Czytaj książkę: «Сорвавшийся союз. Берлин и Варшава против СССР. 1934–1939»

Name: Сорвавшийся союз. Берлин и Варшава против СССР. 1934–1939
Author: Яков Алексейчик
ISBN: 978-5-4484-8958-7

Яков Алексейчик

Czcionka:

Молчать грешно…

Родная тетя моего отца – для нас бабушка Ульяна – уходила в мир иной через двадцать лет после войны. Будучи уже без сознания, она повторяла одно и то же имя: «Верка! Верка! Верка!» Мама рассказала нам, тогда тоже еще детям, что Веркой звали внучку Ульяны. Бабушка, муж которой погиб в рукопашном бою с немцами еще в начале Первой мировой, два ее сына, невестка и Верка жили в одном доме. Жили бы и дальше, но пришла война. И опять с немцами. Их хата стояла рядом с лесом, к ее хозяевам по ночам стали наведываться сначала красноармейцы-окруженцы, продвигавшиеся на восток, потом партизаны. Им надо было знать, где на данный момент находятся оккупанты, а иногда и просто перекусить. Однажды бабушка вознамерилась сходить в соседнюю деревню посмотреть, что там с домом племянника, ушедшего в партизанский отряд. Верка хотела пойти с бабушкой, но девочке было всего несколько лет, а топать только в одну сторону предстояло почти пять километров. Ульяна торопилась, потому отказалась брать малышку. Та плакала, цеплялась за юбку. Бабушка не стерпела, шлепнула ее по попке и ушла быстрым шагом. Вернулась ближе к вечеру и вместо своего дома увидела пепелище, а на расположенном поблизости кладбище – тела расстрелянных родных ей людей. Убитая Верка лежала на своей маме, которая, даже будучи мертвой, обнимала дочку окровавленной правой рукой, пробитой несколькими пулями. Мама рассказывала, что после похорон бабушка Ульяна пошла в Дрогичин к командиру местной полиции, добилась, чтобы он свел ее с главным в районе гитлеровцем и потребовала, чтобы тот расстрелял и ее. «Сама подохнешь, старуха!» – перевел полицай ответ немца и вытолкал ее на улицу. «Старухе» было немногим больше пятидесяти. Оставшиеся двадцать лет жизни бабушка Ульяна не могла простить себе, что не взяла тогда малышку Верку с собой.

Наша мама о той войне вспоминать не любила. Слово «немец» портило ей настроение. По ночам сквозь сон она временами вскрикивала: «Спасите! Помогите!» Отец, недавний партизан, начинал негромко чертыхаться, что «опять поспать не даст», но чаще говорил ей: «Успокойся! Здесь только женьковцы!» Женьковцами в наших местах называли и продолжают называть бойцов партизанского отряда, создателем и командиром которого был Женька – двадцатилетний лейтенант Красной армии Евгений Макаревич, попавший в окружение на белорусских территориях. Теперь в Дрогичине его имя носит одна из улиц. После слов о женьковцах мама затихала, если же просыпалась, то они смеялись – тихонько, чтобы не разбудить детей.

Иногда она все-таки рассказывала, как спасались от немецких и полицейских облав в болотистых зарослях, которые местные жители называли Магделиной лозой. Стояли чуть ли по пояс в воде, а по насыпи выкопанного перед войной канала, покрикивая: «Штоп! Хальт! Нах хауз!» – постреливая по густым кустам, ходили те, о которых ей не хотелось вспоминать. Мама на всю жизнь запомнила эти слова. На руках у нее во время тех прятаний была сестренка Любка, родившаяся через полгода после начала войны, а ее братика-двойняшку Васю держал старший брат Иван. Дети многое уже понимали и при словах «Тихо, немцы!» – вспоминала мама, замолкали немедленно. Мамин дедушка Максим однажды отказался уходить из дома, чтобы спастись от карателей, потому сгорел вместе со своей избой. Потом кто-то из полицаев, пособлявшим фрицам, рассказывал, что когда они подошли поджигать его хату, дед, уразумев, к чему идет дело, отказался выходить из своего дома, опустился перед иконами на колени и стал молиться. Останки его тела сельчане доставали из-под недогоревшей балки.

В августе 1944‑го, буквально через месяц после того, как пришли наши, маминого брата Ивана призвали в армию. В январе 45‑го мамина мама, моя бабушка Ольга, получила сообщение, что ее сын Иван Старинович в декабре 1944 года пропал на фронте без вести на территории Польши. За каких-то два месяца до печального извещения о сыне погиб ее муж – мой дедушка – Василий. Случилась смерть в лесу, где он помогал соседу заготавливать бревна для нового дома – взамен сожженного немцами. Спиленная сосна вдруг стала падать на тех, кто ее сваливал. Дед Василий увернуться не успел. И вот снова – трагическая весть. Бабушка сразу слегла. Занавесила черной материей окна в доме и лежала почти недвижимо. Дети не знали, что делать. Рыдали. На третьи сутки Ольга Сидоровна поднялась, сняла ткань, закрывавшую окна, опустилась на колени перед иконами, а после молитвы сказала тихим голосом: «Надо попытаться жить, детки». Под ее опекой оставалось восемь душ, в большинстве своем – еще малолетних.

Где-то через год стали возвращаться домой сельчане, дошагавшие кто до Вроцлава, кто до Будапешта, кто до Вены, кто до Берлина. Двое из них служили в одной части с Иваном. Они и рассказали, что с ним произошло. Иван был связистом. Когда искал очередной разрыв провода, громыхнула мина. Придерживая руками вываливающиеся из живота внутренности, он сумел добраться до медсанчасти, в которой уже пребывали его земляки, тоже раненые, но не столь тяжело. Назавтра умер от потери крови. Земляки-соседи похоронили его около польского города Радом. Было Ивану 20 лет.

Примерно в то самое время, когда Ольга Сидоровна получила печальное известие о сыне, одногодок Ивана Стариновича, уроженец Луганщины младший лейтенант Иван Евенко вступал в командование взводом пехоты в пятой стрелковой роте 1196‑го стрелкового полка 359‑й ордена Ленина стрелковой дивизии 1‑го Украинского фронта. Он уже был довольно тертым бойцом. Повоевал сначала с винтовкой в руках, которая, как утверждал, с примкнутым штыком была почти такого же роста, как и сам солдат. Потом ему вручили ручной пулемет. Спустя еще некоторое время штабисты обратили внимание, что у молодого бойца за плечами восемь классов средней школы, и направили его на офицерские курсы. Личным составом вверенного ему взвода, в котором преобладали люди постарше нового командира, он был встречен не очень-то приветливо. В блиндаже за перегородкой из плащ-палатки младший лейтенант слышал их суждения, из которых вытекало, что «этот молодой нас быстро положит». Он же, получив боевой приказ, пригласил понюхавших пороху в разных ситуациях сержантов, чтобы посоветоваться, как выполнять задачу, чем и начал располагать к себе бойцов, а в начавшихся боях показал подчиненным, что во фронтовом деле он не салажонок. Всю жизнь, как награду для себя, вспоминал эпизод, случившийся в германском городе Бреслау, который теперь является польским Вроцлавом. Шел штурм очередного дома. Прижимаясь к стенке, взводный добирался к пролому в ней, чтобы швырнуть туда гранату. И попал под прицел снайпера. Пуля стукнула чуть выше головы. Услышав ее удар, Иван машинально осунулся на землю. Весь взвод закричал: «Младшого убило!» И рванул к нему. Но он вскочил, крикнул: «Я живой! За мной!» Солдатский порыв превратился в атаку. Дом был взят.

Младший лейтенант Иван Евенко в долгих и изнурительных боях за Бреслау успел несколько дней покомандовать и ротой, приняв ее после выбытия из строя своего непосредственного начальника. При штурме очередного дома и сам нарвался на взрыв упавшей мины, когда бежал на помощь раненому соседу – тоже ротному командиру. Получил сразу восемь осколков, два из которых в левой руке носил до конца своих дней. День Победы встретил в госпитале. Демобилизовавшись из армии, он остался на жительстве в белорусском Полесье – в деревне Бродница в Ивановском районе, который соседствует с моим Дрогичинским. Еще будучи на службе, но уже в Бресте, он пришел поздравить с днем рождения одного из своих коллег-офицеров, кстати, тоже Ивана, да еще и Ивановича, только родившегося на Кубани и уже успевшего жениться на белоруске Надежде из той самой Бродницы. К ней в гости приехала ее младшая сестра Мария, недавняя партизанка отряда имени Лазо. За столом она сидела в платке, плотно облегавшем голову. Иван, улучив какой-то веселый момент, стянул платок с головы Марии. Она же разрыдалась, так как недавно переболела тифом и была острижена наголо. Тот вечер связал их на всю жизнь.

Теперь мой дядя рядовой Иван Старинович и мой тесть младший лейтенант Иван Евенко уже «еси на небеси». Возможно, даже общаются их души. Поскольку нынче «им сверху видно все», оба Ивана, как и все их товарищи, громившие гитлеровцев, глядя из иного мира на оставленные ими земные просторы, конечно же, поражены картинами, которые видят именно там, где шли под пули, чтобы Вроцлав, Варшава, Люблин, Краков, Познань стали польскими городами, а не германскими. Даже в кошмарном окопном сне им тогда не могло присниться, что на территориях, откуда они изгоняли гитлеровцев, спасая от оккупации тамошних обитателей, потомки спасенных начнут приравнивать их к убийцам маленькой Верки и ее родителей, к тем, кто кто заживо сжег деда Максима, кто полагал лишним пребывание на этой планете целых народов и планово стремился к их ликвидации. Для ныне живущих смотреть на подобное молча означает поступаться личным достоинством, ибо мы есть на белом свете благодаря победе в той войне. Иначе не было бы ни белорусов, ни украинцев, ни русских, ни евреев, ни поляков… Такое молчание – знак большого греха. Потому начинаю отвечать тем, кто превратил свою так называемую историческую политику в истерически-очернительскую. У меня для этого много и личных оснований. В Великой Отечественной войне погибло семь моих родственников. И только один из них – Иван Старинович – был солдатом.

Автор.

Г. Минск

Они виноваты, что Польша не погибла?

Оба Ивана и их товарищи, разумеется, не могли не обратить внимания на мероприятие, прошедшее на площади имени маршала Пилсудского в Варшаве 1 сентября 2019 года и посвященное 80‑летию начала Второй мировой войны. На том плацу руководство Речи Посполитой громогласно заявило соотечественникам, гостям, соседям, а заодно живым и мертвым бойцам, носившим красноармейскую форму, а также их потомкам, что с приходом Иванов на польскую территорию в 1944–1945 годах освобождение для поляков не наступило. Мол, нацистскую неволю сменила советская, Вторая мировая война для поляков не закончилась 9 мая 1945‑го, а продлилась до 1989 года – полсотни лет, ставших, как прозвучало в официальных польских речах, периодом сплошных мучений для надвислянских обитателей.

Вообще-то «оповещение» такого рода не было неожиданным. Подводившие к нему настроения разогревались в этой стране уже много лет. Как свидетельствовал посол России в Речи Посполитой Сергей Андреев, к тому празднеству, что состоялось на площади имени Пилсудского, в Польше было уже снесено 427 памятников советским воинам. Их «устранение из публичного пространства», как специально отмечено в польском законе о декоммунизации, объяснялось тем, что они символизировали «советское доминирование в Польше в послевоенный период». Не избежал сноса в городе Пененжно Варминско-Мазурского воеводства даже памятник генералу армии И.Д. Черняховскому, командовавшему 3‑м Белорусским фронтом и погибшему именно в этих местах 18 февраля 1945 года. Как утверждают ныне многие авторы, этот выдающийся полководец, которому на момент гибели не исполнилось и тридцати восьми лет, всего несколько дней не дожил до получения звания Маршал Советского Союза.

В ответ на заявление посла Российской Федерации, что Польша нарушает «российско-польское межправительственное соглашение от 1994 года о захоронениях и местах памяти жертв войн и репрессий», из уст варшавских политиков зазвучали слова, что договор касается только кладбищ. Однако уже не является секретом, что не избежали вандализма и многие могилы советских солдат, например в городе Еленя-Гура. Отнюдь не случайно сотруднику Российского института стратегических исследований Олегу Неменскому пришлось констатировать, что в современной Речи Посполитой «существует общественный консенсус по этому поводу, и большинство поляков действительно поддерживает действия властей». В рамках такого консенсуса, «любой гражданин, который осознал, что ненавидит Россию, может пойти на то или иное кладбище и устроить там акт вандализма». Речь он вел о кладбищах, называемых в Польше советскими, хотя словосочетание «вандализм на кладбище» трудно вообразимо по отношению к любому обществу, относящему себя к цивилизованным.

Но есть и другие весьма важные аспекты этой проблемы. Как минимум, два. Далеко не все погибшие на той войне нашли последнее упокоение на кладбищах. В частности, те, кто числится пропавшим без вести. Таковых много. В книге «Память», посвященной моему родному Дрогичинскому району на белорусской Брестчине, названы места захоронения 1398 павших на фронтах воинов-земляков, из которых 609 погибло в Польше. Почти половина. Однако еще 767 – более трети от общего числа не вернувшихся с войны – значатся пропавшими без вести. Если исходить из того же соотношения, то не исключено, что с половиной убывших неведомо при каких обстоятельства случилось такое тоже в боях за Польшу. Кроме них надо помнить и об умерших в концентрационных лагерях на территории нынешней Речи Посполитой плененных красноармейцах, тела которых были сожжены в специальных печах. Где рассеян их пепел, известно лишь Господу. Их же было свыше миллиона, как утверждают исследователи, даже больше, чем погибших в боях при освобождении Польши. Так можно ли обойтись без памятников-символов? Ответ напрашивается сам собой. Слава Богу, отмеченный Олегом Неменским консенсус не охватывает все 100 процентов польского населения. Есть в современной Речи Посполитой и сообщество «Курск», которое «и в судах и на полях» борется за сохранение памятников советским бойцам, ремонтирует и восстанавливает их. В 44 случаях ему это удалось, однако руководитель сообщества Ежи Тыц признает, что из почти 600 объектов такого рода, наличествовавших в Польше на конец 80‑х, теперь вряд ли осталось более сотни.

Параллельно в течение как минимум двух десятков лет в Польше разогревался проект сноса еще одного памятника. На сей раз архитектурного, притом весьма большого, появление которого тоже связано с «советским оккупантом». В отличие от Гитлера, создававшего на польских землях концентрационные лагеря, «оккупант Сталин» подарил столице Речи Посполитой Дворец польской культуры и науки, ставший по-настоящему уникальным сооружением. И самым высоким зданием в Варшаве – 237 метров, и наиболее объемным – 817 000 кубических метров внутреннего пространства. Его общая площадь – 123 084 квадратных метра – более двенадцати гектаров. В нем находится 3288 никогда не пустующих помещений. Во Дворце польской культуры и науки размещаются весьма важные институции. В их ряду – Музей техники и Музей эволюции, находящиеся в ведении Польской академии наук, театры – драматический и кукольный, а также киноструктуры, высшие учебные заведения. Там же расположен Президиум самой Польской академии наук, Высшая аттестационная комиссия. Есть в нем и зал конгрессов, способный вместить 3000 человек, дворец молодежи с большим бассейном, книжные магазины, рестораны.

Процесс дарения дворца начался в 1952 году. Правда, презент мог быть иной: метро, клинический городок, жилой квартал. Поляки выбрали дворец. Современная польская пресса отмечает, что московский архитектор Л.В. Руднев, широко известный к тому времени в СССР и за его пределами как автор главного здания-ансамбля Московского государственного университета, которое во всем мире считается выдающимся зодческим творением, создал на этой же основе пять проектов. Поляки выбрали наиболее высокий вариант. В процессе согласования они попросили добавить еще и помещения для театров, зал конгрессов. Соответственно, росла и высота здания. На сей счет появлялся в польских СМИ и такой любопытный эпизод: «Для определения высоты объекта российские и польские архитекторы собрались у Силезско-Домбровского моста на правом берегу Вислы. На оси будущей высотки летал небольшой самолет, тянущий за собой шар. Стоявшая у моста группа имела контакт с пилотом. Поначалу шар летал на высоте 100 метров, затем все выше – 110, 120. Русские с Рудневым решили, что 120 метров вполне достаточно для самой высокой точки в городе. Поляки с руководителем группы уполномоченным по делам строительства дворца и одновременно главным архитектором Варшавы Юзефом Сегалином стали требовать «Выше!» после каждых очередных 10 метров поднятия шара. В результате высота главной башни определена была в 120 метров, башенка – 160 метров, плюс игла – 230 метров».

Никому, кроме поляков, столь значимых презентов Сталин не преподносил. Созданием огромного подарка занималось «3500 российских рабочих, которые жили в специально для них построенном жилище с кинозалом, столовой и бассейном». Строительство Дворца польской науки культуры в Варшаве длилось с 2 мая 1952 по 22 июля 1955 года. Высотка «с самого начала возводилась как дар советского народа народу польскому». Через два дня после смерти советского вождя – 7 марта 1953 года – совместным постановлением Государственного Совета и Совета Министров Польской Народной Республики еще недостроенному зданию было дано название «Дворец культуры и науки имени Иосифа Сталина». Постановление подписали председатель Совета Министров ПНР Болеслав Берут и председатель Государственного Совета Александр Завадский. Тогда они вряд ли предполагали, что со временем имя «вождя всех народов» превратится в несмываемое пятно для огромного здания, предназначенного быть символом дружбы, а само оно будет настоящим камнем преткновения для польского общества, притом – в политическом смысле – камнем ничуть не меньших размеров, чем сам дворец.

Как отметил польский историк и журналист Марцин Саланьски, после того, как «много гминных (местных. – Я.А.) самоуправлений решилось на снос памятников, славящих Красную армию и ее солдат», краковские комбатантские организации «в ответ на громкое празднование дня рождения дворца, призвали тогдашнего президента Варшавы Анну Гронкевич-Вальц отметить 60‑летие сдачи здания в эксплуатацию решением о сносе архитектурного монстра, напоминающего полякам, что они – невольники Советов». Это означало, что предлагалось убрать огромный комплекс к 2015 году. И та «краковская инициатива» не стала простым сотрясением политического воздуха, вскоре она получила поддержку на самом высоком государственном уровне. Одним из первых ее поддержал нынешний премьер, а в те дни вице-премьер и министр финансов Матеуш Моравецкий. Такую же точку зрения высказал вице-премьер, он же министр культуры и национального наследия Петр Глинский. Поддакнул ему тогдашний министр иностранных дел Радослав Сикорский, которому на месте дворца привиделся большой парк с глубоким озером. Заместитель министра национальной обороны Бартош Ковнацкий, пребывая в эфире станции «Радио ZЕТ», в ответ на вопрос, можно ли взорвать дворец, сразу же заявил, что это были бы «прекрасные учения, прекрасная школа для наших солдат», но высказал сожаление, что «объект включен в реестр достопримечательностей». Матеуш Моравецкий, став уже премьером Речи Посполитой, уточнил, что мечтает об этом сносе целых сорок лет – с самого детства. Появился же он на белый свет уже после завершения строительства дворца в том самом городе, в котором младший лейтенант Иван Евенко со своим взводом упорно дрался за превращение его из немецкого Бреслау в польский Вроцлав.

