Czytaj książkę: «Г – Гоушан»

Он крутил педали в среднем темпе, стараясь не покидать передним колесом ту часть колеи, что пешеходные люди использовали в качестве тропинки. Земля на ней была серой от пыли. Стёршаяся, как говорили в детстве – лысая – покрышка наматывала пыль на обод и стряхивала её о переднее крыло. Велосипед, имевший неопределённый от производства цвет, стал серым, как цвет здешней земли. Бездождный период продолжался две недели. Может и была земля рождена чёрной от чернозёма или рыжей от глины, или ещё какой-то – жирной, ржавой – это время прошло. Пыль съела все цвета. Оборот колеса поднимал только самую нежную часть пыли земли, не слежавшийся верхний слой, фату, пудру. Что-то такое мелкое, что должно быть то был слой мёртвых клеток насекомых или обронённая пчёлами пыльца. Что там под первичным слоем, какая магма, какие сокровища, велосипед не успевал узнать. Рама несущая тело долговязого мужчины, давила на колёса, а те, катились каким-то своим круглым образом. Главное, что не сваливались с тропки-колеи. Оборот, ещё метр, новый пыльный метр. Ещё и далее по затейливой изгибистой прямой.

Взгляд седока, прикованный к тропинке-колее, повтором возвращал прежнюю мысль. Подобно обороту колеса, мысль приближалась каждые несколько секунд куда-то вперёд, к носу или глазам. В какую-то решательную зону головы, там зависала на мгновение и отступала вновь в другую, боковую часть, а может и заднюю. Но словно маятник, как то колесо, мысль возвращалась непременно. Мысль была такая простая, односложная, что вращаться было и нечему. Упала бы и лежала на дне головы. Но именно её простота, лёгкость, позволяла ей вращаться, возвращаться, превращаться и всё снова. Мысль за время в пути, за километры велодороги, растеряла все свои сложности. Стёрла о внутренности головы седока свои лишние части, отломила от бесконечного круговорота свои ненужности, рябости и щербины, и, теперь была лёгкой, однозначной. Мысль-слог. Мысль-капля. Мысль-выдох. Она могла б упроститься ещё сильнее, так чтобы и второму человеку было её не пересказать. До этого не дошло. Мужчина не давал ей того. Он периодически прочитывал мысль, подробно, будто слово в заголовке. Вывеску магазина. И он не терял окончательно смысла. Не давал упроститься до потери содержания. Мысль оставалась. Мысль была простой и была она про то, что человек очень устал.

Он больше не может крутить эти педали. Мысль же возвращалась с оборотом колеса. Оторвать взгляд от части шины и пыли казалось было нереально. Он тотчас же упадёт. Устал. Крутить медленнее – не вариант. Он упадёт. Крутить быстрее, из каких-то незнамо где припасённых сил – не вариант. Он упадёт, съедет с колеи и упадёт. Привстать и посмотреть прямо, вперёд, по ходу колеи, далеко ли до автобусной остановки? Не вариант. Точно упадёт. Руки не держат руль, колени не выпрямляются, стопы свисают с площадок педалей. Не вариант. Не вариант… Чтобы он не предпринял, отличное от наблюдения за вращением колеса, всякое иное действие, кроме дышать и смотреть, приведёт его к падению. Тогда человек остановился и то ли спрыгнул, то ли сшагнул с велосипеда и накренившись к земле, под странным углом, коснувшись земли пальцами, опершись на неё ладонями стал нагибаться дальше. Не дожидаясь своего полного падения, он сел на тропинку, затем завалился на бок и выпрямился на траве. Падение самостоятельное предотвратило падение под гнётом обстоятельств. Оказавшись на земле, он познал, что она неровная. Трава скрывает множество мелких комьев и ложбинок, нор и дыр. Тело мужчины, относительно симметричное и упругое не нашло конгруэнтности на земле. Лежать было неудобно. Неровно. Он ёрзал и подбирал колени, пока не замер в новом лучшем положении. Сполз и адаптировался. Оказавшись в продолговатой узкой ямке, повращал плечами чтобы устроится удобно и когда выпрямил ноги и руки по швам, закрыл глаза. Он упал заранее, не ожидая последней силы, упал добровольно. Велосипед должен был тоже упасть. Вероятно, он слёг по другую сторону тропки-колеи. Он тоже устал и упал бесшумно. Ни бряканья звонка, ни шелеста цепи. Велосипед тоже лежал. Возможно до него легко было дотянуться рукой. Всегда ли велосипед был усталый? По своей жизни или только сегодня? Всегда ли ему хотелось падать? Или же ему передавалась усталость всадника? Сейчас, в любом случае, он где-то в метре рядом нашёл свой покой. Возможно ли дотянуться до рамы и педалей? Скорее всего. Но руки были по швам, глаза плотно закрыты и дыхание остановилось. Всадник велосипеда устал так, что решил не думать о возможности шарить рукой и искать велосипед. Он отпустил эту часть головы, велосипед-задумчивую часть, освободился. Не решал, само получилось. Он теперь будет лежать в этой странной ямке, которую не заметил из-за травы, лишь минуту назад стоя над ней. Всё потому что он слушал эту правильную мысль. Про то, что он очень устал.

