Czytaj książkę: «Ткач. Тень на стене»

Пролог

...Хорошо, что нашлась та, что может и вас породнить.

Хорошо, что всегда все равно вам, кого вам казнить.

За тобою тюрьма. А за мною — лишь тень на тебе.

Хорошо, что ползет ярко-желтый рассвет по трубе.

Хорошо, что кончается ночь. Приближается день.

Сохрани мою тень.

Иосиф Бродский «Письма к стене»

2014 год новой эры[1]

Одинокая лодка плыла сквозь мутные воды Алисандрийского залива. Мотор вспенивал воду, от кормы во все стороны расходилась рябь. В лодке был один-единственный пассажир — он же водитель. Высокий, худой молодой мужчина с хмурым лицом и губами, сжатыми в тонкую линию.

Его мутило. Тело прекрасно помнило, куда он возвращается. Проклятый Змеиный остров. Место, давно числящееся одним из самых смертельно опасных на земле. На всех картах — даже самых отсталых государств — остров и прилегающие воды были закрашены чёрным. Будь его воля, он бы никогда сюда не вернулся. Не после того, как был заперт здесь так долго. Не после того, как чудом вырвался. Но жизнь, похоже, решила в очередной раз ему отомстить. Теперь единственным местом, где работал его дар, был смертельный остров на изнанке бытия.

Строго говоря, «смертельным» этот остров был для всех, кроме него. Он не мог умереть. Если вскрытые вены и прыжок с обрыва не убедили его в этом, то убогая попытка самосожжения окончательно расставила всё по местам. И он сдался. Глупо вышло, он признавал. Сначала отчаянно цепляешься за жизнь, а потом не знаешь, как наконец с ней расстаться. Поучительный урок, правда, к сожалению, уже бесполезный. Когда тебя убивают, не стоит так уж сильно сопротивляться. Чему быть, того не миновать, верно? Жаль, что понял он это слишком поздно.

Сам себя он называл Мертвецом. Не из склонности к драматизму — просто точнее не скажешь. Живым его было сложно назвать после всего, что произошло. А от настоящего имени он отрёкся — оно потеряло смысл. Худшей же частью существования была боль. Она сопровождала его повсюду, преследовала, как тень. Со временем у него появился целый словарь для её описания: тупая, жгучая, пульсирующая, острая, резкая, агоническая, невыносимая, мучительная, нестерпимая… Эпитетов становилось всё больше, и он каждый раз заново удивлялся, до чего богат и беден его родной язык.

Вода за бортом постепенно приобретала характерный кислотный фиолетово-зелёный оттенок. Кожу начало жечь, несмотря на защитный костюм. Значит, он уже на изнанке. Эта боль была колючей — как ожог крапивы. Пока что. Он знал, что потом будет гораздо хуже. Мертвец сжал зубы. Эта боль — ничто по сравнению с тем, что ждёт его, если не удастся покончить со всем окончательно. А значит, он вытерпит. И это. И что угодно ещё.

Лодка ткнулась в сушу. На берегу, как и в воде, копошились змеи. Они скользили по рыхлой, раскисшей почве и злобно шипели. Несколько тварей попытались броситься на него, вцепиться в жёсткую ткань костюма. Безуспешно. Костюм из какого-то чудесного высокопрочного волокна был подарком судьбы — абсолютно ненамеренным, потому что эта сука не собиралась его ничем одаривать. Но вот современный мир оказался неожиданно щедрым: заводные лодки с моторами, одежда, которую не прокусить. Без них пришлось бы куда хуже. Мертвец двинулся вглубь острова, мстительно отпинывая змеиные туши. Идти куда-то особого смысла не было, но в сердце острова росло огромное дерево — на его корнях можно было сесть хоть сколько-нибудь комфортно. Опускаться на склизкую почву и чувствовать под собой ползучих тварей категорически не хотелось.

Дерево тянуло ветви в чёрное туманное небо, на котором никогда не было солнца. Мужчина опустился на широкие корни и достал из кармана небольшую стеклянную банку. Огонь не любил здешний воздух — зажечь спичку удалось только с десятой попытки. Мертвец быстро бросил занявшийся огонёк в банку с остатками благовоний. В реальном мире аян пах приятно. Здесь, на изнанке, по воздуху расползался мерзкий гнилостный запах. Хотелось зажать нос. Но чтобы войти в транс, нужно было дышать этим. Выбора не было.

Резонанс ударил болью — разъедающей, пронизывающей до мельчайшей клетки. Из всей боли, что он когда-либо испытывал, эта была почти худшей. К счастью, длилась она недолго — чем и заслужила утешительное «почти». Мужчина сжал челюсти и напомнил себе, ради чего всё это. Транс покажет, удалось ли ему всё изменить или всё было впустую. Очертания острова расплылись. Мертвец осмотрелся, пытаясь разглядеть проводника в мутном мареве. Маленький мохнатый саблезубый монстр возник словно из ниоткуда, потёрся о ноги, оставляя влажные следы, и сверкнул кроваво-алыми глазами. Здесь его проводник выглядел как чей-то ночной кошмар. Но это было к лучшему. В первый раз он до дрожи боялся встретить того человека — дорогого ему — в жутком, искажённом виде. Но изнанка не хранила образы людей. Только порождения их кошмаров. Монстр вильнул хвостом. Мертвец воспринял это как приглашение.

— Я хочу убедиться, что выбрал правильный путь, — сказал он. Собственный голос — низкий и хриплый — казался чужим и далёким. — Хочу убедиться, что на этот раз всё получится.

Проводник понятливо качнул головой. Глаза потусторонне сверкнули. Тьма сгустилась, словно приобрела фактуру, становясь плотной и осязаемой. Она обволокла его удушливым туманом, а затем рассеялась. Перед глазами возникло нечто похожее на мутное стекло. А за ним — событие, способное ответить на его запрос. Взору предстало огромное помещение. Оно показалось смутно знакомым: высокие своды терялись в полумраке, тёмные стены — то ли камень, то ли дерево. Не разобрать. Большой овальный стол с потемневшей от времени столешницей. А за ним множество людей. Их силуэты были размыты, а лица оставались нечёткими, и рассмотреть их не получалось, как он ни вглядывался. Всё смазывалось, как при чудовищной близорукости. Мертвец всмотрелся изо всех сил, прислушался к репликам.

— …инициатива собрать совет поступила одновременно от меня и графа Кинерина, — говорил кто-то. Даже сквозь изнанку в голосе ощущались холод и власть. Мертвец попытался разглядеть говорившего, но различил лишь вытянутый силуэт в чёрном, стоящий у стола. Руки сложены за спиной, выправка как у истинного аристократа. — С вашего позволения, начну я. Прошу отнестись к тому, что я сообщу, предельно серьёзно.

Поначалу Мертвец решил, что проводник ошибся и показал неверное видение. Он уже собирался изменить запрос, но следующие слова заставили его замереть.

— …департамент внутренних расследований столкнулся с чрезвычайной угрозой. Неоднократно поступали сведения о возникновении различного рода аномалий. Лучшие агенты проверили их достоверность. На данный момент нет сомнений: это реальность, а не слухи.

Сердце Мертвеца забилось быстрее. Привлечь внимание к проблеме стоило немалых усилий.