Несмотря на время от времени звучавшие в Польше суждения, что это «абсурдный замысел», которому нет никакого оправдания, что не надо «сходить с ума, ведь в таком случае придется снести половину Варшавы, отстроенную во времена коммунизма», как выразился представитель правления самого Дворца культуры и науки Себастиан Вежбицкий, можно с большой долей уверенности говорить, что сносу здания помешал только один фактор: высокая стоимость затеянного мероприятия. Специалисты, совершившие прикидочные подсчеты, схватились за голову, так как, «к несчастью помышляющих о разрушении, дворец культуры построен на зависть основательно». На его возведение использовано более 40 миллионов штук кирпича и 26 тысяч тонн стали. Плюс бетон, плиты перекрытия, облицовочный мрамор и не только мрамор. Получилось, что в случае сноса, как подсчитал, например, Адам Стемпень, придется вывезти до 300 тысяч тонн грузов. И если даже четырехосный грузовик может принять в свой кузов 17–20 тонн, сколько же понадобится таких машин? Тысячи, даже десятки тысяч достаточно мощных автомобилей. Сколько предстоит сделать рейсов? Какие заторы повлечет появление грузовых колонн на варшавских улицах? Как долго все это продлится? Некоторые прожектеры предложили провести специальную железнодорожную колею, но тогда надо определить нужное количество грузовых вагонов. При любом варианте лишь на первом этапе, пришли к выводу эксперты, на затеянное потребуется почти миллиард злотых – примерно, 300 миллионов долларов. Но многие аналитики заявили, что названная цифра расходов является минимумом. В реальности же они могут быть в четыре раза больше – свыше миллиарда долларов, а не злотых. Затем, конечно же, потребуются огромные вложения в новое строительство на расчищенном месте.

К моменту упомянутых торжеств на площади имени Пилсудского шел в Речи Посполитой еще один процесс, толчком для которого тоже явилась война и «советская оккупация». Был вновь поставлен вопрос о германских репарациях для Польши, которая, как заявлено, стала самой пострадавшей во Второй мировой войне страной. Она потеряла шесть миллионов граждан, дотла была разрушена ее столица, страна лишилась 90 процентов промышленности в городах, половины железнодорожных структур, более половины имущества службы охраны здоровья, почти половины культурных ценностей, вдобавок к перечисленному вырублено 400 000 гектаров леса. Зазвучали, разумеется, и утверждения, что последствия понесенных потерь сказываются доныне, и не только в экономическом смысле, ведь многие жертвы войны еще живы и «чувствуют себя глубоко оскорбленными». Депутат сейма Доминик Тарчиньский пояснял, что немцы обязаны заплатить еще и постольку, поскольку «германская мощь, о которой теперь слышим на каждом шагу, является результатом и плодом грабежа, имевшего место быть прежде всего в Польше».

Вскоре были оглашены и объемы финансовых претензий. В апреле 2019 года депутат сейма Януш Шевчик заявил о 900 миллиардах долларов, что значительно выше годового валового внутреннего продукта Речи Посполитой в номинальном исчислении, но и эта цифра была снабжена пометкой, что является минимальной. Его коллега по парламенту Аркадиуш Мулярчик дал понять, что надо учесть и многолетнюю инфляцию, а также набежавшие проценты за несвоевременность выплат, случившуюся по вине Советского Союза, который, как упорно твердят многие эксперты и политики в Речи Посполитой, заставил социалистическую Польскую Народную Республику заявить, что «Германия «уже в значительной степени компенсировала свои обязательства по возмещению ущерба» и отказаться от репараций с 1 января 1954 года.

В Берлине на официальном уровне звучал один ответ: вопрос о репарациях давно закрыт. Однажды даже последовал совет не вскрывать ящик Пандоры, и, скорее всего, в подобной рекомендации содержался намек, что в том ящике есть много чего неприятного для самой Речи Посполитой. Тем не менее в Польше процесс набирал силу, наиболее заядлые сторонники взыскания немецких платежей за понесенные в войне насчитали, что с учетом процентов и инфляции нужно увеличить сумму до 25 триллионов злотых – в восемь раз. Теперь уже можно сказать, что претендовать на столь фантастическую сумму польские политики не отважились, но та, на которую они решились, тоже огромна. В первый день сентября 2022 года лидер правящей в Речи Посполитой партии Ярослав Качиньский заявил, что его страна потребует от Германии 6,2 триллиона злотых или 1 триллион 300 миллиардов долларов. При этом он добавил к сказанному, что сумма могла быть и больше, так как подсчитана «самым консервативным образом» и вполне приемлема для немецкой экономики.

Доведено было дело до претензий на репарации в пользу Речи Посполитой и от России – главной наследницы того самого Советского Союза, войска которого изгнали гитлеровцев из надвислянского края. Сформулированный в Варшаве «специальный довод», касающийся обоснованности требуемых выплат и от Москвы, базируется уже не на реальных материальных потерях, а на гипотетических. Мол, следует представить, какой развитой теперь была бы Польша в результате более полного проявления талантов ее граждан, не будь политического и морального гнета, длившегося в течение нескольких десятилетий «советской оккупации». В стороне осталось то, что в социалистические времена Речь Посполитая отнюдь не относилась к отсталым государствам, а обладала весьма ценными для всего мирового хозяйства производствами, являясь, например, одним из флагманов европейского судостроения, от которого теперь остались рожки да ножки. На гданьских верфях ежегодно строилось по три десятка судов, общей грузоподъемностью до полумиллиона тонн. Весьма крупным заказчиком, если не самым крупным, был Советский Союз.

Нельзя не вспомнить в этой же связи, что и польское искусство – кино, театр, литература – наибольшую европейскую и даже мировую известность получило в те самые «подсоветские» годы. Анджей Вайда, работавший во время гитлеровской оккупации грузчиком и кладовщиком в немецких мастерских, о чем сообщают и польские энциклопедии, никак не стал бы знаменитым на весь мир польским кинорежиссером, не поставил бы свои шедевральные фильмы «Канал», «Пепел и алмаз», «Пепел», не приди те самые Советы. Никто не знал бы и о таких великолепных актерах, как Беата Тышкевич, Даниэль Ольбрыхский, Збигнев Цыбульский, Пола Ракса, Франтишек Печка, Збигнев Запасевич, Витольд Пыркош и иже, иже, иже с ними. Пусть не всегда эти видные в киноискусстве люди добрым словом вспоминают о социалистических временах, которые, образно говоря, в Польше уже превратились в пепел, но алмазами они стали именно тогда. И навсегда.

Тем не менее, по ходу начатого процесса обвинение в советском угнетении поляков становилось все более жестким. Аспирант факультета права и администрации Варшавского университета Михал Патрик Садловский исходит из уверенности, что для Польши «период после 1944 года олицетворял абсолютную потерю независимости, подчинение и полный разрыв с культурой широко понимаемого Запада, чьей неотъемлемой частью являлась польская культура». При этом он не уточнил, какую степень независимости поляки имели в годы гитлеровской оккупации, ведь примерно половина их коронных польских земель была включена непосредственно в состав Рейха, за их счет было создано две новые германские провинции, а также увеличена территория Восточной Пруссии и Силезии. Нет оснований назвать воплощением польскости и Generalgouvernement fur die bezetzen polnischen Gebite, то есть Генерал-губернаторство, по велению Гитлера появившееся на остальных оккупированных польских землях во главе с Гансом Франком, повешенным впоследствии по решению Нюрнбергского трибунала. Польское искусство, литература, наука в культуру «широко понимаемого Запада» там тоже не могли вписаться, так как приговорены были к исчезновению. Официальным языком в генерал-губернаторстве был немецкий, напоминает и польский исследователь Кшиштоф Пилявски, законы – тоже, однако его жители в большинстве своем не имели германского гражданства, школы должны были «готовить низкоквалифицированную рабочую силу, обслуживающую немцев». Уже 23 ноября 1939 года нацистские оккупационные власти приняли документ, в котором говорилось, что на польских территориях «университеты и иные высшие учебные заведения, а также средние школы… должны быть полностью закрыты». Полякам «можно разрешить только начальные школы, которые должны учить лишь самым простейшим вещам: умению считать, читать, писать». Следующий документ того же толка, принятый гитлеровцами 15 мая 1940 года, уже устанавливал, что поляков достаточно научить считать до 500 и написать свою фамилию. Умение читать становилось для них не обязательным. На тех землях, которые были включены в пределы самого Рейха, сокращение польского населения «немецкие оккупанты начали уже под конец 1939 г.», отметил Яцек Цезары Каминьски в своей публикации «Убить столицу Польши» в журнале «Przegląd» в феврале 2020‑го. В течение буквально нескольких месяцев – к марту 1940 года – в генерал-губернаторство было выслано «около 400 тыс. поляков». Однако и генерал-губернаторство «должно было стать для них только одним из этапов в путешествии», поскольку «Гитлер решительно настроен в течение 15–20 лет превратить этот край в чисто немецкий». Так что по главной сути «широко понимаемому Западу» предстояло вовсе обходиться без польской культуры, что неизбежно и произошло бы, если бы уровень польской образованности и судьбу поляков в целом продолжил определять Третий рейх.

Главный человек в современней Польше пан Анджей Дуда, выступавший на варшавской площади имени Пилсудского, оставил за рамками своей речи то, что, не приди красноармейцы, он не был бы президентом Речи Посполитой, ибо ее на современной карте Европы попросту не наличествовало бы. Да и польского народа тоже. На занятых гитлеровцами территориях польское население уменьшалось примерно на миллион человек в год. Даже «Nowa Encyklopedia Powszechna», выпущенная в 2004 году Государственным научным издательством в Варшаве, в третьем томе на странице 26 признала, что гитлеровское руководство «намеревалось оставить около 3–4,8 млн поляков в качестве невольничьей рабочей силы». Конечно же, рабочей силы никак не на фронте искусств. Не было бы, скорее всего, и самого пана Дуды с его семейством, так как к 1972 году, когда он родился, нацистский план «Ост», фактически являвшийся смертельным приговором для восточных славян, включая поляков, был бы уже по большей части осуществлен. Как свидетельствуют германские источники, например, «Замечания и предложения по Генеральному плану «Ост» рейхсфюрера СС», подписанные 27 апреля 1942 года начальником отдела колонизации 1‑го управления так называемого Восточного министерства Третьего рейха Э. Ветцелем, в течение тридцати лет должно быть «выселено» до 85 процентов населения Польши. Притом обитателям занятых гитлеровцами территорий предстояло исчезать «целыми этническими группами и народами». Российский историк И.А. Ахтамзян в одной из своих публикаций, посвященных плану «Ост», привел слова рейхсфюрера СС Г. Гиммлера, сказанные им еще в мае 1940 года, о том, что, к примеру, «через 4–5 лет лет должно стать неизвестным понятие «кашубы», поскольку «не будет больше такого народа». Кашубы – «этническая группа поляков», поясняют энциклопедии. Далее Гиммлером были названы другие народы, которым предназначалось переселиться в мир иной в течение «несколько большего периода времени». Из поляков удалось бы уцелеть лишь тем, кому, как иногда выражаются польские же аналитики, гитлеровцы поручили бы пасти отары баранов где-то за Уралом, по их же утверждению, в соответствии с «Generalplan Ost» в Сибирь должно было попасть «16–17 миллионов поляков». Профессор Мария Рутовска при этом подчеркнула, что «условием реализации планируемых переселений такого уровня была победа Третьего рейха в войне против СССР».

Теперь уже известно, что нацистские намерения, связанные с судьбой многих народов, были сформулированы значительно раньше появления «Генерального плана «Ост». Свои далеко идущие замыслы гитлеровцы вынашивали давно. Среди документов, рассекреченных Службой внешней разведки России в связи с 80‑летием начала Второй мировой войны, есть и донесение, связанное с судьбой белорусов и белорусского государства. Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при Совете народных комиссаров СССР, предшествовавшее Комитету государственной безопасности СССР, раздобыло то донесение еще 19 сентября 1933 года. Из его содержания следует, что «по плану Гитлера все волжские немцы переселятся в Белоруссию». Надо полагать, фюрер считал неправильным, что означенные единоплеменники его верных слуг живут где-то «у черта на куличках», на самом деле им надо быть поближе к Рейху. Как следует из донесения, «вопрос о превращении Белоруссии в германскую колонию, насколько удалось здесь узнать, мыслится таким образом», что Белоруссия, уже по-новому заселенная, со временем станет пользоваться правами «подобно Данцигу», но «постепенно будто бы произойдет затем аншлус с Германией» (так в тексте. – Я.А.).

Впрочем, исторические напоминания, какая судьба ожидала белорусские равнины, если бы «дело фюрера германского народа» стало реальностью до самого Урала, появлялись в минской прессе еще до сделанного российской разведкой рассекречивания документов. В день 70‑летия со дня начала Великой Отечественной войны один из них приведен в публикации «Колония «Минск»: архитектура геноцида» в газете «Минский курьер» за 22 июня 2011 года. Ее автор Михаил Михайлов подчеркивал, что «в Минске гитлеровцы намеревались поселить 50 тысяч немцев». При этом «три четверти населения страны предусматривалось истребить или выселить с занимаемой территории. Остальные 25 процентов должны были быть онемечены». Из числа онемеченных для обслуживания переселившихся в Минск арийцев предполагалось оставить «в качестве рабочей силы 100 тысяч местных жителей». Уже цитированный И.А. Ахтазян, напомним в этой связи, подчеркивал, что фигурирующие в плане «Ост» термины «переселение», «выселение», относящиеся к местным аборигенам, не должен никого вводить в заблуждение, поскольку гитлеровцы вкладывали в них свой вполне определенный смысл, прямо связанный с отбытием в мир иной.

К публикации в «Минском курьере» был приложен и «генеральный план переустройства Минска», созданный в то время нацистскими архитекторами. После войны зловещую для будущего белорусской столицы карту среди бумаг строительных структур обнаружил известный белорусский зодчий профессор Леонард Москалевич, который «лично передал ее в фонды музея Великой Отечественной войны в 1988 году». Карта и специальные пометки на ней свидетельствуют, что одним из наиболее крупных зданий в Минске предстояло стать крематорию около нынешней улицы имени Карла Либкнехта. Из специального пояснения, сделанного на карте, следовало, что крематорий одновременно будет и «площадкой для расстрелов». Напомнил автор публикации в «Минском курьере» и о том, что «план нацистских архитекторов по переустройству Минска – составная часть масштабного, если не сказать глобального, плана гитлеровцев по послевоенному (а в своей победе они не сомневались) переустройству всех оккупированных территорий к востоку от границ Рейха».

К сказанному Михаилом Михайловым о Минске есть резон добавить выдержку из публикации Яна Цезары Каминьского, свидетельствующую, что ничуть не лучшими были нацистские планы и по отношению к Варшаве. Согласно плану «Die neue Deutsche Stadt Warschau» («Новый германский город Варшау)», часто называемому «Планом Пабста», составленному к февралю 1940 года немецкими архитекторами Хубертом Гроссом и Отто Нурнбергом под руководством Фридриха Пабста, недавней польской столице предстояло пройти два этапа. Первый – «разбор польского города», второй – «строительство немецкого города», в результате чего он уменьшился бы в десять раз как по населению – до 100 тысяч жителей, так и по территории. Новыми обитателями были бы уже немцы, для обслуживания которых намечался лагерь для примерно 50 тысяч «польских невольников в казармах на Праге» – так называется исторический регион Варшавы, расположенный на правом берегу Вислы. До войны в польской столице обитало 1 миллион 300 тысяч человек. В ходе реализации своих намерений «немцы намеревались выселить большинство населения Варшавы в концентрационные лагеря», планировалось также «разрушить ок. 95 % застройки столицы», это значит, отмечают польские исследователи, оставить одну двадцатую часть. В процессе прорисованного переустройства «площадь Пилсудского при Саксонском дворце была бы названа площадью Адольфа Гитлера (по-немецки Adolf-Hitler-Platz), а дворец Бельведер стал бы его резиденцией». Тот самый Бельведер, в котором в свое время работал маршал Юзеф Пилсудский. На месте взорванного Королевского дворца Фридрих Пабст намечал возведение специального здания, увенчанного огромным куполом, для проведения съездов нацистской партии. Были и дополнительные планы, связанные с Варшавой, согласно которым ее следовало превратить в «пункт реализации потребностей германкой армии». Предприятия по производству оружия и боеприпасов для вермахта, казармы – такое строительство ожидало Варшаву, если бы не наступила «сталинская оккупация».

Осуществись план «Ост» (Восток)», сложно было бы появиться на белом свете и жене президента Анджея Дуды – пани Агате, которая является дочкой польского еврея Юлиана Корнхаузера, родившегося на второй год после завершения войны и ставшего в условиях проклинаемого ныне «социалистического гнета» профессором Краковского университета. На площади имени Пилсудского во время мероприятий, посвященных круглой годовщине начала Второй мировой войны, пани Агата вместе с мужем встречала высокопоставленных гостей. Не засветила бы столь высокая государственная должность и нынешнему премьер-министру Польши Матеушу Моравецкому, в жилах которого течет наполовину еврейская кровь. Его тетя Рума, спасшаяся на советских территориях, после войны переехала в Израиль, но многие родственники пана Матеуша по материнской линии не пережили холокоста. Польскоязычная Википедия о еврейских корнях главы польского правительства умалчивает. Надо полагать, из опасения, что напоминание о такой этнической принадлежности не добавит авторитета действующему премьеру.

