёшенскую, а там отказали – купцов внук.

Советская власть заранее распространила документ «О регулировании роста комсомола», где представителей бывших господствующих классов в комсомолию брать не рекомендовалось.

А Попов в комсомольской ячейке был едва ли не самым активным!

Шолохов являлся таким же купеческим внуком. Может, в Каргинской не все об этом знали, зато в Вёшенской фамилию эту помнили все.

* * *

В мае из Гуляй-Поля выдвинулись отряды Нестора Махно. Пройдя через Полтавскую и Харьковскую губернии, анархистский батька повернул на Донбасс. Он одновременно воевал с большевиками, белогвардейцами и украинскими самостийниками. С ним пытался начать переговоры барон Врангель, предлагая союз против большевиков. Махно от предложения отказался, а посланника Врангеля публично казнил в Гуляй-Поле.

Большевики готовились предложить ему очередной военный союз, но поведение Махно ломало все их планы. По дороге махновцы обыденно убивали всех пойманных комиссаров, чекистов и продагентов. Взятым в плен красноармейцам Махно предлагал перейти к нему на службу и, если отказывались, отпускал их на свободу. Но когда попадали в плен во второй раз – казнил.

Махно был обуян идеей создания самостоятельной крестьянской республики с центром в Екатеринославе. Без коммунистов, но с органами самоуправления на основе беспартийных Советов. Он стоял за передачу земли в свободное, без права на частную собственность пользование крестьянам.

В конце августа Махно в бою с красными был ранен в ногу, ему раздробило лодыжку, и с тех пор он передвигался на тачанке. 19 сентября 1920 года его отряды вошли в пределы Верхно-Донского округа. 20 сентября они взяли станицу Краснокутскую, сразу же расстреляв несколько пойманных продработников. В Вёшенской начали готовить к эвакуации все окружные исполкомы и отряд милиции – в нём было всего 60 человек, да и те без лошадей. В Каргинской тоже переполошились: воевать с Махно имеющимися силами не было ни малейшей возможности.

21 сентября отряд Махно подошёл к станице Боковской и дал бой 204-му Сердобскому полку – всё тому же, что фигурирует в романе «Тихий Дон». Красноармейцы этого полка разметали сотню Павла Дроздова и казнили его самого. Мы здесь неизбежно вспоминаем поражение Петра Мелехова и его убийство. В этот раз Сердобский полк был разбит в пух и прах: погибли командир полка, комиссар, все политруки батальонов, все командиры рот, около трёхсот бойцов. Взятые в плен были порублены. В Каргинской, зарыв по дворам исполкомовские документы, Чукарин и все члены исполкома ушли за Чир в левады и терновники. Михаил остался в станице: он продработником официально не значился и прятаться не посчитал нужным.

22 сентября в Каргинскую вслед за разведкой вошёл отряд Махно и стал табором возле Кирюшкиного ветряка. Шесть тысяч человек, три сотни пулемётных тачанок. Штаб Махно определил себе место в многострадальном доме отца Виссариона.

Махновцы разграбили исполком, забрав деньги, предназначенные для выплат пособий инвалидам войны и семьям красноармейцев. Сбили замки на мельничном дворе с сараев, где хранился хлеб, собранный по продовольственной развёрстке. Сколько необходимо было на их шеститысячный отряд – забрали, остатки же разрешили вывезти станичникам. За час сараи опустели.

* * *

Бытует история о том, что Шолохов был пленён и доставлен к Махно на допрос.

Есть целая россыпь версий того случая. Корреспондент «Правды» и хороший знакомый Шолохова Кирилл Потапов уверял, что Михаил Александрович в числе каргинской милиции участвовал в бою с махновцами и попал в плен. Той же версии придерживался Виктор Гура. Литературовед Константин Прийма писал, что сопровождавший обоз с хлебом Шолохов был схвачен возле Каргинской. В беллетризованной шолоховской биографии Андрея Воронцова Махно является в помещение кинотеатра «Идеал», когда Михаил выступает на сцене.

Увы, все эти версии ничем не подкрепляются.

Шолохов не участвовал в бою (там порубили всех пленных), не сопровождал обоз (какие обозы, когда каргинское руководство прячется в левадах) и уж тем более в тот день не было никаких спектаклей.

Согласно версии литературоведа Петра Чукарина, Шолохова задержали в Каргинской в числе местных активистов, погнали на соседний хутор, но, узнав по дороге, что подросток не продагент и не милиционер, а учитель, его, отхлестав плёткой, отпустили. Что тоже сомнительно, потому что никуда никого из Каргинской в соседний хутор махновцы не гоняли.

Есть версия, согласно которой задержанного Шолохова допрашивал посреди улицы сам Махно, но подростка спасла местная женщина. Она обратилась к батьке со словами: «Что ж ты дитыну губишь? У него ж десь маты е. А в тебе тож маты…»

Услышав родную малоросскую речь, Махно передумал казнить подростка. Тот самый Махно, что не так давно лично зарубил тринадцать пленных красноармейцев.

Беседуя с писателем Василием Вороновым много десятилетий спустя, Шолохов, на вопрос о Махно, ответил: «Как же, допрашивал меня… Кружили тут махновцы по хуторам…»

– Какое впечатление Махно произвёл? – спросил Воронов.

«Шолохов усмехнулся, пригладил усы. Пыхнул сигаретой.

– Невзрачная внешне личность…»

Рискнём сказать, что пыхающий сигаретой и приглаживающий усы, чтоб скрыть улыбку, Шолохов лукавил и валял дурака. Старшая дочь писателя Светлана рассказывала, что на упоминания о его пленении отец реагировал иронически: «Пусть фантазируют». Что, впрочем, не мешало ему в следующий раз запускать очередную утку. Однажды, в присутствии уже знавшей правду дочери, Шолохов на голубом глазу рассказал, что плена не было, а просто он заблудился, зашёл в курень попросить воды, а там – Махно!

…Заблудился в Каргинской, как же. В курень зашёл – а там Махно. Тоже, наверное, заблудился…

Старик любил розыгрыши.

В 1925 году Шолохов написал повесть «Путь-дороженька», описывающую те же, датированные в повести сентябрём 1920-го события. Там главного героя – подростка Петьку, сражавшегося вместе с хуторским исполкомом против махновцев, – берут в плен.

«Провожатый в серой смушковой папахе пошёл впереди. Петька, качаясь, – следом.

Шея горела от волосяного аркана, на лице кровью запеклись ссадины, а всё тело полыхало болью, словно били его долго и нещадно.

Дорогой к штабу огляделся Петька по сторонам: везде, куда глаз кинет, – на площади, на улицах, в сплюснутых, кривеньких переулках – люди, кони, тачанки.

Штаб группы в поповском доме».

(Так, напомним, и было).

«Петькин провожатый присел на крылечке покурить, буркнул:

– Постой коло крыльца, у штабе дела делают!

Петька прислонился к скрипучим перилам, во рту спеклось, пересох язык, сказал, трудно ворочая разбитым языком:

– Напиться бы…»

(Здесь, кстати, возникает упомянутая выше тема жажды).

«Петька поднялся по крыльцу, вошёл в дом. В прихожей над стеной распластано чёрное знамя. Изломанные морщинами белые буквы: “Штаб Второй группы” – и немного повыше: “Хай живе вильна Украина!”».

(Авторская, в духе того времени, фантазия – Махно, как мы помним, никогда не был украинским сепаратистом).

«В поповской спальне дребезжит пишущая машинка. В раскрытые двери ползут голоса. Долго ждал Петька, мялся в полутемной прихожей. Ноющая глухая боль костенила волю и рассудок. Думалось Петьке: порубили махновцы ребят из ячейки, сотрудников, и ему из поповской, прокисшей ладаном спальни зазывно подмаргивает смерть. Но от этого страхом не холодела душа. Петькино дыханье ровно, без перебоев, глаза закрыты, лишь кровью залитая щека подрагивает.

Из спальни голоса, щелканье машинки, бабьи смешки и хрупкие перезвоны рюмок.

Мимо Петьки попадья на рысях в прихожую, следом за ней белоусый перетянутый махновец тренькает шпорами, на ходу крутит усы. В руках у попадьи графин, глазки цветут миндалём.

– Шестилетняя наливочка, приберегла для случая. Ах, если б вы знали, что за ужас жить с этими варварами!.. Постоянное преследование. Ячейка даже пианино приказала забрать. Подумайте только, у нас взять наше собственное пианино! А?»

(Пианино, как мы помним, ячейка забрала не у отца Виссариона, а у Тимофея Каргина.)

«На ходу упёрлась в Петьку блудливо шмыгающими глазами, брезгливо поморщилась и, узнав, шепнула махновцу:

– Вот председатель комсомольской ячейки… ярый коммунист… Вы бы его как-нибудь…

За шелестом юбок недослышал Петька конца фразы».

(Заметим попутно, что отец Виссарион был к тому времени вдовцом.)

«Подошёл низенький, колченогий взводный. От высоких английских краг завоняло дёгтем. Спросил у провожатого:

– Ко мне ведёшь?

– К тебе, велели поскорее!

Взводный поглядел на Петьку сонными глазами, сказал:

– Чудак народ… Валандаются с парнишкой, его мучают и сами мучаются.

Хмуря рыжие брови, ещё раз глянул на Петьку, выругался матерно, крикнул:

– Иди, вахлак, к сараю!.. Ну!.. Иди, говорят тебе, и становься к стене мордой!..

На крыльцо вышел белоусый махновец из штаба, перевесившись через резные балясины, сказал:

– Взводный, чуешь?.. Не стреляй хлопца, нехай он ко мне пойдёт!

Петька взошёл на крыльцо, стал, прислонясь к двери. Белоусый подошёл к нему вплотную, сказал, стараясь заглянуть в узенькую, окровяненную щёлку глаза:

– Крепкий ты, хлопец… Я тебя мылую, запишу до батька у вийсько. Служить будешь?

– Буду, – сказал Петька, закрывая глаз.

– А не утэчэшь?

– Кормить будете, одевать будете – не сбегу…»

При понятной беллетризации всей этой истории в колченогого взводного в высоких английских крагах, пахнущих дёгтем, – вполне верится.

Скорее всего, в реальности любопытный Шолохов пошёл смотреть на махновцев и был задержан рядовым бойцом: «А ты кто такой? Чего тут выглядываешь?» Взяли за шиворот, пугнули – и то ли баба вступилась, то ли сам махновец всё понял. Поговорив с минуту, подростка отпустили.

Никакой Махно Шолохова, конечно, не допрашивал. Он совсем недавно был ранен и мучился жесточайшими болями. И смотреть ни на кого не стал бы. Но сам Шолохов действительно мог видеть Махно. Его многие каргинские жители наблюдали на следующий день.

* * *

21 сентября Махно хоронил своего атамана Гаркушу, погибшего в недавнем бою.

Нестор Иванович приехал на тачанке и, пока шли похороны, из неё так и не вышел. С ним была жена, красавица Галина Кузьменко. Она будто застыла у гроба. Рядом, тут же, стоял конь Гаркуши и обнюхивал то свежую землю, то голову покойного.

Каргинцы, наблюдавшие за происходящим, так и не поняли, отчего батька хоронит товарищей, не слезая с тачанки. А он на ногу не мог ступить. Это ранение будет его мучить всю оставшуюся жизнь.

В «Тихом Доне» про махновский рейд сказано совсем коротко: «Махно действительно появился в пределах Верхне-Донского округа. Под хутором Коньковым в коротком бою он разбил пехотный батальон, высланный ему навстречу из Вёшенской, но на окружной центр не пошёл, а двинулся к станции Миллерово, севернее её пересёк железную дорогу и ушёл по направлению к Старобельску. Наиболее активные белогвардейцы-казаки примкнули к нему, но большинство их остались дома, выжидая».

Если быть точным, то конкретно из Каргинской ушли двое. В других станицах к Махно присоединились тоже по двое, по трое из числа потерявших хозяйство. По дороге, в хуторе Дуленском Боковской станицы, махновцы убили председателя исполкома Ладинова, жену учителя, мальчишку десяти лет и несколько продагентов.

Не уйдя за Чир вместе с Чукариным и местным руководством, Шолоховы всерьёз рисковали. Они ж статистику вели, налоги считали – мало ли на них тут обиженных было! Отправившийся разглядывать махновцев, работавший в исполкоме Михаил и вовсе прошёл на волосок от смерти.

Это потом можно было посмеяться, раскрашивая короткое задержание то так, то эдак. Но в тот сентябрьский день Шолохова могли убить походя, между делом.

В Старобельске Махно прооперировали. Туда к нему явился уполномоченный РВС Южфронта с предложением начать переговоры о заключении союза. Столь огромен был авторитет Махно: только что он перебил несколько сотен командиров, комиссаров, красноармейцев, продработников – а с ним переговоры! За ситуацией Ленин следил лично. Троцкий тогда же написал целую панегирическую брошюру про махновцев, стремясь задобрить идейного, но безжалостного противника.

Сразу после ухода Махно кто-то из каргинских разрыл могилу махновца Гаркуши: искали драгоценности. Ничего не найдя, раздели покойника: справная одежда, чего пропадать?

Чукарин и прочие исполкомовцы подсчитывали огромные убытки. Из Вёшенской явилась милиция и обязала местных жителей сдать зерно, пообещав за невыполнение приказа расстрел. Каргинские начали свозить мешки обратно.

* * *

В автобиографии 1931 года Шолохов напишет: «Гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Всё шло как положено. Приходилось бывать в разных переплётах…»

О Шолохове писали порой, что он был в эти годы то ли пулемётчиком, то ли бойцом ЧОН. Части особого назначения (ЧОН) были задуманы как боевые отряды при местных партийных организациях и появились на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 года. Они формировались из коммунистов, сочувствующих им рабочих и членов профсоюзов в возрасте от 17 до 55 лет, а также из комсомольцев.

Евгений Петрович Шолохов, двоюродный брат Михаила, достаточно скоро вступил и в комсомол (и приняли!), и в ЧОН (куда принимали только членов ВЛКСМ). Чем не прелюдия к очередному донскому рассказу? Оба деда Евгения из купеческого сословия, дома их были экспроприированы, лавки сожжены – а внук в ЧОНе.

Михаил тоже пробовал попасть в ЧОН, но ему сказали, что во-первых, не подходит по возрасту, во-вторых, не комсомолец. А в ЧОНе ботинки за отличную службу выдают, величайшую по тем дням редкость. И форму. И оружие.

С июня 1920 гола красноармейским кавалерийским эскадроном в станице Вёшенской командовал тот самый Яков Фомин. Красноармейцы имели паёк и обеспечение. Туда попасть было и вовсе пределом мечтаний.

Михаил был расстроен. Мало того что его Шолоховы и Моховы долгое время не принимали, на порог не пускали – так и теперь судьба унизить норовит! Брату, которого Шолоховы и Моховы сразу признали за своего, – пожалуйте в ЧОН служить, а его, татарчука, которого «мать под забором родила», прочь погнали.

Когда ж это всё кончится?

Для казаков – он не казак был. Для купцов – не купец. Для мужиков – не мужик. Но и для большевиков не свой.

Вот сиди, бумаги перебирай. Можем тебе дать револьвер, когда нас убивать придут. Но когда опасность минует – заберём.

В Каргинском ЧОНе было двадцать человек: Михаил всех знал. В их кругу крутился и, случалось, был с ними в деле. Раз в ожидании подхода очередной банды сидел с разведкой на Каргинской горе – той самой, с которой Мелехов в «Тихом Доне» из пушек стрелял.

Другой раз по тревоге собрались в исполкоме – и прятали бумаги. Выставили его в оцепление.

Третий раз выезжали на поимку дезертира. Не застали – но жену его, смотревшую чёрными глазами, видел. И детей, выглядывавших из-за юбки.

Хроника боевых столкновений тех месяцев впечатляюща.

19 ноября 1920 года семь человек конных казаков в хуторе Власове Краснокутской станицы арестовали 12 продармейцев и расстреляли за хутором. 21 ноября в районе станицы Казанской караульным батальоном Якова Фомина был обнаружен малый отряд (40 сабель и 15 человек на подводах) казаков-повстанцев. Их окружили. С боем, потеряв пять человек, повстанцы вырвались. Одновременно в хуторе Дедовском и Нижне-Лиманском отряд Ивана Колычёва (считавшегося махновским атаманом) захватил хутор Макаровский.

25 ноября колычёвские повстанцы встретились в бою с красноармейцами Якова Фомина. «Тихий Дон»: «В бою на подступах к селу Сухой Донец вёшенский эскадрон под командованием Якова Фомина атаковал цепи повстанцев с фланга, смял их, обратил в бегство и вырубил при преследовании около ста семидесяти человек, потеряв всего лишь трёх бойцов. В эскадроне, за редким исключением, все были казаки – уроженцы верховых станиц Дона. Они и здесь не изменили вековым казачьим традициям: после боя, несмотря на протесты двух коммунистов эскадрона, чуть ли не половина бойцов сменила старенькие шинели и теплушки на добротные дублёные полушубки, снятые с порубленных повстанцев».

В начале декабря повстанцы вернулись к границам Верхне-Донского округа. Здесь появляется ещё один персонаж «Тихого Дона» – Иван Павлович Малкин, тот, что сватался к будущей жене Шолохова. Создав спецотдел войсковой и агентурной разведки по ликвидации банд, он принялся за работу.

9 декабря Малкин установил, что на границе с Воронежской губернией в районе Маньково-Калитвенской стоит отряд в 1000 сабель при 24 тачанках. Ещё два отряда повстанцев находились в то же время под Кантемировкой и Анно-Ребриковской, а третий – 800 штыков и 200 всадников – в районе Богучара. Повстанцы взяли хутора Фатеев и Попов, станицы Глазуновскую и Усть-Медведицкую. 18 декабря вспыхнуло восстание в слободе Михайловке Богучарского уезда.

Интенсивность боевых действий в зиму с 1920 на 1921 год была почти такой же, чем годом или двумя раньше. Шолохов в буквальном смысле вырос на Гражданской войне.

В «Тихом Доне» в эти же дни после ранения возвращается в хутор Татарский Григорий Мелехов. Он воевал в Красной армии, участвовал в боях с поляками, ходил на Крым. Михаил Кошевой встретил Мелехова неприязненно: он так и не простил ему участие в Вёшенском восстании. На другое утро Григорий зашёл к бывшему ординарцу Прохору Зыкову, и тот рассказал ему последние новости:

«– Восстание в Воронежской губернии, где-то за Богучаром, поднялось.

– Брехня это!

– Какая там брехня, вчера сказал знакомый милиционер. Их как будто туда направлять собираются.

– В каком самое месте?

– В Монастырщине, в Сухом Донце, в Пасеке, в Старой и Новой Калитве и ишо где-то там. Восстание, говорит, огромадное.

– Чего же ты вчера об этом не сказал, гусь щипаный?

– Не схотел при Михаиле говорить, да и приятности мало об таких делах толковать. Век бы не слыхать про такие штуки, – с неудовольствием ответил Прохор.

Григорий помрачнел. После долгого раздумья сказал:

– Это плохая новость.

– Она тебя не касается. Нехай хохлы думают. Набьют им зады до болятки, тогда узнают, как восставать. А нам с тобой это вовсе ни к чему. Мне за них нисколько не больно.

– Мне теперь будет трудновато.

– Чем это?

– Как – чем? Ежели и окружная власть обо мне такого мнения, как Кошевой, тогда мне тигулёвки не миновать. По соседству восстание, а я бывший офицер да ишо повстанец… Понятно тебе?

Прохор перестал жевать, задумался. Такая мысль ему не приходила в голову. Оглушённый хмелем, он думал медленно и туговато.

– При чём же ты тут, Пантелевич? – недоумённо спросил он.

Григорий досадливо поморщился, промолчал».

В числе прочего Прохор Зыков сообщил Мелехову ещё одну исторически подтверждённую новость: «Платона Рябчикова с месяц назад расстреляли». Это реальное историческое лицо, бывший белогвардейский офицер, участник бандитских действий в окрестностях Каргинской, действительно пойманный и расстрелянный.

27 декабря Верхнедонской окружной исполком выпустил обращение: «Если население хочет избегнуть тех наказаний, которое понесут за укрывательство бандитов, оно должно на хуторских собраниях немедленно вынести постановления:

– о выдаче скрывающихся бандитов и дезертиров;

– об охране советских работников, которые работают в хуторе или около него;

– о немедленной сдаче оставшегося оружия».

И следом ещё более жёсткий приказ № 37:

«Всем станисполкомам, хуторским советам, милиции, всем гражданам округа:

– всех пойманных с оружием в руках расстреливать на месте;

– в хуторах, в которых будут случаи убийств советских работников, брать заложников из числа кулаков и богатеев;

– в случаях, если после взятия заложников убийства в хуторе повторяются – заложников расстреливать;

– хутора, поднявшиеся против Советской власти, беспощадно сжигать».

* * *

Любопытную историю Шолохов рассказал в устной беседе уже в 1982 году: как его отправили с пакетом в станицу Вёшенскую к председателю окрисполкома Михаилу Петровичу Мошкарову.

Привёз, вручил. В кабинете людно, накурено. Ведут речь про местные банды. В те дни окружком мобилизовывал коммунистов в ЧОН – прежний состав повыбили. Мошкаров, прочитав донесение, спрашивает Шолохова: как дела в Каргинской? Дежурят ли по ночам чоновцы в ревкоме?

– А сколько там всего-то в отряде чоновцев? – досыпал вопросов военком, сидевший рядом с председателем.

– Душ двадцать будет, – отвечает Шолохов.

– Что ж так мало? А ты чоновец?

– Нет. Хотел вступить, отказали.

– Я тебя рекомендую в ЧОН, – сказал Мошкаров.

История на этом обрывается; Шолохова в ЧОН так и не взяли, но что характерно – Шолохов появляется в окрисполкоме примерно тогда же, когда туда является на регистрацию Григорий Мелехов.

«Тихий Дон»: «В окружном военном комиссариате было многолюдно и шумно. Резко дребезжали телефонные звонки, хлопали двери, входили и выходили вооружённые люди, из комнат доносилась сухая дробь пишущих машинок. В коридоре десятка два красноармейцев, окружив небольшого человека, одетого в сборчатый романовский полушубок, что-то наперебой говорили и раскатисто смеялись. Из дальней комнаты, когда Григорий проходил по коридору, двое красноармейцев выкатили станковый пулемёт. Колёсики его мягко постукивали по выщербленному деревянному полу. Один из пулемётчиков, упитанный и рослый, шутливо покрикивал: “А ну сторонись, штрафная рота, а то задавлю!”».

В который раз видим, что Шолохов сюжет чаще всего строил так, чтоб главный герой видел своими глазами ровно то, что тогда же видел своими глазами автор. Каждая деталь говорит о зримой достоверности, – колёсики пулемёта на выщербленном полу, весёлый пулемётчик, – тот самый, что, выходя на улицу, столкнулся с Шолоховым.

Согласно роману, в станице Вёшенской Мелехов встретил нашего общего знакомого.

«Григорий повернулся. К нему подходил Яков Фомин – однополчанин Петра, бывший командир мятежного 28-го полка Донской армии.