Подошвы кроссовок упирались в конец сужающейся ямки. Шея была немного вбок. В остальном место идеально подходило. У земли было прохладнее. Ягодицы, крестец, поясница – остывали. Голени в своей широкой икроножной части – остывали. Через два пролёта шмеля начала остывать спина. Вот голова одна, не хотела остывать. Горячая и отёкшая, она сложно привыкала к исчезновению вращающейся мысли об усталости. Искала её в застенке черепа. Не умела ещё принять лежащий, остановившийся мир. Тогда остывающий человек сдвинул кепку на лицо и подвигал затылком по пыли чтобы достать до холодной части земли, если она там есть. Холодок не спеша, как старый муравей, заполз на нестриженный затылок, на виски и застрял в ушах. Скулы, щёки, лоб и верхняя губа особенно, отчего-то, оставались неприятной повышенной температуры. Мужчина убрал с лица кепку, попытался дуть себе на нос и лоб оттопыривая нижнюю губу. Как дуют дети, проснувшиеся среди ночи от кошмара, чтобы избавиться от него. Дуновение собственного воздуха не могло остудить части головы. Голова и сама удивлялась действию мужчины. Чего он добивается? Дует на себя лёжа у дороги. Это ничего не изменило, но от попыток дуть он устал окончательно и уснул. Или это было нечто, некое состояние человека, упавшего на землю, очень похожее на сон. Сон.

***

Человек назывался Гоушан. Назвали его так родители, увлёкшись китайской философией, языком и культурой, и вовсе не размышлявшие о будущем ребёнка среди Вань и Маш. Гоушана очевидно ещё в садике перекрестили в Гошу. Имя это понравилось и ответственной за него бабушке. Какой-то пушистый позитив скрывался в буквах имени Гоша. Мягкость шипящих и лаконичность гласных. Тянущееся «о-о-о» и, слабое, нехрипатое «гэ». Такое несельское гэ было у Гоушана, такое городское гэ. Такое интеллигентное. Звучало без акцента, звонко как в словах «гладиолус» и «аггравация». Совсем не так как в «огороде» или «гирлянде». Ребёнок чувствовал такие вещи, учился и развивался. Так что в итоге дорос до взрослого организма, до диплома и звания учитель. Кем мог стать такой тонко чувствующий, с экзотическим именем, как не преподавателем университета? Им и стал. Карьера была молодой, но заметной. Студенты стазу запоминали Гоушана Викторовича, студентки – аналогично. Гично. Гэ. Только пятидесяти двухдневный педагогический отпуск разлучал Гошу с необходимостью вслушиваться в степени оглушения гэ в его имени губами новеньких. Выдохами первокурсников, ступающих на гуманитарную кафедру. В место, где ковалось высшее образование, столь желанное для родителей студентов. Сейчас же как раз было то лето. Те пятьдесят плюс дней. Дача. Лес. Рыбалка. Быт бессемейного лирика. И ни одной гэ в этом ряду отпускных существительных. Отпуск вдали от интернета и флэт-уайта, и всякого гэ.