Однако даже намека на то, что стало бы с населением Польши в случает реализации плана «Ост», на состоявшихся в Варшаве 1 сентября 2019 года мероприятиях не прозвучало. За рамками официальных выступлений остались и другие важные аспекты. В частности, что в годы проклинаемой «советской оккупации» население Польши возросло на 24 миллиона человек – примерно на 60 процентов, что Польская республика стала членом Организации Объединенных Наций, а в нынешнем Совете Европы она с завидным упорством старается играть все более значимую роль. Живут-поживают и кашубы, а «польский и европейский государственный деятель» – природный кашубский сын Дональд Туск на старте ХХI века семь лет возглавлял правительство Польши. Оставив этот пост в 2014 году, он на пять лет занял должность председателя Европейского Совета. Никакой Евросоюз с его многочисленными структурами Третьим рейхом тоже не предусматривался.

Тем не менее сумма «российского долга» тоже прозвучала задолго до мероприятий на варшавской площади имени маршала Пилсудского. И опять – весьма значимая. За «уничтожение советскими гражданами польского имущества и культурных ценностей», утверждается на Висле, Москва должна выплатить триллион злотых, что равнялось на тот момент примерно 270 миллиардам долларов – полторы современной Чехии, если брать ее годовое производство в номинале, или почти три Словакии. Некоторые варшавские политики стали утверждать, что Советский Союз виноват перед Польшей даже больше, чем нацистская Германия. Экс-министр обороны Антоний Мацеревич потребовал проведения для России «второго Нюрнбергского процесса». Поразительным по наглости заявлением, прозвучавшим в ответ на напоминание, что Речь Посполитая существует, в первую очередь, благодаря красноармейцам, изгнавшим нацистов из ее территорий, стали слова польского политолога Якуба Корейбы, сказанные им в ходе одной из передач на российском телевидении: «Их об этом никто не просил!» Понятное дело, подобный вывод и у него произрос на почве до сих пор существующих в среде поляков умонастроений, основанных на том, что освободили бы Речь Посполитую «западные друзья» – те самые, которые в сентябре 1939 года ради ее спасения не шевельнули ни французским, ни английским пальцем.

Во время мероприятий, проведенных в Варшаве по случаю 80‑летия со дня начала Второй мировой войны, Польша не только безоговорочно была названа наиболее пострадавшей в ее ходе страной. Сами «отметины» прошли так, словно она является и чуть ли не самой победившей. Всем важным гостям – президентам, премьерам, главам парламентов, послам – пришлось маршировать по длинной ковровой дорожке к навесу, под которым стояли пан президент Анджей Дуда с женой пани Агатой, жать им руку, а после этого следовать на заранее предназначенное им место. Исключение было сделано лишь тогдашнему вице-президенту США мистеру Майклу Пенсу, который прибыл на площадь с целой колонной автомашин, на ковровую дорожку не ступил и даже не взглянул на нее. Наоборот, президент Дуда с первой дамой Речи Посполитой вышли встречать его, жали ему руку, что, конечно же, не могло не поставить вопрос, кто на самом деле является главным политическим персонажем на том торжестве – пан Дуда или мистер Пенс. Президент ФРГ Вальтер Штаймайер в своем выступлении намекнул на «американское главенство» в победе над гитлеризмом, поблагодарив за избавление Германии от нацизма именно Соединенные Штаты, хотя, если строго следовать историческим фактам, то Вашингтон вообще-то не объявлял войны Третьему рейху, упорно стараясь как можно дольше держаться в стороне от вспыхнувшей международной схватки. Это Гитлер бросил военный вызов Соединенным Штатам после того, как союзная ему Япония внезапно нанесла сокрушительный удар по американской военно-морской базе в Перл-Харборе.

С тех пор тема репараций с двух сторон в Речи Посполитой не утихает. Прозвучало на сей счет и специальное заявление Ярослава Качиньского – одного из главных польских политиков, что у польских претензий «срока давности нет». Несколько позднее он сказал, что, поскольку Германия отказывается платить, то Польша, таким образом, становится кредитором немецкого государства. Правда, он засомневался, что нынешнее поколение поляков увидит и то, как «Москва примет свою ответственность». Своеобразную красную черту под такого рода побуждениями 14 сентября 2022 года подвел польский парламент: подавляющим большинством депутатских голосов сейм утвердил эту цифру – 1,3 триллиона евро с германской стороны. На следующий день – 15 сентября 2022 года – президент Речи Посполитой Анджей Дуда в интервью журналу «Wprost» заявил, что «если кто-то считает, что не следует создавать конфликт, то пусть спросит у Германии, зачем она в 1939 году тот конфликт начала; Польше положено возмещение ущерба, и конец». Кроме того, добавил он, Польша будет требовать репараций и от России. Окончательная сумма такого рода выплат из его уст в том интервью не прозвучала, однако он подчеркнул, что поляки «просто обязаны такое сделать», что он сам «не видит повода, из-за которого могли бы этого не добиваться». В октябре немецкому правительству была направлена специальная нота по этому вопросу. Берлин ответил, что считает эту проблему закрытой. Польская столица предложила Совету Европы посодействовать в этом деле, поскольку «Варшава не видит у Берлина желания вести диалог по этому вопросу». В январе 2023 года Речь Посполитая обратилась и к руководству ООН с просьбой «посодействовать в получении военных репараций от Германии».

Не исключено, что с самого начала этого действа затея с репарациями от России имела не только финансовую, возможно даже не столько финансовую, сколько политическую задачу – совершить именно такой «перекид» в обе стороны, дабы и в этом ракурсе уравнять нацистский Рейх и Советский Союз в деле ответственности за развязывание Второй мировой войны, а также еще раз подчеркнуть, что сама Речь Посполитая к вызреванию той войны никакого отношения не имеет. Она только страдалица, так как, дескать, 1 сентября 1939 года с запада и севера – той самой Восточной Пруссии – по ее территории ударили гитлеровцы, с юга это сделали не только уже занявшие Чехию немцы, но и словацкие войска, а 17 сентября с востока границу Речи Посполитой перешла Красная армия Советского Союза.

Вскоре после пышных мероприятий на варшавской площади Польша сделала еще один шаг в избранном ею направлении. Свое видение ответственности за начало Второй мировой войны она стала настойчиво распространять и за пределами собственных границ. Менее чем через три недели – 19 сентября 2019 года – Европейский парламент принял резолюцию, в которой тоже было заявлено, что «Вторая мировая война, самая разрушительная в истории Европы, стала непосредственным следствием печально известного нацистско-советского Договора о ненападении от 23 августа 1939 года, известного как пакт Молотова – Риббентропа, а также его секретных протоколов, в соответствии с которыми два тоталитарных режима, задавшиеся целью завоевать мир, делили Европу на две зоны влияния». Вина за развязывание самого страшного мирового побоища уже и в общеевропейском документе была возложена не только на нацистскую Германию, но и на Советский Союз, тот самый Советский Союз, который превратил в ошмотья гитлеровский Рейх, и возвративший к жизни страны, из которых ошмотья делали гитлеровцы. Как засвидетельствовала пресса Речи Посполитой, проект резолюции на рассмотрение Европарламента тоже внесли польские депутаты. Были в варшавских СМИ и утверждения, что причастны к этому представители Литвы, но вскоре Анна Фотыга, работавшая в свое время шефом канцелярии польского президента Леха Качиньского, затем министром иностранных дел Польши, впоследствии ставшая депутатом Европарламента, призналась, что изначально идея сотворения такого документа принадлежит именно ей.

В связи с принятием той резолюции естественен и вопрос: почему Европарламент столь быстро поддержал польскую инициативу, можно даже сказать, что в данном случае он явно пошел на польском поводке? В принципе, ответ вполне очевиден. Ведь Гитлер войну против Советского Союза вел не только силами германского вермахта с его люфтваффе и кригсмарине. Никому и никуда не уйти и от того, что 8‑я итальянская армия на советско-германском фронте насчитывала 235 тысяч солдат и офицеров, боевые возможности которых подкреплялись почти 1000 пушечных стволов разного калибра. Румынские войска только в боях под Сталинградом потеряли 158 850 солдат и офицеров убитыми и ранеными. Они «захаживали» и в Крым, и в Ростов-на-Дону, и на Кубань. Три румынские дивизии «занимались» советскими партизанами. Двухсоттысячная 2‑я венгерская армия под тем же Сталинградом лишилась двух третей своего личного состава. К середине 1944 года вооруженные силы Венгрии насчитывали 700 тысяч штыков, из которых более половины находилось на Восточном фронте. Финская армия в течение трех лет активно участвовала в блокаде Ленинграда. К началу войны ее личный состав превышал 400 тысяч человек. Словацкие воинские соединения на Восточном фронте насчитывали 45 тысяч хорошо вооруженных солдат. Под Сталинградом был вдребезги разбит 369‑й усиленный хорватский пехотный полк. Три хорватские пехотные дивизии в составе германского вермахта яростно дрались за дело фюрера на Адриатическом побережье. Против югославских партизан, а затем частей Красной армии действовала и хорватская горно-пехотная дивизия «Ханджар», в составе германских люфтваффе активно участвовал в боях хорватский авиационный легион, а в соединениях кригсмарине – немецкого военно-морского флота – хорватский морской легион. Болгарских войск на территории СССР не было, однако они усердно воевали против греческих и сербских партизан, освободив от этого занятия многие немецкие дивизии, которые направлялись на Восточный фронт, и, конечно же, в боях с красноармейцами усердствовали больше балканских войников. Впрочем, болгары совершали свои атаки не только на сербских и греческих партизан. Первые четыре американских тяжелых бомбардировщика B-24D, возвращавшиеся после налета на нефтепромыслы в Румынии, были сбиты болгарскими летчиками.

Нельзя не напомнить и о том, что союзники германского фюрера воевали на его стороне отнюдь не из-под палки, даже когда выяснилось, что война закончится не в пользу Третьего рейха, не все они быстро «опомнились», как это сделали румыны и те же болгары, повернувшие штыки против гитлеровцев, с которыми еще недавно шли рука об руку. Оставались и такие, которые продолжали драться с Красной армией с ничуть не меньшим упорством, чем их «немецкие коллеги». Как известно, на взятие Вены соединениями Красной армии было потрачено столько же времени, что и на штурм Берлина. Будапештская наступательная операция длилась три с половиной месяца и затребовала свыше 80 тысяч безвозвратных потерь – больше, чем за Берлин. Есть небезосновательные утверждения, что «последними защитниками Рейхстага были Ваффен-СС из эстонцев и французов».

К сказанному следует добавить, что в так называемом походе на Восток участвовали не только официальные союзники Третьего рейха. Испанская «Голубая дивизия» занимала полсотни километров фронта около Новгорода во время блокады Ленинграда. Была еще и испанская «Голубая эскадрилья». Всего в боях против красноармейцев поусердствовало свыше 45 тысяч пиренейских обитателей, заслужив за старание почти пять тысяч германских Железных крестов и Крестов воинской доблести. Формально же Испания во Второй мировой войне не участвовала. В начале 1943 года в районе Великих Лук воевал датский добровольческий корпус «Данмарк». В белорусских деревнях на Могилевщине и Витебщине до сих пор помнят, как жестко против местных партизан действовали I и III батальоны легиона французских добровольцев – сторонников германских нацистов. Подсчитано, что в советский плен по итогам войны попало 23 136 французов, воевавших на стороне Гитлера. В целом же на стороне нацистского фюрера сражалось около 200 000 французских добровольцев. Если уж на то пошло, то в боях за его дело погибло во много раз больше французов, чем в рядах Сопротивления, о чем на берегах Сены теперь предпочитают помалкивать.

Старательно воевала на территории СССР датско-голландская танковая дивизия СС «Викинг», фламандская добровольческая пехотная дивизия СС «Лангемарк», валлонская добровольческая пехотная дивизия СС «Валлония», голландская добровольческая пехотная дивизия СС «Ландсторм Недерланд», 1‑й датский свободный корпус СС «Данмарк», еще один датский добровольческий корпус «Шальбург», датско-норвежская добровольческая моторизованная дивизия СС «Нордланд», норвежский легион СС и норвежский лыжный батальон, а также состоявший из бельгийских добровольцев фламандский легион СС. Не сидела сложа руки и албанская добровольческая горно-пехотная дивизия СС «Сканденберг». Среди попавших в советский плен оказались и чехи, и шведы, и поляки, и словенцы, и люксембуржцы, и даже около сотни швейцарцев. Специально занимавшиеся этой темой люди пришли к выводу, что в той войне на стороне Гитлера воевало более 1,8 миллиона солдат и офицеров, имевших паспорта других стран, а не Третьего рейха. Они и стали людским материалом для сформирования 59 дивизий, 23 бригад, многих отдельных полков, легионов, батальонов.

Однако этим содействие германскому фюреру не ограничивалось. Чешские предприятия прилежно производили для вермахта танки, пушки, минометы, французские – авиадвигатели, автомашины. Притом в огромных количествах, ведь еще до войны та же Чехословакия занимала 40 процентов в мировой торговле оружием и военным снаряжением, только заводы «Шкоды» в то время производили больше армейского «добра», чем вся военная промышленность Великобритании. Большие автотранспортные потребности германского вермахта, люфтваффе, кригсмарине, СС закрывались в основном французскими усилиями. Нейтральная Швеция без малейших срывов все военные годы поставляла Рейху нужные металлы, нейтральная Швейцария столь же старательно оказывала Рейху банковские услуги. Аналитики утверждают, что непричастной к той войне оставалась только Португалия, тем не менее, как следует из справки начальника соответствующего отдела НКВД СССР А.Н. Бронникова, опубликованной в сборнике «Военнопленные в СССР», был среди взятых в советский плен и один португалец.

Приведенные данные неизбежно подводят к выводу, что на стороне нацистской Германии против СССР воевала фактически вся Европа. Посему, если на то пошло, на всей Европе лежит вина за 27 миллионов советских жизней, ставших жертвой той агрессии, за сожженные белорусские Хатыни, и за смертоносную блокаду Ленинграда, за холокост евреев тоже. В таком случае не стоит крепко удивляться, что потомки европейцев, ответственных за случившееся тогда, теперь не упустили возможность воспользоваться «удобным случаем», всплывшим на волне антироссийских настроений в Польше и не только в Польше, стимулируемых по разным поводам, дабы эту ответственность умалить или, как минимум, затемнить. Умалить или затемнить хотя бы в глазах тех, кто не очень хорошо знает реальную историю. Однако то, что проект упомянутой резолюции был внесен в Европарламент не одним из бывших союзников давно канувшего в аду нацистского Рейха, а сделала это польская сторона, удивляет больше всего. Ведь во время Второй мировой войны Речь Посполитая все-таки значилась в антигитлеровской коалиции. И если бы не «приход Советов», ее не было бы. Впрочем, Австрии, Чехии, Словакии тоже. Можно полагать, не только их…

Нельзя не напомнить, что тот «приход» советских фронтов был в человеческом плане весьма дорогостоящим для СССР, притом по всем географическим направлениям. Как следует из рассекреченных российским Министерством обороны «Справки о числе потерь личного состава войск Советской Армии в период боевых действий на территории иностранных государств в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов», подписанной начальником архива Министерства обороны СССР генерал-майором Дударенко и начальником 2‑го отдела полковником Добровольским, а таже «Справки о потерях Советских Вооруженных Сил при освобождении государств Европы и Азии», завизированной начальником военно-научного управления Генерального штаба СССР генерал-полковником К. Скоробогаткиным и начальником 4‑го отдела полковником А. Грылевым, в боях в европейских и азиатских государствах, куда Красной армии пришлось «наведаться» во Второй мировой войне – от Австрии до Сахалина, – ее потери составили 2 миллиона 909 тысяч 080 человек, из которых 671 тысяча 214 бойцов – убитые непосредственно на поле боя. Специальные примечания, сделанные их составителями в названных документах, уточняют, что приведенные цифры не являются исчерпывающими и окончательными, так как «в данные о потерях не включены: пропавшие без вести, больные и обмороженные», а их за четыре с лишним года тоже было много.

Никуда не деться и от того, что самая большая цена была заплачена Советским Союзом за изгнание гитлеровцев из Польши. В архивных документах зафиксировано, что общие потери на территориях Речи Посполитой составили 1 973 543 человека – две трети от общей платы за освобождение Европы от нацизма и изгнание японцев из Сахалина, Китая. Как значится в упомянутых справках, в сражениях на территории Польши 364 117 бойцов были убиты на поле боя и 1 миллион 573 тысячи 943 ранены. Но сюда, отмечено во второй из них, не включены потери, понесенные в «южной части Восточной Пруссии», более половины которой теперь тоже входит в состав Речи Посполитой. Незадолго до мероприятий на варшавской площади имени Пилсудского начальник Центрального архива Министерства обороны России Игорь Пермяков заявил, что в целом при освобождении Польши в 1944–1945 годах погибло более 477 тысяч советских военных. Цифра потерь, зафиксированных в докладных командиров подразделений после конкретных сражений, разумеется, возрастала и после Дня Победы, потому что в госпитали, где находились на излечении солдаты и офицеры, получившие ранения на поле боя, старуха с косой – смерть – наведывалась еще долгое время. Теперь точно известно, что в современной Речи Посполитой похоронено 600 212 солдат и офицеров Красной армии.

Признают эту цифру и польские власти. Однако павшие в боях с гитлеровцами бойцы уже и на юридическом польском уровне считаются не освободителями Речи Посполитой, а ее оккупантами. Польский сейм 9 января 2020 года принял постановление, в котором признаются советские «жертвы в борьбе с Третьим рейхом», однако утверждается, что это «не принесло свободы и суверенности государствам Центральной и Восточной Европы, а их жителям – уважения прав человека». Сейм опять же заявил о своей прямой обязанности вновь напомнить, что «до начала II мировой войны довели две тогдашние тоталитарные сверхдержавы: гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз», а также что «после подписания 23 августа 1939 года в Москве позорного пакта Риббентропа – Молотова первыми жертвами двух тоталитаризмов» стали именно Польша и страны Центральной и Восточной Европы. В мае 2020 года дошло дело до того, польский МИД поправил германского министра иностранных дел Хайко Мааса, который в статье для журнала «Spigel», написанной им в мае 2020 года вместе с директором Института современной истории Андреасом Виршингом, назвал режим нацистского Рейха единственным виновником вспыхнувшей Второй мировой войны. Вопреки решению Европарламента авторы той статьи все-таки подчеркнули, что именно «вопиющие попытки переписать историю» заставили их повторить: «Германия в одиночку развязала Вторую мировую войну своим нападением на Польшу». Но в Варшаве такое мнение сразу же было названо упрощением, которое не соответствует реалиям того времени.