Это был уже не тот Фомин, нескладный и небрежно одетый атаманец, каким его некогда знавал Григорий. За два года он разительно изменился: на нём ловко сидела хорошо подогнанная кавалерийская шинель, холёные русые усы были лихо закручены, и во всей фигуре, в подчёркнуто бравой походке, в самодовольной улыбке сквозило сознание собственного превосходства и отличия.

– Какими судьбами к нам? – спросил он, пожимая руку Григория, засматривая в глаза ему своими широко поставленными голубыми глазами.

– Демобилизован. В военкомат заходил…»

В разговоре Фомин вспоминает, как дружил с покойным Петром Мелеховым (на самом деле, как мы знаем, с Павлом Дроздовым), и даёт Мелехову прямой совет: уходить. Его, как бывшего белого офицера, пусть и воевавшего за красных, ничего хорошего не ждёт: «За эту неделю трёх подхорунжих с Дударевки привезли, одного с Решетовки, а с энтой стороны Дона их пачками везут, да и простых, нечиненых, казаков начинают щупать».

Через несколько дней Григорий Мелехов бежит из Татарского – это в романе.

Что до реальности, то в феврале 1921 года в Нижне-Ермаковском хуторе собралась повстанческая группа из четырёх человек. Им фамилии были Мелихов, Меркулов, Атарщиков, Грачёв. Первым делом эти четверо отбили у милиции арестованных хуторян, среди которых была жена Мелихова.

Шолохов эту историю знал.

* * *

В части восьмой последней книги «Тихого Дона» Фомин выходит на первый план повествования и становится наряду с Мелеховым главным героем.

Позже, уже после войны, Шолохов скажет однажды, что Фомина знал лично и провёл с ним в спорах-разговорах не один час. Про споры-разговоры подтверждений нет: слишком большая разница в возрасте; но встречались они наверняка не раз, а при случае могли и перемолвиться о том о сём.

Впервые Фомина Шолохов мог видеть ещё в плешаковскую пору; но тогда он ещё совсем был подросток, и едва ли бы взрослый казак стал бы с ним разговаривать о чём-то.

Некоторые исследователи датируют их возможную встречу временем проживания Шолоховых в Рубежном, делая отсылку к прямой речи Шолохова: «Мне пришлось жить с ним в одном хуторе…» Но и здесь безусловная ошибка: красноармейский командир Фомин никак не мог оказаться там во время Вёшенского восстания: его бы тут же и расстреляли.

Шолохов тогда жил в одном хуторе с родителями, женой, детьми Фомина и каждый день ходил мимо его дома.

Познакомиться же они могли в период с июня 1920 года до марта 1921 года: Шолохов постоянно бывал в Вёшенской и во всех окружных хуторах, и там же рыскал в поисках бандитов Фомин.

Наконец, Фомин мог быть знаком с шолоховским отцом ещё с той поры, когда тот держал свою мельницу и кузню в Плешакове. Теперь Александр Михайлович Шолохов руководил каргинской заготконторой № 32 – тоже какой-никакой, а чин. В ходе исполнения приказа о продразвёрстке пути Фомина и старшего Шолохова могли пересечься: тут они и поговорили за новь и быт. Вспомнили общих знакомых. Сын неподалёку оказался, тоже в спор вступил.

Переменчивый Фомин был теперь настроен к новой власти отрицательно. Шолохов сухо констатирует в романе: «Перемена в характере Фомина совпала с сообщением, полученным командиром отряда из Вёшенской: политбюро Дончека коротко информировало о том, что в Михайловке, соседнего Усть-Медведицкого округа, восстал караульный батальон во главе с командиром батальона Вакулиным.

Вакулин был сослуживцем и другом Фомина. Вместе с ним они были некогда в корпусе Миронова, вместе шли из Саранска на Дон и вместе, в одну кучу, костром сложили оружие, когда мятежный мироновский корпус окружила конница Будённого. Дружеские отношения между Фоминым и Вакулиным существовали до последнего времени. Совсем недавно, в начале сентября, Вакулин приезжал в Вёшенскую, и ещё тогда он скрипел зубами и жаловался старому другу на “засилие комиссаров, которые разоряют хлеборобов продразвёрсткой и ведут страну к гибели”. В душе Фомин был согласен с высказываниями Вакулина, но держался осторожно, с хитрецой, часто заменявшей ему отсутствие природного ума».

Далее идёт описание возвращения Фомина на хутор Рубежный.

«…не заезжая к себе во двор, он спешился около ворот, кинул поводья одному из красноармейцев, пошёл в дом.

Он холодно кивнул жене, низко поклонился старухе матери и за руку почтительно поздоровался с ней, обнял детишек.

– А где же батя? – спросил он, присев на табурет, ставя между колен шашку.

– Уехал на мельницу, – ответила старуха и, глянув на сына, строго приказала: – Шапку-то сыми, нехристь! Кто же под образа садится в шапке? Ох, Яков, не сносить тебе головы…

Фомин неохотно улыбнулся, снял кубанку, но раздеваться не стал.

– Чего же не раздеваешься?

– Я заскочил на минутку проведать вас, всё некогда за службой.

– Знаем мы твою службу… – сурово сказала старуха, намекая на беспутное поведение сына, на связи его с женщинами в Вёшенской.

Слух об этом уже давно прошёл по Рубежному.

Преждевременно постаревшая, бледная, забитая с виду жена Фомина испуганно взглянула на свекровь, отошла к печи. Чтобы хоть чем-нибудь угодить мужу, чтобы снискать его расположение и удостоиться хотя бы одного ласкового взгляда, – она взяла из-под загнетки тряпку, стала на колени и, согнувшись, начала счищать густую грязь, прилипшую к сапогам Фомина.

– Сапоги-то какие на тебе добрые, Яша… Замазал ты их дюже… Я зараз вытру их, чисточко вытру! – почти беззвучно шептала она, не поднимая головы, ползая на коленях у ног мужа.

Он давно не жил с ней и давно не испытывал к этой женщине, которую когда-то в молодости любил, ничего кроме лёгкой презрительной жалости. Но она всегда любила его и втайне надеялась, что когда-нибудь он снова вернётся к ней, – прощала всё. Долгие годы она вела хозяйство, воспитывала детей, во всём старалась угодить своенравной свекрови. Вся тяжесть полевых работ ложилась на её худые плечи. Непосильный труд и болезнь, начавшаяся после вторых родов, из года в год подтачивали её здоровье. Она исхудала. Лицо её поблекло».

Шолохов и тут дал детальные портреты членов семьи, с которой несколько месяцев прожил в соседях.

* * *

14 марта 1921 года командир кавалерийского эскадрона, базировавшегося в Вёшенской, Яков Ефимович Фомин поднял антисоветский бунт. Организовать его толком не смог, часть красноармейцев сразу выступила против. Местное большевистское руководство успело сбежать. Пулемётную команду Фомин не разоружил и захватить пулемёты не сумел.

Ближайшим соратником Фомина был бывший штабс-капитан царской армии и эсер Капарин, фигурирующий у Шолохова под собственным именем. Жена заместителя военкома Ольга Фельдман вспоминала, как проскакавший мимо их дома Капарин крикнул выбежавшему во двор Фельдману:

– Если ты не с нами – уходи!

Все знали друг друга – и так сразу были не готовы убивать вчерашних сослуживцев.

Поняв, что выбить из Вёшенской отколовшихся красноармейцев не может, Фомин увёл своих людей на юго-восток, надеясь поднять казаков по хуторам. Лозунги его были: «Долой развёрстку», «Советы без коммунистов» и «Смерть коммунистам и жидам». Фомина поддержали северные станицы округа: Шумилинская, Мешковская, Мигулинская, Казанская, но воевать всё равно мало кто хотел – отряд пополнился считаным количеством добровольцев. Боковская и Усть-Хопёрская под знамёна Фомина не встали.

К началу апреля в банде Фомина осталось 86 человек. Они вышли к границам Воронежской области, но казаки отказались продолжать путь дальше. За ними по следу шёл отряд в 150 человек при шести ручных пулемётах под командованием Егора Журавлёва. В окрестностях хутора Ожогина банда была разбита. Сам Фомин ещё и несколько повстанцев едва спаслись.

В мае Фомин исхитрился сбить новый отряд в 150 сабель. События завертелись по кругу: он шёл по хуторам, пытаясь поднять казаков, за ним гнались несколько переброшенных на Дон эскадронов кавалерийского полка. В фоминский отряд вливались осколки других шаек: брали всех подряд. Вскоре отряд Фомина получил более серьёзное пополнение в несколько десятков сабель. «Тихий Дон»: «…основная масса их состояла из отколовшейся от банды Маслака группы».

Атаман Маслак – Григорий Савельевич Маслаков – ещё одно историческое лицо. Родился он в слободе Маныч-Балабинское станицы Багаевской Черкасского округа в 1877 году. Служил в царской армии артиллеристом, дослужился до вахмистра. В 1918 году организовал партизанский казачий отряд, который в районе реки Маныч трепал ещё молодую Добровольческую армию, а затем войска атамана Краснова. В марте 1918-го влился со своими бойцами в корпус Бориса Думенко – комкора Красной армии, на тот момент организатора частей красной конницы и начальника Будённого. У Думенко Маслаков командовал полком, получил за геройство два ордена Красного Знамени.

В начале 1920 года Маслаков принимает командование 14-й Майкопской кавалерийской дивизией и в том же году становится членом РКП(б). Он мелькнёт в «Конармии» Исаака Бабеля: «Впереди полка, на степной раскоряченной лошадёнке ехал комбриг Маслак, налитый пьяной кровью и гнилью жирных своих соков. Живот его, как большой кот, лежал на луке, окованной серебром…»

В феврале 1921-го, рассорившись с Будённым, Маслаков переходит на сторону Махно, уведя 1500 сабель и 500 штыков, в том числе пулемётную команду 19-го полка, почётным конармейцем которого был, между прочим, Иосиф Сталин. Махно отправил Маслакова поднимать восстание на Дону. Но на этот раз Маслак был разбит и в первых числах июля 1921 года погиб. В июле – августе, схоронив командира, маслаковцы перешли к Фомину.

Такие колоритные персонажи – но могил их не сыскать. Только имена перекликаются эхом в русской литературе.

* * *

Фомин, а с ним Григорий Мелехов крутятся на всё том же географическом пятачке, где, страдая, ликуя, погибая, жил весь мир «Тихого Дона».

В очередной раз столкнувшись с красноармейцами, фоминцы уходили «вёшенским отводом»: ровно по тем шолоховским местам, где всякая дорожка была ему знакома.

«Тихий Дон»: «Часа через два они снова сели на лошадей, стремясь достигнуть к ночи знакомых хуторов Еланской станицы.

Красноармейский разъезд, вероятно, по телефону сообщил об их продвижении. При въезде в слободу Каменку откуда-то из-за речки навстречу им защёлкали выстрелы. Певучий свист пуль заставил Фомина свернуть в сторону. Под обстрелом проскакали краем слободы и вскоре выбрались на табунные земли Вёшенской станицы. За посёлком Тонкая Балка их попробовал перехватить небольшой отряд милиции».

«На хуторе Вислогузовском вброд переехали речку Чир, шагом поднялись на пологий бугор. Лошади предельно устали. Под гору на них кое-как съезжали рысцой, а на гору вели в поводу, ладонями сгребая с мокрых лошадиных боков и крупов дрожащие комья пены».

Выпустив на первых страницах «Тихого Дона» Мелехова в жизнь с переименованного в Татарский Каргинского, к финалу книги Шолохов загоняет его обратно – к речке Чир, к тому куреню, где рос сам Михаил и где все шолоховские соседи – это мелеховские соседи.

В тот раз фоминцы выкружили себе жизнь.

Мелехов оставляет банду – случилось это в первых числах июня. Он отправляется за Аксиньей, чтоб забрать её и бежать вместе на Кубань. И начать там наконец ту самую жизнь вдвоём, что многие годы никак не могла у них сложиться.

Красноармейский конвой застал их возле Чира. Во тьме, наугад, на топот копыт, вслед Григорию и Аксинье несколько раз выстрелили.

Аксинья получила смертельную рану. Она умерла возле Чира. Тут же похоронил её Григорий – у той самой реки, в которой Миша Шолохов разглядывал в том июле ломкое отражение солнца.

* * *

Александр Михайлович Шолохов пошёл на повышение, став 12 июня 1921 года заведующим райприёмпунктом станицы Каргинской. Сохранилась его внутриведомственная переписка: видно, что ответственный человек. Сначала он запрашивает в окружном продовольственном комитете т. Бабичева как специалиста по вальцовым мельницам. Следом сообщает о нарушении трудовой дисциплины одним из своих подчинённых. Затем предлагает конторщику управления садами станицы Мешковской т. Загвоскому перейти в Каргинскую заготконтору на освободившуюся должность старшего бухгалтера.

Михаил, набираясь опыта, участвовал в отцовских делах, а иной раз и вовсе выходил на работу ему в замену – если Александра Михайловича вновь одолевал недуг пьянства. Так, шаг за шагом выяснялось, что главным в шолоховской семье становился сын: неунывающий, упрямый, деятельный.

Он сдружился с бывшим царским офицером Григорием Яковлевичем Каргиным. В Гражданскую Каргин ничью сторону не принял и против Советской власти не воевал. Несколько раз его вызывали в Дончека – но он был чист. 16-летний, стремительно повзрослевший парень засиживался у Каргина за разговорами.

В том году за Шолоховым стали замечать одну черту: если казаки соберутся вспоминать быльё – он обязательно рядом: слушает, впитывает. Но если дело оборачивается гулянкой – уходит.

Много позже соседи предполагали, что он уже тогда делал для себя заметки. Нет, вряд ли. Просто было интересно. Ещё не знал, для чего пригодятся ему эти рассказы и разговоры. Говорили, конечно, не только о делах былых, но и неизбежно обсуждали ныне творящееся – в первую очередь Фомина. 1 июля под хутором Хопёрским его банда в очередной раз была окружена милицией. И снова Фомину удалось вырваться.

15 июля Фомин со своими людьми перешёл на правый берег Дона и пошёл на Каргинскую. Если оглянуться на действие романа, то Мелехова в это время в банде Фомина уже нет: а то получилось бы и вовсе внахлёст – Григорий Мелехов идёт на Каргинскую, где создавший Мелехова автор проживает с отцом-матерью.

Приближение отряда успели засечь: дружинники находились на колокольне, начали трезвонить, дали несколько сигнальных выстрелов. Заведующий заготконторой № 32 Александр Михайлович Шолохов и его помощник Василий Меньков бросились к Чиру. Переправились и спрятались там в камышах. Миши же в Каргинской в тот день не было.

Воспоминания местного жителя А. Я. Сивоволова: «Мы в это время были в Нижне-Яблоновском. Нас успели предупредить о налёте банды, удалось уйти балкой на Верхне-Яблоновский. Доезжаем уже до хутора Топкая Балка, а оттуда на двуколке выскакивает Михаил Шолохов. Оказывается, банда и на этот хутор налетела. Едва удалось нам на этот раз унести свои головы».

Вообразите ощущения 16-летнего парня, несущегося на двуколке, и поминутно оглядывающегося – есть ли погоня? В степи далеко не уйдёшь. Снесли бы голову ему, и всё.

В Каргинской фоминцы разгромили станичный исполком, в заготконторе пожгли все учётные документы, сбили, как ранее махновцы, замки с амбаров и хранилищ. Что могли забрать – забрали.

Существует свидетельство, будто в августе того же года в Каргинскую зашла уже другая, не фоминская банда. И в этот раз Шолохов тоже на двуколке возвращался домой, но встретившаяся ему соседка Акулина предупредила: «Там бандиты!» Возможно, перед нами аберрация памяти вспоминавших – случай с бандой Фомина в июле был сдвинут во времени на август, но вполне допустимо, что это две разные истории.

Документы гласят: 28 августа в районе хутора Малахова появилась банда некоего Сычёва: сто сабель при семи пулемётах. Всего же одномоментно с Фоминым и Сычёвым в округе бродило не менее восьми банд от 15 до 150 человек.

И вот совсем недавно переживший смертельную угрозу юный Шолохов попадает спустя полтора месяца ровно в ту же ситуацию и, ругаясь совсем уже по-взрослому – «…да что ж, мать вашу, это никак не кончится…», – мчится в соседний хутор за подмогой.

Всё это время Шолоховы жили на самом краешке бытия. Закрывались на все засовы, в доме держали оружие. Отец с такой жизни стремительно старел. Сын – стремительно взрослел.

Осенью 1921-го Шолоховы переехали: на нижнем краю станицы Каргинской дёшево купили запущенное казачье подворье. В доме том жила вдова с двумя малолетними девочками, но в тот год она умерла от тифа. Детей забрала соседка, продавшая Шолоховым жильё.

Голод 1921 года, самым беспощадным образом описанный в «Донских рассказах», семья Шолоховых пережила. Объяснение тому простое, и скрывать здесь нечего: всё-таки работали они при продуктах, складах и амбарах. Можно было считать это наградой за смертельный риск: в течение лета на Верхнем Дону повстанцами было разгромлено около половины сельских Советов и убито более ста советских работников.

Работа у Шолоховых была, как русская рулетка. День прожил – уже удача. Неделю – магарыч выставляй. Заниматься на Дону продразвёрсткой было опаснее, чем служить шерифом на самом диком Западе. Желающих на это даже из числа коммунистов было совсем мало. 2 сентября 1921 года окрисполком направил на продработу 95 человек: 75 из них – продагентами, остальных в исполком. По вызову явилось только 25 человек: к чёрту такую работу – лучше судите. В итоге все 70 пошли под суд, а те из них, что состояли в партии, были изгнаны из неё.

Помните, бухгалтера Загвоского, которого Шолохов-старший уговорами привлёк на работу в Каргинскую? Он успел получить из рук заведующего – Александра Михайловича Шолохова – удостоверение старшего бухгалтера заготконторы № 32 и 11 сентября отправился в Мешковскую за семьёй. 13 сентября Наполовский хутисполком сообщил в Каргинскую: «11 сего сентября, вечером, неизвестными вооружёнными кавалеристами был зарублен т. Загвоский».

Сюжеты «Донских рассказов» Шолохову не пришлось высматривать и подслушивать. Он посреди этих сюжетов жил – и выжил по случайности.

* * *

Шолоховский персонаж Фомин не оставлял надежд убить своего автора. Следующий налёт его банды на Каргинскую случился 17 сентября в полдень. У Фомина было сто бойцов, две тачанки с пулемётами.

К тому времени заместителем председателя исполкома Фёдора Чукарина был назначен прикомандированный Михаил Бредюк. По факту он и тащил на себе всю работу, сколотив из станичных комсомольцев боевую дружину.

В рапорте старшего инспектора Мироненко окрпродкомиссару честно сообщалось, что местная власть подход банды не заметила «и не успела боевую часть собрать для отражения». Советские работники сбежались к церкви, заняв оборону за церковной оградой. «Банда окружила станицу со всех сторон». – писал Мироненко. Бредюк принял командование.

Бой продолжался два часа. Фоминцы потеряли пять человек убитыми. «С нашей стороны погибли заведвоенотделом заготконторы Козырин и агроном», – констатировал Мироненко. Банда Фомина отошла на хутор Яблоновский.

Мироненко умолчал про несколько подробностей: в момент засады председатель Каргинского исполкома Фёдор Чукарин находился у молодой жалмерки. При звуках стрельбы он, на ходу натягивая штаны, сразу же побежал в сторону Чира, чтоб пересидеть напасть в терновнике.

Бредюк видел убегающего Чукарина. Хотел было застрелить его в спину, но пожалел патрона и поспешил к церкви.

Агронома, совсем молодого человека, только что устроившегося на работу, фоминцы нашли в одном из дворов, вывели на улицу и зарубили.

Андрея Ивановича Козырина разыскали в другом курене – он прятался в сундуке. Потащили на казнь и этого. Жена волочилась за ним следом, умоляя фоминцев не убивать мужа.

На улице Козырина поставили на колени, попросили приподнять подбородок, посмотреть на небо – и снесли одним ударом голову.

Жена, увидев это, упала в обморок. Так и лежала там, в грязи, рядом с обезглавленным мужем, плещущим во все стороны кровью.

Козырину было 29 лет.

Одновременно фоминские казаки наведались в курень к Чукарину, перерыли сундуки, забрали бинокль и френч. Красавица Катя Чукарина успела спрятаться, а то неизвестно ещё, чем бы всё закончилось.

Где конкретно находился в те часы Михаил Шолохов, свидетельств нет. Есть, однако, воспоминания, что он с местной дружиной часто дежурил на колокольне. Те часы он мог провести там, вполне себе предполагая скорую гибель от рук фоминцев.

В «Тихом Доне» есть детальное описание фоминских повстанцев: «Несколько человек терских и кубанских казаков в поношенных черкесках, двое калмыков станицы Великокняжеской, латыш в охотничьих, длинных, до бедер, сапогах и пятеро матросов-анархистов в полосатых тельняшках и выгоревших на солнце бушлатах…»

На вопрос, откуда автор «Тихого Дона» так хорошо представлял себе состав фоминской банды, можно и в этот раз предположить обычный ответ: да он их видел. С каргинской колокольни своими глазами.

18-го Шолоховы, Чукарины, станичный актив, чоновцы хоронили погибших, в том числе Андрея Козырина – непосредственного коллегу Александра Михайловича по заготконторе. Заведующий военным отделом Козырин с казаков излишки выбивал, Шолохов-старший вёл собранной продукции счёт – и вот такой конец.

Так, за неделю, остался Александр Михайлович и без бухгалтера, и без работника заготконторы. Вполне себе сюжет ещё одного, так и не написанного «донского» рассказа.

* * *

20 сентября в Каргинскую явилась окружная комиссия во главе с членом окрисполкома Бычковым. Проверяли заготконтору: наличие зерна и продуктов, соответствие реального положения дел и отчётности.

К 21 сентября Бычков выяснил, что, цитируем его доклад, «ряд ответственных лиц», уличены «в преступлениях по должности и расхищении ссыпного пункта, как, например: заведующий Заготконторой № 32 Шолохов Александр, его помощник Меньков Василий, заведующий ссыпным пунктом Лиховидов Фёдор, заведующий кладовой Асеев Андриян и бывший заведующий ссыпным пунктом Каргин Дмитрий Титович. Преступления их доказаны, но весь материал разграблен, для чего необходимо провести доследование, отстранение поименованных лиц от должности».

Окружной исполком постановил Каргина судить, а имущество его немедленно арестовать, Шолохова и всех остальных – отстранить от должности, срочно подыскав им замену, а потом тоже судить. Окружной продкомиссар Богданов направил в Донпродком донесение о непригодности Александра Михайловича к занимаемой должности. Шолохову вменяли в вину неподготовленность заготконторы к приёму и хранению продуктов, нераспорядительность, отсутствие учёта инвентаря и поступающих в контору продуктов.