Кто-то за столом дёрнулся от неожиданности, но остальные силуэты, наоборот, застыли, как статуи.

— …мы определённо имеем дело с надрывом, который к тому же не статичен, а хаотично расползается. — Говоривший умолк. Мертвец затаил дыхание.

По залу прокатился шелест — кто-то переговаривался вполголоса. Чей-то кулак глухо стукнул по столу.

— Это абсурд! — бросил один из мужчин. Его поддержал скептический ропот.

Реакция разочаровала. Справившись с первым удивлением, они занялись пустопорожними рассуждениями о происхождении надрывов вместо того, чтобы искать способ их устранения. Непосредственная причина стояла сейчас здесь, на изнанке, и с яростью сжимала кулаки.

— Как нам всем известно, — произнёс новый голос, ленивый и надменный, — надрывы возникают, когда демиург рвёт нити, не желая принять судьбу и не в силах её изменить. Вам удалось найти виновных?

Мертвец скривился. Как мало они знали. Как много успели забыть.

— В данный момент всё вверенное мне ведомство работает над этим. Уверяю, я сделаю всё возможное, чтобы найти виновников и предать их правосудию. — Силуэт в чёрном шагнул к столу. Его движения были плавными и опасными. — Однако наказание преступников не устранит проблему. Мы должны найти способ закрыть надрыв.

Мужчина говорил спокойно и твёрдо, не повышая голоса. Явно привык к неукоснительному повиновению.

— Ситуация напряжённая. Очагов пока немного, но их количество растёт. И будет расти в геометрической прогрессии. Аномалии несистематичны, опасны и неуправляемы.

Глава департамента пытался увести разговор от поиска виновных к устранению проблемы. Мертвец невольно проникся к нему уважением. Несколько силуэтов за столом наклонились друг к другу, совещаясь. Один нервно барабанил пальцами по столешнице, раздражающий дробный стук слышался даже сквозь изнанку.

— И что конкретно вы предлагаете, князь Тсаровский? — спросил кто-то.

Эта фамилия заставила Мертвеца вздрогнуть. Он хорошо помнил своих палачей. Нервная дрожь пробежала по телу, но он заставил себя слушать дальше.

— У меня нет решения, — ответил Тсаровский. — Это выходит за рамки юрисдикции моего департамента. Я здесь, чтобы услышать мнение совета и официально передать дело в департамент безопасности и чрезвычайных происшествий. — Он повернулся к противоположному концу стола. — Кажется, им заведует граф Кинерин? Я надеялся, что его сведения помогут пролить свет на ситуацию.

Поднялся силуэт тучного мужчины с проплешиной. Он двигался медленно, словно бы неохотно. Споткнулся о ножку стула. Кинерин, мрачно отметил Мертвец. С ума сойти, как выродилась эта семья.

— Ну, князь… — неуверенно начал граф. Руки его дёргались. Он то ли искал опору о стол, то ли нервно комкал что-то в пальцах. — Вы же не можете ожидать… Я, собственно… не предвидел ничего подобного… Я хотел предупредить вовсе не об этом… — Он осёкся.

Мертвецу не нужно было видеть этого человека, чтобы понять: жалкий слизняк. Но он не испытал злорадства. Лишь холод. Когда-то его волновала справедливость и месть. Теперь он хотел только покоя.

— Что же вы видели? — потребовал Тсаровский.

Силуэт в чёрном шагнул ближе к графу. Такие приёмы были Мертвецу прекрасно знакомы: пытается давить.

— Зрячего… — выдавил Кинерин севшим голосом.

В зале повисла тишина. Абсолютная. Даже барабанящие пальцы замерли. Кто-то шумно втянул воздух, и этот звук показался оглушительным. Сердце Мертвеца пропустило удар. Вот оно. Именно это он и хотел увидеть. Подтверждение того, что он изменил будущее. Запустил цепочку событий, которая должна вернуть Зрячего.

Кто-то истерически хохотнул, но тут же осёкся.

— Кто он? — спросил другой голос недобро. — Где?

Древние роды столетиями уничтожали всё, что могло вернуть Зрячего: знания, техники, церемонии, хроники. Даже религию превратили в инструмент пропаганды, объявив Зрение богопротивным даром. И вот теперь перед ними возникла угроза, с которой они не могли справиться самостоятельно. Кинерин неуверенно покачал головой.

— Я не знаю. Не видел его лица, не знаю имени. Он всё время был в тени. Я лишь знал, что он есть… и что он приближается. А с ним и…

Он замолчал.

— Что? — нетерпеливо спросил кто-то и требовательно ударил по столу. — Говорите же!

— Конец нашей власти, — глухо произнёс граф.

Зал взорвался. Голоса слились в возмущённый неразборчивый гул.

Мертвец простонал. После такого заявления совет сделает всё, чтобы уничтожить любого, кто попытается вернуть Зрячего. Такой подлянки от Полотна Судеб он не ожидал. Полотно было полуразумно. Обладало подобием воли. Ненавидело его. И было изощрённым в возмездии. Он надеялся, что инстинкт самосохранения и жажда жизни возьмут верх и оно если уж не поможет, то хотя бы не станет мешать. Но это… Это было всё равно что выстрелить себе в колени, чтобы при падении повалить противника. От былой радости остался лишь горький привкус.

Значит, Зрячий появится. И на него объявят охоту. Найти и уничтожить Зрячего — одного, без поддержки и наставников, неопытного и необученного — легче, чем кажется. Кому, как не ему, было это знать?

А значит, ему нужны союзники.

— Что с этим Тсаровским? — спросил Мертвец. Он легонько пнул проводника, который заскучал и вцепился зубами в ботинок. — Покажи мне, кто он такой.

Монстр разжал челюсти и вильнул хвостом. Зал совета исчез. Перед глазами замелькали образы прошлого этого человека. Сквозь мутный заслон изнанки удавалось уловить немногое: жестокая, властная мать. Деспотичный отец. А вот дядя… Дядя был его настоящей семьёй. Пока его не убили. Горячая юношеская влюблённость в безродную девчонку. Угрозы родителей. Попытки побега — тот ещё бунтарь. Брак по расчёту, но и любимая женщина тоже рядом. Образы смазались. Чёрная смерть. Огромная, океаническая боль. Нельзя получить всё.

Мертвец не чувствовал жалости. Боль этого человека была ничем по сравнению с его собственной.

— Хватит, — оборвал он.

Проводник вопросительно уставился на него жуткими алыми глазами.

— Покажи мне кандидата. Самого вероятного.

Когда-то сотни входили в испытание, чтобы лишь один обрёл дар. Но нужно быть реалистом — ввести в испытание даже нескольких кандидатов сейчас невыполнимая задача.

Придётся поставить всё на одного.

Перед глазами снова замелькали образы. Мертвец выругался сквозь зубы. Она же ещё совсем ребёнок. И ждать придётся долго. Десять лет. Десять лет кропотливой работы, лжи и манипуляций. Десять лет боли. Десять лет вынужденных убийств. Десять лет балансировать на грани: подтолкнуть девчонку к испытанию и не дать совету понять, что происходит. Не дать им найти её раньше времени. Каждый день жить с мыслью, что один просчёт — и всё придётся начинать сначала. Хуже. Что всё может быть зря. Всё может рухнуть. И он никогда не обретёт покой.