Всё лето, полностью, неслось и почти пронеслось мимо, застряла последняя неделя. Место для финальных несделанных делишек. Вроде колки дров к зиме и сбора ягод. Глажения котиков и передразнивания гусей. (Гэ – гуси. Знатные творения). Промежуток перед осенним городом с его сменой зонтов и плащей, с его сушилкой для обуви. Окончательная эта последняя неделя тянулась приятно неспешно, будто было в ней никак не меньше десяти дней. Пятнадцати. Двадцати. Всё было естественно, как по плану, по судьбе, по предписанию сверху, по линиям на безмозольной ладони доцента. Спокойно-размеренно. И не обратил бы внимание на всё это протяжение времени Гоушан, если бы не случилась одна странность. Нелепое непотребство реальности. Ералаш. Если бы с ним, с Гощей, гэ, не начал говорить неподключенный абсолютно ни к чему, покойного дедушки по отцу радиоприёмник.

Огромная такая бочка на ножках, с отметками «Берлин» и «Париж» на фасаде, длинной строкой радиочастот УКВ и сломанным проигрывателем пластинок наверху. Разговорилась бочка ночью, в фазу быстрого движения глазных яблок Гоушана. В момент, когда любой громкий гэ звук, ломает сознание и разрушает биоритм. Первое пробуждение вызвало у Гоши только общий неконкретный страх. Страх звука, страх незнакомого, чужого голоса. Совершенно, как тогда казалось, обычный рефлекторный страх, самосохранение и реакция защиты. В первую ночь Гоша не боялся содержания звука, только его громкости и внезапности. Проверка проводов, вилки, отсутствующих к слову, шевеление бочки, постукивание и пошатывание никак не помогли звук вырубить. Говорение продолжалось на весь дом и резонировало от дерева досок потолка и пола. Регулировка громкости не работала. Бегунок от «Берлина» до «Парижа» крутился без препятствий, но роли не играл. Отчаянный удар кулаком сверху бочки, сделал звук даже громче на несколько секунд. Затем всё вернулось на предыдущий уровень и стихло само собой примерно через два часа. Такое гэ. Мужской голос был рваным, неразборчивым и чередовался с большими паузами, заполненными шумом моторов, галок, кашлем или барабаном работающих тикающих механизмов. Говорящий был одноязычным с Гоушаном и не называл ни себя, ни место, ни день. Было совершенно неясно как включалась и отключалась передача и что это был за радиоспектакль. Нервы Гоши пришли в порядок лишь поздно утром, когда он проснулся во второй раз, естественным способом. Каким-то эхом в нём ещё играл голос, та художественная постановка. Но как из плохой попсовой песни, Гоше закатилась в голову только пара строк. Что-то про бурные волны и оранжевые апельсины. Можно подумать, что волнам нельзя придумать определение поинтереснее, а апельсины бывают не оранжевыми.

С того времени, самого начала той последней отпускной недели, стал Гоушан не одинок. В его крепкой домовитой даче поселился ночной голос. Являлся который обычно около двух часов ночи, продолжаясь от четверти часа до нескольких часов подряд. Голос русский, мужской, взрослый. Гэ – голос. Всё с теми же паузами шума или треска эфира. Походили эти паузы на переключение где-то далеко кассет с записью новой части аудиоспектакля. Но при том, включающий их, забывал убрать микрофон или включить рекламу. Слушатели, такие как Гоша, могли долго быть свидетелями хлопанья чего-то на ветру или стука крышки, фантазировать, как это всё связано с речевыми кусками. На третью ночь, Гоша отметил про себя, что ему нравится эта тайна. Это чудо радиоволн, пойманных неработающей древней бочкой. Он вспоминал дедушку и научился вслушиваться в речь незнакомца. Хоть качество звука было ужасным, расшифровать содержание пьесы полностью было невозможно, отдельные предложения Гоша понимал целиком. Диктор вёл монолог, обращённый к какому-то его знакомому или другу, к мужчине, вспоминал разное несущественное, задавал вопросы. До того поначалу текст был обыденным, что Гоша научился под него засыпать. Под этот грохот, гэ. Так бы и спал, наверное, как ребёнок на рок-концерте, если бы на четвёртый день, диктор не произнёс весьма логопедически следующие предложения: «Не волнуйся так сильно за меня, я пересидел моргание и последовавшую бомбёжку на Киевской. Слушал плеер, пока не разрядился. Потом с незнакомыми мужиками посмотрели…». Далее начался гипноз метронома и голос исчез, вероятно, до следующей ночи. Упоминание Киевской, похоже, что станции метро, той самой, самой многолюдной и пересадочной, ввело таинственный голос в реальный мир Гоши. Он перестал быть инородным и страшным. Сразу стало ясно, что речь как минимум про конец двадцатого века, начало двадцать первого, про Москву. Плеер тот, мужики, бомбы… Всё стало похоже на современную пьесу, может быть и аудиодорожку какого-то сериала из ТВ. Хотя нет, песен и саундтрека в общем не было. Всё-таки радио. Моно. Какое-то странное радио. Кто сейчас пишет спектакли для радио? Гоша, закрывая глаза, посчитал это невероятно немодным и оттого притягательно странным. Олдскульным. Ламповым. Он решил, что в новую ночь кратко запишет отдельные реплики, чтобы позже, в интернете, поиском найти весь текст, ну, хотя бы название и автора. Эта летняя история могла бы стать украшением отпуска. Это можно пересказать коллегам в качестве приключения. Тем более, что звук стал отчего-то чётче. Лишь отдельные слова проглатывались, например, Гоше часто слышалось «моргание» вместо какого-то другого более подходящего к месту слова.