Однако, доразобравшись, обвинение в хищении хлеба с Шолохова сняли. Он не смог организовать порядок, да. Всё пьянство виновато – и душевная его доброта. Но Шолохов не брал чужого. Он был очень честный, по-настоящему религиозный человек. В итоге Богданов рекомендовал всего лишь понизить Шолохова в должности, назначив заведовать складом. На его должность Богданов предложил назначить Козырина. Он ещё не знал, что Козырину несколько дней назад отрубили посреди бела дня голову.

Как же тяжело дались те месяцы Александру Михайловичу!

Сначала являются фоминцы и творят сущие зверства. Следом приезжает комиссия и обещает Шолохову позор и тюрьму; а то и расстрел – с них станется. Ради чего тогда вся эта нервотрёпка была? Ради чего он так долго жил и трудился, ежедневно рискуя быть зарубленным, застреленным, замученным – причём вместе с единственным сыном?

Целую жизнь прожил – и никто никогда не обвинял его ни в чём подобном.

Спасибо товарищу Богданову: он прямо в донесении сообщил, что беда у Шолохова одна: никудышный он администратор.

Александр Михайлович направил областному продкомиссару Миллеру докладную, где, сославшись на преклонный возраст и неопытность в административной работе, попросил освободить его от должности.

28 октября 1921 года прошение Шолохова было удовлетворено.

Его семья осталась без средств к существованию.

* * *

В начале октября Фомин, собравший уже 220 сабель, изготовился взять Вёшенскую, где располагался военком, стояли целая коммунистическая рота и отряд милиции, имевшие в запасе полные оружейные склады патронов. Атака была рисковой, но, свершив задуманное, он стал бы хозяином всего округа.

В тех же числах в округе появилась ещё одна банда – Семёна Кондратьева. Этот, действуя исключительно на правобережье и часто навещая хутора, стоявшие вдоль Чира, проводил в хуторах насильственную мобилизацию, сбивая большой отряд. Начальник областного уголовного розыска в докладе писал: «Банда Кондратьева всё время оперирует вокруг Каргинской, не ближе 10 вёрст; банда Фомина на таком же расстоянии вокруг Вёшенской».

Кондратьев имел в Каргинской своих людей и готовил там переворот. В случае его удачи никто б не стал разбираться, что Александр Михайлович Шолохов проштрафился и отставлен от работы. Все знали, что именно он был главным в заготконторе. И Чукариных, и Шолоховых, и всех остальных действующих и отставленных совработников ждала одна участь.

Сосед Шолоховых по Каргинской, Василий Меркулов, рассказывал, как однажды хуторяне завидели переправлявшихся через Чир вооружённых людей: во двор к Меркуловым забежал Мишка Шолохов и попросил спрятать его. Но его заметили – за ним уже гнался один из всадников. Мишку спрятали в кадушке, где засаливали арбузы или капусту, накрыли сверху крышкой.

На счастье, оказалось, что всадники – милицейский отряд, ещё не получивший формы. Но шолоховские чувства можно себе вообразить! Это ж не игра в прятки. Это – когда ты несёшься сломя голову, заметив уже, что один из всадников помчался за тобой, зная, что жизнь твоя снова на волоске – стучишься к соседям, не будучи наверняка убеждённым, что тебе откроют, что спасут, прячешься в бочке, каждый миг помня, что едва откроют крышку – тебя выволокут на улицу и ты умрёшь.

Но, как ни странно, где-то здесь, во всех этих историях и создавался бесподобный шолоховский юмор. Когда б не приходилось ему прятаться в бочке из-под капусты – как бы он описывал потом Щукаря и Лопахина?

* * *

В октябре кондратьевский заговор раскрыли.

В хуторах Каргинской станицы взяли десять людей Кондратьева и тут же расстреляли. Степень их виновности определяли на ходу. Представителям Советской власти рубили головы, и она в ответ не церемонилась.

Десятилетия спустя Шолохов вспоминал:

– …сидит эта новоизбранная власть в атаманской правленческой избе или в экспроприированной хате какого-нибудь «хуторского богача». А за окном-то неуютно… Через окно, бывает, и постреливают. Будешь ты ждать, когда тебе пулю в лоб влепят? А то и просто вилами в подходящем месте? Никакой настоящий мужик ждать этого не будет. Повесит он наган на бок, чтоб всем видно было, и пойдёт сам врагов искать. И как его определишь, врага-то, когда на тебя чуть не каждый второй чёртом глядит? За ведьмами так когда-то гонялись… Час от часу подозреньице растёт; подозрение растёт – страх все сильнее; страх подрос, а подозрение, глядь, уже и в уверенность выросло. Остаётся лишь в «дела» оформить эту подозрительную уверенность, которую тебе нашептала твоя «революционная бдительность»…

4 ноября банду Кондратьева окружили. Он, его штаб и 41 боец попали в плен. Их тоже всех немедленно расстреляли. В ноябре карательный отряд прошёл по всем хуторам, откуда происходили участники кондратьевского отряда, и конфисковал имущество их семей. Часть родственников взяли в заложники – на случай мести советским работникам со стороны оставшихся на свободе повстанцев.

Какая жуть творилась! Резня и бойня.

Банда Фомина ещё продолжала гулять, выискивая себе пропитание и множа насилие. По округе они разослали приказ: продналог не сдавать. Кто решит сдать – тому казнь. Люди оказались меж двух огней.

Фоминцы прятались по оврагам. Если видели подводы местных, отправившихся сдавать хлеб комиссарам, – на первый раз разворачивали, на другой, как и было обещано, убивали.

Власть погнала по округу продкомиссаров выбивать налог – за два месяца погибло ещё двадцать продовольственных работников. Их стреляли, душили, резали, рубили. Царило кровавое остервенение.

В ту осень у Александра Михайловича не выдержали нервы.

Он и так прибаливал – а тут расклеился вконец.

Впал в запой; еле из него вышел; и вот лежал лежмя, готовясь умирать.

2 декабря Михаил явился в заготконтору с заявлением: «Прошу Вас зачислить меня на какую-нибудь вакантную должность…»

Он готов был и в ЧОН, и в милицию, и куда угодно…

Смущал ли его весь тот кошмар, что творился вокруг, – значения не имело. Надо было на что-то жить. Если же задуматься, то Шолохов понимал одно: большевики какая-никакая, но власть, а всё, что предлагает себя вместо неё, – ещё хуже.

В верхнем левом углу шолоховского заявления была поставлена резолюция: «Зачислить 2.12.21 г. помощником бухгалтера». Спустя месяц в книге приказов верхнедонского продовольственного комиссара от 10 января 1922 года за § 7 будет издан следующий приказ: «Конторщик заготконторы № 32 тов. Шолохов Михаил Александрович переводится в инспекторское бюро вышеупомянутой заготконторы на должность делопроизводителя со 2 января с. г.». В списке инспектуры окрпродкома за порядковым № 17 напротив фамилии Шолохова М. А. короткая запись карандашом: «Теоретический, хороший работник».

Характеристику эту подтверждал позже продкомиссар Верхне-Донского округа Семён Вахнин: «Михаил Александрович носил простенький костюмчик, зимой – пальтишко…» – а на Дону морозы, как путешественники отмечали ещё в древние времена, беспощадные как сабля, так что, это «пальтишко» – оно показательное: на тулуп так и не заработали вместе с отцом, – «Он был замечательный работник, умный, находчивый, работоспособный. Что ни поручишь ему – всё сделает. Обязательно будет сидеть до тех пор, пока не закончит работы. По должности он был обязан составлять списки, по которым взимался продналог, – на каждый хутор и на каждый двор. А округ наш в то время был большой, он объединял Вёшенский район, Верхне-Донской и часть станиц, отошедших теперь к Сталинградской области. Тогда часто собрания проводились, он выступал на них, страшно активный был. Парнишка – огонь, отчаянный, развитый не по годам».

«Отчаянный».

Он, проще говоря, был смертник.

Столько продработников, агрономов, бухгалтеров перерезали, перестреляли только за последнее время, только в их округе – он мог стать очередной жертвой, хоть и являлся пока ещё делопроизводителем. Но кто б в этом стал разбираться?

Станешь тут отчаянным.

* * *

В ноябре фоминцы снова двинулись в район слияния Дона и Хопра. 11 декабря они захватили станицу Букановскую – ту самую, откуда происходила будущая жена Шолохова, где будущий тесть его некоторое время был станичным атаманом. Сначала, как мы помним, в своём курене Мария Петровна Громославская терпела чекиста Малкина, а теперь вот Фомин нагрянул – и наверняка в тот же самый курень определился жить: атаманский, самый богатый.

Однако Шолохов, заметим, не упоминает в «Тихом Доне» ни налёты Фомина на Каргинскую, ни то, что он брал Букановскую. Тут могут таиться неизвестные нам личные мотивы, но может и не быть их: просто сюжет прошёл мимо, и всё.

Отряд милиции из Букановской Фомина выбил, и тот покатился дальше: к устью Хопра. По льду его отряд перешёл на правый берег Дона. В Среднецарицынской фоминцы ограбили и сожгли почтовое отделение. По дороге в станицу Распопинскую зарубили уполномоченного по продналогу Аверина. Заняли хутор Клетско-Почтовый, где ограбили исполком, убили председателя Совета и забрали лошадей. В хуторе Тёркин убили председателя организации Американской помощи (была такая!) по фамилии Верёвкин. В хуторе Нижне-Кривском зарубили продкомиссара Ивана Власова, успевшего проработать всего девять дней. Был паренёк – нет паренька.

Михаил чувствовал себя в этих обстоятельствах взрослым мужиком… и предложил Кате Чукариной выйти за него замуж. Прознавший о том, что у дочери с Мишкой Шолоховым затеваются отношения, Фёдор Стратонович отрезал: за этого – не отдам.

«Почему?» – дочь спросила.

«Артистишка голоштанный!»

Сколько бы Шолоховы, отец и сын, ни трудились – они так и остались малоимущими. Такой род богатейший за плечами – и всё прахом пошло. Ломаной копейки не докатилось от Моховых и Шолоховых.

* * *

23 февраля 1922 года, согласно циркулярному распоряжению Доноблпродкома от 8 февраля № 1852, Михаил Шолохов в составе группы лучших продработников округа был командирован в город Ростов в Доноблпродком на продкурсы. Два месяца его готовили на продинспектора.

После убийства ста советских работников на Верхнем Дону и заранее объявленной смерти для всех продкомиссаров – это был выбор. При том, что никаких особенных благ это не сулило: помните, как у Чукарина, который ещё выше по статусу был, – перерыв весь курень, нашли, боже мой, бинокль и френч. Вот и всё богатство.

Но в 1921 году не было вокруг уже ни Попова, ни Дроздова – не было никого, о ком болело бы сердце. Достаточно сказать, что основные банды на Верхнем Дону возглавили бывшие красные командиры Фомин и Маслаков плюс уголовник Кондратьев. С чего бы Шолохову жалеть о них? Он своими глазами видел старшего товарища Козырина без головы на улице Каргинской. И жену его, очнувшуюся в надежде, что всё это примнилось: но нет, вот он лежит муж – как петух обезглавленный.

Учили на курсах продработников навыкам агитатора, счёту, основам марксистской теории. Это станет очередным и на этот раз последним образованием Шолохова.

В его рассказе «Продкомиссар» действие происходит ранней весной 1922 года – «долго ещё кивала крашеная дуга, маяча поверх голубой пелены осевшего снега» – на хутор является продкомиссар Игнат Бодягин.

В числе зажиточных казаков, отказывающихся сдавать продналог – его отец, изгнавший когда-то сына из дома за строптивый характер.

Отца берут под арест.

Вина Бодягина-старшего в том, что он новую власть активно не принимал, а двух красноармейцев – избил.

Его приговаривают к расстрелу.

Сын является к отцу – шесть лет не виделись! – поговорить, выяснить, за кем правота.

Отец говорит: «Меня за моё ж добро расстрелять надо, за то, что в свой амбар не пущаю, – я есть контра, а кто по чужим закромам шарит, энтот при законе? Грабьте, ваша сила».

Герой вроде бы отрицательный, а какие могучие слова вложил в его уста молодой Шолохов!

Цитируем далее:

«У продкомиссара Бодягина кожа на острых изломах скул посерела.

– Бедняков мы не грабим, а у тех, кто чужим по`том наживался, метём под гребло. Ты первый батраков всю жизнь сосал!

– Я сам работал день и ночь. По белу свету не шатался, как ты!

– Кто работал – сочувствует власти рабочих и крестьян, а ты с дрекольем встретил… К плетню не пустил… За это и на распыл пойдёшь!..

У старика наружу рвалось хриплое дыхание. Сказал голосом осипшим, словно оборвал тонкую нить, до этого вязавшую их обоих:

– Ты мне не сын, я тебе не отец. За такие слова на отца будь трижды проклят, анафема… – Сплюнул и молча зашагал. Круто повернулся, крикнул с задором нескрытым: – Нно-о, Игнашка!.. Нешто не доведётся свидеться, так твою мать! Идут с Хопра казаки вашевскую власть резать».

«Идут с Хопра» – это намёк на фоминских казаков; первое явление ещё не названного по имени Фомина в самой ранней прозе Шолохова. Заявившись в одном из первых рассказов, Фомин добрёл до четвёртого тома «Тихого Дона».

Главное совпадение, однако, не в этом.

В рассказе все детали точные. В апреле 1922 года Донпродком командировал в Верхне-Донской округ отряд продагентов, который немедленно приступил к реквизиции хлеба и продуктов у казаков. Многие казаки отреагировали ровно так, как у Шолохова в рассказе и описано:

«По хуторам и станицам казаки-посевщики богатыми очкурами покрепче перетянули животы, решили разом и не задумавшись:

– Дарма хлеб отдавать?.. Не дадим…

На базах, на улицах, кому где приглянулось, ночушками повыбухали ямищи, пшеницу ядрёную позарыли десятками, сотнями пудов».

Теперь Шолохову предстояло этот хлеб изымать.

* * *

В очередной раз банду Фомина смогли окружить только в середине марта 1922 года.

Григорий Мелехов, прибившись к дезертирам, останется с ними зимовать на острове и в последних числах марта узнает о конце Фомина от одного из спасшихся фоминцев, явившихся на остров.

«– Погуляли же мы, Мелехов, с той поры, как ты от нас отбился! И под Астраханью были, и в калмыцких степях… Поглядели на белый свет! А что крови чужой пролили – счёту нету. У Якова Ефимыча жену взяли заложницей, имущество забрали, ну, он и остервенился, приказал рубить всех, кто советской власти служит. И зачали рубить всех подряд: и учителей, и разных там фельдшеров, и агрономов… Чёрт-те кого только не рубили! А зараз – кончили и нас, совсем, – сказал он, вздыхая и все ещё ёжась от озноба. – Первый раз разбили нас под Тишанской, а неделю назад – под Соломным. Ночью окружили с трёх сторон, оставили один ход на бугор, а там снегу – лошадям по пузо… С рассветом вдарили из пулемётов, и началось… Всех посекли пулемётами. Я да сынишка Фомина – только двое и спаслись. Он, Фомин-то, Давыдку своего с собой возил с самой осени. Погиб и сам Яков Ефимыч… На моих глазах погиб. Первая пуля попала ему в ногу, перебила коленную чашечку, вторая – в голову, наосклизь. До трёх раз падал он с коня. Остановимся, подымем, посадим в седло, а он проскачет трошки и опять упадёт. Третья пуля нашла его, ударила в бок… Тут уж мы его бросили. Отскакал я на сотенник, оглянулся, а его уже лежачего двое конных шашками полосуют…»

Так, на предпоследней странице романа появится ещё раз большеглазый парень с хутора Рубежного Давыдка Фомин, с которым Михаил ходил в 1919 году на рыбалку и жёг костры.

Обстоятельства конца фоминской банды Шолохов передал точно. Давыд Фомин действительно выжил и по малолетству Советской властью не преследовался. На месте боя осталось сто убитых фоминцев. В плен попали семеро повстанцев и сестра милосердия – любовница Фомина по фамилии Сытина. Всех семерых расстреляли, а Сытиной дали пять лет лишения свободы.

* * *

4 мая Шолохов получил на руки мандат:

«Дан сей Донским областным продовольственным комитетом тов. Шолохову М. А. в том, что он командируется в ст. Вёшенскую в распоряжение окружпродкомиссара в качестве налогоинспектора. Все учреждения, как гражданские, так и военные, обязаны оказывать тов. Шолохову М. А. всемерное содействие к исполнению возложенных на него обязанностей. Лица, не выполнившие его законных требований, будут привлечены к судебной ответственности». И ниже: «Прибыл в окрпродком 12 мая 1922 года. Делопроизводитель Кондрашова. 14.5.1922 года».

Известны имена тех, кто получил свои мандаты вместе с Шолоховым: И. Г. Мазанов, И. А. Семянников, Д. В. Мигинёв, С. Я. Кочетов, Г. Е. Кондратюк, Г. И. Козинов, В. А. Тесленко… Фамилию Тесленко мы находим в шолоховской прозе. Рассказ «Продкомиссар»: «Продотряд ушёл в округ. В станице на сутки остались Бодягин и комендант трибунала Тесленко. Спешили отправить на ссыпной пункт последние подводы с хлебом».

Едва ли реальный Тесленко имел отношение к описанному в рассказе беспощадному хохлу. Тот руководил расстрелом отца Бодягина, а затем, напоровшись на хопёрских повстанцев, плёткой хлестал Бодягина по рукам, когда тот подобрал в степи замерзающего мальчонку и посадил на свою лошадь. Тесленко был прав, требуя от Бодягина ссадить пацанёнка – с ним они не могли уйти от погони. Бодягин настоял на своём: усадив пацана – хлестнул свою лошадь, и она ускакала, увозя ребёнка.

Тесленко остался с Бодягиным. Их обоих убили. Значит, догнала Игнатку Бодягина анафема отца? И наказание – неминуемо: даже если ты спасаешь умирающее дитя?

Страшными вопросами будет задаваться совсем ещё молодой писатель Шолохов.

Что до творческих его привычек, то случай с фамилией Тесленко – один из первых в его творчестве – окажется в целом характерен для Шолохова. В «Тихом Доне», как мы помним, он раздал сотни имён своих соседей и знакомых персонажам. Выглядело это всегда как результат сложной мыслительной работе. Порой, беря реальную судьбу, он описывал её весьма последовательно (случай Сердинова-Котлярова), но часто ограничивался только именем и несколькими характерными чертами – а судьбу накручивал на персонажа либо выдуманную, либо додуманную.

Как в «Продкомиссаре». Сначала Шолохов узнаёт историю про погоню и подобранного ребёнка. Подшивает к ней другой расхожий случай – про конфликт отца и сына в казачьей семье. В основу развития сюжета ложится опыт работы продинспекторов и продкомиссаров – свой собственный в том числе. Конструкция усиливается фигурой Тесленко: украинский вопрос, как и еврейский – наиважнейший и непростой для Шолохова.

И получается классический рассказ.

Тесленко в рассказе, заметим, по профессии бондарь. Вместе с Шолоховым окончил продкурсы Андрей Савочкин, в личной карточке которого было отмечено: «образование – не имеет; бондарь». Даже эта деталь пригодилась.

В действительности описанного Шолоховым – в той же самой последовательности, – может, и не было. Но по составным частям, вплоть до малейших деталей – всё именно так и было. В этом и заключается волшебство великой словесности. Она не «описывает жизнь» – она её сгущает до максимальной плотности.

Простейшая ситуация, три персонажа, – отец и сын, глава трибунала плюс погибающий безымянный подросток, – отцовская анафема, страшное разрешение в финале и незримый вопрос: а где тут правда?

Тесленко отрицательный персонаж? Так он остался вместе с Игнатом Бодягиным, – мог бы ускакать, но принял смерть вместе с товарищем и за него.

Игнат дурной, что позволил убить отца? Да, безусловно. Но отец не просто был мироедом – тянул жилы из батраков, бил их и мучил, – он родного сына выгнал из дома побираться и баб менял одну за другой.

Тогда отец плохой? Да какой бы ни был – а всё равно отец, он на своей земле жил и трудился.

Все плохие тогда? Или все хорошие?

Никого не жаль? Или всех жаль?

* * *

Ситуация, когда казачья семья разломана пополам и в смертельной вражде оказываются то отец с сыном, то брат с братом, в шолоховских рассказах кажется из иных времён почти навязчивой.

Позже писатель Сергей Довлатов в повести «Зона» осмысленно не стал развивать сюжет о том, как, он, будучи служащим лагерной охраны, охранял своего близкого родственника: а то, «как у Шолохова» получится, заметил Довлатов, в чём можно усмотреть некий элемент иронии.

Спустя годы вся эта жуткая специфика Гражданской войны – сын на отца, брат на брата – стала казаться чрезмерной, а то и надуманной, «литературной».

И, конечно, напрасно.

В 1898 году в станице Каменской в семье зажиточного казака Макара Олейникова родился сын, которого назвали Николаем. Отец постарался дать сыну образование: Николай окончил четыре класса окружного мужского училища, в 1916 году поступил в Каменскую учительскую семинарию. Дальше – война, а в марте 1918 года Николай Олейников записался добровольцем в Красную армию и в 1920 году вступил в РКП(б).

В дни наступления белых часть, где служил Олейников, была рассеяна, он пытался спрятаться у себя дома, но собственный отец выдал его. Николая страшно избили и бросили в сарай, чтоб утром расстрелять. Он сумел выбраться – выручил дед. После Гражданской Олейников переехал в Бахмут, потом в Ростов, потом в Ленинград, Москву, стал литератором, его стихи выходили в лучших советских журналах, он написал несколько сценариев для кино, приобрёл известность, вошёл в литературную группу «ОБЭРИУ» (Объединение Реального Искусства), составив компанию Даниилу Хармсу, Александру Введенскому, Николаю Заболоцкому, Константину Вагинову: всех вместе их называли «обэриутами».

Олейников занимался организацией детского радиовещания, в 1928 году стал редактором нового «Ежемесячного журнала» для детей, опубликовав там лучшие сказки Корнея Чуковского и Бориса Житкова. И только многие годы спустя был обнаружен и опубликован страшный документ, касающийся Олейникова: протокол заседания «по проверке нерабочего состава ячейки РКП(б)» при редакции ростовской газеты «Молот» от 15 июня 1925 года. В этом документе чёрным по белому написано, что Олейников «во время Гражданской войны, на почве политических разногласий, убил отца».

Ещё раз: поэт Николай Макарович Олейников, казачий сын, классик русской советской литературы, убил своего отца. Почти как Игнат Бодягин из шолоховского рассказа, с той только разницей, что Олейников убил отца сам.

Они, скорее всего, ровесники – Бодягин и Олейников. Когда Игнат пошёл на конфликт с отцом, ему было точно не меньше 14 лет, а то и все 16. И шесть лет он, как сказано в романе, ходил по миру. То есть ему было немногим более двадцати, а Олейникову – 22. И даже история со спасённым Бодягиным ребёнком каким-то болезненным образом рифмуется с огромной работой Олейникова по созданию жанра детской советской поэзии.

3 июля 1937 года Николая Олейникова арестовали. Он был обвинён в контрреволюционной деятельности и участии в троцкистской организации. Спустя пять месяцев его расстреляли.

Вот вам и раскол в семье, и преданный сын, и анафема, и убитый отец, и увенчавшая всё это страшная, бессудная погибель.