Мертвец медленно выдохнул. Что ж. У него впереди много работы. Для начала он подберётся к Тсаровскому. Близко настолько, насколько это возможно. Станет тем, кому тот доверяет. На кого полагается. К кому прислушивается. Задача не из простых. Но у него впереди десять лет. Достаточно времени, чтобы найти решение. Мертвец поднялся с корней, стряхнул пепел от благовоний. Пора возвращаться.

Всё только начинается.

_____________________________________________________________________________________

[1] Новая эра ведет отсчет с момента, когда князь Демис сверг своего брата тирана Тавеса и занял трон. Для этого, согласно легенде, он купил браслет с такой судьбой у демиурга. Демиурги тогда назывались ткачами, жили обособленным племенем в Рицийском княжестве и сторонились политики. Всё, чем они занимались, — предотвращали природные катаклизмы и стихийные бедствия. Сев на престол, Демис пригласил мудрейших и способнейших мужей из них возглавить его совет. Риция под руководством демиургов во главе со Зрячим пришла к невиданному доселе расцвету. Она поглотила воинственные варварские племена в округе и заняла весь Виррийский континент, переименовавшись в Виррийскую Империю, коей и остается по сей день. С собой ткачи принесли свою веру, с их приходом в совет Риция оставила многобожие и по всей стране воздвигли храмы Всеокому — их единственному божеству, а жрецов сменили их мудрецы.

Часть 1. Портрет трагедии

Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины,

ее горбоносый профиль, подбородок мужчины.

Услышим ее контральто с нотками чертовщины:

хриплая ария следствия громче, чем писк причины.

Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали.

Привет, оборотная сторона медали.

Рассмотрим подробно твои детали."

Иосиф Бродский "Портрет трагедии"

Глава 1

Эта история похожа на паутину, которую плел слепой обдолбанный паук с шизофренией. Сейчас понимаю, что в некотором смысле так оно и было.Но, прежде чем начну, давайте сразу обозначим на берегу: если вы искали безупречного героя, в которого можно сразу влюбиться, — то это точно не я. Я далеко не идеален, и эта история изобилует эпизодами, которых я по прежнему стыжусь. В некотором смысле эта история о том, как я, разгребая последствия своих ошибок, каким-то образом стал ответственным за разгребание чужих. И нет, у меня вовсе нет синдрома бога.Честно говоря, пытаясь понять, как я вообще докатился до жизни такой, и внятно пересказать, что случилось, я даже не знаю, с какого конца начать.Пожалуй, для меня всё началось в ту ночь, когда Хён — мой старший брат — решил проверить, правдивы ли его видения.Мне тогда было лет десять, но я до сих пор помню те события до мельчайших деталей.Это произошло в конце августа. Помню запах скошенной травы, который щекотал ноздри вперемешку с запахом долгожданной ночной свежести, наконец наступившей после невыносимо жаркого дня. Помню, как мне чуть-чуть жали кроссовки и это действовало мне на нервы. Помню, каким огромным и зловещим было то дерево, на котором мы торчали с Хёном уже битый час, потому что он выбрал это нашим пунктом наблюдения.Хотя наблюдение — это громко сказано. Фонарей в этом захолустье не было, а узкая полоска месяца в чёрном небе совсем не давала света. По правде говоря, было темно, как в заднице незрячего[2], и мне было, мягко говоря, не по себе. На самом деле я был почти в ужасе.

— Хён, мне страшно. Давай уйдём! — занудил я, пытаясь разглядеть во тьме хотя бы силуэт брата.

Гордиться нечем: я был капризным десятилеткой, нудить было так же свойственно мне, как дразнить Милли — мою младшую сестрёнку. Мы с Хёном сидели на ветке этого дурацкого дерева, напряженно вглядываясь в темноту. Когда мы сбежали из дома, было далеко за полночь, а десять лет — это как раз тот возраст, когда еще боишься темноты, но уже стыдишься этого.

— Тир, кончай ныть, как малолетка, — услышал я раздраженный шепот Хёна, а через мгновение мне прилетел и подзатыльник. — Ты сам мне не поверил. Теперь убедишься.

— Я передумал. Я тебе верю. Пошли домой, а? — хоть я и был мелким, но изо всех сил старался казаться взрослым.

— Ладно, пошли, — обманчиво легко согласился брат. — Заодно расскажем маме, кто на самом деле выпустил пауков в доме.

Это была весёлая игра моего собственного изобретения. «Паучьи прятки» удались бы на славу, если бы только пожилая домработница — тетушка Ирида — не свалилась в обморок, застав нескольких паучков у себя в постели. Я хотел свалить всё на четырехлетнюю Милли. Родители обожали её и никогда не наказывали, но великодушный Хён взял вину на себя и сказал, что это была его затея.Ему было уже тринадцать, и теперь его не наказывали, как в детстве, а просто читали нравоучения. Хён говорил, что это ещё хуже, но я был не согласен.Я насупился и собирался что-то возразить, но в этот момент вспышка огня вспорола тьму, а следом появились чёрные клубы дыма, в которых ночное небо приобрело мутно-серый оттенок.

— Горит! — завопил я.

— Я же говорил! — брат тоже перестал шептать, в его голосе торжество смешивалось с ужасом. — Бежим! — скомандовал Хён, перебираясь на ветку ниже. — Нужно разбудить людей в доме, иначе они все погибнут.

Он ловко спускался по дереву, а мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я осторожно переступил на соседнюю ветку. Нога едва не соскользнула.

— Тирилл, ты скоро?! — нервно спросил Нильхен.

— Ты беги, я догоню, — сказал я, переступая на следующую ветку.

Хруп. Ветка надломилась. Я попытался за что-то уцепиться, неловко взмахнув руками, но не успел и полетел вниз, ломая ветки на пути к земле. Удар был таким сильным, что я взвыл. Послышался хруст, а следом по левой ноге растеклась невыносимая боль. Я захлёбывался криком и слезами, едва различая силуэт брата, нависший надо мной и в ужасе повторяющий:

— Тир, я сейчас... Я позвоню в скорую... — мне показалось, что Хён прерывисто дышит, и я испугался, что он начнёт задыхаться, как во время приступа. — И в пожарную... Разбужу людей и вернусь, хорошо? Потерпи пожалуйста!

От боли, я даже не смог ничего ответить, только стонал и глотал слёзы. Я не знал точно, сколько не было Хёна. Наверное, минут десять, но для меня они тянулись как часы. Я слышал, как переполошились люди на улице, слышал шум, крики, плач. Слышал звук сирен и треск пламени. Потом наконец вернулся брат, чумазый от копоти, с заплаканным лицом.Всё дальнейшее было, как в тумане. Врачи, носилки, чьи-то причитания и слёзы и, наконец, — забытье.

***Следующее, что я помню, как очнулся в больнице от тихого шелеста смутно знакомых голосов. Кто-то переговаривался совсем рядом.

— Давно это началось? — требовательно спросил женский голос, и я наконец узнал его. Мама здесь.

— Полгода назад, — голос Хёна был таким глухим, что я еле расслышал слова.

— Почему ты ничего не сказал?

— Не хотел, чтобы вы беспокоились. Или подумали, что я ненормальный, — бесцветно пробубнил брат.

— Это очень серьезно, Хён, — голос матери был строгим и грустным. — Тебе повезло, что Тирилл просто сломал ногу. Он мог умереть.

