Czytaj książkę: «К.П.И.В.У.»

Vielleicht

В мире челиков набирала популярность новая мода — философия возможного. Она распространялась как вирус, проникая в разговоры, мысли и даже в гардероб. Челики собирались на лавочках, в пельменных, даже возле «Спутника» — и рассуждали о том, что вроде бы есть другие миры, а вроде и нет. О демонах тоже не сложилось единого мнения: вроде бы они существуют, а вроде и не совсем. Некоторые челики, по слухам, были реальны, а некоторые — только видимость. Где проходила граница между настоящим и кажущимся, не знал никто.

Женя, один из главных адептов философии возможного, выдвинул смелую теорию. Он утверждал, что раньше был реален Димасик, а теперь — он сам. Димасик не спорил, потому что тоже увлёкся новой модой и не был до конца уверен, существует ли он вообще. «Вроде бы да, а вроде и нет», — говорил он, загадочно улыбаясь, и челики понимающе кивали.

Приверженцы философии возможного ввели в моду бирюзовый цвет, или «тюрки́с». Он считался цветом неопределённости — не синий и не зелёный, а что-то между, вроде бы одно, а вроде и другое. Даже челик Зеленкин, тот самый, что позеленел сильнее всех после «Аперитива Степного», сменил свой знаменитый зелёный галстук на зелёный галстук с бирюзовым узором. А свою мотоколяску «ЛуАЗ-Волынь» он и вовсе перекрасил в бирюзовый цвет. Получилось нечто среднее между небесной лазурью и морской волной, и Зеленкин очень этим гордился.

Один лишь дядя Кадир оставался глух к философским веяниям. Никакая философия возможного не могла поколебать его практичный ум. Он продолжал незаконно рубить лес и сбывать брёвна с помощью верного товарища Братчикова. На все вопросы о других мирах и демонах он отвечал коротко: «Лес — он и есть лес. Вроде бы есть, а вроде — распилил и продал». И в этом была своя, не менее глубокая философия.

Вечером дядя Коля сидел на лавочке возле «Спутника» и слушал, как челики обсуждают возможное и невозможное, реальное и кажущееся, бирюзовое и зелёное. Он поправил очки и задумчиво произнёс:

— У-м-м!..

В конце концов, в мире, где всё лишь вроде бы, только сухой суп остаётся по-настоящему вкусным. А лавочка — по-настоящему надёжной.

Район Ктулху

Генрих Форце остановился и перевёл дух. Сегодня ему пришлось бежать от разгневанных челиков, которым он продавал самогон с многообещающим названием «Аперитив Степной». Оглядевшись вокруг, Генрих понял, что его занесло в закоулки Южного Города, далеко за Пятую Лавку и, возможно, даже Свинарник остался позади. Был уже поздний вечер, солнце почти зашло. Улицы в этом месте были узкими, фонари — редкими, а тени — глубокими. Впереди мерцали две вывески. На одной было вкривь и вкось написано: «РЪЛАЙХ». На другой — «РАЙОН КТУЛХУ» и стрелка, показывающая куда-то вбок и вниз.

Надписи на вывесках светились каким-то странным, мерцающе-жутким болотным светом, и Генриху стало не по себе. Он нервно огляделся вокруг, в надежде увидеть хоть кого-то из челиков — да хоть даже тех, которые сегодня гнались за ним — но улица была безнадёжно пуста. Солнце зашло, и небо над нависшими коробками домов было уже цвета перезрелой сливы.

Генриха вдруг охватил самый сильный страх, какой он когда-либо в своей жизни испытывал, страх, испытав который, челик должен сойти с ума или умереть. Он почувствовал, будто находится уже не в мире челиков. Будто он на другой планете, такой чужой, что человеческий разум не мог даже понять её. Углы домов казались каким-то не такими. Цвета казались не такими. И... это всё было безнадежно.

Генрих Форце стоял на тротуаре, беспомощно озираясь, под небом, которое выглядело искажённым и чужим, между тёмными, казавшимися большими, домами, и мог лишь надеяться, что это когда-нибудь кончится.

И это, действительно, кончилось. Немного впереди на тротуаре показались две фигурки. Это были двое детей — мальчик и девочка. Одна рука у мальчика была ампутирована, и вместо неё красовалась новенькая бионическая рука. Свет вывесок отражался от неё резкими бликами. Каштановые волосы девочки были перевязаны красными ленточками.

— Эй, дети! — окликнул их Форце.