Знакомы Шолохов и Олейников, вероятно, не были, но вышли они из одного мира. Разница, впрочем, имелась. Олейников, вспоминают, казачий мир ненавидел всем существом, считая его страшным и человеконенавистническим.

А Шолохов – любил.

* * *

12 мая Шолохов прибыл в станицу Вёшенскую. Оттуда, по приказу окрпродкомиссара, он был направлен на работу в Букановскую. В этой станице он к тому времени ещё не бывал.

Почему его распределили не в Каргинскую? Если продинспекторы и продкомиссары оказывались среди своих соседей и знакомых, они неизбежно начинали давать тем или иным людям поблажки. Советское управление желало этого избежать.

Несложно вообразить, что могло б случиться, если б Шолохов попал в те места, где жил: Кружилин, Плешаков, Рубежный, Вёшенская. Зашёл к одним, заглянул к другим, а в третьем курене присмотрелись и говорят: «А ведь это ты, малой, сын своего отца, который мельницу купил за многие тысячи и владел ей – а жили вы у братьев Дроздовых, которые повстанцами командовали… Излишки, говоришь, тебе сдать?»

Или: «А не ты ли, гражданин продинспектор к нам на хутор Рубежный явился, отступая от красных? И шёл ты в обозе Филиппа Андреяновича Попова, повстанческого командира, а жил поначалу у него, как родный сын. Ась?»

Или: «А не приходитесь ли вы родственником купцам Шолоховым, которые у нас в станице Вёшенской были наипервейшие богачи – породнившиеся, между прочим, с купцами Моховыми. Две эти фамилии многие годы тянули все соки из трудового казачества и крестьянства. Или вы однофамильцы? А то, сдаётся, я вас видел в моховском доме, когда там становились на постой добровольческие генералы – а шолоховские и моховские отпрыски генералам прислуживали и на стол им накрывали… Путаю, говорите?.. А мне сдаётся, что ничего я не путаю, а своими глазами видел вас. Прошло-то, милой, считаные три года».

В общем, повела судьба Михаила Шолохова прямо к будущей жене, а также к сюжетам и персонажам «Тихого Дона», которых ему ещё предстояло описать.

Что до Каргинской – туда назначили шолоховского сокурсника по фамилии Турыгин.

* * *

Маститый писатель Шолохов на встрече с молодыми литераторами скажет: «Я требователен к молодёжи, у меня есть к тому основания. В 17 лет в этих степях я уже стоял во главе продотряда в 216 штыков».

Штыков и сабель в подчинении у него не было, приукрасил, хотя неточная цифра – 216 – придавала сказанному достоверность. Но про 17 лет – правда. И подчинённые у него действительно были. И ответственность нёс он неслыханную.

Не всякий в состоянии представить, как вообще в 17 лет можно было не просто заниматься серьёзной и крайне рискованной работой, но и в иных ситуациях вершить человеческие судьбы. Но тогда, случалось, подростки взрослели быстрей, чем их родители успевали в новой жизни разобраться.

В 17 своих лет Михаил Шолохов сначала будто бы нагнал отца, а потом и перерос. Сложное детство сироты при живых родителях и огромном дедовском наследии. Четыре гимназии, Москва, Богучар. Бесконечные переезды по станицам и хуторам. Сотни знакомств, жизнь в дюжине разных семей – от священников до повстанческих командиров. Недолгая пора достатка после покупки отцом мельницы, и вся последующая кровавая круговерть. Шолоховскую юношескую память, как волшебный шар, качни – и с одной стороны явятся белогвардейские генералы, с другой – махновцы, с третьей – красноармейские полки. А ведь ещё и театр у него был, и первые драматургические опыты, и актёрская работа, и гастроли по хуторам, и в те же самые дни, недели, месяцы он с ЧОНом колесил по степи, дежурил на колокольне…

И голод был, и мор, и погони, и перестрелки.

Господи, чего только не случилось с ним, вокруг него, в его сердце к 17 годам!

Вспомним ещё раз рассказ «Продкомиссар».

«В округ приезжал областной продовольственный комиссар.

Говорил, торопясь и дёргая выбритыми досиня губами:

– По статистическим данным, с вверенного вам округа необходимо взять сто пятьдесят тысяч пудов хлеба. Вас, товарищ Бодягин, я назначил сюда на должность окружного продкомиссара как энергичного, предприимчивого работника. Надеюсь. Месяц сроку… Трибунал приедет на днях. Хлеб нужен армии и центру во как… – Ладонью чиркнул по острому щетинистому кадыку и зубы стиснул жёстко. – Злостно укрывающих – расстреливать!..

Головой, голо остриженной, кивнул и уехал».

В Каргинскую продинспектором поехал Турыгин. Тур – дикий бык. А Бодягин – который бодается. Так незамысловато из реального Турыгина получился литературный Бодягин.

Ну и сам Шолохов упирался вихрастой головой.

Как всё выглядело на деле: его снабдили винтовкой, 250 патронами и комбинезоном красно-кирпичного цвета. Сапоги не выдали – их не было. Поэтому продинспектор первое время работал босиком. В комбинезоне и босой.

Сначала продинспектор должен был провести обмер участков – и прикинуть, какой с надела получается урожай. Следом провести разъяснительные работы с населением, объяснив им принципы единого натурального налога. Затем этот самый налог собрать. Здесь и начиналось самое сложное.

Сплошь и рядом его пытались обмануть и часть урожая недодать. Одни давили на жалость, указывая на бессчётные детские рты или престарелых родителей, другие коротко отвечали: «Нету, ищи», третьи – пытались запугать, гнали со двора. Могло и до драки дойти.

Банды продолжали кружить по округе – и при заходе очередного атамана в Букановскую, на квартирку, которую снял Шолохов, указал бы если не первый, то третий прохожий точно.

С мнимой высоты нынешних времён шолоховская работа может показаться не самой чтимой, хотя смысл её ясен: Советской России надо было восстанавливать производство – запускать и прежние заводы с фабриками, и, главное, строить новые – в огромном количестве. Одну интервенцию отразили – следующей было не избежать. Страна должна была совершить гигантский производственный рывок, иначе её ждали – в самом прямом смысле – порабощение и распад.

Для всех великих задач требовалось неслыханное количество пролетариата. Миллионы крестьян перемещались в города, чтоб освоить новые рабочие профессии. Тем временем пролетариат, а также инженеров и всех прочих служащих надо было чем-то кормить. Не взваливая на хлеборобов непосильных задач, страна не спаслась бы. Она выжимала из крестьян все соки, чтобы жить, двигаться, побеждать.

Если хлебороб налог не сдавал – на него имелась управа: продовольственная тройка в составе председателя окрисполкома и представителей окркома РКП(б) и окрпродкома.

Задача была: не потерять ни пуда. Работали с маниакальным упрямством.

Обмер сделали? Сделали. Сколько с такой величины посевных площадей должно быть сдано урожая? Столько-то. Что хочешь делай, – хоть землю рой когтями, – а сдай.

И сдавали.

Какие качества должен был Шолохов иметь для своей работы?

Жёсткость, упрямство, последовательность, честность. Но вместе с тем, чтоб сразу в раздор с местным населением не войти, ещё и обходительность, и наблюдательность.

А то утром выйдешь на работу – а тебе тюк по затылку мотыгой – и отгулял Миша.

Как в шолоховском рассказе «Чужая кровь»: «Нагнулся Гаврила над белокурым, вглядываясь в почерневшее лицо, и дрогнул от жалости: лежал перед ним мальчишка лет девятнадцати, а не сердитый, с колючими глазами продкомиссар. Под жёлтеньким пушком усов возле губ стыл иней и скорбная складка, лишь поперёк лба темнела морщинка, глубокая и строгая».

В Букановской нет-нет, да и спрашивали: а лет-то тебе сколько, комиссар?

Отвечал: 20.

Себя и срисовал в рассказе: белокурый, с колючими глазами – мальчишка.

* * *

Едва ли не первым знакомым Шолохова в Букановской стал Пётр Яковлевич Громославский. Будущий тесть, отец его жены, дед его детей.

В ту пору было Громославскому 52 года. Говорил он, под стать фамилии своей, басом, рост его был под метр девяносто и сложение – соответствующее. Происходил Пётр Яковлевич из хутора Краснокутского, окончил Усть-Медведицкое епархиальное училище, а в Букановскую попал в 1890 году: молодой учитель, 20 лет от роду, приехал сюда преподавать. От первого брака у него осталось два сына, Виктор и Василий, от второго – сын Иван и четыре дочери: старшая Мария, следом Лидия, Анна, Полина. Второй женой его стала купеческая дочь Мария Фёдоровна Шорникова, в приданое за неё отец дал 300 рублей денег и на две комнаты полную обстановку.

С 1908-го по 1915-й Громославский был атаманом станицы Букановской – его трижды переизбирали. Обученная ещё в детстве грамоте, жена руководила местной почтой, получая хорошую зарплату. Громославские держали три пары почтовых лошадей и нанятого ямщика. Жили они уже не на казачий, а на городской манер. Дом их был лучшим в станице: четырёхкомнатный, с парадным крыльцом, второе крыльцо выходило во двор. Обогревало дом несколько печей, посему имелся тёплый коридор – в казачьих куренях о таком и помыслить не могли. В зале висела хрустальная люстра. Лепнина на потолке, диваны, кресла, наконец, настоящая большая библиотека – всё это говорило о достатке и высоком уровне.

С 1916 года отец семейства помогал жене на почте и служил псаломщиком в Букановской церкви. Семья была верующая, в доме имелось, как отмечали все, множество икон. Но когда к ним комиссар Малкин заселился, в отданной ему комнате иконы пришлось поснимать.

Поначалу Пётр Яковлевич пытался выдержать нейтральную позицию, но, осознав, что новая власть явилась надолго, выбрал сторону большевиков. В 1919 году Громославский добровольно вступил в красную Слащёвско-Кумылженскую дружину, причём одного из сыновей – Ивана – привёл за собой. У старших, от первого брака, сыновей Василия и Виктора, давно уже отделившихся и отучившихся в духовных семинариях, были иные взгляды. Мы видим привычный раскол посреди семьи, но в редкой форме – молодые чаще шли за красных, старые за белых: здесь же наоборот.

Летом 1919 года Петра Громославского арестовали белые. Как уверял позже Шолохов, ему дали восемь лет каторги, но так как ссылать на каторжные работы его было некуда, отправили в Новочеркасскую тюрьму. Откуда он, освобождённый красными, вышел в начале 1920 года. Белогвардейской документации не сохранилось, и подтвердить шолоховскую версию мы не можем. По воспоминаниям букановских старожилов, Громославский вернулся вскоре после ареста. Его бы даже до Новочеркасска не успели довезти за это время. В 1920 году он занял должность заведующего станичным земотделом – ту же, что шолоховский отец в Каргинской.

Мария Петровна вспоминала: «Банды на Дону долго были. То белые станицу возьмут, то красные отобьют, а потом – снова… Как-то я два дня на чердаке пряталась – зарубили бы. Отец лошадей держал, почту. Пришли банды: “Давай лошадей!” – “Я, – говорит отец, – офицерам не подчиняюсь теперь. Я теперь подчиняюсь Красной Армии”. Убить хотели…»

Станица переходила из рук в руки 12 раз!

В первую же ночь по приезде продинспектор Михаил Шолохов, Пётр Яковлевич и местные казаки засели в сельсовете, проговорив часов пять. В очередной раз заметим, как уверенно нёс себя Михаил – никто, кажется, и подозревать не мог о настоящем его возрасте.

Вернувшись домой, Пётр Яковлевич поделился с женой:

– Только из-за тебя вернулся, чтоб не ругалась, а то б до утра сидели. Этот парень, чёрт подери, – что за ум, какая память великолепная, какой язык!..

Дочка Маша подслушала разговор родителей. Конечно же, едва зорьки дождалась, чтоб самой посмотреть: какой-такой молодой инспектор явился?

* * *

Мария Громославская к тому времени успела окончить семь классов всё того же, где отец учился, Усть-Медведицкого епархиального училища. В разгар Гражданской войны училище закрыли, а учащихся распустили по домам. Родившейся в 1902 году, ей уже исполнилось двадцать, и она была старше Михаила на три года, хотя о том никто не знал.

Вспоминала: «Мой отец, Пётр Яковлевич, приучал всех детей к труду. Мне доставалось больше других работать по дому: и коров доила, и за конём ухаживала, и в огороде, и на бахче работала. Когда сёстры учились в Усть-Хопёрской, я уже учительствовала. Утром коров подою, печь затоплю и иду на работу. С работы приду, по хозяйству управлюсь, только сяду на лавочке посидеть отдохнуть, глядь – уже коровы идут домой. А я сижу и думаю: «Что же они так рано идут…»

Поработав в Букановской школе учительницей, Мария устроилась в местном исполкоме. И при отце, и паёк какой-никакой.

«С Михаилом Александровичем мы познакомились, когда шли с Лидой, сестрой моей, с работы, с бахчи, картошку подбивали (окучивали). Как раз дождь прошёл, мы в грязи все, выпачкались по дороге. А он – навстречу, заговорил с нами, спросил, откуда мы идём… Это было вскоре после его приезда в Букановскую».

Девушки Шолохову понравились, причём обе – и Лида, и Маша. Лида, пожалуй, даже чуть больше. Обе незамужние и миловидные, Мария – уже пошедшая в красивую бабью стать, Лида – семнадцатилетний цветок.

Полюбоваться на сестёр Шолохов мог в любой день – они ежедневно встречались в исполкоме. Мария Петровна: «Я и на работе, бывало, стеснялась на него смотреть, сижу с бумагами целый день и головы не подниму. А понравился он мне сразу…» Однако поговорить толком не удавалось – не будешь же при всех какую-то из сестёр на улицу вызывать.

Встретив Петра Яковлевича и напустив серьёзности, Михаил обратился с предложением:

– Мне для работы нужен статист: иначе, пока замеряю все участки и сведу воедино показатели, работать окажется некогда. Мария Петровна и Лидия Петровна для такой работы очень подходят.

Отец только бровь поднял: ишь ты, какой ловкач!

Мария Петровна: «И тут как-то вскоре Михаил Александрович заболел».

Не с тех ли дней в рассказе «Чужая кровь» зарисовка о том, как казачья семья выхаживала продкомиссара: «Четвёртые сутки лежал он в горнице шафранно-бледный, похожий на покойника… Каждый день Гаврила вставлял ему в рот свой потрескавшийся, зачерствелый палец, концом ножа осторожно разжимал стиснутые зубы, а старуха через камышинку лила подогретое молоко и навар из бараньих костей».

Шолохову разыскали фельдшера. Мария Петровна вспоминает: «У больного был сильный жар. Нужен был лёд, лёд в Букановской был только у нас (каждую весну погреб набивали льдом), больше ни у кого льда не было. Я говорю Лиде: “Надо отнести ему лёд”; она отнесла, я сама стеснялась… Потом фельдшер говорил, что лёд очень помог в лечении».

С Лидой у Михаила и завертелось: подмигивания, улыбки.

Букановские уверяли потом: один поцелуй у Лиды он сорвал.

Тем временем Марию Петровну мобилизовали в статистики. Вспоминает: «Когда стало Михаилу Александровичу немного легче, мы с двоюродной сестрой Антониной, которая тоже работала статистиком в исполкоме, пошли к нему на квартиру. Что-то надо было узнать по работе, уточнить с бумагами. Он был ещё слаб, но уже выздоравливал. В комнате был цветок, китайская роза, и как раз один цветок расцвёл. Он сорвал его и подарил мне. И ещё подарил маленькую яркую красную звёздочку, такую, как на красноармейские фуражки прикалывали».

Звёздочку и розу взяла, но сама, верно, думала: что ж он, сразу и за Лидой, и за мной ухаживает? Как быть-то?

Мария Петровна сама признавала: Лида была самой красивой из всех сестёр Громославских. Но по казачьим законам было так: если казак знакомится с сёстрами – внимание он обязан оказывать старшей.

* * *

Признаться, в ту пору он не только за сёстрами Громославскими ухаживал. Пока учился на продинспектора, Шолохов не раз и не два по дороге домой заглядывал в Ясеновку. Как Григорий Мелехов заглядывал в разорённое имение Листницких – так же.

В Ясеновке у Михаила завязались тёплые отношения с внучкой помещицы Анастасией Дмитриевной Поповой. Отцом её был тот самый барин Дмитрий, что ухаживал за матерью Шолохова задолго до его рождения – и от которого она понесла. Если б то дитя выжило, а дальше всё сложилось бы, как сложилось, – у Шолохова была бы сводная сестра по матери. Соответственно, эта покойная девочка была бы сестрой по отцу той самой Анастасии, за которой он теперь ухаживал.

Судьбы извороты!

Анастасия тоже училась в Усть-Медведицкой гимназии – наверняка они с Машей Громославской видели друг друга, – пока это учебное заведение не закрыли.

Шолохов слал Анастасии нежнейшие письма. Младшая её сестра Ольга подсмотрела в тех письмах одну фразу: «Ещё не успеют распуститься клейкие листочки в Вашем саду, как я приеду к Вам и буду целовать края Вашей одежды». Получается, писать он начал ей, как минимум, зимой – в самом начале 1922-го.

Весной и летом он несколько раз – по пути из Букановской в Каргинский и обратно – будет заезжать в Ясеновку. Однажды, решившись, сделает Анастасии предложение. 17 лет – и такая решительность! Родителей о своих планах даже не оповещал.

Та ответит:

– Я старше вас.

– Я люблю старше себя, – упрямо скажет он.

Она откажет. Близких отношений у Анастасии и Михаила не сложится. Но, вполне возможно, в те визиты в разговорах с ней, с её младшей сестрой Ольгой, с дворовыми и местными людьми, он понемногу достроил картину тех трудных отношений между его родителями и её родителями, что так или иначе лягут в основу основной любовной коллизии «Тихого Дона».

Через два года Анастасия вышла замуж за вёшенского агронома – малоросса по происхождению – Антона Васильевича Кули-Баба. В «Тихом Доне» фигурирует герой по фамилии Геть-Баба: Михаил запомнит своего соперника. «Геть» в переводе с малоросского означает – «вон, уходи».

Когда у Шолохова выйдет первая книжка – «Донские рассказы», он подарит её Анастасии – похоже, чувство к ней было у него крепким. Книгу и письма Анастасия выкинет. Шолохов об этом знать не будет.

Работая над «Тихим Доном», он будет заезжать в гости к Анастасии и её мужу Антону Васильевичу Кули-Баба, чтобы почитать им первые главы, – словно бы поверяя семейные предания людям, которые – просто по факту родства – были причастны к тем коллизиям, что творились в романе. Быть может, читая, поглядывал на Анастасию, пытаясь понять: догадалась ли она, какие тут истории рассказаны?

…Когда Шолохов станет знаменит на всю страну, у Анастасии – в девичестве Поповой, а теперь Кули-Баба – спросили: не жалеет ли она, что отказала будущему писателю?

– Нет, – коротко ответит та.

То, что она выкинула его первую книжку с автографом и письма, может означать две вещи. Либо она догадалась, кого потеряла, но даже сама себе не пожелала в этом признаться – потому и постаралась избавиться от любых артефактов, что могли ей о том напомнить. Либо она была элементарно глупа. Но шолоховские к ней чувства и сам факт, что он приезжал в её семью читать ей главы «Тихого Дона», не позволяют так думать про Анастасию. Были в ней и ум, и очарование.

Значит, говоря «нет», она отрезала возможность к любому обсуждению сложной для неё темы.

* * *

В Букановской у Шолохова появились новые товарищи: бывший военком Михей Нестерович Павлов, который теперь тоже работал по налоговой линии, и Георгий Семёнович Журавлёв – председатель сельсовета.

Журавлёв был из местных казаков, родился в Букановской в 1889-м. В армии проштрафился – то ли ударил, то ли пообещал прибить офицера, – получил четыре года ссылки, полтора из которых работал в кандалах в сибирском руднике. Вернулся с поселения после Февральской революции, ушёл к красным, воевал, был членом станичного ревкома, участвовал в разгроме банды Фомина. Павлов родился в 1891 году на хуторе Ожогине. С 1913-го служил в 14-м донском казачьем полку. После революции ушёл к красным. Гонялся за Фоминым, и весной 1920-го, будучи командиром отряда, добивал остатки фоминского отряда.

Михей Павлов и Георгий Журавлёв под своими именами появляются в «Тихом Доне». Первого на страницах романа упоминает сам Фомин: «Военкомом там Михей Павлов, парень он боевой, но силёнок у него маловато, и он едва ли пойдёт встречать нас». Второй появляется в схожем контексте: «Фомин знал, что командует конной группой Егор Журавлёв – напористый и понимающий в военном деле казак Букановской станицы».

Сами формулировки оставляют ощущение, что Шолохов на страницах романа как бы благодарит Павлова и Журавлёва – за свою букановскую молодость, за рассказы, которые так пригодились во время работы над последним томом романа.

Павлов был, между прочим, человеком читающим. Младшая его дочь, Роза Михеевна, рассказывала: «…однажды Шолохов приходит к папе и говорит: “Ты же любишь читать, давай я тебе рассказ прочитаю!”

Михей Нестерович: “Какой, Миш?”

Шолохов: “Вот слушай” (и прочитал вслух свой рассказ).

“Ты когда его написал?”

“Ночью сегодня! Посидел и написал!”».

Что в Букановской сочинял Шолохов – неизвестно. Едва ли это наброски к «Донским рассказам», скорее юмористические зарисовки, наподобие первых опубликованных им фельетонов.

* * *

17 июня Шолохов сделал первый доклад окрпродкомиссару Верхнее-Донского округа Шаповалову. С точки зрения профессиональной, работу он свою знал: в Каргинской так или иначе занимался схожими делами. Не знал он только того, что первый же месяц его работы окажется сущим ужасом.

Начинается доклад бодро: «С момента назначения меня Букановским станналоговым инспектором и с приездом своим к месту службы, мною был немедленно в 2-х дневный срок созван съезд хуторских советов совместно с мобилизованными к тому времени статистиками, на котором были выяснены взаимоотношения со статистиками и хуторскими советами и те обязанности, кои возлагаются как на тех, так и на других… На следующий же день по всем хуторам ст. Букановской уже шла работа по проведению объектов обложения. С самого начала работы твёрдо помня то, что все действия хуторских Советов и статистиков должны проходить под неусыпным наблюдением и контролем инспектора, я немедленно отправился по своему району, собирая собрания граждан по хуторам».

Шолохов отладил работу статистов, дважды посетил все хутора станицы и «во избежание… злонамеренных укрытий» лично следил за тем, «чтоб домохозяева являлись для дачи сведений не по одиночке, а группами по десять человек и давали сведения за круговой порукой».

«К 26 мая, т. е. через пять дней работа уже была окончена… После того, как были представлены списки, пересмотрев их совместно с станисполкомом, выяснилось, что, несмотря на все ранее принятые меры, граждане чуть ли не поголовно скрыли посев».