Голоса, звучащие на сей счет в России, включая заявления президента В.В. Путина, в Польше именуются не иначе, как «сталинская пропаганда». В Варшаве упорно твердят, что не подпиши СССР договор о ненападении с Германией в августе 1939 года, войны не было бы. Для заявляющих подобное неважным является, что еще 28 апреля 1939 года Гитлер в одностороннем порядке разорвал договор о ненападении, подписанный Германией и Речью Посполитой 26 января 1934 года, что на момент заключения советско-германского пакта уже был готов германский план «Вайс», предусматривавший удар по Речи Посполитой как раз в конце того самого августа 1939 года. В стороне оставляется и то, что еще 24 июня германским военным командованием были утверждены планы операций и назначены специальные воинские подразделения для захвата мостов через Вислу. Взять же те мосты предстояло в исправном состоянии, дабы они пригодны были для дальнейших действий на востоке, притом не только на польском пространстве. Само собой, уже полностью были готовы к большой войне все вооруженные силы Рейха, ведь невозможно было бы сделать такое в течение недели. Ничто из такого рода факторов не принимается во внимание.

Польские оппоненты в различных телевизионных ток-шоу попросту отмахиваются и от напоминания, что еще в октябре 1938 года была раздербанена Чехословакия, в чем самым активным участником, а заодно и крупным выгодополучателем, заимевшим Тешинскую область в качестве территориального приращения, стала именно их страна. Некоторые из них аргументируют состоявшееся взаимодействие с Гитлером желанием спасти проживающих там своих единоплеменников от нацистской оккупации. Тем не менее, вступление Красной армии в Западную Белоруссию и Западную Украину упорно называется агрессией, но никак не желанием СССР спасти от гитлеровских оккупантов белорусов, украинцев, литовцев, сотни тысяч евреев, а также поляков, обитавших на этих самых землях. Мимо ушей проходит и напоминание о том, что подписанный 23 августа 1939 года договор между СССР и Германией о ненападении был последним в череде таких документов – до этого их случилось полдюжины, а самым первым подписантом подобного рода межгосударственных соглашений стала как раз Польша.

Есть в этом контексте и еще один очень любопытный момент. Ведь если поверить польским политикам, упорно твердящим, что все беды довоенной Речи Посполитой проистекли из пакта Риббентропа – Молотова, то совсем логично представить, с каким ужасом в довоенной Польше было воспринято поступившее из Москвы известие о его подписании 23 августа 1939 года, это значит, как теперь чаще всего утверждается на берегах Вислы, о «сговоре двух диктаторов – Гитлера и Сталина». На самом же деле на заключение советско-германского договора государственные мужи и прочие люди в тогдашней Варшаве отреагировали с абсолютным равнодушием. Было даже заявлено, что он не окажет никакого воздействия на политическую ситуацию в Европе. Уточнялось также, что Польша такой документ с Германией имеет уже более пяти лет, поскольку власти Речи Посполитой, как ни странно, продолжали считать действующей декларацию о ненападении, о разрыве которой Гитлер в одностороннем порядке заявил за пять месяцев до этого. Как пишут даже аналитики в нынешней Польше, советско-германское соглашение, состоявшееся в августе 1939 года, в Варшаве было тогда попросту проигнорировано и названо «разновидностью блефа».

В таком случае логично поинтересоваться и тем, как в Речи Посполитой была воспринята польско-германская декларация о ненападении, подписанная в Берлине еще 26 января 1934 года – первая по счету в названном ряду. Тоже спокойно? Отнюдь! Она произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Политической бомбы, разумеется. В высоких государственных и общественных кругах Польши прозвучали даже требования привлечь к суду тогдашнего главу польского Министерства иностранных дел полковника Юзефа Бека. Резонен и вопрос: одинаковы ли были политические и особенно военные условия, в которых они появились?! В том-то и дело, что нет, а чтобы убедиться в правильности такого утверждения, достаточно уточнить и сравнить хотя бы численность германских вооруженных сил, имевшихся в распоряжении Гитлера в январе 1934 года и при нападении на Польшу в сентябре 1939‑го. Так вот на момент прихода фюрера немецких нацистов к власти и даже спустя год – на день подписания польско-германской декларации о ненападении – военные возможности Германии весьма жестко ограничивались Версальским мирным договором от 28 июня 1919 года, который подвел итоговую черту под Первой мировой войной. В статье 160 этого документа четко обозначалось, что «германская армия не должна будет насчитывать более семи дивизий пехоты и трех дивизий кавалерии… Общий численный состав армии… не должен превышать ста тысяч человек, включая офицеров и нестроевых и будет исключительно предназначен для поддержания на территории порядка и для пограничной полиции… Германский Большой Генеральный Штаб и всякие иные подобные формирования будут распущены и не могут быть восстановлены ни в какой форме». Показательна в этом же смысле и статья 168, в которой сказано, что изготовление «оружия, снаряжения и всякого рода военного материала может производиться лишь на тех заводах или фабриках, местонахождение которых будет доведено до сведения и представлено на одобрение Правительства, Главных Союзных и Объединившихся держав, и число которых эти последние оставляют за собой право ограничить».

Статья 170 запрещала Германии как импорт, так и экспорт «оружия, снаряжения и военного материала». Статья 171 лишала ее возможности иметь «производство и ввоз в Германию броневиков, танков или всякого рода других подобных машин, могущих служить для военных целей». Резко был ограничен и военный флот, а статьей 191 не позволялась «постройка и приобретение всяких подводных судов». В статье 201 говорилось также, что «в течение шести месяцев, которые последуют за вступлением в силу настоящего Договора, изготовление и ввоз воздушных судов, а также двигателей для воздушных судов и частей двигателей для воздушных судов будут воспрещены на все территории Германии». И вот к 1 сентября 1939 года – всего через пять лет после прихода нацистов к власти – вермахт насчитывал уже 4 миллиона 222 тысячи бойцов. Только в военно-воздушных силах числилось 400 тысяч человек – в четыре раза больше, чем все германские вооруженные силы за пять лет до этого. Для атаки на Польшу к 1 сентября 1939 года было сосредоточено полтора миллиона солдат и офицеров армии Рейха.

Как такое Гитлеру удалось? Попробуем вникнуть в некоторые обстоятельства, чтобы попытаться выяснить, как все было на самом деле с тем соглашением между нацистским Рейхом и Речью Посполитой. Не замалчивается ли нечто, напоминающее о поговорке, которая дает понять, кто зачастую громче всех требует, чтобы поймали вора?..

Гитлер поставил на Пилсудского

Даже в Польше в публикациях, посвященных польско-германской Декларации о неприменении силы в отношениях между этими странами, подписанной 26 января 1934 года в Берлине министром иностранных дел Третьего рейха Константином фон Нейратом и чрезвычайным и полномочным послом Речи Посполитой Юзефом Липским, чаще всего содержится признание, что инициатором ее появления стал маршал Юзеф Пилсудский. В расположенном на берегах Вислы государстве он тогда был главным человеком по реальной власти, не являясь ни президентом, ни премьер-министром правительства, а только (?!) военным министром и генерал-инспектором польских вооруженных сил. По его личному распоряжению Адольфу Гитлеру было направлено специальное послание с предложением заключить двусторонний договор, хотя лишь полгода до этого маршал на полном серьезе демонстрировал готовность к принятию по отношению к нацистской Германии весьма жестких шагов совершенно противоположного характера, вплоть до объявления ей войны – все было именно так, о чем недвусмысленно и неопровержимо свидетельствуют исторические факты.

В то же время сказанное вовсе не означает, что фюрер нацистов, возглавивший германское правительство всего за год до появления той самой декларации о польско-немецком ненападении, якобы вовсе не стремился к изменению отношений с этим восточным соседом, притом переустройству их по своему собственному усмотрению. Есть основания полагать, что в реальности все было наоборот. Коренное переформатирование контактов с этой страной Гитлер считал для себя проблемой и задачей номер один, поскольку на Речь Посполитую маршала Пилсудского он тогда глядел как на самое уязвимое звено в образовавшемся после Первой мировой войны пограничном периметре Германии, с которого можно было начать пересмотр того периметра, не устраивавшего не только пришедших к власти нацистов, но и абсолютное большинство немцев, прежде всего в том, что касалось потерянных в результате Первой мировой войны территорий. К сказанному нужно обязательно добавить, что замышленный фюрером «пересмотр» германского пограничного периметра – в его даже предварительной прорисовке – касался не только немецко-польских отношений. Как вскоре выяснится, им предполагались куда более отдаленные и весьма серьезные последствия, затрагивавшие интересы других государств в рамках все тех же амбициозных нацистских планов. Да и не мог он ограничиться инертным выжиданием после того, как в своей книге «Майн кампф» открыто заявил о грандиозных намерениях по переделыванию Европы и остального мира. История его действий, последовавших вслед за занятием кресла канцлера, красноречиво свидетельствует, что обозначенные им задачи, на первых порах поразившие воображение абсолютного большинства государственных деятелей планеты, не сразу и не всеми из них воспринятые с должной серьезностью, не стали простым сотрясением воздуха, зачастую характерным для начинающих, но амбициозных политиков, как поначалу очень многие даже в Германии смотрели на Гитлера. На самом же деле к заявленным целям лидер нацистов сразу стал двигаться с последовательностью и настырностью, достойными куда лучшего применения. И первой на этом пути оказалась Польша.

Весьма любопытный эпизод на сей счет, указывающий на то, что Гитлер отнюдь не склонен был пассивно наблюдать за ходом происходящих вокруг немецкого государства событий, содержится в воспоминаниях известного германского дипломата Герберта фон Дирксена, многие годы представлявшего интересы своей страны – сначала до нацистской Германии, затем уже нацистского Третьего рейха – в Польше, Советском Союзе, Японии и Великобритании. Касался тот эпизод как раз контактов с Речью Посполитой, но случился тогда, когда автор мемуаров работал чрезвычайным и полномочным послом в Советском Союзе и приехал в Берлин, чтобы от самого фюрера получить ответы на вопросы, связанные с отношениями Германии с СССР. В названии изданных воспоминаний «Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики» их автор, полное имя которого Эдуард Вилли Курт Герберт фон Дирксен, почему-то не указал Варшаву, хотя по ходу его двадцатилетней дипломатической службы он изрядно напрягался именно в польской столице. Не назвал, скорее всего, потому, что, будучи главным связующим звеном в выстраивании отношений между Германией и Польшей на самом начальном этапе двусторонних контактов после Первой мировой войны, он все-таки значился не чрезвычайным и полномочным немецким послом в только что возродившейся Речи Посполитой, а временным поверенным. До этого фон Дирксен несколько месяцев поработал в германской дипломатической миссии в Киеве, где ему пришлось иметь дело с множеством, как сам выразился, местных лидеров, по его словам, «полупатриотов, полубандитов», даже принять самое непосредственное участие в судьбе первого украинского послереволюционного гетмана Павла Скоропадского, которого «под видом раненого хирурга немецкой армии» вывозили «на поезде Красного Креста в Германию». Потом ему выпало попасть в состав Международной балтийской комиссии, вообще не имевшей постоянной штаб-квартиры и обитавшей в поезде, передвигавшемся «взад-вперед по Восточной Пруссии, Латвии и Литве».

В Варшаву фон Дирксен отправлялся уже довольно опытным дипломатом, однако все равно «был полон беспокойства», поскольку ехал в страну, отношения с которой в историческом смысле «были осложнены многолетней взаимной неприязнью». Усложняло его работу и то, что главный интерес польских властей тогда был сконцентрирован не на контактах с Германией, а на восточных соседях Речи Посполитой. Немецкому дипломату на все оставшиеся годы отложилось в памяти, что вскоре после новоселья возглавляемой им миссии руководитель политического департамента польского МИДа Каэтан Моравский – «богатый землевладелец из Познани, умный, приятный, но слишком шовинистически настроенный человек, сияя от радости, сообщил мне, когда я впервые увиделся с ним, что маршал Пилсудский взял Киев». Шел май 1920 года, «старая мечта польского империализма стала явью», подчеркивает немецкий дипломат, добавляя к сказанному, что это было «абсолютно немотивированное нападение на Советский Союз», но оно способствовало «увеличению польской территории на восток». Употребленные фон Дирксеном слова «польский империализм» в годы, о которых идет речь, часто звучали во многих странах, особенно европейских, притом на разных политических уровнях, включая самые высокие. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж называл новую Польшу даже главным империалистом в Европе.

Вспоминая о работе в этой стране, германский дипломат – пусть с некоторой иронией – писал и о том, что «с точки зрения внешней политики вообще и внутреннего развития в частности Варшава была самым интересным местом для наблюдений». По его словам, «там всегда было приготовлено в запасе какое-нибудь острое ощущение». Например, «или генерал Желиговский отправляется в Литву и захватывает Вильно, или же князь Сапега или другой член оппозиции начинает какую-нибудь маленькую революцию, или происходит смена кабинета, или мирные переговоры с Советским Союзом оказываются на грани срыва, пока, наконец, 18 марта 1921 года подписывается мирный договор». Так что в те быстро меняющиеся, как теперь говорят, волатильные времена ему в Варшаве требовалось держать ухо востро. Подводя итоговую черту своей работе в Польше, фон Дирксен не счел нужным скрывать, что Речь Посполитая его «бесконечно измотала», там он изрядно «устал от решения этой трудной задачи – поддержания наших отношений с нею, от всех связанных с этим расстройств и отрицательных эмоций». Однако, скорее всего, польский период в профессиональной биографии фон Дирксена стал поводом и для эпизода, случившегося в Берлине, но во время работы дипломата уже в Москве, где он к тому времени пятый год возглавлял германское посольство в Советском Союзе. Он просто напрашивается на упоминание, поскольку прямо относится к неожиданному повороту в польско-германских отношениях, свершившемуся ровно через год после прихода нацистов к власти в немецком государстве. Несмотря на истечение многих лет, Герберт фон Дирксен не позволил себе оставить тот случай в стороне при написании своих воспоминаний, тем более, что произошел он в ходе беседы дипломата не с кем-нибудь, а как раз с главой немецкого правительства, которым совсем недавно стал Гитлер. Фон Дирксен не называет дня, когда новый канцлер принял его в своем берлинском кабинете, однако поясняет, что встречи с ним добивался он сам, руководствуясь острым желанием «прояснить фундаментальный вопрос отношения Гитлера к России», хотя это было не единственное побуждение, определявшее его настроения. Их беседа состоялась вскоре после знаменитой, что специально подчеркнул дипломат, речи фюрера «о внешней политике Третьего рейха», прозвучавшей 23 марта 1933 года.

Стремление Герберта фон Дирксена поскорее встретиться с новым канцлером стимулировалось и тем, что уже тогда «из стран, наиболее обеспокоенных внешней политикой нацистов», опять по его же словам, «Россия, вероятно, была самой первой». Ведь, напоминает дипломат, не так уж давно в книге «Mein Kampf» Гитлер открыто «изложил свое намерение расчленить Россию и аннексировать Украину». На момент той встречи самым важным для немецкого посла в СССР, как и многих его коллег по МИДу, был вопрос, «будет ли Гитлер как ответственный лидер Германии выполнять это намерение или же его книга была просто бессознательной и необдуманной вспышкой юношеской горячности, и с тех пор он отказался от таких принципов ради более взвешенного подхода к государственным делам». Не всем верилось, что он намеренно планирует «вызвать враждебность со стороны Советского Союза». Если же дело шло к такому варианту, то «мою работу в Москве следовало заканчивать» – даже такое допускал чрезвычайный и полномочный посол, однако у него теплилась надежда, что фюрер нацистов, оказавшийся во главе правительства, все же столь далеко устремляться не станет и «ограничится лишь подавлением германских коммунистов». В русле именно такого развития событий, говорит о себе дипломат, он «считал возможным поддерживать взаимные отношения с Россией на удовлетворительном уровне».

Подстегивали Герберта фон Дирксена к выяснению подобного рода нюансов и зафиксированные им настроения в среде советских политиков и государственных деятелей, о чем тоже он не преминул напомнить. Послу ведомо было, что по поводу прихода нацистов к власти в Германии «с советской стороны в течение первых нескольких месяцев превалировала тактика глухого молчания». Пресса СССР «воздерживалась от обличительных речей и уничтожающей критики и ограничивалась простым сообщением фактов», но явная «тревога и скептицизм, царившие в руководящих кругах России, сквозили во всех беседах, которые мне довелось вести с ведущими советскими политиками». Представители Советского Союза выслушивали тезис, поясняющий, что «меры, предпринимаемые Гитлером в отношении германских коммунистов, не скажутся на наших отношениях», однако все же «демонстрировали крайний скептицизм относительно гитлеровских намерений вообще». Слишком многое не соотносилось между собой.

В русле подобных рассуждений Герберта фон Дирксена нельзя не напомнить, что разного рода колебания, недоумения, основательные раздумья на обострившуюся «германскую тему» были тогда во многих странах и столицах. Вот что сообщал министру иностранных дел Великобритании Джону Саймону английский атташе в Париже полковник Гейвуд после своих бесед во французском Военном министерстве, состоявшихся даже на полтора месяца позднее встречи фон Дирксена с Гитлером – в мае 1933 года: «Генерал Мойран заявил, что хотя, по его мнению, все германские вожди и большое количество немцев сошло с ума, о чем свидетельствуют буквально средневековые взгляды, высказанные фон Папеном (на тот момент вице-канцлером Германии. – Я.А.) и фон Нейратом (тогда еще главой МИД Германии. – Я.А.) в их последних речах, и которые звучали прямо-таки невероятно в ХХ-ом столетии, – у них еще остались кое-какие мыслительные способности, и генерал считал возможным, что Гитлер все же не решится зайти так далеко, чтобы совершенно не считаться с мнением всего мира и в особенности с объединенным мнением Франции, Великобритании и Америки, и поэтому не пойдет по пути открытого вооружения». (Цитата приводится с сохранением пунктуации, наличествующей в тексте, хранящемся в Российском государственном военном архиве. – Я.А.)