— Но это случайность! — воскликнул Хён. — Он просто упал с дерева.

— Это не случайность, — горько сказала мама. — Он пострадал, потому что был там, где не должен был быть. Потому что ты привёл его туда. Я должна была...

— Мам... — я с трудом разлепил глаза.Мама вздохнула и осеклась, так и не договорив.

— Поговорим позже, — сказала она Хену, подошла ко мне и нежно провела ладонью по моему лбу. — Что малыш? — ласково спросила она.

На ней были простые темные брюки и молочно-белая блузка. Светлые волосы были забраны в неряшливый пучок, будто она собрала их второпях, на лице застыло тревожно-усталое выражение лица, а в глубине каре-зеленых глаз, которые унаследовал и я, плескался страх.

— Те люди... в горящем доме... они живы? — спросил я. Мама кивнула. — Тогда не ругай Хёна. Он всех спас. Он хотел помочь.

Мама тяжело вздохнула, но ничего не возразила. А потом я услышал, как всхлипнул Хён за спиной у матери, а следом хлопнула дверь.

***

Из больницы меня выписали через три недели. За это время лето закончилось: листья только начинали желтеть, но температура упала и зарядили дожди — да не какие-нибудь теплые, а промозглые. Хотя осень обычно приходила поздно в этот маленький город, я тогда подумал, уныло косясь на ногу в гипсе, что, наверное, сломать ногу к осени не так досадно, как в разгар лета. Отец припарковал машину у дома и помог мне выйти. Всю поездку он был непривычно молчалив и задумчив, и это вызывало смутное беспокойство. Нет, степенность и спокойствие были ему свойственны, но меня он обычно не игнорировал. В детстве мы с ним неплохо ладили. Вообще-то я его обожал. Как можно догадаться, я был непоседливым ребенком, и мама всегда болезненно воспринимала мои царапины и синяки. А отец был невозмутимым, как скала, но при этом... чутким, что ли. Он работал учителем истории в старших классах местной школы, но обязательно уделял время нам с братом. Теплые карие глаза, темные в рыжину волосы и ни с чем несравнимая улыбка, немного грустная и понимающая, будто он всегда знал о тебе больше, чем ты предполагал. Таким я запомнил его из своего детства. И потом, каждый раз когда я скучал по отцу, перед глазами вставал именно этот образ.Стоит признать, с Хёном у него уже тогда было гораздо больше общего. Они вообще были похожи. Хёну передалось и отцовское спокойствие, и любовь к истории, и даже внешность — цвет волос и глаз. А я пошел в кого-то из родственников — то ли в деда маминой линии, то ли в бабку по папиной, — но на родителей не похож совсем, только глаза мамины. Иногда я даже немного ревновал Хена к отцу, но так, без драмы.Когда мы вышли из машины, я дернул отца за руку:

— Раз у меня нога сломана, я теперь в школу ходить не буду?

Сам знал, что сморозил глупость, но хотелось привлечь его внимание и вызвать какую-то реакцию, чтобы он усмехнулся или посмотрел укоризненно, или сказал что-то вроде: «Конечно, можешь сидеть целыми днями с Милли, то-то мама обрадуется. А курс шестого класса можно и в следующем году освоить!» Однако он настолько ушел в себя, что даже не расслышал меня, просто помог забраться на крыльцо. В гнетущей тишине под моросящим дождем оно, казалось, скрипело сильнее обычного.Городок, в котором мы жили, назывался Крячи. Он находился где-то на задворках огромной Виррийской империи, в тысячах километров от столицы. Еще совсем недавно он был поселком и разросся до города лишь пару десятков лет назад, поэтому еще не успел привыкнуть к своему новому статусу. Многие жители до сих пор имели в хозяйстве коров с курицами и участок с грядками возле дома. До сих пор на весь город приходилось всего лишь два жилых комплекса с многоэтажками, в одном из которых жили военные, направленные в это захолустье по службе, а другой построили для ведущих инженеров единственного местного завода, служившего основным источником дохода для большинства жителей. Остальная же часть города состояла из разношёрстных домов — одних побогаче, других совсем скромных, а некоторых до того старых, что наполовину ушли под землю. Наш двухэтажный дом, старый, но добротный, был чем-то средним между богатыми особняками местных то ли воров, то ли бизнесменов, а может, тех и других в одном лице, и непримечательными домами работяг, которые жили в Крячах поколениями и вели относительно зажиточную по местным меркам жизнь. Деревянный, выкрашенный в белый, с зелеными карнизами и наличниками на окнах и коричневой черепичной крышей, он казался уютным и загадочным одновременно. Я до сих пор помню его в деталях, хотя прошло уже много лет. Как скрипело то крыльцо, как пахла краска, смешиваясь с запахом черемухи возле дома, когда отец обновлял весной белый цвет, как мне всегда жутко хотелось провести рукой по окрашенным доскам, чтобы убедиться, что краска еще не высохла. Тогда я был счастлив и, разумеется, многого не понимал. Не знал, насколько маленьким и невзрачным был мой родной город. Не думал, как чувствовали себя мои родители, живя в нем уже более десяти лет. Я был ребенком, и весь мой мир состоял из этого дома, школы, игр во дворе и проказ со старшим братом.Когда мы вернулись в тот день, дом встретил уютным теплом и запахом яблочного пирога. Хён переминался с ноги на ногу у двери и неловко приобнял меня за плечи, когда я вошёл. Милли в желтеньких шортиках и оранжевой майке стояла, вцепившись в мамины брюки, и от вида гипса на моей ноге словно утратила дар речи. Кажется, даже ее кудряшки дыбом встали.Мама натянуто улыбнулась:

— Наконец-то все дома! Скоро будем обедать.Хён подхватил мой рюкзак и пакеты и понес в нашу комнату.

Я чувствовал странное напряжение, когда брат молча поставил мои вещи у стены, захлопнул за мной дверь и уселся на пол, на мягкий серый ковёр. Я медленно подошёл к кровати, бросил костыли и уселся на край, вопросительно глядя на него. Хён избегал моего взгляда. Его глаза рассеянно скользили по темно-зеленым стенам в разноцветных постерах, исцарапанному деревянному письменному столу и полками над ним, заставленными нашими учебниками. Комната представляла собой странный сумбур из, казалось бы, совершенно несовместимых интересов: на книжному шкафу рядом с моими энциклопедиями о животных стояли книжки Хёна о великих изобретениях и открытиях, на некоторых полках стояли деревянные конструкторы в виде кораблей, машин или старых самолетов, которые так любил брат, а на прикроватном столике возле моей кровати стоял террариум с паучихой-птицеедом по имени Лола. Хотя каждый из нас мечтал о своей комнате и иногда страдал от недостатка личного пространства, никакой неловкости между нами не было, мы прекрасно уживались и даже были дружны. Хён задержал взгляд на паучихе, наблюдая, как она методично перебирает мохнатыми лапами, будто это было очень уж захватывающим зрелищем.С ним было что-то не так. Он приходил в больницу каждый день, приносил книжки и игрушки, и я еще тогда заметил, что вид у него был не такой, как всегда. Подавленный и виноватый.

— Родители пилят? — тихо поинтересовался я.Хён посмотрел на меня удивленно.