В силу того что связи с окружкомом не было никакой, – любой запрос возвращался обратно недели через две, – приходилось, пишет Шолохов, «под свою личную ответственность принимать… решительные меры по борьбе с массовым сокрытием посева».

Собрав комиссию из четырёх человек, сам-пятый, Шолохов совершил ещё один объезд всех хуторов. Где-то агитировали, где-то проводили повторные обмеры, где-то давили на совесть. Насилия не применяли. «По окончании проверки результаты были получены более чем блестящие. Количество фактического посева увеличилось чуть ли не в два раза против прежнего… Смогу с твёрдой уверенностью сказать, что в моей станице укрытого посева нет, а если и есть, то в таком минимальном размере, что не поддаётся учёту».

На этом месте реляция вдруг меняла тональность:

«Если же цифра задания обязательного посева на ст-цу Букановскую слишком резко расходится с настоящим фактическим посевом, то на это можно сказать только одно, что ст. Букановская, по сравнению с другими станицами округа, в экономически-материальном положении стоит самой последней. Семена на посев никем не получались, а прошлогодний урожай, как это Вам известно, дал выжженные, песчаные степи».

И далее: «В настоящее время смертность, на почве голода по станице и хуторам, особенно поражённых прошлогодним недородом, доходит до колоссальных размеров. Ежедневно умирают десятки людей. Съедены все коренья и единственным предметом питания является трава и древесная кора. Вот та причина, благодаря которой задание не сходится с цифрой фактического посева».

Вот в какую ситуацию он угодил! Надо собирать налог – забирая и скот, и часть урожая, – а люди не просто голодают, а мрут.

И вся изначальная победительность интонации скрывала на самом деле одно: он так и не смог собрать соразмерный запросам окружного комиссариата объём налога.

Впечатления тех месяцев легли в основу, пожалуй, самого страшного из числа ранних шолоховских рассказов – «Алёшкино сердце»:

«…жестокий восточный ветер дул с киргизских степей, трепал порыжелые космы хлебов и сушил устремлённые на высохшую степь глаза мужиков и скупые, колючие мужицкие слёзы. Следом шагал голод. Алёшка представлял себе его большущим безглазым человеком: идёт он бездорожно, шарит руками по посёлкам, хуторам, станицам, душит людей и вот-вот чёрствыми пальцами насмерть стиснет Алешкино сердце.

У Алёшки большой, обвислый живот, ноги пухлые… Тронет пальцем голубовато-багровую икру, сначала образуется белая ямка, а потом медленно-медленно над ямкой волдыриками пухнет кожа, и то место, где тронул пальцем, долго наливается землянистой кровью.

Уши Алёшки, нос, скулы, подбородок туго, до отказа, обтянуты кожей, а кожа – как сохлая вишнёвая кора. Глаза упали так глубоко внутрь, что кажутся пустыми впадинами. Алёшке четырнадцать лет. Не видит хлеба Алёшка пятый месяц. Алёшка пухнет с голоду».

Он насмотрелся всего этого на целую жизнь вперёд.

* * *

С 25 июля 1922 года продовольственные работники были переведены в разряд военнослужащих. Продкомиссар Михаил Александрович Шолохов получил военную форму: гимнастёрка, галифе, сапоги. Она ему очень шла. Подтянутый, обаятельный, крепкий. На ношение оружия он теперь тоже имел право. Однако главная опасность его подстерегала вовсе не со стороны кружащих по Дону банд.

Вести работу в те дни и месяцы, когда в одном курене ещё держатся, в трёх других люди от голода доходят, а в иной зайдёшь, а там все умерли, – то ещё испытание.

В письме к своей доброй знакомой Евгении Левицкой от 22 июля 1929 года Шолохов писал: «Я вёл крутую линию, да и время было крутое; шибко я комиссарил, был судим ревтрибуналом за превышение власти…»

Мария Петровна отмахивалась, когда у неё спрашивали – было ли такое: «…выдумщик. Никогда и ничего не превышал. Я же с ним ходила по дворам. И не раз. Зайдём в курень, а там ребятишек, как цыплят, мал мала меньше. Он, не раздумывая, говорил сразу: “Тут брать нечего”…».

На веру мы не можем принять ни слов Шолохова – он вполне мог чуть драматизировать и без того драматические события, – ни оправдательных речей его жены: жёны тоже не всё знают.

Продкомиссару Шаповалову был направлен анонимный донос о самовольных действиях Шолохова. Ему вменялось в вину «преступное отношение к политике налогообложения». В основание доноса лёг ряд случаев, когда Шолохов позволил себе действовать сообразно своим представлениям, а не «политике налогообложения». Судя по всему, в одном дворе он мог «шибко комиссарить», а в другом – самолично решить, что эта семья налогом не облагается. Переругался с собственными подчинёнными из станичной тройки, слушать никого не хотел, в итоге 31 августа 1922 года был отстранён от занимаемой должности и арестован.

Его забрали со съёмной квартиры – мелкий провожатый тыкал штыком в спину. Препроводили в подвал ждать решения ревтрибунала. Пока сидел, мысли к нему могли прийти какие угодно: а вот возьмут и к стенке поставят товарищи – что тогда, Мишка?

Писателю Анатолию Софронову в 1961 году так и сказал: «Два дня ждал смерти… Жить очень хотелось…»

Суд признал семнадцатилетнего комиссара виновным в «превышении власти». Шолохов получил год условно, который, впрочем, то ли не был толком оформлен, то ли составленные бумаги затерялись. Вся эта история обещала неприятности огромные, а обернулась на тот момент стремительным обрушением только-только начавшейся советской карьеры.

Покомиссарил, и хватит.

Галифе и сапоги сдал. Даже не успел к Анастасии Даниловне в Ясеновку в таком виде заявиться. А так хотел: может, передумала бы и пошла замуж за него…

* * *

Что же в итоге? Четыре месяца работы продинспектором, часть этого срока – в составе станичной тройки, которая могла принять любое решение, вплоть до расстрела, месяц – в составе Красной армии: вот трудовая и боевая биография Шолохова.

Немного – но и немало.

Для будущей и главной его работы – летописца казачьего Дона, русской жизни, Гражданской войны – вполне хватило.

В литературе далеко не всегда автор лично испытывает сам всё то, что испытывают его герои. Пожалуй, и необходимости такой нет. Непосредственные участники книг не пишут. А если и пишут, то проходят эти книги по разряду «человеческого документа» – записок, мемуаров, воспоминаний.

Вместе с тем никакой литературы не делается, если автор, обладая нулевыми знаниями, вульгарно и огульно подменяет опыт – фантазией.

У Шолохова знание эпохи и быта сложилось подетальное: он там был, он рисковал юной головой, он принимал решения, он носил форму, он ложился спать, еженощно ожидая выстрела в окно. Никаких поблажек от судьбы он не имел. Он, наконец, знал, видел, слышал всех, о ком будет писать. Был не соглядатаем со стороны – а одним из гущи людской.

Ему ещё предстояло и военную форму надеть, и воинские звания получить, и работать в государственных учреждениях – но много позже и совсем в ином статусе. А теперь судьба его, имевшая столь лихой зачин, разом утеряла колесо и завалилась на бок.

Букановскую он покинул с позором. В тот день, в Каргинскую возвращаясь, мог сказать себе: «…зато лишнего греха на душу не возьму и у детей последний хлеб не придётся отнимать…»

Но как теперь ему было жить?

Он – виновный, он – осуждённый, его, как контру, под прицелом водили и в подвале держали.

Столько лет ушло на то, чтоб вырваться из той западни, куда попал с рождения – как незаконный, поперечный, нахалёнок, бесправный сын беспутных родителей, – и на тебе, снова начинай сначала, татарчук.

* * *

Явился к родителям. Сказал: всё, отслужил своё.

Три года шёл к тому, чтоб стать полноправным бойцом Красной армии; но жизнь оказалась беспощадной и привередливой – взяла и выпихнула на обочину.

И вот ты снова никто; бери вон удочки и дуй за рыбой на Чир, может, поймаешь чего.

Мать – измордованная трудом, надрывающаяся на всех работах, какие только подворачивались, поглядывала с затаённой тоской, – должно быть, как отца, потащит судьба волоком Мишу, обивая о все углы. А такой славный мальчишка рос, такой головастый. Вот ведь шолоховская судьба – на отцовский круг выводит опять сына.

К Александру Михайловичу заходил брат Пётр, два года как вдовец, тоже работавший то на одной, то на другой советской должности при исполкомах и налоговых службах. В анкетах он записывал, что прежняя его работа: «мыловар». А Пётр ведь, напомним, был у купца Лёвочкина правой рукой, и десятками, а то и сотнями тысяч рублей распоряжался. А теперь его потолок был – помощник делопроизводителя.

Пётр приносил бутылку за пазухой. Анастасия Даниловна не скандалила – накрывала им скудной закуски, сама уходила: осень близилась, работы невпроворот – соленья заготовить, соседям, за ведро картошки, собрать урожай, да мало ли – были бы бабьи руки, а тяжесть им отыщется.

Братья усаживались за стол, закуривали и с той минуты дымили без устали едким табаком, понемногу исчезая в клубах дыма. Разливали по одной, второй, третьей – и теплели у них сердца, начинали что-то вспоминать, смеяться, – и приходило тихое ощущение, что всё ещё поправимо.

Возвращалась мать; прибирала со стола.

Сына ни в чём не попрекала: он и сам себе места не находил.

Все попрёки Анастасия Даниловна давно извела на отца – ну и толку? С утра, снова хворый, еле бродил Александр Михайлович по двору. Работник из отца был никакой. Да и сын, признаться, тоже был не помощник. В силу объективных причин ни казачьего, ни крестьянского труда Михаил толком не знал. Он просто им не занимался никогда: с детства кружил по гимназиям, дома жил наездами, редко.

Отец то держал собственную лавку, то в чужой работал приказчиком – толкового хозяйства у них не было. Да, мельница имелась, но и та недолго, а работали там знающие своё дело мужики. Потом началась Гражданская и все эти бесконечные переезды, скитания – один день под своей крышей, месяц под чужой, – так что, не сложилось у Шолоховых с мужицкими делами.

Ну, лошадь он, конечно, умел запрячь и распрячь: в Плешакове и в Рубежном у них были свои лошади. Однако пахать и сеять ему не приходилось, и ремёсел Михаил никаких не знал. Просто некому и некогда было его обучать этому. Да и не искал он себе дела ни в крестьянской жизни, ни в ремесленной – другие пути смутно виделись ему впереди.

Глава пятая
Москва бездомная

На семейном совете сказал: в Москву поеду – поступать на рабфак.

В постановлении Наркомпроса РСФСР от 11 сентября 1919 года рабфак был определён как учебное учреждение, где готовили рабочих для поступления в вузы. Длительность обучения составляла 1–2 года, оно было бесплатным, более того – учащиеся получали стипендию.

В октябре Михаил тронулся в путь. Одет был не по зиме: но надеялся к холодам заработать на добрые валенки и на шарф.

Бричка, 160 вёрст до железнодорожной станции – тот же самый путь несколько раз проделывали герои «Тихого Дона», – время подумать, надышаться степным ветром.

…Поселился он в Москве там же, откуда уезжал когда-то – у родственника по отцовской линии Александра Павловича Ермолова – в Долгом переулке на Плющихе, где жил, когда учился в Шелапутинской гимназии.

Михаил сразу дал понять, что при первой же возможности съедет: годы были тяжёлые. Однако встретили его тепло – и с этой семьёй он будет дружить ещё долгие-долгие годы.

На рабфаке спросили: из каких будете, товарищ?

Ответил: продкомиссар – сам в папахе, в шинели, в сапогах. Грешным делом верил: подействует.

Не подействовало.

Принимались по большей части выходцы из рабочих, желательно с производственным или фабричным стажем, а главное – по направлению комсомола. А он не комсомолец и вообще с условным сроком. В судимости своей он, конечно, не признался, но в любом случае ему присоветовали ехать за направлением и уже с ним возвращаться. А то много тут таких желающих – забесплатно учиться и стипендию получать…

Жизнь скользила, как мокрый камень под ногой.

Шолохов отправился на биржу труда – улица Большая Бронная.

Но и надежды на хоть сколько-нибудь пристойную должность оказались тщетны: образования-то нет. В Москве на тот момент насчитывалось более ста тысяч безработных.

В «секции чернорабочих» пристроили его грузчиком на Ярославском вокзале. Потом устроился каменщиком – укладывал мостовые в проулочках, ведущих к храму Христа Спасителя.

В автобиографии скажет: «Жил на скудные средства».

Проще говоря: ничего не жрал целыми днями.

В декабре, поняв, что московскую зиму может и не осилить в своей шинельке, вернулся в Каргинскую.

* * *

Если бы из Шолохова получился отличный продинспектор и пошёл бы он по служебной, по военной линии вверх, – когда б он ещё остановился и задумался: а не рассказать ли о том, что знаю?

Могла б работа его увлечь, затянуть. Хоть и примерялся он к сочинительству, как было сказано, давно. В богучарской школе – раз. В кружилинском театре – два. В Букановской исхитрился меж объездами хуторов написать первый свой фельетон. А тут у него образовалась целая зима с 1922-го на 1923-й.

Читал всё, что попадалось в руки – газеты, книги, старые журналы, а по ночам карябал что-то на клочках бумаги. Написал несколько абзацев и не столько смотрел, сколько прислушивался к листу бумаги: отзывается ли написанное хоть где-то.

Надо было научиться составлять слова со словами.

Ничего у него ещё толком не получилось тогда.

Первых шолоховских набросков не сохранилось, но, думается, он по-прежнему пробовал себя в юмористических жанрах – писал «сценки», «случаи». К большим темам ещё не решался подступаться.

Кажется, он даже не догадывался ещё, что казачья жизнь, казачий быт могут быть истинным предметом литературы. Книги – они же обычно про «другое». Да, была, конечно же, повесть «Казаки» у Льва Толстого, но даже там в центре повествования – барин, аристократ, с городскими своими рефлексиями явившийся в казачий, – правда, не донской, а терский – мир.

Революция не только совершила неслыханный переворот в государственности и сознании миллионов. Благодаря революции на литературную авансцену вышло простонародье – мужики, рабочие, батраки, жители имперских окраин – и вывело в свет неслыханное количество персонажей, совсем недавно не имевших никакого представительства ни в прозе, ни в поэзии.

Оптика перевернулась.

Ранее в народную гущу окунался городской человек, с бо`льшим или меньшим успехом пытаясь осознать – с чем столкнулся он, кто здесь обитает. Теперь же повествователем начал выступать тот, кому ещё вчера слова не давали.

Да, был Горький – с его бродягами, работягами, жителями дна, среди которых он был именно что свой, – просто обретший голос, сумевший заговорить так, чтоб стать услышанным. Именно поэтому Горький по праву занял место отца-основателя советской литературы: вообразить себе в подобном качестве Мережковского, Бунина, Леонида Андреева или Бориса Зайцева невозможно.

Но даже огромный опыт Горького не предполагал того аномального разнообразия типажей, что вот-вот явятся в русскую словесность со всех концов страны. Сибиряки Всеволода Иванова, дальневосточные партизаны Александра Фадеева, архангельское простонародье и «барсуки» Леонида Леонова, будённовцы, одесситы, обитатели еврейских местечек Исаака Бабеля, арзамасские, ушедшие в свой поход мальчишки Аркадия Гайдара, и так далее, и тому подобное. В литературу хлынет народ: корявый, великий, огромный.

Все вышеназванные авторы были молоды или очень молоды.

Все они начали главные свои прозаические вещи почти одновременно.

Совместное вхождение их в литературу – история беспрецедентная.

Аркадий Гайдар начинает повесть «В дни поражений и побед» в 18 лет и закончит в 20. В 23 он уже напишет классическую свою повесть «Школа». Когда Гайдар говорил о себе, что у него обыкновенная биография в необыкновенное время, он мог иметь в виду как беспримерно раннюю военную карьеру, так и карьеру литературную – характерную для ряда его сверстников.

Был, скажем, такой знаменитый в своё время писатель Григорий Мирошниченко, тоже 1904 года рождения. Как и Гайдар – в 16 лет командовал кавалерийским полком, писать начал в 19, в 24 года привёз Горькому свою повесть «Юнармия», которая наряду с повестями Гайдара вошла в канон советской классики для подростков.

Артём Весёлый впервые опубликовался в 18 лет, в 21 год начал работу над самой главной своей, великой книгой – «Россия, кровью умытая».

Весной 1918 года состоялась первая публикация Андрея Платонова как прозаика: ему тоже тогда было всего 18 лет.

Александр Фадеев начал повесть «Разлив» в 21 год, и в 22 завершил. В 25 лет он уже автор классической повести «Разгром».

Первый рассказ Исаак Бабель опубликует в 19 лет. Он уже будет совершенно бабелевский, со всеми приметами авторского стиля. В 26 Бабель начнёт свои «Одесские рассказы».

Юрий Олеша публиковался с 16 лет. В 25 он – автор романа-сказки «Три толстяка». В 27 – романа «Зависть». Больше ничего соразмерного за последующие 33 года Олеша не напишет.

Вениамин Каверин напишет первые рассказы в 20 лет, в 23 выпустит первый роман – «Девять десятых судьбы».

Всеволод Иванов публикует первые рассказы в 22 года, в последующие четыре года он сочинит повести «Партизаны», «Цветные ветра», «Бронепоезд 14–69». Ничего лучше, чем эти вещи, Иванов уже не создаст никогда. Молодым по сути человеком он пережил поразительный расцвет дара.

В 23 года Леонид Леонов пишет целую россыпь шедевральных рассказов и повестей – от «Бурыги» до «Петушихинского пролома». В 24 – он автор романа «Барсуки», который войдёт в советский литературный канон.

Николай Островский первую свою повесть пишет в 23 года, а в 26 создаёт культовый роман «Как закалялась сталь».

Почти в каждом из этих случаев наблюдался необъяснимый, немыслимый рывок – вчера ещё косноязычный подросток, который еле сводил расползающиеся слова в предложения, не слишком учёный, – никто из перечисленных не имел к началу литературной деятельности высшего образования, – никаких, строго говоря, надежд не подававший вдруг возносился на такую высоту, что вставал в один ряд с титанами мировых литератур.

Впрочем, не «вдруг» – череда революций и войн выплавила небывалое поколение.

Шолохов вступил в 1923-й: именно в этом году он начнётся как писатель. Ему идёт девятнадцатый год – он приступит к литературной работе чуть позже, чем Гайдар и Артём Весёлый, в том же возрасте, что Андрей Платонов, и чуть раньше, чем Фадеев с Леоновым. Но, в сущности, все они были сверстниками – потому что отсчёт шёл по Гражданской. Они взрослели в эти клокочущие годы. Родившиеся на десять лет позже Гайдара и Шолохова уже не имели подобного опыта и восполнить его не могли. Родившиеся на десять лет раньше Леонова или Бабеля пришли к революции уже сложившимися людьми, не умея её принять как форму существования.

У этих же юность мира совпала с их собственной юностью.

Перед нами наделённое неслыханным опытом поколение, родившиеся плюс-минус в десятилетие с 1895-го по 1905-й. Шолохов заскочил в последний вагон.

Впрочем, в истории советской литературы имеется даже более обескураживающий пример: мы говорим о самом младшем прозаике того призыва – Юрии Германе. Он родился в 1910 году, и попасть в число литераторов, шагнувших в литературу в двадцатые вроде бы никак не мог. Но так сложилось, что отец Германа был офицером, а мать – сестрой милосердия. С четырёх лет ребёнок жил, как сам признавался, среди пушек и солдат, ну и – по госпиталям. Он детским зрением застал и Первую мировую, и Гражданскую: будущий писатель едва не погиб при переправе через Збруч.

Итог стремительного взросления: в 17 лет Герман написал роман «Рафаэль из парикмахерской», тут же опубликованный, в 20 – второй роман «Вступление», принесший ему успех и признание. В 22 года в числе виднейших советских литераторов он уже присутствовал на знаменитой встрече со Сталиным, состоявшейся у Горького дома.

В этом смысле шолоховский пример вовсе не исключителен – а скорее типичен.

* * *

В январе 1923-го ничего не предвещало, что у Шолохова хоть что-то получится. Он промыкался в Каргинском до конца весны. Пытался по комсомольской линии добыть направление на рабфак, но не вышло. Весна вынудила принимать решение: двое безработных – отец и сын – на шее у одной Анастасии Даниловны – ну ни в какие ворота. Отец к тому же постоянно болел.

В мае Михаил Шолохов снова в столице. Поселился по адресу: Георгиевский переулок, дом 2, квартира 5. Снова грузил, мешки таскал, камни ворочал: худенький, на самом деле подросток – и роста малого, и сложения никак не богатырского, только характер поразительной крепости.

Впрочем, вопреки внешним данным Шолохов с ранней молодости отличался ещё и удивительной физической силой. В донских краях проводили особое соревнование – поднять зубами двухпудовую гирю. Требовалось взять гирю зубами за обмотанную тряпкой рукоять и поднять над головой так, чтобы она встала вертикально. Он это проделывал!

В августе получил первую не чернорабочую должность – счетовод в жилищном управлении № 803 на Красной Пресне, 23-й дом. В каргинских конторах, спасибо Александру Михайловичу, обучился всяким бумажным работам. Все эти месяцы он читает, пытается что-то писать, снова читает, снова пишет; им уже овладел этот зуд – сказать своё слово.

Шолохов понемногу догадывался, что увиденного им к 18 годам может хватить не то чтоб для литературы, но хотя бы на разовое выступление: чтобы люди узнали, как там у них было – на Верхнем Дону. Там в те годы не оказалось больше никого, кто был готов стать летописцем страшных событий. Он один такой сыскался – от Богучара до Каргинской, от Вёшенской – до Букановской.

Высший замысел в том просматривается: свидетелей Гражданской войны не ссыпали в одно место – где-нибудь под Тулой, – а высадили, взрастили по всей стране, чтоб отовсюду донесли весть. И у Шолохова имелось своё донесение, пусть и не сформулированное ещё.

Первое, о чём должно задуматься пишущему человеку – поиском себе подобных. Шолохов мог попытаться примкнуть к самым разным литературным группировкам: их тогда существовало немыслимое количество, особенно поэтических. Но, кажется, он заранее определился, куда ему надо. В комсомольский круг! Ничего другого, скорее всего, он и не знал толком.

Здесь стоит проговорить очевидное: ни донские трагедии Гражданской войны, ни разорение отца, ни отказ принять его в комсомол и в ЧОН, ни жесточайшие неудачи в Букановской, – ничто из перечисленного не озлобило Шолохова и не сделало его врагом большевизма. Он с муравьиным упрямством двигался в сторону новой власти, чтоб выучиться у неё писать, работать, выживать. Быть может, этот урок он усвоил ещё в те месяцы, когда полыхало Вёшенское восстание: большевиков не сломить, не переупрямить – с ними надо жить.

Ещё в октябре 1922 года по инициативе ЦК РКСМ было создано объединение молодых комсомольских писателей под названием «Молодая гвардия». Открылось издательство с тем же названием, начался и выпуск одноимённого журнала. Первоначально в группу входили поэты Александр Безыменский, Александр Жаров, Михаил Голодный. Компания была небольшая, но хваткая – практически все первые «молодогвардейцы» выбились в советскую комсомольскую классику. Поэзия первой начала осваивать Гражданскую войну и неслыханную постреволюционную новь. Прозе всегда нужен чуть более долгий разбег.