К сказанному полковник Гейвуд добавил и свой вывод: «Я лично вынес впечатление, что французы сильно настроены против того, чтобы предпринять какие-либо действия военного характера по отношению к Германии». Далее следует его пояснение, на чем основана такая позиция официального Парижа: «Генерал Мойран полагает, что Франция не захочет и не сможет предпринять обособленные шаги в отношении применения санкций. Версальский договор является документом международного значения, нарушения договора затрагивают в одинаковой мере различные страны; решение по поводу применения санкций и само применение санкций также должно носить международный характер. По его мнению, достаточно будет применить меры воздействия экономического и финансового характера для того, чтобы образумить Германию; военные санкции могут быть применены только в самом крайнем случае, так как при настоящем настроении умов в Германии такие мероприятия могли бы повлечь за собой войну». И если бы «Франция, Великобритания и САСШ придерживались одних и те же взглядов и заняли бы твердую позицию в отношении Германии, то такого рода мероприятия оказались бы лишними». Донесение полковника Гейвуда стало известно советской разведке не позднее 19 мая 1933 года. Значит, не были секретом французские настроения и для советского руководства.

Современный польский политический аналитик Михал Пшеперский тоже констатирует, что поначалу «гитлеровская Германия вызывала удивление и изумление Европы». Однако, как оказалось, все-таки еще не опасение и логично проистекающее из этого намерение поставить наглеца-фюрера на место. И если уж немецкие профессиональные политики, глядя в будущее в первые недели и месяцы нацистской власти в немецком государстве, пока не исходили из равенства между тем, что они слышали в речах Гитлера, с его реальными политическими шагами, которые он должен будет предпринимать, то и в СССР, не исключено, тоже пока не могли поверить, что на родине великих поэтов Генриха Гейне и Иоганна Гете, выдающихся композиторов Вольфганга Себастьана Баха и Людвига ван Бетховена, без которых невозможно представить мировое музыкальное искусство, столь же выдающихся философов Георга Вильгельма Гегеля, Иммануила Канта, а также еще более дорогих тогдашнему советскому руководству Карла Маркса и Фридриха Энгельса, на главной вершине власти вдруг может оказаться некое исчадие ада. Да и очутилось оно на означенной вершине, подчеркнем еще раз, в результате вполне демократических выборов, а не военного или дворцового переворота. Присутствовало в европейских и более удаленных настроениях как удивление, так и настороженность, но было и выжидание, надежда на какое-то прояснение, потому все, в Германии тоже, упорно ждали «первой официальной речи нового диктатора», в которой, как тогда представлялось политикам, поднаторевшим в различного рода жизненных и ситуациях и их переплетениях, он расставит соответствующие акценты. Однако новый германский канцлер «откладывал ее на протяжении почти двух месяцев».

Как показало время, фюрер нацистов действовал вполне для него расчетливо, с учетом сильных и слабых сторон своих оппонентов и вероятных противников, тщательно выискивал у них наиболее болезненные точки, нажимая на которые можно кое-кого «тормознуть», а кое-кого подтолкнуть к выгодному для себя пути. В то же время Гитлеру самому надо было почувствовать уверенность в пребывании на занимаемой должности, дождаться, к примеру, случившейся в августе 1934 года кончины престарелого германского президента Пауля фон Гинденбурга, которому было почти девять десятков лет, присвоить себе и его государственные полномочия, ликвидировав президентский пост, а также везде расставить своих, преданных ему людей. Отнюдь не случайно в кресле руководителя Министерства иностранных дел Германии вместо профессионального дипломата Константина фон Нейрата вскоре оказался не окончивший даже средней школы Иоахим фон Риббентроп, «безграничное честолюбие и непомерные амбиции» которого весьма и весьма удивляли того же Герберта фон Дирксена, о чем он тоже не преминул упомнить в своих мемуарах. Сам Герберт фон Дирксен через полгода после беседы с Гитлером тоже был переведен на работу из Советского Союза в Японию. В Москве его сменил идейно более близкий фюреру Вернер фон Шуленбург, раньше других германских дипломатов вступивший в НСДАП. Все откровенно намекало, что политика и по отношению к СССР и другим странам будет такой, как скажет фюрер нацистов, а не профессионалы из немецкого МИДа, привыкшие топать дорожкой, понятной прежде всего их собственной логике, притом во многом традиционной.

На той долгожданной для Герберта фон Дирксена встрече фюрера-канцлера с германским послом в Москве, который, как он сам признает, все еще «считал возможным поддерживать взаимные отношения с Россией на удовлетворительном уровне», их беседа приняла, по мнению дипломата, «благоприятный оборот». Благоприятный для фон Дирксена – так ему тогда показалось. Гитлер предпочел на поднятую послом тему долго не рассуждать, задал всего несколько вопросов и повторил слова, уже произнесенные им во время выступления в рейхстаге, о своем согласии «на дружественные отношения с Советским Союзом при условии, что тот не будет вмешиваться во внутренние дела Германии». Поверить в услышанное фон Дирксена побудил еще один аргумент, касающийся отношений с СССР, на тот момент довольно примечательный, даже убедительный, как тогда показалось послу. Перед их встречей, напоминает дипломат, Гитлер «представил доказательства искренности своих намерений, пойдя на шаг, который хотя и держался в строгом секрете, но оказал важную услугу Советскому Союзу в деликатном вопросе платежей по долгосрочному кредитному соглашению». Незадолго до выступления фюрера нацистов в рейхстаге из Москвы уведомили Берлин, что для нее «отсрочка платежей за март и апрель была бы крайне желательна», и сразу же «вопреки нашим ожиданиям, Гитлер объявил о своем согласии» на запрошенное промедление.

Спустя много лет, вглядываясь в подобного рода нюансы, есть основания предположить, что на тот момент отношения с Советским Союзом для Гитлера еще не являлись приоритетными. Он, похоже, считал возможным, даже нужным для себя оставить их пока на политическом удалении, а самому заняться куда более близлежащими и более нервирующими проблемами и задачами. Для такого отодвигания были основания экономического характера, которые тормозили другие весьма важные для него побуждения. Да, как следует из относящегося к тому же времени еще одного агентурного материала 4‑го управления штаба Рабоче-Крестьянской Красной армии, основанного на высказываниях германского вице-канцлера Франца фон Папена, Россию нацистский фюрер называл «мировой заразой» и уверял своих соратников, что «тот, кто освободит русский народ от ига большевистского режима… заслужит вечную благодарность всего света». Уже на первых порах своего своего должностного взлета «Гитлер полагал, что миссией национально-крепкой Германии является повести народы всего мира на штурм тирании угнетателей России», однако все-таки осознавал, что на тот момент «эта надежда была необоснованной». Объединить народы для достижения такой цели еще не было возможности, ибо, видел он, «ни одна страна в Европе не имеет денег на ведение войны». Наоборот, текущие события демонстрировали ему, что вместо стремления к войне с Россией «нации соперничают в деле заполучения русского рынка». Как говорил Франц фон Папен, «даже Германия, к великому сожалению Гитлера, зависит от русских требований – всевозможной продукции ее промышленности, чтобы колеса германских фабрик вертелись». Посему канцлер на том этапе пришел на какое-то время к компромиссному для себя самого выводу, что «если только правители СССР» не станут насаждать в Германии «коммунистического движения, находящегося под влиянием русской пропаганды и русского золота», то он не намерен возражать «против деловых сношений с русскими», более того, он «в действительности сам предложил, чтобы были предоставлены кредитные гарантии германского правительства для русско-германских сделок». Однако на будущее «Гитлер убежден в том, что Советская форма правления осуждена на гибель», на что он направит и собственные усилия, но сначала следует накопить необходимые ресурсы – военные, производственные и прочие.

Принимая Герберта фон Дирксена, новый германский канцлер своим поведением фактически давал понять послу в СССР, что встреча с ним – это жест политической вежливости по отношению к авторитетному дипломату, никак не больше. Потому и вопросов с его стороны было мало, а «холодные голубые глаза» фюрера, чего тоже не мог не заметить и не отметить в своих мемуарах Герберт фон Дирксен, упорно «избегали моего взгляда». Как теперь представляется, весьма важным подтверждением того, что отношения с СССР Гитлер откладывал «на потом», что не они его тогда сильнее всего нервировали, стал и эпизод, а фактически сигнал, тоже прозвучавший на той самой встрече. Даже через много лет – при написании своих мемуаров – фон Дирксен признавался, что никогда не сможет его забыть. Во время беседы, посвященной обсуждению контактов Германии с СССР, абсолютно неожиданно «Гитлер встал, подошел к окну, уставился немигающим взглядом в парк, окружающий рейхсканцелярию, и мечтательно заметил: «Если бы только мы могли договориться с Польшей! Но Пилсудский – единственный человек, с которым это было бы возможно».

У Герберта фон Дирксена, следует из его мемуаров, был на тот момент собственный взгляд на вероятность восстановления дружественных или же хотя бы не враждебных отношений Германии с Речью Посполитой, притом такая вероятность, тоже твердо прорисованная в его представлении, была тогда, как он считал, единственной. Потому он сразу же ответил Гитлеру, что добрососедское контактирование с Польшей «возможно только в том случае, если бы Германия отказалась от своих требований в отношении «Данцигского коридора». Затем добавил, что подобный отказ нереален, ибо именно «эти требования, поддержанные всем народом, объединили немцев в годы внутренней борьбы и смуты». Из произнесенного послом суждения фактически вытекало возражение, гласившее, что договориться с Польшей не представляется возможным.

«Данцигский коридор» в то время в Германии и других странах называли еще и «Польским коридором», а также «Висленским коридором», обеспечивавшим доступ к Балтийскому морю для возродившейся после Первой мировой войны Польши. Его максимальная ширина не выходила за пределы 200 километров, в самом же узком месте составляла всего 30, а на морском побережье лишь немногим превышала 70. Однако он отрезал от остальных германских земель Восточную Пруссию, превращал ее в анклав, попасть в который после войны немцам стало возможным только объездным морским путем или же с разрешения польских властей через тот самый коридор. Берлинскими подданными такое обстоятельство воспринималось как «унижение германского достоинства». Но этим не исчерпывались поводы для их неудовольствия. По результатам Великой войны немцам, понесшим в ней весьма серьезные территориальные потери, как раз для вновь появившейся на европейской политической карте Речи Посполитой пришлось отдать больше всего своих владений, что тоже весьма крепко ударило по немецкому самолюбию. Говоря другими словами, самые значительные земельные приращения за счет Германии получила страна, с которой Германия не воевала, так как до войны ее не существовало. Новой Речи Посполитой досталась площадь, равная 43 тысячам 600 квадратным километрам, в то же время Франция довольствовалась 15 тысячами 520 километрами, еще 3900 квадратных километров было присоединено к Дании, 2400 отдано Литве вместе с морским портом Мемель, ставшим после этого Клайпедой. Почти 2000 квадратных километров занял Данциг (по-польски Гданьск), объявленный вольным городом, 990 квадратных километров взяла Бельгия, 320 – Чехословакия. Итого – 67 690 квадратных километров – 12,5 процента довоенной германской территории. Польше досталось почти в три раза больше, чем всем остальным «изымателям». Вместе с означенными пространствами Германия потеряла и пять с половиной миллионов населения, которое, правда, состояло не только из немцев, но их там было довольно много.

Задевали германцев и другие моменты. Во-первых, твердили они, если во время боевых действий нога ни одного солдата воевавших с ними армий не ступала на их земли, то почему, следовал далее вопрос, сделаны столь значимые территориальные отчуждения, особенно в пользу Речи Посполитой? Во-вторых, в результате появления «Данцигского коридора» более миллиона обитавших на нем немцев, как отмечает фон Дирксен, вынуждены были оставить обжитые дома и переехать «на государственную родину». В этой связи не так уж сложно представить, сколько антипольских настроений они привезли вместе с собой в места нового проживания. В-третьих, на еще почти миллион германцев, все-таки решивших и дальше жить на пространствах образовавшегося коридора, ставшего польским, свалился новый для них статус «нетитульной нации», что они восприняли крайне болезненно. К тому же власти возродившейся Речи Посполитой не стали по отношению к ним проявлять свою добрую расположенность, несмотря на то, что в некоторых местностях оставшиеся там немцы составляли весьма значительную долю обитателей. К примеру, в уезде Дзялдово их было 34,5 процента, а свой уездный центр они продолжали называть Зольдау. В Хойнице (для них по-прежнему это был Кониц) – 18,5, в Грудзенце (Грауденц) – 27,8, в Хелмно (Кульм) – 27,5, в Вомбжезьно (Бризен) – 31,1, в Семпульно-Краеньске (Цемпельбург) – 48,2 процента. В целом немецкий удельный вес в том коридоре почти достигал пятой части обитателей коридора – 19,1 процента. И была это отнюдь не бедная и не пассивная в социальном смысле часть населения, никак не испытывавшая удовольствия от выпавшей на их долю новой государственной и политической ситуации.

Тот территориальный инцидент настолько «глубоко уязвил германское общественное мнение», специально акцентировал Герберт фон Дирксен, что «даже несмотря на период переживаемого страной глубочайшего упадка», под чем он подразумевал резкое снижение уровня жизни, немцы всегда были едины «в своем требовании справедливого решения проблемы «коридора». Справедливого в их собственном понимании, конечно же, ибо поляки случившееся для них земельное приобретение отнюдь не считали неоправданным и неправильным. Сам посол Герберт фон Дирксен – и в политическим, и в личном плане – потерю тех восточных пространств тоже воспринимал не иначе, как «унижение немецкого народа». При этом он добавлял, что у немцев, проживающих в Германии с ее новыми границами, появилось ощущение еще одной военной угрозы, на сей раз «со стороны злопамятного и экспансивного соседа, находившегося в пределах досягаемости – около 60 миль – от Берлина». В придачу ко всему прочему это «породило чувство недоверия к Польше».

Гитлер не мог не учитывать такие настроения. Наоборот, возглавив все виды власти в Германии и не имея возможности игнорировать злополучную для большинства немцев «коридорную проблему», он решил использовать ее для укрепления собственных позиций внутри страны, притом с последствиями, ведущими, на первый взгляд, в совершенно разные стороны от самого коридора как в географическом и в политическом смыслах. Герберт фон Дирксен, что вытекает из его воспоминаний, в ходе беседы с новым главой германского правительства этого еще не уловил. Своим утверждением о невозможности немецкого отказа от коридора, он фактически давал канцлеру понять, что в данном случае тот занимается фантазированием, к которому его подталкивает и его политическая неопытность. Однако, как потом оказалось, для понимания намерений нового канцлера политического опыта или чутья не хватило фон Дирксену. Выслушав посла, Гитлер не стал продолжать разговор на затронутую тему. Не исключено, что по ходу встречи он заговорил о Польше и Пилсудском лишь постольку, поскольку хотел еще раз убедиться в традиционном, по его мнению, сугубо инерционном мышлении немецких государственных аппаратчиков, не способных на резкие политические повороты и развороты.

Рассчитывать, что Польша на каких-то условиях сама поступится «Данцигским коридором», у Берлина, конечно же, не было никаких оснований. Притом из этого исходили не только в Германии и Польше, а и во всей Европе. В мае 1933 года начальник 4‑го управления Штаба РККА Я.К. Берзин и начальник 3‑го отдела 4‑го управления Штаба РККА А.М. Никонов в служебной записке на имя начальника Штаба РККА А.И. Егорова тоже не преминули напомнить об экономическом значении упомянутого коридора для Речи Посполитой, отметив, что он «к настоящему времени, в связи с международной торговлей Польши, приобрел важнейшее значение». Красноречивым свидетельством того, насколько нужны и важны были для варшавского правительства балтийские порты, подчеркнули они, является феноменальный рост населения городка Гдыня, в котором поляки начали строить новый порт, так как в «вольном городе Данциг», находившемся под кураторском Лиги Наций, но входившем в польский таможенный союз, она не могла распоряжаться всем, хотя и имела особые права. Как свидетельствуют исторические источники, когда первый морской корабль вошел в порт Гдыни в 1923 году, население города составляло всего 1000 человек. Спустя всего три года оно выросло до 100 000 жителей. В упомянутой служебной записке Я.К. Берзина и А.М. Никонова подчеркивалось также, что в 1932 году из общего польского экспорта более 13,5 миллионов тонн «падают на порты Данциг и Гдыня». При этом ее авторы сослались на публикацию в польском журнале «Przegląd gospodarczy» за апрель 1933 года, в которой отмечалось, что «трудности сбыта в истекшем году на рынках Австрии и Чехословакии, а также на балканских рынках еще больше усилили естественную тенденцию роста торговых оборотов через порты». Значение коридора впредь будет возрастать, звучал прогноз, потому «часто фигурируемые разговоры о возможности соглашения между Польшей и Германией на основе возвращения Германии Данцигского коридора и компенсации Польши Литвой и Мемельским (ныне Клайпедский. – Я.А.) портом, являются маловероятными. Мемельский порт для Польши не является экономически выгодным, так как основа экспорта – уголь находится в Верхней Силезии, значительно удаленной от Мемельского порта». Отмечалось также в записке, что это и «регион наиболее интенсивного земледелия», обладающий «значительными излишками хлеба». Из сказанного со всей очевидностью вытекало, что Польша никак не могла согласиться на возвращение коридора Германии.

Был и еще один весьма важный международный аспект, заслуживающий того, чтобы не остаться вне внимания, – военный. Анализируя соотношение армейских сил «государств версальской и анти-версальской группировок», авторы записки информировали советское командование, что в соответствии с заключенной в конце 1932 года польско-французской военной конвенцией «Франция, в случае нападения Германии на Польшу, должна объявить войну Германии». Для защиты от немцев балтийских портов она вышлет «свою эскадру в составе: 2 линейных кораблей, 4 крейсеров, 4 истребителей, 3 подводных лодок и 1 минного заградителя» – весьма приличные силы. Точно так же «Франция поступит в случае войны Польши с СССР». Игнорировать это в Берлине не могли. И вот Гитлер обронил фразу, из которой проистекало, что в отношениях с Речью Посполитой он намерен исходить не из конфликта, которому почти полтора десятка лет, а из взаимодействия на какой-то замышленной им основе. Но не о том же, как вести войну с Варшавой, он мечтал договориться с маршалом Пилсудским.