Потом втянул воздух и неуверенно произнес:— Да не то чтобы… Слушай... Родители, наверное, ничего тебе не расскажут, думают, ты ещё слишком мал. Но это моё дело, и я хочу, чтобы ты знал... — он осекся.

Я испугался, что он передумает. Знать взрослые тайны — жуть как интересно.

— Это про видения? О том, что ты видишь то, что случится? — подтолкнул его я.

— Скорее... почему я вижу это. Ты же слышал... о ткачах? Одарённых, которые могут менять судьбу?

— Мы проходили в школе. Недавно. Про первый совет. Ты ткач?! — я выпучил глаза.

Мы только что прошли историю о том, как князь Демис выкупил браслет с судьбой, чтобы свергнуть брата тирана и занять престол. Помню, весь урок я слушал учителя как завороженный, хотя прежде история казалась мне скучным предметом и даже отец с Хёном не поменяли мое мнение. Однако всё, связанное с даром, будоражило моё воображение и зачаровывало, словно сказка.О демиургах — или, как их в простонародье называли, ткачах — ходило много легенд. Я любил представлять перед сном, лежа в кровати, невероятные сюжеты. Как какой-то заезжий ткач дарит мне игрушку с роковой судьбой, и я, проклятый и благословленный, отправляюсь навстречу приключениям. Или как я оказываюсь усыновленным, а мои настоящие родители демиургами древнего княжеского рода. В моих фантазиях я всегда был великодушен — прощал своим родителям, что они скрывали правду и убеждал их, что ничего не изменится и они навсегда останутся моими родителями. Это были глупые детские фантазии. Но неужели Хён и правда один из них?!

— Вся наша семья, если быть точным. Алаксины — это старый княжеский род демиургов и, что важнее, мамина семья тоже.

Я в изумлении приоткрыл рот. Я уже знал, что дар передаётся по женской линии, мужчины только наследуют его от матери.

— Ты можешь менять судьбу?!

— Я — нет. Мама сказала, из-за проблем с дыханием я никогда не смогу быть демиургом. Но я вижу иногда что случится, они сказали это называется «тень дара».

— А я? — неужели наивные детские мечты окажутся реальностью?! Я на самом деле носитель легендарного дара?! Но я никогда не чувствовал ничего особенного, не то, что Хён.

— Ты, наверное, смог бы, если бы тебя научили, — ответил Хён и замялся. — Но мы... наша семья наказана за что-то. Поэтому мы живём здесь, далеко от столицы. Нас изгнали. Поэтому ни родители, ни ты никогда не сможете ничего плести.

Это расстроило меня. Какой толк принадлежать к легендарному роду или обладать каким-то даром, если никогда не сможешь им воспользоваться? Какой смысл быть сыном князя, если ты не богат, а все вокруг относятся к тебе с опаской?

— Но ты же всё равно можешь видеть будущее! — я не понимал, почему Хён выглядит таким подавленным из-за этого. Разве не захватывающе иметь дар? Хоть какой-нибудь!

Лицо Хёна исказило отчаяние.— Отец сказал, я никогда не должен ни во что вмешиваться. Я вижу узлы... это вроде как... роковые события. Он сказал, что каждый раз, когда я или кто-то ещё попытается вмешаться, будет происходить что-то плохое.

— Но в чём смысл дара, если ничего нельзя изменить?! — воскликнул я.

— Можно изменить всё, но только, как бы... заранее. И только с помощью дара. Если бы, например, кто-то сплел так, что дом просто не загорелся. Или что жильцы в этот день куда-то уехали. Тогда всё было бы хорошо. Но мы пришли туда, где нас не должно было быть.

— И поэтому я сломал ногу? — понял вдруг я, куда клонит брат.

— Тебе повезло, — жёстко ответил Хён. — Ты мог умереть.

Я ещё раз взглянул на брата. Острые ключицы выступали из-под полинявшей голубой футболки, будто он похудел. Лицо осунулось, темные в рыжину волосы в беспорядке, а карие глаза потухли. Хён всегда был жизнелюбивым и оптимистичным. И очень добрым. Однажды мы нашли на улице голубя с перебитым крылом, и брат притащил его домой и собственноручно выходил. Он никогда не мог пройти мимо чужой беды.Сейчас он выглядел таким измученным и уставшим.

— Почему ты рассказал мне это? — спросил я.Хён поднял голову, и глаза его упрямо сверкнули.

— Потому что я не собираюсь просто смотреть и ничего не делать. Я постараюсь предотвратить страшные события, но ты... ты больше никогда не должен вмешиваться, хорошо? Никогда.

____________________________________________________

[2] Незрячий — мифологическое существо из религиозных преданий, антогонист Всеокого. Согласно легенде изначально он был высшим существом, одним из самых способных и талантливых эмиссаров Всеокого. Однако возгордился и возжелал обрести Всевидение, которым обладал лишь всезрящий Владыка, за что был ослеплен и низвергнут в преисподнюю, где вечная тьма. В культуре Виррии Незрячий часто используется как ругательство.

Глава 2

К сожалению или к счастью, видения Хёна не всегда возможно было предотвратить. Иногда он видел чью-то смерть, но не мог понять, когда это произойдёт. Иногда он видел событие и время, но не знал, где это случится. И всё же иногда он видел всё до мельчайших подробностей.Однажды он помог молодому человеку, который едва не задохнулся в собственной машине. В тот день его покусала бешеная собака. Несколько недель он ходил в больницу, где ему ставили болезненные уколы, а на левой руке остались некрасивые шрамы.В другой раз он предотвратил утечку газа в многоквартирном доме. Тогда у него случился приступ, и он едва не задохнулся. Повезло, что помощь приехала вовремя.Один раз он предотвратил похищение маленькой девочки. В тот день его сбила машина, и он чудом остался жив. Отделался лишь трещинами на ребрах и синяками по всему телу.В больнице, в унылой палате с блекло-голубыми кафельными стенами, я впервые увидел, как мама плачет. Растрепанная и бледная она исступленно размазывала слезы по щекам, машинально вытирая их о светло голубые джинсы, от чего на них появлялись чёрные полосы от подтекшей туши.

— Спасателем заделался, а на мать тебе плевать?! – кричала она на Нильхена, осипшим голосом. — Всех спасешь, а меня первую в могилу вгонишь!

Она, наверное, еще долго кричала бы, если бы отец не прижал её к себе, удерживая за вздрагивающие плечи. Потом он разлепил побелевшие губы и непривычно холодно сказал, будто вынес приговор:— Нильхен, с этого момента ты под домашним арестом. На неопределенный срок.А потом увел обмякшую и безвольную, будто кукла, маму из палаты.До этого я никогда не видел родителей такими уязвимыми, и это настолько меня потрясло, что я буквально оцепенел, стоя рядом с постелью Хёна и судорожно сжимая его руку так сильно, что, вероятно, причинял ему боль, и по коже у меня побежали мурашки, когда я услышал еле слышное:— Я... ни о чем... не жалею.

Всё это было слишком для всех нас. Я сам до тошноты боялся, что с Хёном что-то случится, но, пожалуй, понимал его лучше, чем кто бы то ни было. Потому что не раз видел, как Хён рыдает в углу комнаты, оттого что не может кому-то помочь. Просто потому, что не знает как. Я мог его понять. Но не потерять…После того эпизода между родителями и Хёном появилось напряжение. Они не разговаривали, и вообще, когда приходили навещать его, брат притворялся спящим.