Писатель и ответственный секретарь «Молодой гвардии» Виктор Светозаров – как и все вокруг тогда, совсем юный, 20-летний, но успевший повоевать в Гражданскую, – запомнил: сентябрь, дождь – и вот первый выход Шолохова: «На приступках каменной лестницы писательского общежития, что располагалось на Покровке, 3, появился невысокого роста, белокурый, кудреватый паренёк, с крутолобым веснушчатым лицом. На пареньке сапоги со стоптанными каблуками, солдатская вылинявшая шинель, барашковая шапка времён мировой войны.

На втором этаже общежития в коридоре поэты читают стихи. Звучит едва слышный задушевный голос Михаила Светлова…

– Шолохов! – рекомендуется светлоглазый паренёк. – Слышал, что в этом доме живут поэты. Сам пишу рассказы. Вот пришёл познакомиться».

В общежитии том жили тогда участники Гражданской, писатели Артём Весёлый, Александр Фадеев, Юрий Либединский и множество иных «молодогвардейцев», чьи имена ныне забыты.

В общежитие Шолохова не взяли, но предложили посещать на общих основаниях литературные занятия. Что ж – и то неплохо.

К «молодогвардейцам» к тому времени прибился ещё один начинающий автор, на четыре года старше Шолохова – Василий Кудашёв. Из Рязанской губернии, до 17 лет жил в деревне, в 1919-м перебрался в Москву, работал на том же Александровском вокзале, где и Шолохов, чернорабочим, потом, как и Шолохов, вынужден был вернуться в свою деревню, но в 1922 году получил направление на рабфак и приступил к учёбе. Писатель Василий Ряховский запомнил Кудашёва как «несколько чудаковатого, милого и смешного, беспредельно преданного своей родине» человека.

Они с Шолоховым друг друга сразу опознали – и судьба зеркальная, и рязанские корни никто не отменял. После второго же занятия разговорились, сошлись, задружились. Почти всякому русскому гению судьба дарит дружбу человека, наделённого отдельными ангельскими полномочиями. Для Шолохова таким человеком стал Кудашёв – скромный, лишённый зависти, безотказный помощник в сотнях самых разных дел. Будто бы одной из жизненных задач Кудашёва была не только забота о семье и развитие своего малого, но честного дара, – но и пожизненная помощь одному знакомому гению в достижении заданной Господом высоты.

* * *

19 сентября 1923 года в газете «Юношеская правда» за подписью «М. Шолох» (Мелехов понемногу просматривается уже) был опубликован фельетон «Испытание». Нечто под Чехова, с говорящими фамилиями, только в новых реалиях: бывший партиец Тютиков получает поручение от секретаря уездного комитета комсомола проверить главу волостной комсомольской ячейки Покусаева. (Реальный, как мы помним, человек, с которым Шолохов и его отец работали в заготконторе № 32 – Шолохов сразу обозначит писательскую привычку использовать настоящие имена.)

Они вместе едут на подводе до станции, и Тютиков провоцирует (приказали же!) Покусаева, разводя всякую антисоветчину. Покусаев, разозлившись, начинает Тютикова бить-колотить. Еле выживший, весь в синяках и ушибах, Тютиков пишет отчёт: «Парень, несомненно, благонадёжный».

Не шедевр, хотя для газетной рубрики вполне себе ничего; ну так и Чехов не с шедевров начинал – и фельетонов этих накатал огромный том. Шолохов ограничился всего тремя, и если там имеется предмет разговора – то вот он. Одна из главных примет шолоховской прозы – органическая смесь комического и трагического: от первых рассказов, через десятки коллизий и множество персонажей «Тихого Дона» и «Поднятой целины» до самых последних глав из романа «Они сражались за родину».

Умение разыскать, услышать, прочувствовать комическое, но не унижающее человека начало – важнейшая психотипическая черта Шолохова. И, думается, не только его сочинений, но и самой личности: вспомните это его часто улыбающееся лицо, лукавые глаза – словно только что с дедом Щукарём перешучивался…

Чувство юмора на самом деле такая же уникальная черта человека, как отпечаток пальцев или сетчатка глаза. Лесков, Чехов, Зощенко, Бабель схожи в одном – они умели видеть смешное, но при этом спутать их невозможно. Юмор шолоховской прозы – интонационно, стилистически, сюжетно – никаких аналогов не имеет, он порождён казачьей средой, казачьей речью, казачьей мифологией.

В «Испытании» этого почти ещё нет, однако будущая шолоховская манера уже просматривается: не ходить за сюжетами далеко, брать – где родился и живёшь.

* * *

В начале ноября Шолохов, в числе остальных, получил задание что-нибудь к следующему занятию сочинить.

К своим годам он, как мы помним, не раз и не два ходил под смертью, сидел за одним столом с казачьими атаманами, для которых человека убить – плёвое дело, а потом с такими же большевистскими комиссарами общую работу делал, а потом излишки изымал в казачьих домах, а потом в подвале томился в ожидании суда, – и, между прочим, на сцене выступал, и агитировать мог, и пропагандировать, – но первое своё прилюдное литературное выступление, как вспоминают, переживал волнительно.

Занятия проходили в общежитии, в комнате Марка Колосова – ещё одного «молодогвардейца», на два года старше Шолохова, вчерашнего бойца Красной армии, будущего видного комсомольского писателя и литературного редактора романа Николая Островского «Как закалялась сталь».

На первом шолоховском выступлении предположительно присутствовали: Василий Кудашёв; начинающий писатель Георгий Шубин, 1906 года рождения; Яков Шведов, ровесник Шолохова, с 1905-го, из тверских крестьян, будущий автор «Орлёнка» и «Смуглянки»; Александр Исбах, на год старше Шолохова, будущий литературовед, автор рассказов о Ленине и жизнеописания Фурманова; одна очень приметная, декадентской красоты девушка – дворянка по происхождению, двадцатилетняя Валерия Герасимова, сотрудница ОГПУ. Первым её мужем станет спустя три года писатель Александр Фадеев, вторым – писатель Борис Левин. Молодой Шолохов наверняка на Валерию заглядывался, но ему по тем дням покорить её было сложно. Фадеев, уже ставший известным, часто наезжал в общежитие, посещал занятия, но в тот раз его не было.

Что Шолохов тогда мог представить вниманию собравшихся?

Скорее всего, экспериментальную вещицу – фельетон «Три», опубликованный под всё тем же псевдонимом «М. Шолох» в газете «Юношеская правда» от 30 октября 1923 года. Согласно сюжету, там разговаривают три пуговицы:

«Два месяца назад я жила, третьей сверху, на великолепнейшем пальто. Владелец раньше был крупным фабрикантом, а теперь устроился в каком-то тресте. Деньги у него были бешеные. Часто, доставая белые шелестящие бумаги из портфеля, он шептал: “Попадусь в ГПУ… Эх, попадусь!..” И пальцы у него дрожали».

«Когда-то и я алела на будёновке краскома. Была под Врангелем, Махно. Мимо свистали пули. На Перекопе казачья шашка едва не разрубила меня надвое. Всё это минуло как славный сон. Настало затишье… Мой краском потел под будёновкой, изучая математику и прочие мудрые вещи. Но как-то познакомился с барышней-машинисткой, и всё пошло прахом!..»

«Мой владелец, – продолжала металлическая, – был вихрастый, с упрямым лбом и весёлыми глазами. Учился он упорно. Между занятиями таскал на вокзале кули и распевал “Молодую гвардию”. Урезывая себя в необходимом, купил новые брюки и меня с ними. Не скажу, что я принадлежала ему безраздельно. Наоборот, мною пользовались ещё человек пять таких же славных крестьянских парней. Надевали штаны они по очереди…»

Сочиняя подобные штуки, Шолохов мог бы стать своим в компании «Серапионовых братьев», молодых экспериментаторов, – Каверин, Зощенко, Слонимский, Федин, Всеволод Иванов, – обитавших тогда в Петрограде. Мог бы оказаться «перевальцем» – членом выпестованной видным критиком Воронским группы «Перевал», куда входили Михаил Светлов, Артём Весёлый, Иван Катаев и другие. Но судьба готовила ему иные пути.

Колосов дал понять, что первое его выступление почти провалилось: «Был Шолохов крайне застенчив. Читал невыразительно, однотонно, неясно выговаривая слова…» Саму задумку, впрочем, оценили, и по итогам этого своеобразного экзамена в конце ноября 1923 года Шолохов был официально принят в комсомольское литобъединение «Молодая гвардия». Рекомендацию ему дал Вася Кудашёв.

Литературные занятия в прозаической группе проводил Осип Брик – литературный критик, теоретик русского авангарда, муж Лили Брик – той самой, что всю жизнь любил Маяковский. Именно Брик, разрабатывавший тогда теории «социального заказа» и «производственного искусства», предлагал комсомольской пастве обращаться к чеховским фельетонам.

Шолохов послушался, но вскоре сам себе сказал: нет, так не пойдёт. Стремительно растущий дар тратится невесть на что. Пуговицы какие-то говорящие – зачем это всё?..

Надо было делать, как умеет он сам и никто более.

* * *

От съёма квартиры Шолохов по безденежью отказался и ночевал теперь где придётся. Чаще всего оставался в общежитии – либо у Кудашёва, если была свободная койка, либо у Светозарова. Тот вспоминал, что в общежитии Шолохов «жил неделями»: «Придёт – попьём чайку холостяцкого. Хорошо, коли найдётся чёрный хлеб и кусок сахара, а то и вприглядку напьёмся». Алкоголя не пили тогда совсем – не было ни средств, ни желания, – зато непрестанно курили и говорили до утра.

Наряду с Кудашёвым близким товарищем Шолохова стал Георгий Шубин. Будучи моложе Шолохова, он успел выпустить в 1922 году в Архангельске книжку рассказов. В том же году переехал в Москву, поступил в Московский государственный институт журналистики и вошёл в группу «Молодая гвардия». Тоже паренёк с окраины, заставший Гражданскую совсем юным, причём переживший, в сущности, ту же круговерть, только на севере: власть, переходящую от красных к белым, явление и бегство «союзников», возвращение красных, становление новой власти со всеми вытекающими.

Из рассказа в рассказ у Шубина кочевал схожий типаж – деревенский юноша, решивший идти в комсомол, при этом его семья решению противится. Происходит конфликт, чаще всего с отцом – и юноша в итоге гибнет. Шубин проживёт короткую жизнь – его не станет в 1932 году, – и рассказы его забудутся. Но вклад его в юную советскую литературу, судя по всему, был нешуточным.

Кажется, это у Шубина Шолохов подсмотрел, за какие темы можно без страха браться, – если они таятся в том опыте, что наблюдал или пережил сам. Да, нужно было ещё разыскать исключительно собственные слова, дать героям голоса и лица, которых ещё не существовало в литературе, – но задача была разом определена.

Первые донские рассказы Шолохов вчерне напишет в декабре 1923-го.

Он сразу догадается, что у него получилось. Может, даже несколько переоценит свою удачливость. И тут же… решит жениться.

Все семь московских месяцев Михаил переписывался с Марией Громославской. Теперь её строгий отец уже не скажет, что Шолохов – голодранец и неудачник. У него два фельетона опубликовано уже. По 13 рублей платят! А 13 рублей – это деньги. Средняя зарплата в Советской России – четвертной. На два фельетона жить можно.

Советская власть печатному слову придавала определяющее значение. Иначе с чего бы ей собирать писательский молодняк со всей страны, предоставляя будущим литераторам бесплатные общежития и стипендии? Нищая республика изыскивала средства на то, чтобы как можно скорее вырастить своих поэтов, своих драматургов, своих прозаиков, создать свои газеты, свои журналы, свой театр, своё всё, веря, что освобождённая энергия рабочих и крестьян даст неслыханные результаты и дворянское искусство получит пролетарскую замену.

Здесь можно было бы поиронизировать, когда б не та обескураживающая, ещё не различимая в сутолоке дней реальность, о которой тогда никто не догадывался, в том числе и Шолохов. В том же 1923 году в Москву приехали с Дальнего Востока и Сибири Дмитрий Фурманов, Рувим Фраерман и Всеволод Иванов, с юга – Исаак Бабель, Юрий Олеша, Валентин Катаев, брат его Евгений Петров и будущий соавтор брата Илья Ильф, из Киева – Михаил Булгаков и Константин Паустовский, с Поволжья и Приуралья – Артём Весёлый и Александр Бек, из Пензенской губернии – Фёдор Гладков и Александр Малышкин, после архангельской своей эпопеи и службы в Красной армии вернулся Леонид Леонов.

Неслыханная конкуренция назревала. Все названные и многие неназванные ходили по Москве и толкались плечами. Но даже если б Шолохов узнал об этом, он бы уже не разуверился в себе.

Написал невесте: еду жениться на тебе, готовься, а я уже готов. У меня и рассказ уже почти написан один, про родинку. И второй придумал. Чего ж нам не жениться? Муж – пишет, жена – стряпает. Прекрасный план. Всё сладится.

* * *

Перечить Михаилу его родители, пожалуй, и не смогли бы уже.

Им доживать – ему на столбовую дорогу выходить.

А то, что он жениться надумал, не дожидаясь 19 годков – на Дону так издавна повелось. Да и обратный пример – когда Александр Михайлович не женился ни в 19, ни в 29 – ничему хорошему не мог научить: счастья и достатка к дню венчания отец так и не накопил.

Пётр Яковлевич Громославский воспринял известие свирепо. Лет эдак на 10 раньше никакой Мишка с Каргинской даже не сунулся бы в его атаманский курень. Он и сейчас на Марью свою покрикивал: позор, да твой жених арестован был!

Дочь: его ж оправдали и отпустили, он же за жалостливость свою пострадал.

Пётр Яковлевич: нет!

Дочь: да!

Явились в Букановскую сваты: Александр Михайлович и Анастасия Даниловна. И жених при них. Если что и побудило Петра Яковлевича согласиться, то один резон: ещё младшие дочки замуж не выданы, а старшой, между прочим, 21 годок. По тем временам – возраст для девки немалый.

Сквозь зубы согласился.

Свадьбу назначили на 11 января.

Когда подавали документы, Мария заметила, что жених на два года её моложе.

Они больше года не виделись – сколько ж ему было тогда, когда Миша комиссарил в Букановской? От попытки вмиг пересчитать её голова закружилась.

– Почему ж ты говорил, что мы одногодки? – пристала к нему шёпотом.

– Боялся, за другого замуж выйдешь, – ответил.

Брак зарегистрировали в станице Кумылженской в Подтёлковском ЗАГСе – названном в честь будущего героя «Тихого Дона», руководителя революционного казачества Фёдора Подтёлкова.

Венчались в Букановской церкви. Венчали, как богатых: при всех зажжённых люстрах, с полным составом хора. Букановская уроженка, бабушка историка Виктора Долгова, вспоминала: «День был солнечный. Снег сверкал и искрился… Народу у церкви собралось много… Молодые вышли из церкви, сели в сани, обернулись тулупом, вокруг церкви объехали в гору понеслись по слащёвской дороге».

В приданое Марии отец дал… куль муки да узелок с вещами. Выказал-таки характер!

Станичники были премного удивлены.

Так и не догадался старый казачина, с кем дело имеет.

18 января молодожёны отправились в Москву. Поселились по адресу: Георгиевский переулок, 5, – в комнатке размером восемь квадратных метров. Шолохов устроился в домоуправлении кооператива «Берите пример».

И сразу же – обескураживающая весть. 21 января в усадьбе Горки умер Ленин.

23 января в багажном вагоне гроб с телом Владимира Ильича был доставлен в Москву. Его установили в Колонном зале Дома Союзов, где в течение пяти дней и ночей проходило официальное прощание.

Михаил и Маруся отправились – вместе с огромными человеческими толпами – на прощание с вождём. Очереди ждали три дня.

Никто его не гнал ведь! Нет, выстоял, и жену при себе удержал.

Строгое, но безоговорочное почтение испытывал молодой Шолохов к Ленину. Он видел, как ленинские задачи реализуются на земле – с какой кровью и мукой. Но возлагать за всё свершившееся вину на вождя было бы нелепо – это ж не Ленин бил, стрелял, рубил на Дону. Иной раз вчерашние соседи по собственному почину это и делали.

«В книжке Ленина» – как будет у Шолохова сказано в одном из первых рассказов – главная мысль была иной: отныне бедным и униженным открыты все пути. Из класса имущих, где юный Шолохов не пробыл и года, он вновь очутился в классе неимущих. А это означало, что открытые Лениным пути предназначены и ему тоже.

27 января гроб с забальзамированным телом Ленина был помещён в специально построенном на Красной площади Мавзолее.

* * *

Молодая семья жила на краю нищеты. Заходивший в гости приятель так запомнил их быт: «Небольшая мрачная комната, одна треть которой перегорожена тёсовой стенкой. В первой половине работают кустари-сапожники, рассевшись вокруг стен и окон на низких чурках. Стучат молотки, кто-то напевает, даже переругиваются, четвёртый насвистывает. По вечерам и праздникам у них выпивка, галдёж, вероятно, и драки. За перегородкой узкая комнатушка, где живут Шолохов с женой Марией Петровной».

Питались скудно. Жена спустя десятилетия вспоминала, каким праздником была селёдка с картошкой, когда мужу за труды перепадала лишняя копейка. Не день, не два, не три – так тянулись неделя за неделей. Юные, исхудавшие, они крепились, не имея, в сущности, никаких зримых надежд на то, что жизнь потечёт иначе.

И тем не менее в 1930 году Маруся, теперь уже Шолохова, расскажет: «Какая у него была уверенность в своих силах! Он говорил мне: увидишь, меня будут переводить на иностранные языки!..»

Иной раз, быть может, и могла у жены мелькнуть горькая, мгновенная мысль: а если всё-таки прав папаша мой? Он не учился, она не училась, никаких карьерных перспектив в домоуправлении не предполагалось: с чего бы вдруг судьба приняла их в объятия?

Рассказ «Родинка» был дописан к первым мартовским дням 1924 года.

Шолохову 18 лет, и главному герою его первого настоящего рассказа – тоже 18. Зовут героя Николай Кошевой. Он командир эскадрона, казак, он уже ликвидировал на Дону две банды. И готовится ещё одну ликвидировать.

«Учиться бы поехать, а тут банда…» – говорит Кошевой.

Шолохов так же говорил в Букановской.

Кошевой – тот, кем себя видел молодой Шолохов. Он самую малость недотянул до своего героя. Однако обстоятельства жизни Кошевого Шолохов знает наизусть в самых мельчайших деталях. И с первого раза это в рассказе своём доказывает.

Сюжет – с подачи товарища Георгия Шубина – так сказать, семейный. Отец у Николки Кошевого пропал ещё в Первую мировую. В очередном бою с бандитами эскадронного командира Кошевого лично убьёт повстанческий атаман – и тут же по родинке на ноге с яйцо величиной опознает в убитом своего сына. И в ужасе от содеянного – застрелится.

Эпоха активизировала и легализовала исходные мифологические сюжеты. Но подавать их надо было предельно выверенно, не впадая ни в морализм, ни в сентиментальность, ни в цинизм.

Шолохов отправил рассказ в редакцию газеты «Молодой ленинец».

О, это ожидание ответа из редакции с первым сочинением! Это томление, эта мука, это ожидание почтальона…

Редактором в той газете был молодой, на два года старше Шолохова, но уже известный поэт Александр Жаров. К тому времени он окончил сельскую школу в Бородине, – том самом, – отучился в реальном училище в Можайске, теперь продолжал обучение на факультете общественных наук МГУ и был видным комсомольским деятелем. Ещё два года назад, в 1922-м, 18-летний он написал гимн пионерии «Взвейтесь кострами, синие ночи…».

Жаров рассказ Шолохова прочитал и ответил – на «ты», как тогда было принято, чуть свысока, – от имени редакции: «Твой рассказ написан сочным, образным языком. Тема его очень благодарна. Не спеши, поработай над ним, очень стоит». Рассказ в печать не взяли – а отзыв опубликовали в номере от 15 марта. С одной стороны, было обидно, что в публикации отказано, с другой – публикация отзыва давала хоть какую-то надежду.

12 апреля в том же самом «Молодом ленинце» был напечатан ещё один фельетон Шолохова – «Ревизор»: такой же, в сущности, ненужный, как и предыдущие два. Это, конечно, удивляло: фельетоны они публикуют, а рассказ – не хотят.

Весной Шолоховы переехали на дачу под Москвой, на Клязьме, – всё подешевле. Но и там не зацепились. Жить стало совсем невмоготу, хоть иди и топись. 24 мая молодая семья собралась в обратный путь – в Каргинскую.

Никто не подсказал Шолохову, что в течение последующих десятилетий «Родинка» выйдет огромными тиражами в переводах на несчётное количество языков, послужит основой для работы режиссёра Владимира Фетина «Донская повесть» – с Евгением Леоновым и Людмилой Чурсиной в главных ролях. Фильм этот, ставший одним из лидеров всесоюзного проката, посмотрят только в 1964 году почти 32 миллиона человек, Чурсина сразу станет всенародной любимицей, а Леонов на кинофестивале в Нью-Дели получит приз за лучшую мужскую роль.

Такое вот расстояние в сорок лет – от исхудавшего Мишки Шолохова, снова возвращающегося ни с чем к родителям, до всемирной славы. С одним и тем же рассказом на пять страничек.

* * *

Накануне отъезда Шолохов закончил новый рассказ «Зверь»: в окончательной редакции он получит название «Продкомиссар». Симптоматичная замена!

Дал рассказ Марку Колосову, тот, с оговорками, текст одобрил. В день отъезда Шолохов напишет Колосову письмо, почти умоляя пристроить рассказ в готовящийся молодогвардейский альманах «Под знаком комсомола» и прислать гонорар, – очень надо денег, их совсем нет, а ему так нужно вернуться в Москву. 30 раз, пишет Шолохов Колосову, звонил тебе, два раза был в общежитии – так и не застал тебя. А застать очень было надо. Потому что в Каргинской Шолохову нечего делать. Там над ним соседи смеяться будут. А если Громославские узнают? Увёз их дочку в Москву для новой жизни – и вернул обратно ни с чем, ни в чём.

Сюжет второго рассказа снова, как мы уже знаем, семейный: только перевёрнутый. В «Родинке» отец убивает сына, здесь же продкомиссар Игнат Бодягин становится свидетелем того, как отца отправляют на расстрел, и спасти его не пытается. Отец Игната проклинает. Считаные дни спустя Игнат спасёт ребёнка, замерзающего в степи: усадит его на собственную лошадь – и, стегнув по крупу, останется встречать погоню.

Колосов напишет на полях рассказа заключение: «Ни нашим, ни вашим». Что участник Гражданской войны Марк Колосов имел в виду? Игнат у Шолохова проклят идущим на расстрел отцом – значит, смерть самого Игната предопределена. Смерть как бы уравнивает старшего Бодягина – мироеда и кулака – и его сына-продкомиссара. Колосову такой расклад не понравился: мало того что продкомиссар погиб – получилось, что он за дело наказан: нечего было от отца отказываться.