В двустороннем смысле проблема коридора становилась тупиковой для обоих претендентов на обладание этим отрезком суши: одни не в состоянии были примириться с его потерей, но еще не имели ресурсов вернуть ее силой, другие не могли согласиться на возврат и даже располагали возможностями для военного отпора в случае наезда на коридор. Последующее время со всей очевидностью засвидетельствовало, что ее решение фюрер нацистов видел в ином контексте, выходившем далеко за пределы злополучного для немцев отрезка суши. Дальнейший ход событий подтвердил, что тот сигнал, поданный Гитлером для Польши и лично Пилсудского, стал очень даже значимым не только для Речи Посполитой, но и для всей Европы, поскольку оказался многосторонним. Он был направлен в прошлое, ибо затрагивал итоги Первой мировой войны, особенно статьи Версальского договора, подводившего под ней черту, вовсе не удовлетворяющую немцев. Одновременно был нацелен и в ближайшее будущее, так как довольно прозрачно давал понять, что Гитлер не намерен мириться с ситуацией, в которой после четырехлетней драки оказалось попавшее под его властную руку государство. Кроме того, он вполне прозрачно намекал, в каком порядке новый германский лидер предпочитает иметь дело с соседями и остальной Европой, чтобы ту ситуацию перевернуть с версальских ног на нужную ему голову. Сам фюрер к тому времени уже определился, какой его первый шаг международного характера и в какую сторону может и даже обязан стать ключом к рисуемому им германскому, европейскому – и не только европейскому – будущему. Он уже не сомневался, что это должен быть шаг в сторону Речи Посполитой.

Причины своего расчета именно на Польшу и Пилсудского в ходе той беседы с послом в Москве Гитлер не счел нужным раскрывать, потому прекратил свои суждения на затронутую тему. Видимо, полагал, что всему нужен подходящий момент. Конечно же, помнил он и о немецкой поговорке, гласящей, что если о чем-то знают двое, значит, знает и свинья. Однако, довольно прозрачно намекнув, что свою активность во внешней политике намерен начать именно с Речи Посполитой, он повел дело к совершенно новому варианту развязывания проблемы, которая ему виделась куда шире и куда важнее коридора, чего не уловил посол. Нацистский лидер вознамерился затеять сложную политическую комбинацию, целью которой была вся Польша, даже не только Польша, но все-таки прежде всего Польша. Предпринятые им шаги вскоре показали, что он и соответствующие нацистские службы уже знали, довольно точно просчитали, на какие чувствительные «польские точки» следует нажимать. Ничто ведь не проистекает из ничего, тем более глобальные замыслы политиков.

В данном случае речь идет о замыслах, постепенно вызревавших не только в Берлине, но и в Варшаве, где тоже не сидели, сложа политические руки. Из чего они проистекали? В поисках ответа на этот вопрос нужно сделать экскурс в более раннюю историю. Прежде всего, в историю Первой мировой войны, поломавшей предшествовавшее ей бытие на всем Евразийском континенте. Вторая Речь Посполитая, как и коридор, ставший для Германии и Польши тем, что древние латиняне называли petra scandali – камнем преткновения, случился в соответствии с подписанным 28 июня 1919 года Версальским договором, завершившим войну, длившуюся четыре года, три месяца и две недели. Общие потери в ней только убитыми и пропавшими без вести составили более 18 миллионов солдат и офицеров, еще почти 55 миллионов облаченных в военную форму людей получили ранения. Число немцев среди них превысило два миллиона человек. Россия оставила на полях сражений 1 миллион 810 тысяч солдат и офицеров, Франция – 1 миллион 327 тысяч, Австро-Венгрия – 1 миллион 100 тысяч, Османская империя – 804 тысячи, Великобритания – 715 тысяч. Самые большие утраты, что следует из приведенных цифр, понесла Германия, которая в свое время так упорно подталкивала европейскую и планетарную ситуацию именно к большой войне, твердя о нехватке жизненного пространства и грядущем дефиците продовольствия для растущего немецкого населения. Опоздав к разбору колоний, Германская империя, тогда называвшая себя Вторым рейхом, стремилась к новому переделу мира, результатом которого в Европе и, возможно, не в только в Европе, главенствующим должен был стать голос Берлина.

Спусковым крючком для развязывания всемирной драки, триггером, как теперь модно выражаться, стало убийство наследника австро-венгерского престола принца Франца Фердинанда и его жены Софии, совершенное 28 июня 1914 года сербским националистом Гаврило Принципом в городе Сараево. Со стороны Вены сразу последовал ультиматум, а ровно через месяц после тех злосчастных выстрелов австро-венгерские войска перешли границу Сербии, но Россия еще до этого устами своего министра иностранных дел С.Д. Сазонова заявила, что не сможет «смотреть равнодушно… на унижение Сербии», потому начала сперва частичную, а затем и всеобщую военную мобилизацию. Германия – союзница Австро-Венгрии – сочла это за повод объявить России войну, что она и сделала 1 августа 1914 года. Отметим специально, не Австро-Венгрия бросила первый военный вызов России, вознамерившейся защищать Сербию, а Германия. Спустя еще два дня – тоже из Берлина – такое уведомление получили Франция и Бельгия. Назавтра «взаимностью» Германии ответил Лондон. Австро-Венгрия информировала Россию о начале войны с ней только 6 августа. В Европе вспыхнувшую войну сразу же назвали Большой, Великой. В России ее именовали Второй Отечественной, даже Великой Отечественной, народ же окрестил по-своему – германской.

Спустя годы она воспринимается как тяжелое испытание, которого нельзя было избежать, однако до войны, да и сразу после ее начала, по этому поводу раздавались и иные суждения, притом исходившие от людей высокого ранга и немалого авторитета. У нее тогда даже появилось еще одно название, пусть неофициальное, но довольно широко распространенное в политических кругах России, и не только России. Впервые оно прозвучало из уст широко известного человека, коим был граф С.Ю. Витте – бывший министр путей сообщения, министр финансов, экс-председатель Совета Министров Российской империи. Вступление России в ту войну он назвал «дурацкой авантюрой», с которой следовало «как можно быстрее покончить». Как вспоминал потом в своих мемуарах французский посол в России Жорж Морис Палеолог, Сергей Юльевич исходил из того, что у России попросту нет причин участвовать в такой большой потасовке. Если говорить о возможных территориальных приращениях, так, вопрошал он, «разве империя Его Величества недостаточно велика? Разве у нас нет в Сибири, Туркестана, на Кавказе и в самой России огромных пространств, которые еще предстоит открыть?». Самому крупному государству на планете, считал граф, не потребна Восточная Пруссия – «разве у государя и без того не слишком много немцев среди подданных?». Сомневался он, даже в том, нужен ли России «Константинополь, чтобы водрузить крест на Святой Софии, Босфор, Дарданеллы», а уж тем более, считал он, не потребна империи Галиция, ибо незачем «присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь». В негативном контексте охарактеризовал граф и решение поспешить на «помощь нашим кровным братьям» сербам, так как считал, что будет справедливым, если «сербы понесут наказание, которое заслужили». Вдруг в таком случае дело закончилось бы потасовкой между австрийцами и сербами – это вытекает из его суждений.

Высказывания С.Ю. Витте не оказались гласом вопиющего в пустыне. Еще в феврале 1914 года член Государственного Совета – высшего законодательного органа при российском императоре – бывший министр внутренних дел России П.Н. Дурново направил на имя Николая II специальную записку, тоже имевшую целью предостеречь главного в стране человека от вступления в большую войну. К ней в Европе, по глубокому убеждению автора, вели сугубо чужие для Российской империи интересы, так как «центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии». Намерения этих двух государств он считал несовместимыми, однако их «столкновение ни в коем случае не может свестись к единоборству Англии и Германии», предупреждал этот представитель весьма знатного дворянского рода. Великобритания пойдет «на вооруженное выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав». Германия, в свою очередь, тоже не страдает от одиночества, посему «будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение». П.Н. Дурново точно обозначил идущие к противоборству стороны: это «Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция – с другой», указав при этом, что главная тяжесть выпадет на Россию, так как «Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна», а Франция «будет придерживаться строго оборонительной тактики», поскольку бедна людскими ресурсами, потому «роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам». Россия же «к столь упорной борьбе» тоже не готова, с большой долей уверенности утверждал П.Н. Дурново.

Содержался в записке императору и еще один антивоенный довод. П.Н. Дурново на полном серьезе говорил и о том, что «жизненные интересы России и Германии» нигде не сталкиваются, есть «полное основание для мирного сожительства этих двух государств». Ведь «будущее Германии на морях, то есть там, где у России, по существу наиболее континентальной из всех великих держав, нет никаких интересов. Заморских колоний у нас нет и, вероятно, никогда не будет… Избытка населения, требующего расширения территории, у нас не ощущается». В такой ситуации «русские пользы и нужды едва ли… противоречат германским». Подчеркивал П.Н. Дурново также и то, что «в отличие от английских или французских, германские капиталисты большею частью, вместе со своими капиталами, и сами переезжают в Россию». Англичане и французы «сидят себе за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их предприятиями барыши». Немецкие предприниматели «подолгу проживают в России, а нередко там оседают навсегда», более того, они «скоро осваиваются в России и быстро русеют». Можно не сомневаться, что член Государственного совета Российской империи знал родившегося в Санкт-Петербурге немца адмирала Николая Оттовича фон Эссена, который к началу Первой мировой войны стал командовать Балтийским флотом. Не ожидая специальных распоряжений от российского Верховного главнокомандования, этот адмирал приказал перегородить морские проливы минными заграждениями, что впоследствии спасло Санкт-Петербург – тогдашнюю столицу империи – от германского удара со стороны моря. В мае 1915 года Н.О. фон Эссен умер в Ревеле – нынешнем Таллине – от воспаления легких и навечно упокоен на питерском кладбище. В нынешнем российском военно-морском флоте есть сторожевой корабль «Адмирал Эссен», что красноречиво говорит о заслугах этого человека перед государством, которому он служил верой и правдой. И не только он один в названном немецком семействе. Родной брат адмирала Антоний фон Эссен в то самое время исполнял обязанности варшавского генерал-губернатора. Сын командующего флотом, тоже Антоний, будучи 29‑летним командиром русской подводной лодки, через два года после смерти отца погиб во время боевого похода. Зять адмирала летчик Владимир Дитерихс – тоже русский офицер немецких кровей – нес боевую службу в качестве флаг-офицера штаба воздушного дивизиона Балтийского моря. Отец зятя контр-адмирал В.К. Дитерихс возглавлял Комиссию для наблюдения за постройкой кораблей для Балтийского флота. Писатель-историк Валентин Пикуль утверждал, что на Балтийском флоте в Первой мировой войне каждым четвертым боевым кораблем командовал немец, но не было ни одного случая их перехода на противоположную сторону. Веру – дочь адмирала фон Эссена – в 1941 году расстреляли гитлеровцы в Петергофе.

Стоит подчеркнуть в этой же связи, что Балтийский флот не был «исключением для немцев». В те самые годы «Первой шашкой России» называли генерала от кавалерии Федора Келлера, командовавшего поочередно бригадой, дивизией, 3‑м конным корпусом русской армии на сухопутном фронте войны с Германией. Российский генерал-фельдмаршал граф Иван Иванович Дибич-Забалканский – четвертый после генерал-фельдмаршалов М.И. Кутузова, М.Б. Барклая де Толли и И.Ф. Паскевича и последний полный кавалер ордена Святого Георгия – до поступления на русскую службу носил имя Ханс Карл Фридрих Антон фон Дибич-унд-Нартен. Его отец барон Ханс Эренфрид фон Дибич служил адъютантом прусского короля Фридриха Великого. Сын же стал русским генералом в войне с Наполеоном. Давно знаменит был в дореволюционной России и инженер-генерал, генерал-адъютант Э.И. Тотлебен, замыслами которого были созданы многие крепости на русских границах. В Севастополе и теперь стоит ему памятник, поставленный за заслуги при обороне города в Крымской войне. Еще в 1760 году его однофамилец Готтлоб Курт Генрих фон Тотлебен командовал русскими войсками, занявшими прусскую столицу Берлин в ходе Семилетней войны. После нее Россия и немецкое государство, называвшееся тогда Пруссией, затем Второй германской империей, не воевали между собой полторы сотни лет, что, можно полагать, тоже добавляло П.Н. Дурново уверенности при формулировании им изложенных в записке выводов. По прошествии более чем столетия, особенно после того, как между Западом и Востоком бездонными пропастями пролегли две мировые войны, развязанные германскими Рейхами, теперь все это кажется как минимум удивительным, но что было – то было, в той России дела с немцами обстояли именно так.

Однако только ли с точки зрения отсутствия противоречий смотрели на отношения с Россией и в Берлине? Достаточных оснований для такого рода утверждений нет. Наоборот, есть сведения, что там все чаще заявляли о себе политические воззрения совершенно иного порядка. Еще за четверть века до Первой мировой войны дипломат Бернхард фон Бюлов исходил из того, что следует «пустить русскому при случае столько крови, чтобы тот… 25 лет был не в состоянии стоять на ногах». По его убеждению, немцам «следовало бы надолго перекрыть экономические ресурсы России путем опустошения ее черноземных губерний, бомбардировки ее приморских городов, возможно большим разрушением ее промышленности и ее торговли», а также «оттеснить Россию от тех двух морей, Балтийского и Черного, на которых основывается ее положение в мире». Россия ему виделась вовсе не сильной, а слабой ее можно было сделать «только после отторжения тех частей ее территории, которые расположены западнее линии Онежская губа – Валдайская возвышенность – Днепр…» Бернхард фон Бюлов на момент написания цитированного письма работал в германском посольстве в Санкт-Петербурге и получил резкий ответ канцлера Отто фон Бисмарка, заявившего с трибуны рейхстага, что «Россия не желает завоевывать немецкую землю, а мы не желаем земли русской». Однако в начале ХХ века германское правительство возглавил уже тот самый Бернхард фон Бюлов и, будучи в столь высоком статусе, заявил, что Россию следовало бы «низвести до уровня второстепенной державы», однако сделать это удастся «лишь в случае ее социального разложения либо», добавлял он еще один момент, «в случае утраты ею Украины».

К тому времени, констатирует уже современный немецкий историк Рольф-Диттер Мюллер в своей книге «Враг стоит на востоке. Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году», в Германии сформировалось поколение, полагавшее, что следует не разрушить «жизненно важные ресурсы России», а завоевать их и «сделать Германию мировой державой». Такие идеи «наложили отпечаток на формирование военных целей в Первой мировой войне». Притом тогда «образ России был двойственен». С одной стороны, усиливались разговоры «об угрозе российской политики экспансии», но с другой – ширилось представление о России как о «колоссе на глиняных ногах». «Натиск на Восток» – вот образ, укоренившийся в общественном сознании после 1905 года, подчеркивает автор. За год до Первой мировой войны начальник германского полевого Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший тоже считал, что «рано или поздно в Европе случится война, в центре которой окажется борьба германцев против славян. Подготовиться к ней – обязанность всех государств, выступающих в роли знаменосцев германской духовной культуры. Однако нападение должно быть инициировано славянами». В этом смысле Гаврило Принцип выполнил пожелание фон Мольтке-младшего. Но вовсе не случайно Германия самой первой объявила войну России.

Теперь уже известно, что по ходу Первой мировой войны осуществились многие предсказания С.Ю. Витте и П.Н. Дурново. Реальностью стало и самое важное пророчество, связанное с судьбой целого ряда государств. Сергей Юльевич и Петр Николаевич считали, что разгоревшаяся война принесет смертельную опасность для самого существования схлестнувшихся в ней империй. По ее итогам, полагал, например, С.Ю. Витте, правившие в Германии и Австро-Венгрии «Гогенцоллерны и Габсбурги настолько измельчают, что пойдут по миру». Для России вспыхнувшая многосторонняя потасовка «будет одновременно означать и конец царизма!» П.Н. Дурново тоже исходил из того, что в случае неудачи «при борьбе с таким противником, как Германия… социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, неизбежна». В самом деле, ту большущую войну пережила лишь Британская империя. В биографии Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской империй муза истории Клио поставила весьма жирную и кровавую точку. Но, как вскоре засвидетельствовала та же Клио, не во всем и не окончательную. Рольф-Диттер Мюллер пришел к выводу, что уже в происходившем в немецких головах на финише ХIХ века, «можно обнаружить истоки размышлений Гитлера в отношении войны на Востоке 1941 г.». Дело в том, что «ядро его политических взглядов составляло отношение к России», притом сформировалось оно значительно раньше, нежели он изложил их в программном произведении «Майн кампф». По главной сути «корни плана «Барбаросса», восточной войны Гитлера 1941 г., уходят намного глубже», так как сама идея «войны Германии против России возникла еще в конце XIX века». Теперь уже можно уточнить, что не одной, а двух войн, так как одной схваткой германцев против славян дело не закончилось.

Но если отношение к России являлось ядром взглядов германских политиков еще на переломе столетий, а затем и фюрера нацистов, то резонен и вопрос, не на том ли фундаменте ему виделось и сотрудничество с Польшей в действиях, направленных против Советского Союза. К логичному ответу вполне определенно подводит та же записка П.Н. Дурново, в которой при перечислении главных угроз для России, связываемых с возможным большим конфликтом в Европе, назван и «польский вопрос», отнесенный к опасностям внутригосударственного характера. В случае военного столкновения русских с немцами, считал граф, солидаризируясь с С.Ю. Витте, возможны столь «неприятные осложнения в Польше», что «мы не будем в состоянии во время войны удерживать ее в наших руках». Подразумевалось Царство Польское, входившее тогда в Российскую империю. И в таком предположении оба графа опять же не оказались в одиночестве. Возможность «неприятных осложнений» в этом регионе не исключалась и на самом высоком официальном уровне в России. На фоне допущений подобного рода уже в первые дни той войны была сделана весьма серьезная попытка успокоить поляков обещанием им новых свобод и даже территорий. Император Николай II сразу же сказал, что по результатам начатого в Европе противоборства в Царство Польское будут включены и польские земли, отнятые по ходу войны у Германии и Австро-Венгрии, с последующим предоставлением ему весьма широкой автономии. Конечно же, он исходил из грядущей победы, не мог же российский самодержец двигаться к войне с пониманием, что ее итогом станет собственное поражение. Вслед за ним и великий князь Николай Николаевич-младший, пребывавший в должности Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами империи, подписал специальное обращение к полякам, в котором тоже заявил, что вскоре «заветная мечта ваших дедов и отцов может осуществиться… сотрутся границы, разделяющие польский народ», воссоединятся поляки «под скипетром Российского Императора», под этим же скипетром «возродится Польша, свободная в своей вере, языке и самоуправлении».