А когда он наконец поправился и вернулся домой, отец, по-прежнему отрешенный и мрачный, сразу повел его в кабинет поговорить. Хён плелся туда, как на казнь, а я зачем-то увязался следом, пока дверь кабинета не захлопнули прямо перед моим носом. Я страшно переживал, что отец будет снова отчитывать Хёна, а потому, ни капельки не стыдясь, намеревался подслушивать. Но из-за массивной серо-синей двери кабинета раздавался только тихий шелест голосов, а сквозь замочную скважину видно ничего не было, поэтому в конце концов я просто привалился к стене в тёмном коридоре, изнывая от беспокойства. Мне показалось, прошла целая вечность (я успел оторвать пуговицу на своей рубашке и проковырять дырку в штукатурке на стене), прежде чем они вышли из кабинета. Я тут же подскочил. Хён был зареванный, но довольный, а отец положил руку ему на плечо, и взгляд у него был почти как раньше — спокойный и мягкий, только теперь немного грустный. Я недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, но никто ничего не сказал.

— Теперь все снова хорошо? — спросил я и тут же поразился, как нелепо это прозвучало. Я уже и забыл, когда в последний раз все было хорошо.Хён вымучено улыбнулся и пошел в комнату, а отец потрепал меня по волосам и сказал неопределенное:— Не волнуйся, Тири, я обо всем позабочусь.

Поняв, что лучшего объяснения от него не дождусь, я решил все-таки разговорить брата.Как я и ожидал, он оказался в нашей комнате. Когда я вошел, он сидел на кровати, сгорбившись и о чем-то задумавшись, но, увидев меня, выпрямился и бодро произнес в ответ на мой вопросительный взгляд:— Отец мне поможет. Он сказал будет плести для меня. Правда, это очень большая тайна. Если об этом узнают, его казнят, — добавил он, снова опустив плечи.

…Через пару дней мама пришла с ящиком какой-то древесной коры, множеством маленьких склянок и пучками трав.

— Травы и кору нужно хорошо просушить, — почти весело заявила она. — Поможете?

Мы вместе отправились на второй этаж по деревянной лестнице, некоторые ступеньки которой еле слышно поскрипывали под ногами. На противоположной от кабинета отца стороне дома была застекленная лоджия. Там стояли только пара плетеных кресел, чайный столик да старенький деревянный шкаф в углу с облупленной лакированной поверхностью. На столике мы разложили листья, аккуратно оторванные со стеблей, потом скручивали их, перетягивали шнурком и вешали на веревку для сушки белья.

— Гинко, шалфей, женьшень, розмарин... — повторял я названия, трогая пальцем необычную гирлянду. — А деревья забыл.

Древесную кору разложили на старых газетах прямо на полу вдоль окон.Милли вертелась под ногами, встряхивая темно-рыжими кудряшками, и заваливала нас вопросами:— А что вы делаете?

— Сушим траву, — не глядя на нее, отвечал Хён.

— А ее можно есть?

— Если очень хочется… Но вряд ли тебе понравится.

Поскольку разговаривал с ней только старший брат, она уцепилась за его ногу, уставившись на Хёна огромными голубыми глазищами:— Мы будем класть ее в суп?

— Нет.

— А что тогда будем с ней делать?

— Отстань, — брат беззлобно стряхнул ее с ноги.

— Ну мааам! — Милли хотела вцепиться теперь в нее, но газета предательски выскользнула из-под босой пятки, и сестренка, не удержавшись, влетела головой в шкаф, прямо в ручку на дверце, и заверещала, заливаясь слезами.

— Иди ко мне, малышка! — мама подняла её на руки. — Ну где болит? Дай посмотрю, — она поцеловала красное пятно на лбу. — Ну всё, моя хорошая… — на пороге уже стоял отец. — Пойдешь к папе?

Милли, не переставая рыдать, кивнула, и мама передала ее отцу. Он исчез в глубине дома, нашептывая что-то успокаивающее на ухо сестренке. Мама повернулась к нам.

— Мам, как кора называется? — спросил я, ковырнув пальцем одну из заготовок. Я точно не знал, что мы делали, но предполагал, что это как-то связанно с даром. А всё, связанное с даром, по-прежнему будоражило меня и отзывалось тоской внутри. Я тоже хотел быть частью всего этого.

— Кедр и сандал, — деловито ответила она, поправляя растрепанные сестрой волосы.

— И еще ароматические масла... — я задумчиво осмотрел склянки. — Что это будет?

— Кое-что незаконное, — усмехнулся Хён.

— Наркотики?! — изумился я.

— Что ты такое несешь? — мама посмотрела с укоризной, а Хён отвесил мне лёгкую затрещину.

— Аян — не наркотик, — пояснил Хён, — а специальная смесь трав и масел, благодаря которой демиург входит в транс.

— Не думаю, что стоит это обсуждать, — мама строго взглянула на Хёна.

— Почему? — на мгновение повернулся я к ней, а потом снова дернул брата за руку. — Именно так и действуют наркотики, разве нет?

— Наркотики заставляют человека чувствовать неестественное удовольствие, под ними человек теряет связь с реальностью, и еще они вызывают зависимость, а аян нет! Вообще-то для обычного человека аян проясняет ум и повышает концентрацию.

— Хён, — вспыхнула мама. — Зачем ты объясняешь всё это Тириллу? Ни к чему впутывать его в это, — еще строже выговорила брату она. — Он еще ребенок!

— Он уже не ребёнок, мам. Он тоже часть семьи, — твёрдо ответил Нильхен.

Этот момент врезался в мою память как ядовитая игла. Я видел, что дар Хёна причиняет ему боль, но из-за всего, что произошло с ним, родители теперь относились к нему с таким трепетом. А я казался совершенно бесполезным.Сам я боялся заговорить с кем-то из родителей об этом. Боялся, что они совсем оградят меня от всего, что связанно с даром, даже таких незначительных вещей, как сушение трав.…Через несколько недель аян был готов. А ещё через месяц отец впервые попытался предотвратить видение Хёна. Домработницу спровадили на весь день. Все трое — мама, отец и Хён — закрылись в гостиной, а я не выдержал и подглядывал в замочную скважину. В отличие от кабинета гостиная просматривалась и подслушивалась отлично.Я видел, как мама аккуратно опустила туго скрученные листья, набитые измельчёнными травами и корой в стеклянной банку, а потом зажгла их. Видел как медленно они начали тлеть. Странный аромат, одновременно пряный, свежий и дымный, ощущался даже через замочную скважину, заставляя гулко колотиться сердце. Я видел, как отец, одетый в широкие брюки и просторную льняную футболку, сел на ковёр, скрестив ноги.

— Тсаровский наверняка обо всем узнает, и одному Всеокому известно, что сделает… — промолвил он, глядя на маму. — Если он инициирует новое дело против меня…

— Перестань, — мама улыбнулась уголком губ, но её лицо было необычайно бледным. — Если ты помнишь, я проводила много времени с Эстер. Я неплохо знаю ее и Ролана. Он интриган. Предпочитает использовать тех, на кого у него что-то есть, а не убивать.