Шолохов в раздражении пишет: «Ты не понял сущности рассказа. Я хотел им показать, что человек, во имя революции убивший отца и считавшийся “зверем” (конечно, в глазах слюнявой интеллигенции), умер через то, что спас ребёнка (ребёнок-то, мальчишка, ускакал). Вот что я хотел показать, но у меня, может быть, это не вышло».

Он здесь словно бы пытается своими словами пересказать стихи или музыку и чуть лукавит, говоря только часть правды. «Слюнявую интеллигенцию», так долго желавшую революционных перемен, а потом вдруг в брезгливости отвернувшуюся от яростного и беспощадного народа, Шолохов уже в молодости не принимал: он изначально был с другой стороны – с той, где своими руками разгребали кровавые последствия борьбы высоких идей.

Но вместе с тем, проучившись в четырёх гимназиях, он отлично помнил, что упоминаемый в последней библейской книге зверь является апокалиптическим образом. Он означает человека беззакония, сына погибели, который явится в конце времён. Зверь – не сатана, а именно что человек.

Предав отца, Игнат Бодягин стал – зверь.

Однако одновременно Шолохов словно бы вопрошает: спасая ребёнка, разве не обрёл продкомиссар право на прощение? Отдав собственную жизнь, разве не искупил он вины своей?

В рассказе этом Шолохов берёт на себя неподъёмный для человека груз – оправдать неоправдываемое.

Эту метафору – трагедию ребёнка, заложенную в основание смены мироустройства – снова вывернут, но уже в обратную сторону, Леонид Леонов и Андрей Платонов. И у Леонова в романе 1929 года «Соть», и у Платонова в повести 1930 года «Котлован» в центре повествования великая стройка. И у обоих на той стройке гибнет ребёнок, как бы предвещая обрушение всего проекта.

А у Шолохова напротив: зверь спасает дитя.

Но разве такое напишешь Колосову прямым текстом?

Шолохов просит: раз его неверно поняли – поменяйте название, пусть будет «Окрпродкомиссар Бодягин». Уже из Каргинской, прождав до 5 июня (две недели почти!), он снова пишет Колосову: «На тебя, Марк, я крепко надеюсь и этим письмом хочу повторить просьбу о том, чтобы ты устроил рассказ и скорее прислал мне часть денег на проезд.

Подумываю о том, как бы махнуть в Москву, но это “махание” стоит в прямой зависимости от денег – вышлешь ты их – еду, а нет, тогда придётся отложить до осени, вернее, до той возможности, какая даст заработать. Если рассказ устроишь, то постарайся взять гонорар, и, если можно, полностью, потому что деньги нужны дозарезу.

Думаю, ты посодействуешь. Ведь в самом-то деле не в “Крас<ной> ниве” нам зарабатывать, а у своих».

Колосов так ничего и не сделает. Один за другим два комсомольских альманаха выйдут без рассказа Шолохова. Больше в этих альманахах, по строгому рассуждению, если сегодня перечитать, зацепиться не за что.

Через считаные годы ситуация изменится кардинально. Шолохова вознесёт на самый верх. Колосов останется там, где был – и доживёт почти забытым до 1989 года. Но и на тот момент в самомнении Шолохову не откажешь. Летом 1924-го ему только исполнилось 19 лет. Ни одной весомой публикации он не имел – только газетные фельетоны. Написал несколько рассказов, которые никто не брал, но при этом пребывал в убеждении, что они должны публиковаться в главных комсомольских альманахах, – а если туда не берут, то он отдаст их в иллюстрированный журнал, редактором которого тогда был нарком просвещения Анатолий Луначарский. И уж там его точно примут с распростёртыми объятиями. Поэтому высылай, Марк, пять рублей, а лучше десять, и не морочь мне голову.

Ну а что? Не прав был?..

* * *

Несколько месяцев Миша и Марусёнок – так он называл жену – промыкались в Каргинском.

Каждый день в ожидании письма от московских товарищей, из одной редакции, из второй, из третьей – и ничего, ничего, ничего. Так Господь проверяет, готов ли ты к литературе. Хватит ли у тебя характера.

Жара, скудный стол, пригляд соседей – «а чего Мишка-то? Вернулся с Москвы? Не прижился?» Бодрости духа не терял, хотя внутри кипела обида напополам с отчаянием: неужели ж и здесь Москва казачьей воле не подчинится? Мать косилась на сына: ох, Мишка, верную ли дорожку ты выбрал? Не зря ли мучаешься?

Каргинские старожилы позже признавались: Анастасия Даниловна нет-нет да и жаловалась на своего Мишу – пишет и пишет целыми днями: дело ли? Ничем иным заниматься всерьёз не хочет, что ж за напасть такая?

Никакой подходящей работы для него ни нашлось ни в Каргинской, ни в окрестностях. Сидеть на шее у родителей было и ему самому тоскливо, и Марусёнку стыдно. Жена уговорила его уехать в Букановскую – ее отец жил покрепче и хотя б не хворал, как Александр Михайлович. В Букановской сняли жильё неподалёку от дома Громославских – у местного кузнеца Александра Андреевича Долгова, в летней пристройке. Михаил настоял на отдельном жилье – чтоб спокойно работать и с тестем друг на друга с утра не смотреть. Но и Громославский едва ли огорчился этому обстоятельству.

Михаил работал над новыми рассказами, рыбачил с женой на Хопре, подолгу общался со старожилами, расспрашивая о событиях Гражданской. Тогда люди ещё не привыкли опасаться за сказанное лишнее слово. В конце концов, свои ж люди – какой-никакой, а зять Громославского. Запоминал, прятал впрок.

Осенью Александр Михайлович Шолохов, наняв подводу и кучера Михаила Чукарина, приехал за сыном. Вернулись в Каргинскую. Вслед за ними приехала вскоре и выросшая в поразительную красавицу Лидия Громославская, получившая место учительницы в Каргинской начальной школе.

Михаил не оставлял планы поступить на рабфак МГУ. Основное препятствие оставалось прежним: Шолохова так и не приняли в комсомол. Он в очередной раз подал заявление в Донецкий окружной комитет Российского ленинского коммунистического союза молодёжи: центр Донецкого округа Северо-Кавказского края располагался тогда в Миллерове.

Там рассмотрели его кандидатуру. Родство с купцами Шолоховыми и Моховыми не вскрылось. Приняли на веру, что происхождения он самого простого – из иногородних. В казачьих восстаниях участия не принимал. Работал продинспектором, был снят с должности, но бумаги об условной судимости куда-то запропали. Подкованный парень, начитанный, в «Юном ленинце» три фельетона опубликовал. Сказали, что готовы принять.

Шолохов обрадовался: ну наконец-то!

В ноябре поехал в Миллерово получать комсомольский билет – и узнал, что его как приняли, так тут же и отчислили. Якобы, общаясь с миллеровскими комсомольцами сразу после подачи заявления, обронил он в разговоре, что комсомол ему нужен исключительно для того, чтоб попасть на рабфак. Комсомольскому руководству о тех речах донесли, и оно дало решению обратный ход.

Надежды получить рекомендации по комсомольской линии не оправдались. Более того, миллеровское руководство посчитало необходимым сообщить в Каргинскую о том, что ни в каком комсомоле Шолохов не состоит и если он утверждает обратное – ему не верить.

И так Шолоховы в родном хуторе были не на самом лучшем счету, а теперь и вовсе хоть не появляйся. Михаил плюнул и отправился из Миллерова прямо в Москву. Жене напишет 16 ноября уже оттуда: «…последние дни хлынула в душу мутная волна равнодушной тоски и не выпью её до дна, берёт проклятая за горло волчьей мёртвой хваткой… Как заработаю деньги, приеду. Жди и не скучай».

Легко сказать: заработаю. А где? Где их заработать-то?

* * *

В Москве он пошёл по новому кругу. Поселился на бывшей 1-й Мещанской улице, 60, в комнате братьев Ларченко – первый этаж, коммуналка. Тимофей Ларченко работал в домовом комитете, а его брат Алексей – в газете «Беднота». С Алексеем Михаил спал на одном диванчике – благо ростом мал и телосложением скромен: помещались.

Устроился разнорабочим. С утра вкалывал, к вечеру кружил по редакциям, затем шёл в общагу «Молодой гвардии» на Покровке или на семинар в Литературно-художественном институте на Поварской.

«Родинку» опубликуют 14 декабря 1924 года в газете «Молодой ленинец», куда он изначально своё сочинение и отправлял. Сбылось наконец-то: вот он – его первый настоящий рассказ в настоящей московской газете!

Закупил, сколько сумел, газет и отправил в Каргинскую родителям и жене: вот. Смотрите. Это я. Ваш сын и муж. Гонорар располовинил, послал вместе с газетами.

В запасе имелось ещё несколько написанных рассказов – «Продкомиссар», «Пастух», «Двухмужняя», где Шолохов впервые подступился к перипетиям материнской жизни, и «Бахчевник», где пригодился отцовский опыт работы на бахчах. Каменных палат родители сыну не нажили – зато сюжетами собственных судеб одарили с лихвой.

Новый год Шолохов справлял с братьями Ларченко. В январе 1925-го он познакомился с редактором «Журнала крестьянской молодёжи» Николаем Тишиным. Представился сыном крестьянки, положил на редакторский стол рассказ «Пастух». Попросил прочитать при нём.

Прочитали – и приняли к печати.

В февральском номере «Журнала крестьянской молодёжи» вышел «Пастух», а 14 февраля в «Молодом ленинце» опубликовали рассказ «Продкомиссар». Пошло дело!

Он прослышал, что задуман новый журнал «Комсомолия» – редакция его помещалась на углу Неглинной и Кузнецкого Моста. Явился туда. Ответсеком в журнале назначен был поэт Иван Молчанов – 1903 года рождения, из архангельских крестьян, участник Гражданской. Это ему Маяковский вскоре посвятит два полемических стихотворения, благодаря которым имя Молчанова станет знаменитым.

Молчанов запомнил гостя таким: «…паренёк в захватанной и порыжелой шапке-кубанке, сдвинутой на затылок, в каком-то полувоенном «лапсердаке», тоже изрядно поношенном и заштопанном». Шолохов принёс рассказ «Бахчевник» и снова попросил тут же прочесть его, «а то спрячете в бумаги». Нужда научила его быть настырным, но и купеческая кровь давала знать о себе.

Молчанов пишет: «Рассказ мне очень понравился», – но принять решение он единолично не мог. На счастье, тут явился Жаров – он Шолохова знал лично, хотя виду не подал, что тот самый, первый отзыв на «Родинку» в «Юном ленинце» был его. Шолохов, недолго думая, и Жарова пристроил к делу: а вот прочти, пожалуйста, рассказ – товарищ Молчанов уже одобрил.

Деваться некуда – Жаров прочитал.

Молчанов: «Рассказ тут же был направлен в набор».

«Вот всегда бы так, – мог подумать Шолохов, – а то пока за жабры не ухватишь, с места не двинется ничего».

В том марте Тишин, Молчанов и Шолохов сдружились. Их тогда прозвали «тремя мушкетёрами»: бродили неразлучно, весело и шумно.

Весна начиналась.

* * *

Что-то, наконец, сдвинулось в мироздании.

Рассказ «Илюха» был опубликован в «Молодом ленинце» 10 марта.

Рассказ «Алёшка» – в пятом, от 31 марта, номере «Журнала крестьянской молодёжи».

Повесть «Путь-дороженька» частями пошла в апрельских номерах того же «Молодого ленинца».

Всё написанное – словно какого-то сигнала ждали – брали теперь немедленно, с удовольствием, нарасхват.

Шолохов осмысленно, осознанно искал себе в литературном мире учителя, старшего товарища, – и выбор его был предопределён. Звали этого писателя Александр Серафимович. На самом деле – Александр Серафимович Попов. Он родился 7 января 1863 года в станице Нижне-Курмоярской Области Войска Донского. Отец Серафимовича был полковым казначеем, есаулом Войска Донского, служил в Польше, где сын и вырос. В 1883 году он поступил в Петербургский университет, на физмат; увлёкся марксистскими идеями, познакомился со старшим братом Ленина – Александром Ульяновым. За написание прокламаций угодил в тюрьму. Затем – ссылка: Мезень, берега Ледовитого океана.

Публиковался с 1889 года. Во время Первой мировой работал военкором. Революцию принял безоговорочно. С 1918 года возглавлял литературный отдел «Известий». После отъезда Горького за границу Серафимович стал не просто старшим по всей советской литературе. На шолоховскую удачу, он был единственным в России тех лет признанным писателем казачьего происхождения.

Воспринимался Серафимович тогда как давний, устоявшийся мастер, почти старик, хотя было ему немногим за шестьдесят. Сказывались сложная судьба, высокое положение, наконец – личные отношения с большевистскими вождями. В мае 1920-го, когда на фронте погиб его сын Анатолий, служивший комиссаром бригады на Южном фронте, Ленин лично написал Серафимовичу прочувствованное письмо с выражением соболезнований.

В апреле 1925-го Шолохов и Серафимович познакомятся. Шолохов даст ему на оценку первые свои восемь рассказов. Серафимович – мудрый человек – сразу догадается, с кем имеет дело. «И чёрт знает, как талантлив!» – запишет он о Шолохове в дневнике. А лично скажет: «До чего же вы молодец!.. Писателю очень важно найти себя, пока молод… Дерзнуть на большое полотно! Нюхом чувствую – пороху у вас хватит!»

В отношении Серафимовича к Шолохову слышится что-то выходящее за рамки писательского покровительства и даже землячества. Тоска о потерянном сыне будто бы таилась в его заботе. Годом раньше Серафимович издал великолепный роман «Железный поток». Книга та была задумана как эпопея, но завершить её он так и не сумеет. Серафимович словно бы перепоручит недоделанное невесть откуда взявшемуся пострелу: ты – сможешь.

Он даже задумал написать художественную вещь, где Шолохову предназначалась роль одного из персонажей, а возможно и самого главного героя.

Замечательное чутьё на человеческий масштаб было у старика Серафимовича!

В его записной книжке есть несколько набросков, говорящих о том, как, удивляясь и радуясь, вглядывался он в этого донского посланца: «…громадный выпуклый лоб, пузом вылезший из-под далеко отодвинувшихся назад светло-курчавых, молодых, крепких волос. Странно было на мальчишеском теле – этот свесившийся пузом лоб…»

Что-то в этом пузе зреет немыслимое, чувствовал Серафимович. Почти пугающее – беременный лоб!

Этот лоб покоя не давал старику, и он снова к нему возвращался: «Шолохов откинулся назад, белый лоб, неестественно выпуклый, огромный, светло-вьющиеся волосы. А лицо загорелое, серые глаза смотрели прямо, чуть усмехаясь, из-под тонко, по-девичьи приподнятых бровей.

Длинные глаза, а в углах резко острые и чистые. Когда взглядывал, от глаз шёл синевато-серый свет.

…И волосы были мягкие, как у ребёнка. И глаза, когда говорил, и губы чуть усмехались: “Дескать, знаю, брат, вижу тебя насквозь”».

Серафимович рассмотрел в Шолохове гения после восьми первых рассказов. Раньше отца, матери, жены и всех вместе взятых комсомольских писателей. Вечный ему поклон за то.

* * *

Кажется, уже тогда Шолохов догадался: казачество – это не просто его тема, это – главная его тема.

С его наблюдательностью он мог бы выцепить, выхватить себе иные сюжеты для цикла-другого рассказов, а то и повестей.

Гимназическая жизнь в Москве и Богучаре – чем не тема? Иные писатели о гимназических годах своих написали полноценные шедевры. Или множество самых разных работ, которыми приходилось заниматься в той же Москве, пока он не дотянул до начала писательской карьеры. Ведь сколько было встреч, ситуаций, событий. Многим литераторам бесприютная, полуголодная жизнь в постреволюционной столице подарила свои сюжеты.

А писательские встречи, дружбы, гулянки – чем не тема? И вокруг неё многие окармливались. Он же стольких будущих знаменитостей видел в самом начале! Такие амбиции наблюдал, такие споры выслушивал!..

Сама Москва, наконец, – сколько по ней Шолоховым было хожено. Сколько квартирок, уголков, съёмных комнат он поменял!

Но – нет.

Ничего этого для Шолохова словно бы не существовало.

Только Дон, казачество, Гражданская война. Казачий разлом, казачья трагедия. Здесь – вся его жизнь.

После всех кровопролитий Советская власть задумалась о том, как выправить донскую жизнь и взаимоотношения с казаками. Весной 1925-го была принята специальная резолюция Пленума ЦК РКП (б) «По вопросу о казачестве». Она провозглашала отказ от репрессивной политики, насильственных мер по борьбе с казачьими традициями, восстановление в избирательных правах станичных и хуторских атаманов, недопущение дискриминации казаков и их привлечение к воинской службе. Большевики – не без прений и споров – решили, что именно такая политика обезопасит страну не только от бандитизма, но и от сепаратистских настроений в казачестве.

На Дону резолюция Пленума была воспринята как амнистия: невиновным ослабили удавку, а виноватых вроде как простили. Шолохов об этом решении безусловно знал. Это стало дополнительным побуждением задуматься о большом романе про казаков. Ему как бы приоткрыли калитку: надо было высказаться, пока не захлопнули обратно.

* * *

Рассказ «Нахалёнок» вышел в «Молодом ленинце» в нескольких номерах за 30 мая по 12 июня.

Рассказ «Семейный человек» – 15 июня в популярном журнале «Прожектор», причём на второй странице.

Рассказ «Шибалково семя» – 5 июля в ещё более популярном журнале «Огонёк» – на третьей странице.

Молодое имя Шолохова крепло, становилось знаменитым: его начинали воспринимать как поразительного самородка и одну из надежд молодой советской литературы.

В те годы была распространена практика издания отдельных рассказов тоненькими книжечками – несколько страничек, мягкая обложка. Цель: вовлечь широкие массы в чтение. В ГИЗе – Государственном издательстве – летом – осенью вышли отдельными изданиями рассказ Шолохова «Красногвардейцы», позже переименованный в «Коловерть», «Алёшкино сердце», «Двухмужняя» и вторая часть повести «Путь-дороженька» под названием «Против чёрного знамени».

То пусто, а то – смотри что! Шолохов мотался по редакциям, собирая гонорары.

Лето было в разгаре. В Москве стало невмоготу. Чир звал. Едва появилась возможность – прихватив с собой ворох газет и книжечек, он отправился в Каргинскую. Никогда так не торопился домой, как в этот раз. Дома, сдерживая лучистую улыбку, высыпал резко постаревшему, слабеющему отцу книжки на колени: смотри, я смог.

Отец перебирал публикации – мелькало «Шолохов… Шолохов… Шолохов…» – улыбался… а потом заплакал.

Вот он итог его муторной жизни – случился наконец.

После разлада с отцом, разочаровавшимся в беспутном сыне навсегда. После горькой любви с Настей, повлекшей отторжение всей шолоховской и моховской родни. После многолетнего соседского насмешничества. После непрестанных переездов – прочь от людской молвы, – превратившихся в пожизненный побег. После впустую истраченных на мельницу огромных денег – и краткой, обидной поры богатства, обернувшегося новым бегством – и попыткой забыть о той поре навсегда, чтоб не оказаться причисленным новой властью к сословию мироедов. После всех этих унизительных пряток на другом берегу Чира от банд, накатывающих в Каргинскую. После разжалования, ставшего единственной наградой за его смертельно опасные труды в заготконторе. После многолетнего пьянства и непрестанных хворей.

Сын. Светлый, глазастый, единственный, чудесный сын.

Привёз свои рассказы. И в рассказах – все живые, всё живое. Соседи, степь, Дон, Чир…

Судьба, явившая себя, как череда неудач длиной во всю жизнь, напоследок сжалилась: всё было не напрасно, Александр сын Михаила, отец Михаила.

* * *

В «Донских рассказах», как впоследствии и в «Тихом Доне», всё оказалось насыщено каргинскими приметами. Площадь и школа в центре станицы, церковь с кирпичной оградой, кладбище за станцией фигурируют в рассказах «Пастух», «Продкомиссар», «Алёшкино сердце».

Даже заготконтора № 32, где работали отец и сын, – и та была упомянута. В рассказы попали песчаный тракт, меловые яры и располагавшиеся под ними левады и вербы. Речка с деревянным мостком, иной раз в рассказах именуемая Доном, по всем приметам была похожа на Чир. Глинище – овраг, где станичники нарывали себе белую глину для побелки куреней, – из рассказа «Продкомиссар» находилось в двухстах метрах от станицы Каргинской, если отсчитывать от двора Мартина Ковалёва, который, как мы помним, в «Тихом Доне» станет одним из братьев Шамилей. В рассказе «Смертный враг» действие происходит на хуторах Подгорный и Калиновский – это реальные, соседние с Каргиным селения.

В рассказы угодила целая галерея хуторян, списанных с реальных людей, чаще всего сохранивших неизменённые имена или прозвища: Сидор Коваль и дед Александр Четвёртый (из повести «Путь-дороженька»), Арсений Клюквин («Двухмужняя»), Алёшка Попов («Алёшкино сердце»), Яков Алексеевич («Батраки»), дед Гаврила («Чужая кровь») и секретарь комсомольской ячейки Покусаев – уже, как было сказано выше, послуживший прототипом одного из героев фельетона «Испытание».

Сидора Коваля звали Сидор Акимович Мазанов, жил он на краю станицы Каргинской. Прототип деда Александра Четвёртого носил фамилию Каргин и проживал в одном квартале от Шолоховых. А склады с боеприпасами, которые поджигает Петька Кремнёв в повести «Путь-дороженька», действительно находились в Каргинской – их устроили в кирпичных сараях купца Семёна Попкова. Причём те же самые склады фигурируют и в романе «Тихий Дон» – там они сгорят вместе с окрестными куренями.

Явившись с книжечками, газетами и журналами в Каргинскую, Шолохов без стеснения раздал всё это соседям. Те читали взахлёб. Сначала удивлялись тому, что их сосед, до недавней поры казавшийся годным только на то, чтоб в театре сценки показывать, оказался сочинителем. Следом пришло узнавание в персонажах вполне конкретных людей. Так же, спустя несколько лет, будут читать «Тихий Дон», а затем и «Поднятую целину».

События и в шолоховских рассказах, и в романах никогда не являлись строго документальными, но строились по схожим принципам. Реально существовавшие люди встречаются с вымышленными. Действие происходит во вполне конкретных местах, и большинство примет – вполне конкретны. Действительные события, имеющие документальное подтверждение, перемежаются с художественными.

Казачество в «Донских рассказах» было описано как носитель ядрёной, старинной, мрачной силы – беспощадной в первую очередь к собственным детям, возжелавшим неслыханных перемен. В трёх рассказах отец убивает сына, в трёх – сын отца, ещё в одном рассказе сын приказывает расстрелять отца и брата.