По правде говоря, ему совершенно не хотелось разговаривать с этими детишками. Как будто они тоже не были челиками, и... Форце не знал, как это объяснить, но он чувствовал каким-то шестым чувством, что эти дети опасны. Действительно опасны.

— Дети! — повторил Форце, и во рту у него пересохло. — Кх... где я? И кх... кхде... Тёмный Товарищ? Что вы с ним сделали? — вдруг спросил он, неожиданно для самого себя.

Воцарилась тишина. А потом девочка ответила:

— Он ушёл куда-то вбок.

Мальчик добавил: — Ушёл туда, где Кругом Пятьсот.

Девочка улыбнулась — это была злобная улыбка, полная зловещей невинности.

— Он не мог не пойти. На нём знак. Он стал ТНТ. И ты тоже пойдёшь. Ты пойдёшь сейчас.

— Тёмный Товарищ! Мой шеф! Что вы сделали с...

Мальчик поднял руку и высоким, похожим на звук флейты, голосом запел на непонятном языке. Звучание его слов сводило Генриха Форце с ума от страха.

И тут улица стала двигаться. Растрескавшиеся куски асфальта начали волнообразно шевелиться, как ковёр. Они поднимались и опускались. Крышка люка канализации посреди улицы плавно поднялась, описала широкую дугу и, бренча, покатилась по тротуару прямо под ноги застывшему Форце. Бордюрные камни стали выходить из своих гнёзд, сначала по одному, а потом целыми рядами. Они просто улетали в темноту. При этом раздавался резкий звук. Скрежещущий резкий звук... такой звук, должно быть, бывает при землетрясении. А потом... через образовавшиеся щели стало что-то проникать.

Через щели в дорожном полотне стали проникать щупальца. Они были толстые, как стволы старых баньяновых деревьев, и каждое будто состояло из тысячи тоненьких извивающихся щупалец. Щупальца были усеяны маленькими розовыми штучками, похожими на присоски... но временами эти штучки казались человеческими лицами. Некоторые были похожи на лицо Тёмного Товарища, а некоторые — на лица челиков, и все они пронзительно кричали, корчились в страданиях... но под ними, в темноте под мостовой... было что-то ещё.

Что-то, похожее на огромные глаза.

Кругом Пятьсот

Следующее, что помнит Генрих Форце — он стоит, шатаясь, на просёлочной дороге. Вокруг темнота, на обочинах — кусты и кучи мусора. Как он здесь оказался, Форце не помнил. Последнее, что осталось в памяти — щупальца, проникающие сквозь щели в асфальте, и глаза под мостовой. А потом — провал.

Он побрёл по дороге, спотыкаясь и временами хватаясь за кусты, чтобы не упасть. В темноте дорога казалась бесконечной. Но в конце концов впереди показались знакомые очертания — покосившиеся заборы, старые яблони. Коллективные сады на Дураковом Поле.

Ночь была тёплая, и Форце, совершенно обессиленный, прилёг на уличную скамейку возле одного из участков. Он закрыл глаза и мгновенно провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

Из окна своего дома за ним молча наблюдал Старый Корбут. Он стоял в тени, не двигаясь, и смотрел на спящего Форце долгим, внимательным взглядом. Затем медленно покачал головой и вернулся к своему хрустальному шару.

Утром Генрих Форце открыл глаза и обнаружил, что лежит не на скамейке, а в доме Старого Корбута. В комнате было чисто, пахло травами, а на столе стояла кружка с чем-то горячим. Сам Корбут сидел в углу и молча смотрел в стену. На вопрос Генриха, как он попал внутрь, старик только пожал плечами.

Генрих умылся в автоматическом летнем умывальнике и вышел на улицу, чтобы проветриться. Он бросил взгляд на скамейку, на которой спал ночью. На спинке скамейки было вырезано ножом: «500 @ 500». Форце долго вглядывался в надпись, пытаясь понять, что она значит и была ли она здесь вчера. Ответа не было.

Кофе с жиром

Генрих Форце сидел за столом в доме Старого Корбута и пил кофе с жиром. Напиток был странный, но на удивление бодрящий. Корбут сидел напротив, молчаливый и седой, и, казалось, вообще не замечал гостя. Однако, когда Форце допил первую кружку, старик заговорил.

— Кругом Пятьсот, — произнёс он, глядя в стену. — Это местность. Включает Дураково Поле и окрестности. Здесь пересекаются миры. Разные. В том числе Нижние — совсем ужасные.