— Надеюсь, он в курсе, — невесело усмехнулся отец, вздохнул и закрыл глаза. Потом глубоко вдохнул и продолжил дышать, растягивая вдохи и выдохи в странном ритме. Длинный вдох, три коротких выдоха и один подлиннее, следующий ещё более длинный вдох, и снова выдохи, ещё и ещё, снова и снова, пока наконец он не вздрогнул, будто его прошил электрический разряд, и не открыл глаза. Взгляд его невидяще уставился в одну точку, будто он ослеп.

— Нильхен, говори, — на выдохе проговорил он, стараясь не сбиться ритма.

…Я уже толком не помню, что говорил Хён. Я помню, как завороженно наблюдал за отцом. Как он вскидывает руки, как изящно изгибаются тонкие пальцы, будто он схватился за невидимый канат, как побелели костяшки рук и сильнее проявились вены от напряжения, как с усилием он переплетал что-то, чего я не мог видеть. Это было красиво. Я помню, как подумал в тот момент: может, я тоже однажды смогу стать демиургом?Если ты можешь плести судьбу — ты можешь всё.Я бы сплел, что мы возвращаемся в столицу, а все люди, которые ненавидят отца, признают его правоту и делают его главой совета. Нет, самим императором. И мы живем в огромном дворце. И Хён больше не болеет.

***С тех пор так оно и шло. Раз в месяц, или пару раз в месяц, или раз в несколько месяцев они закрывались в гостиной, а я торчал под дверью и смотрел, как они меняют чужие судьбы. Мою изоляцию разделяла только Милли, но меня это не слишком утешало.А спустя ещё год я тоже увидел видение.Я тут же понял, о чем говорил Хён. Это невозможно было спутать с обычным сном. Оно прошибало, как удар тока, выдергивая из сна и заново вбрасывая в сознание поток образов. Потом я видел много всего, но это самое первое видение врезалось в мою память намертво.

Я был в тёмном баре с приглушенным светом, группа на сцене играла какую-то песню, гитарист самозабвенно выводил виртуозное соло на электрогитаре, и звон его струн отозвался где-то в груди. Мне нравилась эта музыка. — Да, это совсем не то же самое, что оркестр, — сказала женщина рядом и я вздрогнул.

У неё был удивительный голос, который единожды услышав невозможно было забыть. Немного низкий с еле заметной хрипотцой, из-за этого фраза казалась томной и слегка драматичной. Она сидела за барной стойкой на соседнем стуле и смотрела на меня так, будто мы были хорошо знакомы. Присмотревшись, я подумал, что наверное она была молода, просто мне тринадцатилетнему казалась женщиной. У неё были короткие чёрные волосы, светло серые глаза и удивительно красивое лицо, каких я прежде не встречал. Она была в широких джинсах сужающихся на талии, белой футболке заправленной внутрь и кепке. — Ты правда никогда не бывала в барах с живой музыкой? — спросил я, не задумываясь, как будто проигрывал сценарий, как заведенная кукла. Я удивился каким низким был мой голос. Наверное я тоже был совсем взрослым. Может быть, её ровесником или старше. Она пожала плечами. — Наверное, я должна была предполагать что такие места существуют, но никогда не задумывалась об этом. Теперь думаю, а как много ещё я не видела? Забавно. Иногда нужно всё потерять, чтобы получить то, чего на самом деле хотел. Я невесело усмехнулся. — Хочешь сказать, гулять по зашарпанным барам и было твоим глубинным желанием? Она ткнула меня кулачком в плечо. — Не смейся. Ты понимаешь, что я имею ввиду. Я всегда хотела увидеть мир, но оказалось, что в моем собственном городе есть целый мир, о котором я ничего не знаю. Сейчас я чувствую себя правильно. Будто я наконец-то делаю одновременно и что-то важное, и то, что хочу. И думаю это во многом благодаря тебе. Я не понимал о чем она говорит, но взрослый я, наверное, понимал. Её слова отозвались странным теплом в душе.

Видение оборвалось так же резко, как и началось. Без логического завершения. Я так и не узнал, кто эта девушка, как я её встретил, почему мы пришли с ней в этот бар и где он вообще находился. Явно не в моем родном городе. Я потом долго не мог прийти в себя. Позже я видел эту девушку и в множестве других видений, среди прочих, где будущее было не таким отдаленным. Похоже мы с ней должны были стать друзьями, хотя меня тринадцатилетнего она больше пугала, чем вызывала симпатию.О видениях я не говорил никому, даже Хёну. Особенно Хёну я не мог об этом рассказать.Потому что всё, что видел Хён, было очень важным. Он никогда не видел своего будущего, он видел то, что касалось жизни и смерти. Это было нечасто, но всегда очень много значило.Мои же видения были частыми, но предельно эгоцентричными. Всего лишь моё собственное будущее, такое же несущественное, как и вся моя жизнь. Я видел, как сдаю экзамены, как ссорюсь с одноклассниками, как мама ругает нас с Хёном за очередную выходку, как я брожу по странной библиотеке, где луч солнца пробивается сквозь ряды пустых стеллажей без книг, как гуляю по красивому туманному городу, название которого еще не знал, как препираюсь с той черноволосой девчонкой и ещё много всего.Некоторые видения сбывались через несколько дней, какие-то через неделю или через месяц, какие-то — я чувствовал — из далекого будущего, которое еще не скоро наступит, если вообще наступит.Какие-то видения не сбывались, потому что я делал всё наперекор, если мне не нравился исход, и это никогда ничем мне не грозило. Это была моя жизнь, и я всегда был в ней уместен. Одноклассники, которые прежде сторонились меня стали восхищаться моей интуицией, когда я в очередной раз угадывал, будет ли сегодня контрольная или какой билет я вытяну, можно ли безнаказанно прогулять сегодня занятие, или какая команда победит в футбольном матче.Но для меня всё это было огромным разочарованием.В глубине души я надеялся, что дар во мне тоже проявит себя и я стану частью чего-то важного. Но этого не случилось.

Однажды я набрался смелости и единственный раз попросил отца научить меня использовать дар, чтобы быть полезным, ведь Нильхен говорил, что я мог бы. Я очень долго выбирал момент, чтобы сделать это. Чтобы он не был занят, чтобы мамы не было рядом, потому что она уже дала понять, что против. Чтобы он был в хорошем настроении. Чтобы не было видений у Хёна. И вот наконец идеальный момент настал. Хён был на учебе, мама ушла с Милли на прогулку, и я застал отца в кабинете одного и в бодром расположении духа. Он присел на край стола, в привычных брюках и клетчатой рубашке на распашку, под которой была белая футболка. Темно-рыжие волосы в беспорядке. В одной руке у него была книга, а в другой надкусанное яблоко. Кажется, он разбирал свой рабочий стол, но наткнулся на что-то интересное и отвлекся. Я застыл в дверях и так стоял пару минут, пока он не поднял на меня вопросительный взгляд и я не поймал его ободряющую улыбку.

— Что-то хотел? – спросил он мягко, опуская книгу, и одновременно положил недоеденное яблоко на стол. В горле у меня пересохло. Я долго думал, как подступиться к этой теме и с чего начать. Перебирал в голове аргументы, которые могли бы его убедить, но в конце концов просто выпалил:— Да. Ты… можешь научить меня использовать дар?!

Улыбка схлынула с его лица. Карие глаза застыли.— Нет, — ответил он коротко.