Однако опасения, связанные с польским вопросом, возникли не только на фоне вспышки большой войны. Воззвание великого князя стало фактическим признанием, что российская государственная политика по отношению к полякам, начатая за сто лет до этого, не принесла империи желаемого результата. Тот же министр иностранных дел С.Д. Сазонов впоследствии без всяких экивоков утверждал в своих «Воспоминаниях», что после Наполеоновских войн царь Александр I совершил «роковую ошибку», настояв на создании под своей эгидой того самого Царства Польского, которое потом его брат Николай I объявил «органической частью» Российской империи. Состоявшееся «присоединение Польши к России, не будучи вызвано необходимостью обороны, было, по существу, дело несправедливое, а с русской точки зрения, оно было непростительно», пришел к выводу С.Д. Сазонов. При этом он добавил, что случившееся присоединение стало спасительным для поляков, ибо «если бы Александр I не взял себе Польши, то из-за своей слабости она все равно не могла бы начать жить самостоятельной государственной жизнью, а превратилась бы в такую же бесправную прусскую провинцию, как остальные ее части, доставшиеся Пруссии по разделам Польши». Далее следовало утверждение, что «нам во всех отношениях было выгоднее предоставить Пруссии, одной или совместно с Австрией, совершить это недоброе дело», тем паче, что тогда в Европе «никто не был вправе ожидать, что Россия возьмет на себя роль спасительницы польской независимости», ибо «такая задача была ей не по силам», а главное – она «не вызывалась ее интересами». Император Александр, восстановив Польшу, сохранил «почти неприкосновенным ее государственный аппарат и строй национальной жизни», однако последующие события показали, что «налагать на Польшу руку, даже с лучшими намерениями, было поступком несправедливым и неразумным, за который Россия тяжело поплатилась». Спустя годы состоявшееся присоединение «с точки зрения русского национального интереса… должно быть рассматриваемо не только как ошибка, но и грех против России».

Под тем грехом подразумевались изменения, внесенные Александром I в разделы первой Речи Посполитой, в которых во второй половине XVIII века активно поучаствовала его бабушка императрица Екатерина II. Теперь даже профессиональные историки часто называют их «разделами Польши», чего не избежал в своих мемуарах и С.Д. Сазонов, однако расчлененная Австрией, Пруссией и Россией большая страна на самом деле была конфедерацией, состоящей из двух государственных образований – Королевства Польского и Великого княжества Литовского, появившегося к востоку от Польши после нападения Золотой Орды на Русь в середине ХIII столетия. Авторитетный польский историк Павел Ясеница в своей книге «Польша Пястов» отмечал, что татаро-монгольское нашествие создало «просто сказочную конъюнктуру для Литвы», которая стала военным путем занимать одно за другим обессилевшие русские княжества. Вскоре под властью литовцев – последних язычников Европы, не имевших письменности, не знавших градостроения, живших разбойными походами на все стороны света – главной разновидностью их «хозяйственной деятельности», – оказалась территория почти в миллион квадратных километров. Именно так, по словам Павла Ясеницы, образовалась огромная «литовская империя», в которой «восемьдесят процентов земель и населения было русским». Речь Посполитая, что в польском языке означает «общее дело», «общая вещь», появилась в результате союзных отношений Польши и Литвы, основанных поначалу на династической унии, подписанной в ныне белорусском Крево в 1385 году, затем на межгосударственной – Люблинской – в 1569‑м. На протяжении четырех столетий того союзничества польская сторона прилагала усилия для того, чтобы стать в ней главной хозяйкой, все чаще ту конфедерацию называли Польшей, однако общими были только король да двухпалатный сейм, до конца своих дней королевство и княжество имели отдельные правительства, бюджеты, армии, правовые кодексы, суды, эмиссию денег, а на границе между ними, пролегавшей западнее Бреста и Белостока, взимались таможенные сборы.

Инициатором тех разделов стала не Россия. Как справедливо писал в XIX веке еще один авторитетный польский историк, ксендз и повстанец Валериан Калинка, на самом деле Екатерина II даже противилась разделам, поскольку желала иметь буфер между своей страной и набирающей силу Пруссией. Влиятельный польский публицист и политик Александр Бохеньский тоже отмечал, что русской императрице необходим был «польский заслон на западе», ведь она в это время вела войну с Османской империей. Царица в той ситуации предлагала Речи Посполитой совместно действовать против Турции, с которой Польша тоже постоянно воевала, согласилась выделить на увеличение армии Речи Посполитой триста тысяч золотых дукатов – более тонны драгоценного металла – и даже сделать польского короля Станислава Понятовского главнокомандующим объединенными вооруженными силами, противостоящими османам, однако тот умудрился целый год не реагировать на такое предложение. Екатерина, отмечает автор, почувствовала себя обманутой, потому на фоне австро-прусского сближения и «под влиянием прусского шантажа встала перед альтернативой: потерять гегемонию во всей Польше или согласиться на ее раздел».

Павел Ясеница уточняет, что о разделах «начали говорить с самого начала 1769 года», в этом деле «пальма первенства принадлежит Парижу, Берлину, Вене». Первой такую идею провозгласила австрийская владычица Мария-Терезия. Ее предложение понравилось в Берлине, который и стал главным движителем предложенного процесса. Получило оно одобрение и в Париже. Екатерину II к участию в расчленении Речи Посполитой подтолкнула Австрия, которая еще за два года до подписания первого разделительного трактата заняла польский город Спиш, а заодно с ним Чорстыньское, Новотарское и Сондецкое староства, мотивируя учиненное тем, что Варшава не отдает денежный долг. Узнав об этом, русская царица и произнесла широко теперь известные слова: «Почему бы всем не взять?» Она не могла не видеть и не понимать, что если Речь Посполитую разделят только Вена и Берлин, то граница Австрии выйдет на Днепр, к самому Киеву, а граница Пруссии – к Смоленску и на Западную Двину. Согласиться на такое императрица не смогла.

Самой Речи Посполитой трудно было избежать раздела еще и потому, что эта страна в хозяйственном смысле не развивалась. Адам Смит – один из отцов мировой экономической науки и современник Екатерины II – в своем знаменитом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» отметил, что о наличии в Польше какой-либо промышленности едва ли можно говорить, если не считать немногочисленных «домашних производств, без чего не может существовать ни одна страна». Теперешний польский аналитик автор книги «Поляцтво» Рафал Земкевич, сославшись на сэра Адама, отметил, что тогда на его родине не производилось ничего, «кроме простейших вещей, необходимых для домашнего употребления». Британский исследователь польской истории Норман Девис напоминает, что ту большую страну называли польской забегаловкой, польским посмешищем, даже польским борделем. Доктор наук, польский историк Магдалена Микрут-Маеранек в наши дни пишет даже о том, что в поляках на Западе видели неких индейцев-ирокезов, на первую Речь Посполитую смотрели как на своеобразный заповедник, в котором «узкая элита жестоко трактовала подданных».

В то же время, добавим, вся Европа знала, сколько нужно дать депутату польского сейма, чтобы тот своим возгласом «Не позволяю!», звучавшем на латыни как «Liberum veto!», сорвал принятие парламентского решения. Современный польский писатель Анджей Зелиньский в своей книге «Скандалисты в коронах» сообщает, что цена «Liberum veto» в одно время составляла пятьсот червонных злотых – по нынешним меркам это около 1700 граммов драгоценного металла, так что кричавший на сейме о своем несогласии знал, чем его возглас обернется для него лично. Именно таким способом, уточнил Анджей Зелиньский, в Польше был сорван «в среднем каждый третий из созванных» сеймов, а «в 1741–1760 годах процент срывов достиг 100», значит, почти два десятка лет подряд высший орган государственного управления не смог принимать никаких решений.

Настоящей катастрофой для Речи Посполитой стало XVIII столетие, заключил Павел Ясеница, пришедший к выводу, что к развалу и разделам Речь Посполитую привел «факт фатального пренебрежения государственными трудами», так как «исключительные интересы власти и народа очень часто выглядели как две расходящиеся линии, временами находящиеся и в остром конфликте». Подтверждением обреченности страны стало и то, что даже разбор Речи Посполитой за деньги был узаконен ее сеймом. В апреле 1773 года, делает уточнение Анджей Зелиньский, на утверждение первого раздела польско-литовской конфедерации «три государства-разделителя передали из общей кассы, предназначенной на подкуп послов», 46 тысяч червонцев – это значит почти 160 килограммов золота. Спустя двадцать лет на сейме в Гродно утверждена была конвенция и о втором разделе.

При обращении к истории той Речи Посполитой не помешает сказать, что в ней было много похожего на чудеса. Первым удивительным шагом на пути к ее появлению на европейской карте стала та самая уния, заключенная в 1385 году в замке Крево – ныне это центр сельсовета в Ошмянском районе белорусской Гродненской области. Согласно этой унии еще малолетней польской королеве Ядвиге предстояло стать женой куда более возрастного великого литовского князя Ягайло, а ему надеть на свою голову королевскую корону Польши, так как польские законы не позволяли занимать монарший трон женщинам. Даже после состоявшейся 16 октября 1384 года в Кракове ее коронации она величалась не королевой, а королем Польши. Ягайло же перед этим собирался жениться на дочери московского князя Дмитрия Донского, против которого еще недавно намеревался драться на Куликовом поле рука об руку с татарским темником Мамаем, подвластным только хану Золотой Орды. Однако он «благоразумно опоздал», в расчете на то, что Дмитрий и Мамай нанесут один другому непоправимый урон, в результате чего самым сильным на огромном пространстве станет литовский князь. Просчитавшись, Ягайло сначала подписал договор о своем полном подчинении Дмитрию и о признании православия государственной религией Великого княжества Литовского. Правда, в Москве за это ему пообещали только жену и покровительство, а из Кракова, который был тогда столицей Польши, посулили и королевскую корону. Потому Ягайло, как пишут польские историки, никогда, никому и ни в чем не доверявший, даже семью, в которой родился и вырос, называвший змеиным гнездом, в каждой ситуации предпочитавший иметь как минимум два выхода, пожелал заиметь корону и молодую супругу.

Путь к Кревской унии был весьма трудным еще и потому, что до этого отношения поляков с литовцами были сугубо враждебными. Из-за литовских грабительских набегов все правобережье Вислы считалось опасным для ведения хозяйства. Надвислянские обитатели смотрели на литовцев как на дикарей, юная Ядвига даже подозревала, что у Ягайло есть хвост. Она посылала доверенного человека в баню с будущим мужем, дабы тот удостоверился, что у него все как у людей, напоминает С.М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен». Юную Ядвигу уломали, убедив ее, что задачей задуманного брачного союза должен стать не только отпор крестоносцам, уже обжившимся на польском севере, но и распространение католицизма на восток путем подчинения Литвы – такова была основная суть унии, придуманной монахами францисканского ордена, который тогда был главным идеологом в государствах Западной и Центральной Европы. В книге «Мысли о давней Польше» Павел Ясеница отметил, что «в действительности на союз пошли два качественно разные мира». Князь А.М. Волконский – историк, дипломат и католический священник – в одном из своих исследований сделал вывод, что «трудно найти в истории другой династический брак, который был бы столь богат последствиями, как устроенный польскими магнатами брак Ядвиги и Ягайло». Явно обозначившийся к тому времени «естественный ход событий – объединение русского народа – остановился». Как бы в виде приданого «Польша получила Литву, а с нею и часть России», именно та затеянная в Крево свадьба, а не «не оружие, не заселение, не торговля отдали судьбу белорусов в руки Польши». Констатировав «полное отсутствие национальных оснований для господства Польши над Белой Русью», А.М. Волконский фактически пришел к тому же выводу, что и польский историк Павел Ясеница: в августе 1385 года в замке в Крево был дан старт попыткам соединить несоединимое, которые продолжались ровно четыре столетия.

К разряду чудес, связанных с Кревской унией, можно отнести и то, что главным поводом для ее подписания, считалась угроза, исходившая для Польши и Литвы от Тевтонского ордена. Но крестоносцев, в одно время оказавшихся бездомными, на польские земли пригласил польский же князь Конрад Мазовецкий. Зазывал их князь для борьбы с племенем пруссов – на тот момент язычников, с которыми у пана Конрада дела никак не ладились. В 1231 году тевтоны осели на правом берегу Вислы и первым делом построили крепость, давшую начало городу Торн. Рыцари, пожизненным занятием которых была война, с пруссами быстро справились, после чего взялись за поляков, затем и за ятвягов, литовцев, на которых тоже, по их же признанию, смотрели как на придорожную траву для своих коней. Ягайло уже отдал ордену часть земель княжества, от Польши оставалась только ее южная сторона, ее королю крестоносцы стали грозить, что достанут его своими мечами даже в Кракове. Последующие за Кревской унией четыреста лет повлекли еще полдюжины уний, главные польские усилия были потрачены на то, чтобы огромные территории превратить в сугубо польское унитарное государство, пишет еще один варшавский историк – Ежи Лоек. Черту под полонизационными процессами предстояло подвести конституции, принятой сеймом Речи Посполитой 3 мая 1791 года, в которой Литва как государственное образование уже не упоминалась. Но конституция «продержалась» лишь полтора года. Против нее выступили магнаты и шляхта, так как она отменяла «Liberum veto» и другие ее привилегии. Уже это дает повод сказать, что главным препятствием на пути укрепления польского государства стал именно эгоизм шляхты, которая личные устремления и представления о себе ставила выше интересов страны.

Не является тайной, что не желали укрепления Речи Посполитой и ее соседи. Особенно западные. В этом тоже сказались «тевтонские корни». История развивалась так, что утихомирить крестоносцев совместными польско-литовскими усилиями не удалось. Да, через полтора десятка лет после Кревской унии королевские и великокняжеские ратники общими силами нанесли крестоносцам серьезное поражение в Грюнвальдской битве, но потом события повернулись так, что орден, несмотря на выпавшие на его долю перипетии, перерос в Прусское герцогство, затем в Прусское королевство, а оно во второй половине XVIII столетия стало главной силой в деле демонтажа Речи Посполитой. Далее та же Пруссия, подчинив несколько десятков удельных немецких государств, сотворила Германскую империю, развязавшую сначала Первую, а затем и Вторую мировую войны. Так что приглашение на Балтику крестоносцев, совершенное мазовецким князем, возымело тоже очень далеко идущие последствия. Кто знает, как пошла бы европейская история, не будь той инициативы пана Конрада. Однако точно ведомо, что расчленение Речи Посполитой проходило при европейском молчании, ведь не стали возражать против этого ни Англия, ни Франция, ни Швеция, ни Османская империя…

Нельзя не напомнить и о том, что на финише раздела Речи Посполитой российская императрица Екатерина II не стала участницей дележа собственно польских территорий, называемых в Польше коронными. Их северная часть вместе с Варшавой отошла к Пруссии, а южная – с Краковом – к Австрии. С.Д. Сазонов подчеркнул, что «приобретения России по трем разделам» вернули ей «древнее историческое наследие и объединили ее этнографически, дав ей вместе с тем и прекрасную границу, основанную на принципе разграничения народностей». Однако никуда не уйти и от того, что с прекращением истории первой Речи Посполитой «чудеса», связанные с польским вопросом, как ни странно, не прекратились. Притом начались они еще при Екатерине II, которая из каких-то соображений вдруг озаботилась судьбой получившего ранение в бою с ее войсками польского повстанца Тадеуша Костюшко, утихомиривать которого посылала самого главного российского полководца А.В. Суворова. Императрица велела перевезти Костюшко на лечение в Санкт-Петербург. Нынче часто пишут, что в результате тот оказался в Петропавловской крепости, но забывают добавить, что не в камере, а в доме коменданта крепости. В книге «Приговоренный к величию» польская писательница Марцелина Грабовска уточняет, что повстанцу с его ординарцем в жилище коменданта было выделено две удобные комнаты, а вскоре он был переведен в дворец князя Орлова, получил возможность выезжать в город, его «телом занялся личный врач самой императрицы». Сюда на встречу с Костюшко приехал сам новый император Российской империи Павел I, предложивший польскому генералу имение с 1000 крестьян за обещание никогда больше не воевать против России. В ответ тот попросил эквивалентную стоимости имения сумму денег и получил предназначенные британским банкам векселя на 60 тысяч рублей. Еще 12 тысяч рублей взял на дорожные расходы. По тем временам это были огромные деньги, ведь за 2,5–3 рубля можно было купить коня или корову. Дали ему и карету, на которой он укатил в Стокгольм, а оттуда отбыл в Лондон. Историк Александр Широкорад уточняет, что взял Костюшко и соболью шубу, соболью шапку, столовое серебро. Марцелина Грабовска констатировала, что, покинув Россию, он все оставшиеся годы безбедно прожил на деньги Павла I.

Далее последовали еще более чудные политические повороты. Александр I, сын Павла, спустя менее трех лет после своего воцарения назначил польского князя Адама Ежи Чарторыйского министром иностранных дел Российской империи. Не охладило симпатий Александра к этим западным соседям и то, что в наполеоновском походе на Россию приняло участие свыше ста тысяч поляков, составивших пятую часть армии французского императора. В оккупированной Москве они вместе с баварцами вели себя безобразнее всех, даже церкви превращали в конюшни. Тем не менее, взяв Париж, Александр I тепло принял того же Тадеуша Костюшко, попросившего о встрече, в ходе которой царь пообещал ему, что «поляки обретут свое отечество, свое имя, а я буду иметь удовольствие убедить их, что тот, которого они считали своим неприятелем, забыв о прошлом, исполнит их устремления». В 1815 году на Венском конгрессе, поставившем точку в Наполеоновских войнах, российский император настоял на фактическом возрождении польского государства. При этом он нарушил весьма важную договоренность, принятую тремя государями при разделах первой Речи Посполитой. Тогда три монарха условились, что никогда и никто из них не будет пытаться воскресить этого «больного человека Европы», напоминает польский же журналист Анджей Романовский. Более того, была у них и договоренность, что «ни один монарх не будет включать в свою титулатуру понятия «король Польши». Этот параграф не решился нарушить даже Наполеон, создавший «не Польшу, а только Варшавское герцогство» – по-польски княжество, которое жило по французским законам и являлось одним из французских протекторатов, его главой Наполеон назначил саксонского короля Фридриха Августа I. Поляки с явной иронией говорили, что герцогство хотя и Варшавское, но кодекс в нем французский, король саксонский, монета прусская и только солдат польский.