Истории эти могли бы показаться попыткой молодого автора усилить трагику, когда б они не прошли через собственную судьбу их рода. Достаточно обратиться к судьбе любимой шолоховской тётки Дуни – Евдокии Семёновны в девичестве Обоймаковой – и её мужа Владимира Николаевича Шерстюкова. Шерстюков, напомним, был свидетелем со стороны невесты на свадьбе Александра Михайловича и Анастасии Даниловны и работал с братьями Шолоховыми приказчиком в магазине Лёвочкина. Тётка Дуня была родной сестрой жены Петра Шолохова Анны.

Миша Шолохов постоянно бывал в доме Шерстюковых – сначала в Каргинской, а потом в Богучаре. В шолоховское воспитание тётка Дуня вложилась, кажется, не меньше, чем мать. Когда началась Гражданская, сын Шерстюкова от первого брака Константин пошёл к красным. Был в подполье. В 1919 году явился на белогвардейское собрание в Богучаре загримированным – с приклеенной бородой и усами. Костю арестовали. Владимир Николаевич пробился к нему на свидание. Тот успел шепнуть: вели, чтоб пожгли все бумаги. Евдокия Семёновна бросилась жечь – успела как раз до обыска. Но, даже не найдя ничего, Костю решили казнить.

Когда его и ещё одного подпольщика вешали, в станицу ворвались красные. Оказавшись у помоста, красноармейцы срубили обе верёвки – но второго откачали, а Костя уже умер. Второй подпольщик пришёл потом к Шерстюковым и рассказал про обстоятельства смерти сына. После казни сына Владимир Николаевич пытался покончить жизнь самоубийством – точнее сказать: ударил гирей себя в голову.

Михаил многократно видел Костю, хотя разница в годах у них была слишком серьёзна. Куда лучше знал младшего брата его – Виктора. Тот был старше Миши на пять лет, но они удивительным образом сошлись, сдружились – совсем малый мальчонка Минька и подросток Витька. Рос Виктор преспособнейшим парнем с отличными задатками, ему прочили карьеру учёного. В 1920-м он пытался разузнать обстоятельства смерти брата Константина, попал в руки контрразведки Добровольческой армии – и его казнили тоже.

Подкошенный двумя сыновьими смертями, Владимир Николаевич Шерстюков заболел и вскоре умер. После всего этого тётка Дуня вернулась, напомним, из Богучара в Каргинскую – чтобы не погибнуть от голода – и поселилась у своей сестры Анны, жены Петра Шолохова. Но и Анна в 1920 году умерла.

Юношей Шолохов был на многих похоронах и на многих могилах. Память его хранила бессчётные истории насилия и зла. Вот два старших добрых товарища его детства, Костя и Витя, – их убили, и теперь их нет. И только баба Дуня помнила, как её муж Владимир Николаевич просыпался ночами от ужаса: ему всё снился и снился сон, как он бежит за подводой, на которой увозят его старшего сына на казнь.

Так и было.

* * *

Отец скажет ему:

– Вижу – ты нашёл своё дело. Работай. Доверие Серафимовича надо оправдать.

Для отца – как для донского человека, в сущности, вросшего в казачий мир, казачью среду, – Серафимович, возросший на той же земле, из той же среды и дошедший до самых вершин, был абсолютным авторитетом, равным Горькому, Чехову, Льву Толстому.

В июле станет известно: Маша забеременела.

Сразу возник разговор о необходимости постройки собственного дома.

Похоже, в те летние недели Шолохов решил: ждать некогда – раз получились рассказы и повесть удалась, надо браться за роман про 1917 год. Будет роман – будет дом.

Семейное почитание Серафимовича в доме Шолоховых было столь велико, что поначалу шли разговоры о том, чтобы приобрести дом в богатой станице Усть-Медведицкой, где долгое время после ссылки жил Серафимович. Раз ему там писалось хорошо – значит, и другой донской писатель там приживётся. И когда Серафимович решит окончательно забыть про московские свои заботы, будут два писателя – стар и млад – жить бок о бок.

Александр Михайлович, втайне зная, что осталось ему совсем немного, мечтал, чтоб за сыном был добрый присмотр – и так он в детстве натерпелся от своей незаконности. Михаил подбадривал день ото дня сдающего отца – построим дом, перевезу вас с матерью к себе, буду писать – заживём.

– Я теперь могу умереть спокойно, – мягко отмахнулся отец.

Донские рассказы есть, и наследники тоже будут: вон Маруся всё время в нахлынувшей дурноте на двор торопится: шолоховское зёрнышко прорастает. Чего ж ещё ждать?

Добрый, сердобольный, задумчивый человек Александр Михайлович Шолохов проживёт немногим более месяца с того дня, как сын явится с первыми своими книжками.

В августе 1925-го – точная дата затерялась – Шолохова-старшего не станет. Похоронили его на Каргинском кладбище. Гроб, запомнили, был некрашеный: не успел сын в масть войти – долги раздали, и то хорошо. За гробом шли сын, жена, брат Пётр и несколько старух. На скромные поминки наверняка заглянул кто-то из ближайших соседей – будущих обитателей «Тихого Дона» – Аникушка? Христоня? Шамили?

Сын, словно получивший жесточайший удар в самое сердце – торопись жить! торопись работать, делать, быть! – тут же, в сентябре, с разгона засядет за роман. «Хотелось написать о народе, среди которого я родился и который я знал», – скажет он позже.

В России не надо ходить за три моря, чтоб узнать неведомое. Всякий обитатель южной ли, восточной, северной ли русской окраины – носитель неслыханного опыта. Со своей скрученной в огромный узел столицей Россия слишком мало знала и знает саму себя.

Написанное той осенью в итоге пойдёт на вторую книгу «Тихого Дона», хотя Шолохов о том даже не догадывался.

Гришки Мелехова в этих главах пока не было. Однако бурливое казацкое многоголосье накануне Февральской революции уже начало понемногу разбираться на голоса и судьбы.

Центральным персонажем Шолохов хотел сделать Лавра Корнилова – популярнейшую в 1917-м фигуру. Покойный Александр Михайлович тогда верил в него. Корнилов во второй книге «Тихого Дона» говорит: «Я хочу оградить родину от новых потрясений… расправиться с предателями родины… Я ничего не ищу… Спасти Россию, спасти во что бы то ни стало, любой ценой!»

Рядом с Корниловым, писал Шолохов, находились люди, искренне желавшие «поднять на ноги упавшую в феврале старую Россию». У Корнилова таким образом возникало оправдание за будущее его белогвардейство: он начал воевать против «февралистов» ещё до большевиков, первым, до Ленина, возжелав преодолеть хаос. Но и в этом случае решение живописать Корнилова весьма своеобразно характеризовало бывшего продагента, предпринявшего несколько попыток попасть в комсомол и ЧОН.

При всей искренней приверженности новому миру – казачье в Шолохове останется навсегда.

Да, будто говорил он большевикам, я с вами – но вырос я на Чире да на Дону и степной своей, казачьей правды никому не отдам.

Смерть отца будто сделала его – и так уже выросшего едва ли не вдвое старше своих лет человека – ещё взрослей. Словно бы надорвали корешок и сказали: теперь ты сам за всё в ответе.

Значит, так тому и быть: отца схоронил, дитё зачал – отступать некуда.

Глава шестая
Эпос

Шолохов укатил в Москву.

Без жены – куда её беременную тащить?

Вернулся к сочинению рассказов. «Председатель Реввоенсовета республики» опубликовал ноябрьский «Огонёк». Рассказ «Кривая стёжка» – ноябрьский «Журнал крестьянской молодёжи». «Нахалёнок» и «Коловерть (Красноармейцы)» вышли отдельными книжечками.

Дом он решил строить в Вёшенской. Там администрация сидит. Туда сходятся торговые пути. Оттуда ближе до Букановской – тестя, знаете ли, иногда хочется навестить, книжек ему подарить, с портретом автора на обложке, пусть почитает.

Но самую тайную причину переезда Шолохов никому – даже своей жене – не сказал. А она была. Купцы Шолоховы и купцы Моховы – они ведь не признали его, не определили в законные наследники. Революция снесла, сожгла, выкорчевала их мощный, многими трудами накопленный быт.

Так он заново врастёт в ту же землю!

И как в прежние времена его фамилия была самой крепкой, самой главной фамилией в Вёшках – так будет и впредь.

Не без нарочитости он возвращался туда, где даже не десятки, а сотни людей помнили его богатейшего деда Шолохова и богатейшего прадеда Мохова. А сколько людей не забыло, как белогвардейские генералы в доме Моховых вставали на постой! Может, были и такие, кто успел заметить, как тем генералам покойный Александр Михайлович с малолеткой Мишкой накрывали на столы.

Михаил Александрович действовал нарочито, со свойственной ему наглецой, дёргая судьбу за ус. Когда иные, напротив, стремились следы замести – он по следу возвращался к шолоховским истокам. Желая встать там у всех на обозрении.

Что, узнали? Да, это я, Шолохов, из тех самых. Прошу любить и жаловать.

* * *

Чтоб посреди Вёшенской на всех правах строить дом – надо самую дерзкую цель поставить. Написать такой роман, чтоб равных не было ему. Чтоб даже дед Серафимович задохнулся от восторга.

Шолохов закупает литературу – тратя на это немалые деньги, но уже зная: все они вернутся многократно. Проштудировал «Мировую войну 1914–1918» – вышедший в 1923-м и год спустя переизданный труд военного историка, генерала от инфантерии Андрея Медардовича Зайончковского, участника Русско-японской и Первой мировой. В 1918 году Зайончковский вступил в РККА, с 1921-го он секретный сотрудник ВЧК-ОГПУ, в 1925-м – профессор Военной академии им. Фрунзе.

Другая важная книга – вышедший тогда первым изданием двухтомник «Как сражалась революция». Его автором был Николай Евгеньевич Какурин, ещё один «военспец», офицер, участник Первой мировой, с марта 1918-го – доброволец Украинской народной армии, с 1920-го – в РККА, командовал армиями, а после Гражданской тоже пришёл на преподавательскую работу в Военную академию. Помимо них были ещё сборник документов «Пролетарская революция на Дону» (М., 1922–1925); работы Владимира Антонова-Овсеенко «Строительство Красной Армии в революции» (М., 1923) и Ивана Калинина «Под знаменем Врангеля» (Л., 1925), хрестоматия под редакцией Сергея Пионтковского «Гражданская война в России» (М., 1925), множество других изданий.

Наконец, Шолохову была доступна тогда и советская, и белогвардейская периодика: у отца, у шолоховской родни и даже в советских учреждениях на Дону ещё хранились печатные издания противоборствующих сторон, содержащие огромные пласты разнообразного фактического и публицистического, а также очеркового материала.

Если возникали пробелы – он шёл в архивы, изучая приказы, доклады, воззвания, директивы сначала в Москве, затем в Ростове и Новочеркасске. Новочеркасский старожил Виктор Ногин вспоминал про Шолохова: «Паренёк как паренёк. На коленях ползал: старые газеты и журналы читал. “Донскую волну” в особенности. Несколько дней не вылезал из библиотеки музея».

* * *

15 декабря 1925 года Шолохов сдал в издательство «Новая Москва» сборник «Донские рассказы» с предисловием Серафимовича. В книжку вошло восемь рассказов. Дождался оплаты и сразу после Нового года махнул в Каргинскую. Пора было дом присматривать, тем более что у Маруси уже огромный живот вырос.

В 20 лет он похоронил отца, в 20 у него вышла первая книга, в 20 он сделал первый подход к «Тихому Дону», в 20 – а если точнее, 9 февраля 1926 года – у него родился первый ребёнок. Последняя просьба отца была: если будет мальчик, назвать Александром, девочку – Светланой. Родилась девочка; завет отца он исполнил.

Несмотря на классическую балладу Жуковского, имя Светлана оставалось тогда редким: его не признавала церковь, поскольку оно отсутствовало в святцах. Богомольный отец то ли запамятовал о том, то ли решил, что у Господа есть теперь дела поважнее.

В том же феврале, но 28-го числа родилась дочь Сталина, которую тоже нарекут Светланой. Следом именем Светлана назовут своих дочерей: маршал Тухачевский, нарком Молотов, драматург Александр Афиногенов, генеральный конструктор Артём Микоян. Но Светлана Шолохова всё-таки была первой.

До середины марта жили в Каргинской, потом попрощались с матушкой – и отбыли в Букановскую к тестю. Тесть соизволил семью поселить у себя: всё ж таки первая внучка у деда Громославского – что ж её в чужих людях держать, не зять всё-таки.

Шолохов теперь стал иным – веселей, самоуверенней, стал позволять себе над тестем подшучивать. Сверху вниз, невзирая на то, что Пётр Яковлевич был на полторы головы его выше, смотреть на Шолохова уже не получалось.

24 марта он отбыл в Москву: дела.

Заселился к Кудашёву – на углу проезда Художественного театра и Пушкинской улицы. Раскинутый на полу полушубок был шолоховской постелью. Общий их знакомый Михаил Величко так описывал жильё Кудашёва: «Жил он в маленькой комнатке, одна дверь которой открывалась в большущий коридор, другая вела прямо на кухню. Чтобы избавиться от кухонных ароматов и шума голосистых хозяек, Вася нанял домкомовского плотника законопатить наглухо кухонную дверь и смастерить в её нише книжную полку. Кроме этой полки, окрашенной морилкой, обстановку составляли канцелярский стол с двумя выдвижными ящиками, железная кровать и пара стульев. Вся посуда – синий эмалированный чайник, тарелка, три стакана и ложки – размещалась на подоконнике.

Но даже такие, более чем скромные, жилищно-бытовые условия вызывали у нас в то время зависть. Шолохов даже как-то пошутил:

– Живёшь ты, Вася, как буржуй».

Шолохов разнёс новые рассказы по журналам «Комсомолия», «Прожектор», «Смена», заглянул в ставшую уже родной газету «Молодой ленинец», закупился книгами и собрался обратно в Букановскую – к дочке, к жене.

Накануне отъезда он пишет два письма.

Одно, 4 апреля, жене: про то, что нужна печатная машинка (нашёл за 60 рублей – а хорошая, новая стоит 700), про то, как соскучился по дочери, но главное – вот: «С приездом сейчас же сажусь за роман».

Это первое письменное упоминание о будущем «Тихом Доне», уже в новом его варианте. Однако сама формулировка говорит о том, что жена к тому времени знала о работе над романом – он явно делился с ней мыслями, когда приступал к главной своей книге в первый раз, и вот теперь оповещал, что готов к новой попытке.

Думая о своём романе, Шолохов решил: нет, 1917 года – мало, нужно протянуть дальше – вплоть до Вёшенского восстания. А то и ещё дальше…

Ему был нужен проводник.

Казак Харлампий Васильевич Ермаков был Шолохову знаком, и, скорее всего, уже давно. Быть может, когда-то он заезжал к покойному отцу в гости, за рюмкой затеялся разговор, – и младший Шолохов, затаившись сердцем, был поражён огромностью этой судьбы.

Позже их пути пересекались и при иных обстоятельствах, хотя точных сведений на этот счет нет.

6 апреля Шолохов пишет ему:

«Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 г.

Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае – июне с/г. Сведения эти касаются мелочей восстания В<ерхне>-Донского».

Слово «дополнительные» означает, что, готовясь к роману о 1917 годе, Шолохов к нему не так давно заезжал.

Ермаков в очередной раз откликнулся и согласился встретиться.

* * *

Харлампий Ермаков прожил к тому времени огромную судьбу, которой хватило бы и на три жизни. Но лет ему было всего 36.

Шолохова поразили сине-выпуклые белки глаз Ермакова. Яркий, нерусский взгляд. Этими глазами, Шолохова поразившими, он одарит своего Григория – Мелехов в романе унаследует эти глаза от бабки-турчанки; у него ещё и сын будет с такими же глазами.

У Ермакова они были тоже от бабки-турчанки. Дед Харлампия, возвратившись из Турецкой кампании в 1811 году, привёз в хутор полонянку и, несмотря на протесты родителей, женился на ней. Сын его Василий Ермаков пошёл в мать – смуглый, горбоносый, курчавый, с узкими диковатыми глазами.

Ермаков вырос в хуторе Базки – напротив Вёшенской, на другой стороне Дона. Участвовал в Первой мировой, дослужился до офицерского звания. В Гражданскую его, как и многих казаков, носило из стороны в сторону.

На сохранившемся фото Харлампий Ермаков неуловимо похож сразу на всех Григориев во всех экранизациях романа и на все классические портреты Мелехова, созданные советскими иллюстраторами «Тихого Дона», которых, конечно же, утверждал сам Шолохов. Он знал, какой ему нужен Гришка, – он же его видел.

У Харлампия была дочка Пелагея. Она запомнила, что Михаил часто бывал у них в гостях. Отец рассказывал ему по несколько часов кряду свою жизнь в самых витиеватых подробностях. Он показывал Шолохову «баклановский» удар – тот самый, каким пользовался в бою Мелехов.

Ещё у Ермакова был брат Емельян. Как и Пётр Мелехов, брат дослужился до хорунжего. Емельян в отличие от Харлампия не метался, а преданно служил белому делу и тоже погиб в бою с красными, в 1920 году. Впрочем, этим сходство между вторым братом Ермакова и старшим Мелеховым ограничивалось.

А вот про Харлампия разговор только начинается. Дослужившись до есаула в белой армии, он перешёл в Красную армию. Вернулся на хутор после мобилизации 5 февраля 1923 года. 21 апреля был арестован как один из организаторов Вёшенского восстания и два с половиной года находился под следствием. Показания его гласят: «В январе м[еся]це 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной Армии, занимал всё время командные должности и в 1919 году, занимая должность зав. артскладом 15 Инзенской дивизии, я был внезапно захвачен в плен белыми, насильственным путём оставался у них на службе – едва не силою оружия принуждён был занять должность командира отряда, пробыв в таковой с 1/III по 15/VI того же года, т. е. три с половиною месяца.

По приходе же на Дон Сов[етских] войск в 1920 году я вновь добровольно вступил в Крас[ную] Арм [ию], приведя с собой отряд в 250 сабель, с которыми пришёл в 21 кавдивизию, а оттуда перешёл в Конармию имени т. Будённого, – опять занимал должности комсостава до командира полка включительно. Я принимал непосредственное участие в боях на Польском, Врангелевском фронтах, против банд: на Украине – Махно, и на Кавказе – Ющенко и Белова. В означенных боях я неоднократно был ранен, но оставался в рядах, примером своим поднимая дух бойцов. За такие сознательные самопожертвования и многие отличия в боях и на службе получил личные благодарности т. Будённого, награждение часами т. Троцким, оружием с надписью и прочими вещами и обмундированием премиального комплекта. И лишь совершенно подорвав своё здоровье, в состоянии полного упадка сил, я, сроднившись с военной службой, хотя и с сожалением, всё же вынужден был оставить службу с сознанием, что большая часть моей жизни отдана честно и добровольно на завоевание прав трудового народа.

Вернувшись из армии в феврале 23 г. домой, я не успел не только поправить своё здоровье, но даже отдохнуть в своей семье, как 21 апреля прошлого года я был арестован за давно забытую мною, случайную, 3-х месячную службу у белых, как занимавший должность командира отряда.

Первое время при аресте я был спокоен, не придавая этому серьёзного значения, так как не мог и подумать тогда, что меня – отдававшего несколько лет все свои силы и кровь на защиту революции – можно обвинить за несение пассивной службы в противных моему сердцу войсках».

Самый костяк мелеховской судьбы уместился в одну страницу показаний.

Ермаковское дело за недоказанностью было прекращено, и в июле 1924 года его выпустили. К 1926-му он стал председателем крестьянского общества взаимопомощи и заместителем председателя местного сельсовета. О нём, конечно, шли толки – главари повстанцев либо погибли, либо ушли за границу, либо сидели по тюрьмам, а этому, считай, повезло.

Господь присмотрел за Шолоховым, одарив его таким знакомством. Каждый разговор с Ермаковым незримо, но упрямо достраивал мерцающую идею романа. Заезжал иной раз с бутылью крепкого напитка. Ермаков любил рассказывать, а под стакан первача – тем более.

Главному герою будущего романа Шолохов поначалу дал имя Абрам Ермаков. Абрам, конечно же, созвучен Харлампию. Но здесь ещё и другая завязь таилась: Шолохов хотел, чтоб его герой был на особицу, не такой как все. Фамилия вроде самая что ни есть казацкая – от Ермака родом, а имя словно бы навыворот, чуждое.

Татарчук, словом: незаконный обитатель донской степи.

* * *

Краевед Григорий Сивоволов прошёлся по судьбам романного Мелехова и реального Ермакова, перечислив самые наглядные пересечения.

Мелехов родился примерно в 1892 году в хуторе Татарском Вёшенской станицы. Харлампий Ермаков – в 1891 году в хуторе Антиповском Вёшенской станицы, откуда его родители переехали в Базки.

Мелехов призван на действительную военную службу в январе 1914-го – и попал в 12-й Донской казачий полк. Ермаков призван в январе 1913-го – в 12-й Донской казачий полк.

С началом войны, в июле 1914-го, в составе 12-го Донского казачьего полка Ермаков и Мелехов выступили на фронт. 15 сентября 1914 года Мелехов получил ранение и в течение месяца находился на излечении в Москве в больнице доктора Снегирёва (вместе с Мишей Шолоховым, что тоже там лечился). Затем он получил двухнедельный отпуск. Ермаков 21 сентября 1914 года получил ранение и два месяца был на лечении.

Мелехов был награждён четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырёх степеней. Ермаков – теми же четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырёх степеней.

Мелехов в мае 1916 года ранен в руку. По излечении получил отпуск, вернулся в Татарский. Ермаков 20 ноября того же года получил ранение в левую руку. По излечении получил отпуск, вернулся в Базки.

В январе 1917-го Мелехов за боевые отличия был произведён в хорунжие. После очередного ранения он – взводный во 2-м Запасном Донском казачьем полку. 2 мая 1917-го Ермаков был направлен во 2-й Запасный Донской казачий полк. Произведён в хорунжие, назначен взводным офицером.

Мелехов после Октябрьской революции назначен командиром сотни 2-го Запасного полка. В составе полка он прибыл на Дон, на станцию Каменскую. Ермаков в составе 2-го Запасного полка после революции прибыл на Дон, на станцию Каменскую.

Darmowy fragment się skończył.

Шолохов. Незаконный

Zachar Prilepin

4,6

257 ocen

opinii

cytaty

Czytaj fragment

29,36 zł

Gatunki i tagi

Literatura faktu, reportaż, biografia

Sposób życia

Zagadki historii

Ograniczenie wiekowe:

18+

Data wydania na Litres:

17 sierpnia 2023

Data napisania:

2023

Objętość:

1301 str. 3 ilustracji

ISBN:

978-5-235-04762-4

Wydawca:

Молодая Гвардия

Właściciel praw:

ВЕБКНИГА

Format pobierania:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Czytaj książkę: «Шолохов. Незаконный»

Глава перваяКазак Кузнецов

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава втораяГимназист

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава третьяВосстание

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава первая
Казак Кузнецов

Глава вторая
Гимназист

Глава третья
Восстание

Глава четвёртая
Продинспектор

Глава пятая
Москва бездомная

Глава шестая
Эпос