— Но почему?! — отчаянно выпалил я. Его «нет» было как стена, о которую вдребезги разлетелись все мои надежды.Впервые в жизни он показался мне растерянным, будто не знал, что ответить.

— Зачем тебе это? – спросил он в итоге, и впервые я почувствовал, что он знает обо мне гораздо меньше, чем мне бы хотелось. Что он совершенно меня не понимает.

— Я хочу быть демиургом. Хочу менять судьбу, как ты, — прошептал я.

Он вскинул брови.— Дети не могут быть демиургами. Не до конца сформированный организм не справится с резонансом, — объяснил он наконец, будто уцепившись за подходящий повод.

— Хорошо, — нетерпеливо ответил я, хотя понятия не имел о чем он говорит. — Но я ведь вырасту. Тогда…

— Этому не бывать, — холодно перебил он, но, взглянув на мое лицо, тут же смягчился: — Прости. Я хочу защитить тебя. Быть демиургом — вовсе не так здорово, как ты думаешь.

— Это все из-за запрета? — спросил я с усилием, давя обиженные слезы. — Кто запретил нам использовать дар? Почему мы в изгнании? Почему мне никогда нельзя стать демиургом?!Отец на секунду прикрыл глаза, будто ему было больно смотреть на меня. А когда открыл, взгляд его стал отстраненным.

— Хватит, — отрезал он. — Ты думаешь, что тебе нужны ответы на все эти вопросы, но это не так. Ты пытаешься понять, кто ты такой, но ищешь не там. Поверь, эти ответы не принесут тебе ничего, кроме боли и тревоги. Тебе всего тринадцать. Тебя должны волновать уроки, друзья, девочки, прогулки и твоя жизнь. Пусть хотя бы у одного моего сына будет нормальное детство.

Больше я не пытался говорить с ним об этом.Время шло, и я всё сильнее отгораживался от брата и родителей. Теперь я сбегал из дома каждый раз, когда они собирались плести что-то.Мне стукнуло четырнадцать, затем пятнадцать. И я стал всё чаще проводить время вне дома. Прежде в городке нас сторонились. Люди чувствовали, что мы другие и это пугало их. О нас ходило много сплетен, от откровенно диких: что мы скрываемся от мафии, потому что отец сам был лидером мафиози, и сбежал с краденными деньгами поэтому у нас и такой красивый дом; до весьма близких к действительности: что наша семья — аристократы, которые бегут от гнилой судьбы. Однако я из кожи вон лез, чтобы стать своим среди одноклассников и соседских ребят, и в конце концов стал. Развлечений в городе особых не было, поэтому большая часть населения проводили досуг за выпивкой, сигаретами и картами, и мы в общем-то делали то же самое, но с меньшим масштабом, так как алкоголь и сигареты подросткам продавали не всегда и не везде. Но кто-то умудрялся урвать что-то у родителей, кто-то задурить голову кассирше в супермаркете… Домой я обычно возвращался далеко за полночь. Мы танцевали под странную некрасивую музыку, пили пиво, целовались с девчонками и делали всё то, что было ночным кошмаром каждого родителя подростка.Однажды на тусовку кто-то принёс крепкий алкоголь. До этого мы уже пробовали курить, но мне не особенно понравилось. Алкоголь был мерзким на вкус, но меня захватило ощущение лёгкости и свободы, которое наступило после пары бокалов.…Дома меня ждала мама, и такой сердитой я её не видел, кажется, никогда. Даже сквозь туман алкогольных паров мне стало жутковато. Казалось, дай ей волю, и она меня придушит. Но отец молча взял меня за шкирку, затолкал в нашу с Хёном комнату и бросил на кровать.

— Не знаю, насколько ты можешь сейчас меня понять, но завтра тебя ждет очень серьезный разговор! — прошипел он сквозь зубы.

…С утра пораньше, когда голова раскалывалась так, будто я не пил, а разбивал ею бутылки, меня потащили на воспитательную беседу. Буквально. Не дав умыться и расчесаться, позволив только забежать в туалет на минуту.

— Не думал, что мне придется разговаривать с тобой по такому поводу, — сурово начал отец.

— Когда так поступают дети алкоголиков либо дети, у которых родители слишком заняты, чтобы уделять им хоть немного внимания, — это хоть как-то оправдано, — подхватила мама.

Я стоял перед ними в гостиной, а хотел провалиться сквозь землю. В этот момент я вспомнил слова Хёна о том, что нравоучения ещё хуже наказаний. Стоило признать: брат был полностью прав.

— Мы многое тебе не рассказывали, потому что хотели защитить, — родители говорили по очереди, словно репетировали всю ночь. — Но ты знаешь, кто мы такие. Демиурги. Мы не можем употреблять алкоголь и любые виды психотропных веществ — это запрещено законом.

— Демиург должен всегда сохранять ясность ума. Потому что…

— Я не демиург! — с неожиданной даже для самого себя злобой огрызнулся я. — И как же мило с вашей стороны именно теперь вспомнить, что я один из вас и просветить меня на счет семейных секретов. Если бы Хён мне не рассказал, я бы и не знал, что с нашей семьей что-то не так. — Я с вызовом посмотрел на родителей.

Отрепетированные слова застряли у них в горле. Возразить на это им было нечего, и, воспользовавшись паузой, я вышел из кабинета, хлопнув дверью. Но вот отмазаться от Хёна, поджидавшего возле ванной, так легко не удалось. Он шел за мной по пятам. Сначала в комнату, где я оделся, потом на кухню, где я пытался найти что-нибудь смочить горло.

— Тир, почему ты ведёшь себя так? — спрашивал он и боль в его голосе заставляла меня чувствовать себя последней дрянью.

— Как?

— Как трудный подросток.

— Я и есть трудный подросток. Сюрприз.

— Но тебе вовсе не обязательно им быть. Зачем все усложнять?

— Хён, я не знаю, что ты хочешь услышать. Я не такой, как вы. И никогда не буду частью вашей жизни. Я лишний...

— Это не так!

— Это так. Не знаю, чего вы так переполошились. Я просто пытаюсь быть нормальным и жить обычной жизнью без всего этого мистического дерьма.

— Ты не живёшь нормальной жизнью. Ты живёшь разрушительной и пустой жизнью. У тебя нет ни одного настоящего друга или стоящих отношений. Всё, что у тебя есть, — это приятели по гулянкам и подружки на один вечер.

— Это хотя бы что-то. Все с чего-то начинают.

— Но ты даже не пробовал жить нормальной жизнью! Я бы всё отдал, чтобы быть таким, как ты. Просто Хёном. Обычным парнем. Не видеть... ничего.

Я посмотрел на него скептически. Ему уже было восемнадцать, он был почти взрослым. Но на секунду мне показалось, что я снова смотрю в уставшие и опустошенные глаза мальчишки, как в тот день, когда он рассказал мне всю правду о видениях.

— Хён, — я скрипнул зубами, — не обижайся, но вряд ли ты сможешь меня понять. Как я, вероятно, никогда не смогу понять тебя.

Это странно, но не назидания родителей, а именно боль в глазах Хёна на какое-то время заставила меня угомониться. Однако вскоре я успокоил себя тем, что не через неделю так через месяц новые беспокойства о тех, чьи жизни он хочет спасти, заставят его забыть обо мне.