Форце замер с кружкой в руке. Корбут продолжал:

— Ты, Генрих, выпустил демона Ктулху. Он живёт в одном из Нижних миров. Ты забежал в Район Ктулху — это уже другой мир, не ваш. И Ктулху пришёл за тобой по Пьяной дороге. Теперь он здесь. Вернее, частично здесь. Частично — всё ещё там.

Корбут помолчал, потом добавил:

— Я бывал в том мире, когда находился в состояний постоянной смерти. Месяц гостил у Ктулху в подводном городе Р'льех. Даже получил звание «Почётный Р'льеховец». Со значком.

Он махнул рукой куда-то в угол, где, очевидно, значок и лежал. Но с места не сдвинулся.

— Впрочем, суетные деяния различных миров меня больше не волнуют. Я занят созерцанием неведомого через хрустальный шар. Это — истинное. Остальное — суета.

Форце молчал, переваривая услышанное. Затем спросил:

— Как мне вернуться обратно? В мир челиков?

Корбут перевёл на него взгляд — спокойный, но тяжёлый.

— Просто так — никак. Ты взаимодействовал с Ктулху. Теперь ты связан. У тебя два пути. Первый — снять заклятие. Второй — постичь философию неопределённости. Тогда границы миров перестанут иметь значение.

— И кто знает эту философию? Есть ещё адепты? — с надеждой спросил Форце.

Корбут долго молчал, глядя в хрустальный шар. Затем медленно произнёс:

— Забыл. Это тоже суета.

Почётный Р'льеховец

Форце допил кофе с жиром и, пока Корбут молчаливо созерцал хрустальный шар, решил немного осмотреться. В одной из комнат он заметил старый видеомагнитофон Panasonic — из тех, что были невероятно модными лет 30–35 назад. Рядом лежал пульт на солнечной батарейке, уже изрядно потёртый. Телевизор Sharp стоял на тумбочке, экраном к стене, словно его давно не включали.

На этажерке стояли рядком пиратские видеокассеты. Форце пробежался глазами по корешкам: «Вспомнить всё», «Зловещие мертвецы», «Смерти вопреки» — всё в том же духе, старые боевики и фильмы ужасов. Рядом с кассетами стояли книги. Генрих пригляделся к заголовкам: «Дедушка-западла», «Рассказы о Фредди», «Как нажраться так, чтобы не блевать», «И пиво было ему не в радость», «Duke Nukem made easy», «EGA/VGA. Programmer's Guide». Полистав Programmer's Guide, Форце убедился, что тот был полностью на русском языке.

— Книги помогают мне отстроиться от суеты внешних миров, — произнёс Корбут, не оборачиваясь. — А фильмы я давно не смотрю.

Форце продолжил осматривать комнату. Взгляд его упал на полку, где среди старых книг и безделушек лежал значок. Тёмно-зелёный, из неизвестного металла, на удивление тяжёлый, когда Форце взял его в руки.

На аверсе значка было отлито что-то, напоминающее то ли наковальню, то ли угловатый унитаз — сразу и не разберёшь. В центре красовались крупные буквы: К.П.И.В.У.

— Что такое КПИВУ? — спросил Форце, вертя значок в пальцах.

Корбут бросил короткий взгляд.

— Это значок Почётного Р'льеховца. Фраза означает «К'тхун Пхарг Илун В'глуу Улг» — «Когда звёзды займут верное положение, бездна восстанет». Или «Зов пробуждает спящего в глубине». Зависит от произношения.

И тут Форце почувствовал это. От значка исходила злая сила — глухая, подводная, древняя. Она пульсировала в такт сердцу и отдавалась где-то в затылке. На мгновение его накрыло жуткое воспоминание: щупальца, проникающие сквозь щели в асфальте, и глаза под мостовой. Он поспешно положил значок обратно на полку и отступил на шаг.

— А вы... вы можете его носить? — спросил он, переводя дух.

Корбут даже не обернулся.

— Могу. Я отрешился от всякой суеты. Меня это не трогает.

Форце ещё раз посмотрел на значок, лежащий на полке, и решил больше к нему не прикасаться.

Он помолчал, затем добавил:

— Недавно кто-то из суетных существ приносил мне видеокассету. Можешь посмотреть её, если хочешь.

Форце обернулся. В руках у Корбута появилась кассета TDK. На ней красовалась этикетка с надписью, напечатанной на пишущей машинке: «ТЁМНЫЙ ТОВАРИЩ /ЗАКРЫТЫЙ МИКРОФОН/». Форце уставился на кассету с изумлением. Ей было на вид лет тридцать, не меньше. Откуда здесь Тёмный Товарищ? Откуда здесь закрытый микрофон?