Александр I, по сути, реально «воскресил Королевство Польское», подчеркивает Анджей Романовский. В российкой терминологии оно стало называться Царством Польским. Корону Царства надел на себя сам Александр I, но его наместником в новом государственном образовании, которое на первом этапе не входило в состав Российской империи, стал дивизионный генерал Юзеф Зайончек, командовавший сначала 16‑й дивизией пехоты, затем V корпусом в совсем недавно двигавшейся на восток Великой французской армии и потерявший ногу в знаменитых боях с русскими на реке Березина. Вместе с назначением он был повышен царем в звании до генерала от инфантерии – полного генерала по тем временам. Серьезное ранение на Березине получил и польский генерал Кароль Князевич, тоже удостоенный больших милостей российского императора. Тяжелую травму на той же Березине заимел и командовавший польской дивизией генерал Ян Домбровский, воевавший с русскими еще в Италии – против А.В. Суворова. Получив от русского царя орден Святого Владимира и орден Святой Анны 4‑й степени, став генералом от кавалерии, а также российским сенатором, он возглавил комитет по созданию армии Царства Польского, которую сформировали из вернувшихся из Франции польских воинских формирований, дравшихся против русских в течение всего наполеоновского похода на восток. Польский князь Юзеф Понятовский, командовавший в том походе на Москву корпусом своих соотечественников, погибший потом в знаменитой Битве народов уже на территории Саксонии, единственный из иностранцев, которому Наполеон даровал звание маршала Франции, был торжественно перезахоронен в Кафедральном соборе на краковском Вавеле – рядом с королями. Участвовали в той процедуре и высокие представители российского генералитета.

В том же 1815 году Александр I даровал Царству Польскому конституцию, которой не имела сама Россия. Он же учредил Варшавский университет, военную, политехническую, лесную, горную высшие школы, институт народных учителей. Император Николай I продолжил политику брата в польском вопросе. В результате, по его же словам, там, где была «песчаная и грязная пустыня, мы провели здесь превосходные пути сообщения, вырыли каналы в главных направлениях». Подтвердил он и вывод Адама Смита, что ранее «промышленности не существовало в этой стране», что «это мы основали суконные фабрики, развили разработку железной руды, учредили заводы для ископаемых. Существенное преимущество, данное мною польской промышленности для сбыта ее новых продуктов, возбудило даже зависть в моих других подданных. Я открыл подданным королевства рынки империи; они могли отправлять свои произведения далеко, до крайних азиатских пределов России». Польша в России в самом деле получила такие условия для хозяйствования, что вскоре превратилась в самый развитый в промышленном отношении регион империи. Ее население за сто лет возросло в четыре раза. Город Лодзь стали сравнивать с британским Манчестером, который тогда был мировым лидером в текстильной промышленности. Население Лодзи выросло с 428 человек в 1800 году до 600 000 в 1915‑м. Анджей Романовский приводит на этот счет еще одну интересную картину: «Представим себе Варшаву времен короля Стася (Станислав Понятовский – последний король Польши. – Я.А.): плывущие по сточным канавам нечистоты, Варшава смердела клоакой. Кто навел в этом деле порядок? Москаль, ген. Сократ Старинкевич, назначенный царем президентом Варшавы и создавший в этом городе канализацию». Современный польский историк Бронислав Лаговский признает, что пребывание польских земель в составе Российской империи было наиболее благоприятным этапом во всей тысячелетней биографии Польши. Однако его землячка публицистка Зофия Бомбчиньска-Елёнек отмечает, что «поляки упорно убирают из своей исторической памяти всякие позитивные явления, особенно в период Царства Польского, созданного царизмом после наполеоновских войн».

Как на все эти изменения отреагировали поляки тех времен? Они ответили двумя восстаниями. Первое из них вспыхнуло через семнадцать лет после создания Царства Польского, второе – еще через тридцать. Далее последовало два покушения на российских императоров. В первый день марта 1881 года студент Технологического института в Санкт-Петербурге Игнацы Гриневицкий, родившийся, как пишут польские энциклопедии, «в польской шляхетской семье герба «Пшегиня», взрывом бомбы лишил жизни Александра II. Через шестнадцать лет – тоже 1 марта – должно было состояться убийство Александра III, но заговор был сорван соответствующими имперскими структурами.

После польских восстаний, особенно после второго, по обе стороны было сделано несколько довольно жестких выводов. Первый из них огласил польский маркграф Александр Велёпольский, служивший в Царстве Польском помощником императорского наместника Константина Николаевича – родного брата российского императора Александра II: «Для поляков еще можно сделать что-то хорошее, с поляками – никогда». Потом Велёпольский уточнял, что это не его слова, он их только озвучил. Возможно, к такому выводу пришел сам царский наместник. Второе резюме сформулировал русский философ ХIХ века В.С. Соловьев – почетный академик Императорской академии наук, сын знаменитого историка С.М. Соловьева. В статье «Великий спор и христианская политика», опубликованной в 1883 году, еще до следующего покушения на царя, он отметил, что если бы «император Александр I думал более о русских, нежели о польских интересах», то «коренную Польшу возвратил бы Пруссии», а в таком случае, вероятно, «нам не было бы необходимости рассуждать о Польше», ибо польский вопрос был бы решен путем «неизбежного онемечивания», от которого «Россия спасла Польшу в 1815 году». В бывшем Великом княжестве Познаньском, присоединенном к Пруссии, «польский элемент… не может устоять перед немцами и все более и более поглощается ими». Тем не менее, «польские патриоты скорее согласятся потонуть в немецком море, нежели искренно примириться с Россией», невзирая на то, что «тело Польши сохранено и воспитано Россией», сделал вывод этот авторитетный ученый.

Почему Александр I пошел на создание Царства Польского? С.Д. Сазонов допускал, что объяснить подобное возможно не иначе, как «слабо развитым национальным сознанием» императора, которое «в редкие, совершенно исключительные минуты его жизни, как в 1812 году… у него ярко вспыхивало», но вскоре «вновь угасало, уступая место обычной ему расплывчатой мировой скорби». На непостоянство государя обращал внимание и А.С. Пушкин, заметивший, что царь «в лице и жизни арлекин». Есть историки, утверждающие, что Александр I «жил на два ума, имел два парадных отличья, двойные манеры, чувства и мысли», ему хотелось нравиться всем, чему способствовал его «врожденный талант». Желание снискать симпатии у поляков, мол, побудило царя и к решениям, внесшим весьма серьезные изменения в разделы Речи Посполитой, чтобы добрым отношением к ним изменить их отношение к русским. Однако вряд ли Александр, будучи человеком, которого даже Наполеон называл тонким, хитрым византийцем, подходил к польской проблеме только с такой стороны. Решение создать Царство Польское было подвигнуто также и его нежеланием отдать Австрии и Пруссии все коронные польские земли, населенные отнюдь не симпатизировавшими России обитателями, что стратегически укрепило бы ближайших оппонентов и противников. Цель задобрить поляков, похоже, являлась частью задачи, связанной с намерением уменьшить опасности для России с западной стороны. Однако в результате все получилось наоборот, ибо, по мнению С.Д. Сазонова, «непримиримо враждебная России Польша внедрялась в ее состав и значительно ослабляла ее политически, сыграв роль нароста или грыжи в нормальном до этого времени организме Русского государства». Александр не учел, что «между Россией и Польшей лежало, как зияющая пропасть, три века почти беспрерывной войны, в которой Польша часто играла роль нападавшей стороны и нередко бывала победительницей».

Вообще-то во временном смысле та пропасть была как минимум в два раза шире. Если уж стремиться к большей точности, то не помешает напомнить, что западный натиск на восток, чаще всего обозначаемый немецкой фразой «Drang nach Osten», был начат не германцами, а поляками еще в начале XI века. В августе 1018 года польский князь Болеслав Храбрый захватил Киев – тогда столицу Руси. Поводом стал отказ Предславы – сестры великого князя киевского Ярослава – выйти за него замуж. Пленив княжну, Болеслав прилюдно ее изнасиловал, затем с двумя сестрами вывез в Краков, а заодно и все богатства Ярослава, признают и польские источники, тот же Павел Ясеница. Дальнейшая судьба Предславы неведома. Зато известно, что это была первая иностранная оккупация в истории Киева, но не последняя со стороны поляков даже в том столетии. Через полвека Болеслав Смелый – правнук Храброго – вновь дважды захватывал Киев, воспользовавшись усобицей между русскими князьями. В 1581 году уже король Речи Посполитой Стефан Баторий со своим войском осаждал Псков, удивляясь при этом, что этот город не меньше Парижа. В начале XVII столетия войска Речи Посполитой заняли Москву, что раньше удавалось только золотоордынцам. Русским царем тогда был назван польский королевич Владислав, а экс-царь Василий Шуйский увезен в Варшаву, где 29 октября 1611 года бил челом польскому королю, признавая себя побежденным. Современный варшавский историк Юзеф Шанявский утверждает, что в тот день «Польша праздновала самую крупную победу в своей истории». Умереть Василию Шуйскому суждено было в польском заточении. Московского Кремля и трона Владислав, правда, никогда не увидел, но еще целых четверть века он не отказывался от царского титула, украшал себя во время торжеств специально изготовленной «московской короной» и время от времени повторял попытки вновь атаковать русскую столицу. В ходе одного из таких походов – в 1635 году – Владислав, уже не королевич, а польский король, чуть не попал в русский плен, но выручил его верный на тот момент слуга – запорожский казак Богдан Хмельницкий, отмеченный королем за это золотой саблей.

Исторические причины для того, чтобы задуманное Александром примирение не получилось, в самом деле были весомыми. В.С. Соловьев имел немалые основания сделать вывод, что «нельзя сойтись с поляками ни на социальной, ни на государственной почве». Но не удалось расположить к себе поляков не только по историческим причинам, утверждают польские же исследователи. В ходе процесса их задабривания проявились и факторы иного плана. Один из них зафиксировал известный польский политический деятель Роман Дмовский, ныне называемый на берегах Вислы главным идеологом польского национализма. В своей книге «Мысли современного поляка», изданной в самом начале ХХ столетия, говоря об экономических преобразованиях на польских землях, он признал, что Царство Польское «не было готово к таким резким переменам», затеянным российским правительством, так как «не обладало соответствующим человеческим материалом для творения новой жизни». Ведь до этого в Речи Посполитой главные ее обитатели – шляхтичи— имели только одну обязанность: защищать страну от вражеского нападения. В мирные же дни они проводили время на балах и разного рода увеселениях. Шляхтичу непозволительно было заниматься каким-либо производством или торговлей, за такое его могли понизить в статусе до мещанина, что было бы воспринято им и его окружением как большой позор. Расхожим было суждение, что шляхтич предпочтет умереть от голода, но не измажет себя физическим трудом. Современный польский историк, член Польской академии наук Януш Тазбир в своей публикации «Привилегированное сословие феодальной Польши» в журнале «Вопросы истории» в 1977 году прямо отметил, что для шляхты «физический труд считался позорным».

Но отмена крепостничества, экономические реформы «выбросили тысячи шляхетских семей с земли на городскую мощенку, вынуждая их представителей, непрактичных, неспособных к самостоятельной активности на новой почве, к поискам хлеба на путях, требующих больших, нежели ранее, усилий», констатировал Роман Дмовский, обратившись к тем временам. На польских пространствах, по его словам, создалось «ненормальное, удивительное положение». С одной стороны – поле «для получения не только хлеба, но и богатства для активных особей», с другой – «легион людей, нуждающихся в хлебе, вынужденных в результате общественной деградации снижать свои потребности, однако людей пассивных… неспособных двигаться вперед, найти недалеко лежащее поле деятельности», на котором можно создать себе «способ жизни и источник доходов». Более подробен в этом русле академик Януш Тазбир, которого в данном случае тоже лучше процитировать: «Шляхетские нравы, сформировавшиеся в сельских условиях и существующие в виде многочисленных пережитков и в наши дни, оказались не только непригодными, но и во многих случаях вредными в эпоху индустриализации страны из-за своего пренебрежительного отношения к времени, чрезмерного индивидуализма, презрения к систематическому исполнению обязанностей, неприязни к идее экономии и лишений. Возникшие в своих основных чертах в эпоху, когда Польша либо отказывалась догонять остальную Европу, либо, занятая другими проблемами, не могла вступить в соревнование с нею, эти нравы становились помехой в моменты, когда лихорадочно делалось все, чтобы ликвидировать различие между Польшей и остальной Европой».

Никуда не уйти и от того, что «шляхетская культура оказывала сильное влияние на культуру других слоев общества, поскольку во все времена и под всеми географическими широтами примером служили обычаи, манера поведения и мода правящего класса» – и это отметил Януш Тазбир. Как-никак, а «господский пример всегда импонировал, особенно если учесть, что его видели каждый день в непосредственной близости». Мещане, то есть горожане, тоже «старались по возможности подражать красочной, поражавшей воображение шляхетской культуре». Весьма важным результатом подражания стало то, «приходившие в упадок городские поселения не могли противопоставить ее сельскому характеру ничего достаточно привлекательного», говоря еще точнее, «мещанство не только не создало собственной, заманчивой культурной программы, которая была бы в состоянии воздействовать на другие слои, но и само оказалось под влиянием шляхты». Как и шляхту, польских мещан-горожан стало характеризовать «потребительское отношение к жизни». В такой ситуации, признал Роман Дмовский, «новые формы производства стали создавать элементы чуждые, свободные от традиционной польской пассивности, прежде всего немцы и евреи», а собственно польский фактор «был весьма скромным в той самостоятельной, творческой деятельности». В другой своей книге «Германия, Россия и польский вопрос» он отметил, что «разленившийся шляхтич-земледелец нуждался все в большем количестве посредников, почтительно подчинявшихся его желаниям». На роль таких посредников «прекрасно подходили евреи». Они не стремились к «какому-либо самостоятельному положению в Речи Посполитой», говоря иначе, к своему политическому и социальному самовыпячиванию, однако, двигаясь по пути улучшения собственного благосостояния, демонстрировали не только желание, но и умение. Постепенно «в их руки перешел почти весь товарообмен в (Привисленском. – Я.А.) крае».

Подобного рода нюансы, несмотря на явный экономический прогресс в родных польских чертогах, весьма болезненно сказались на польских настроениях. Ведь шляхтичи, отмечал в своей книге «Як жылі нашы продкі ў XVIII стагоддзі» и белорусский профессор Адам Мальдис, ставили знак равенства между собой, нацией и государством, утверждая, что горожане, среди которых было много евреев, и крестьяне ниже их в физическом и умственном смысле, что и происходят они не от библейского Иафета, а от подлого Хама – «магнатская спесь не знала границ». Даже «король Речи Посполитой в сравнении с Каролем Радзивиллом выглядел «бедненьким». О том, что шляхта считала себя самым совершенным слоем нации, а поляков – принадлежащим к ведущим народам Европы, вершиной вершин, не преминул напомнить в одном из своих интервью и Януш Тазбир, подчеркнув, что ее мегаломания «достигала заоблачных высот». Еще в начале XVII столетия монах-францисканец, доктор богословия, поэт, композитор Войцех Демболенцкий утверждал, что «на небесах, тоже говорили по-польски». И вдруг оказалось, что «вершину» оттесняют в сторону те, кого она считала ниже себя. Произошло же подобное, получается, по вине создавших новую экономическую ситуацию русских чиновников, чего шляхта простить никак не могла. Своеобразным восклицательным знаком к такого рода настроениям стало суждение, высказанное в начале ХХ века тем же Романом Дмовским, пребывавшим на тот момент депутатом Государственной думы Российской империи: польский патриот больше ненавидит Россию, чем любит Польшу.

Властям Российской империи было уже невозможно оставить подобное вне внимания. По утверждению того же С.Д. Сазонова, «польский вопрос настоятельно требовал разрешения». Предполагалось же оно в форме дарования полякам «самоуправления для удовлетворения их национальных запросов», что было «крайне заманчиво и сняло бы с плеч России тяжелую обузу». Но его выработку сдерживало понимание, что «о восстановлении польской независимости до великой войны… не могло быть и речи», так как «отказ России от Царства Польского привел бы нас, весьма вероятно, к войне с Германией, владевшей значительной частью коренного польского населения, в отношении которого она не допускала никакого компромисса». Однако и когда вспыхнула война, мешала сделать соответствующий шаг нерешительность Николая II. Министр С.Д. Сазонов впоследствии писал, что «Россия никогда не имела менее самодержавного Государя, чем Николай II». В польском вопросе, «как почти во всех случаях его жизни, его намерения были благи, но воля его была не самодержавна».

На заседании Совета Министров империи в июле 1915 года глава российского МИДа сделал заявление, что «вопрос о польской автономии требовал немедленного разрешения путем Высочайшего манифеста» и дарования полякам «самоуправления для удовлетворения их национальных запросов». Могло последовать предоставление полякам возможности жить, образно говоря, по-фински. Великое княжество Финляндское, тоже входившее в Российскую империю, обладало настолько широкой внутренней автономией, что финны не служили в русской армии, так как в соответствии с постановлением финского сейма, принятым еще в 1877 году, их войско предназначалось только для того, чтобы «защищать престол Финляндии и родину финнов». На государственную службу в Финляндии русских брали лишь после получения ими финского гражданства. Там действовал даже иной календарь, что учитывалось и в императорских указах. Для внутренних платежей использовалась финская марка, за общественным порядком следила финская полиция. В.И. Ленин, ставивший своей главной целью свержение самодержавия в России, по пересечении границы с этим княжеством, считавшимся частью империи, становился недосягаемым для российских правоохранителей, как и в Кракове, который тогда принадлежал Австро-Венгрии. Но Николай II вновь отложил принятие столь назревшего решения до окончания войны.

И все-таки не все результаты столетнего существования Царства Польского стали отрицательными для России. Никаких польских восстаний в русских тылах после вспышки большой войны не произошло. Наоборот, утверждал Павел Ясеница, польские крестьяне, существенно поправившие свои хозяйственные дела, глядя на отступавших русских, вздыхали: «Наши уходят…» Кроме того, обозначился в польских настроениях еще один важный нюанс. Стремясь к возрождению Речи Посполитой, шляхта перестала уповать только на восстания. Расчет на возобновление польской государственности уже связывался именно с большой войной в Европе. Особенно грезил таким политическим поворотом будущий маршал Польши Юзеф Пилсудский, руководивший на тот момент боевой организацией Польской социалистической партии и полагавший, что для возрождения Речи Посполитой сначала Германия и Австро-Венгрия должны разгромить Россию, после чего Франция с Великобританией при содействии Соединенных Штатов Америки разобьют Австро-Венгрию и Германию. Тогда вновь появится Польша. Такого рода суждения Пилсудский вслух выразил еще в феврале 1914 года. Одни авторы пишут, что его «предсказания» прозвучали в ходе лекции, прочитанной им в Париже на конференции Географического общества, другие полагают, что они случились при иных обстоятельствах, но в принципе никто их не отрицает.

Darmowy fragment się skończył.