Особенно напряжённо потрудившись в теплице, Гоушан плотно поужинал. Дачные дела отнимали у него много сил. Городской житель, гуманитарий, гэ, ещё и оставленный в одиночестве на даче своими более сведущими в хозяйстве родственниками, он справлялся тяжело. Разное вскапывание, рытьё канавы, кошение травы и ношение туда-сюда тяжёлых неудобных предметов высасывало силы. Энергия улетучивалась. Гоша утешал себя тем, что иного субъекта несколько страниц текста сведут в сон, полчаса лекции сделают усталым. Он же, может часами говорить и писать, читать и снова говорить, рассуждая о нетривиальных материях, может и любит спорить с филологами и философами. Практикует дискурс. Эти выносливость и сила находятся в плоскости вербальности, в заковыристом мире предложений и презентаций. Мир же лопаты и редиса ему хоть и понятен, но сложен в детальной интерпретации. Недоступен в физическом интеллекте. Скажем читать про лопату и редис Гоша мог бы часами. Сравнивать римскую и греческую лопату, азиатский и европейский редис. Его путь по Шёлковому пути или влияние на поиск новых антибиотиков. Гоша смог бы извлечь из темы редиса даже диссертацию, а из лопаты ряд дипломов для своих студентов. Но только в плоскости анализа и словесности. Когда дело доходило до физического контакта, Гоша быстро сдавался. Отсутствие родичей здесь играло важную позитивную роль. Они не могли подсматривать за Гошей и комментировать его неловкие движения, насилие над редисом и массу холостых перемещений по участку. Гоша был наедине со своими ошибками и учился понемногу чему-то, неправильно и поступательно. Через занозы, синяки и простую невыносимую усталость от труда. Он опустошал свои запасы сил до того глубоко, что забывал к вечеру про таинственную радиопередачу, крепко засыпал, и снова удивлённо просыпался от шума, как в первый раз. Гэ – глубоко. Как впервые. Он забывал, забывал такое странное чудо, так сильно утомляли его грядка и забор. В новый раз, шум радиобочки долго не превращался в речь. Кошачье завывание частот, нечто ветреное и протяжное гремело в доме полчаса. Но, как и в прошлую ночь, невидимый чтец всё же начал ясное вещание. Оно обретало чистоту и простоту дешифровки:

«Очень надеюсь, Саша, что вас не бомбили, что не хватило на вас этого дерьма. Да зачем вас бомбить, туристов, кому вы нужны. Нам же тут досталось… Когда мы вышли из метро я город не узнал. Мало того, что половина была разрушена, так ещё и начались беспорядки. Еда, вода, всё быстро закончилось. Я поехал на большой рынок, на склады Фудмолл. Но из-за того, что навигаторы не работали, не доехал. Почему не к родителям? Потому что я видел наш ЖК… Там ничего не осталось. Без шансов. Куда они на коляске… Воронка размером со стадион. Извини, я перепрыгиваю, не по порядку рассказываю. Но, Саш, тут такое было… Очень надеюсь, что ты, в отличие от меня, всё это время просто пил сок в пятизвёздочном отеле и смотрел телевизор. Или лучше бы ты сидел в бассейне. Или поехал в горы, у вас там горы красивые, с водопадами. Не надо тебе всё это смотреть по телевизору. Кстати, ни радио, ни телевизора, ни связи теперь нет. Я пишу, не поверишь, типа книги для тебя, типа дневника на однокассетный магнитофон, который взял-украл в комиссионном магазине. Корейский. А-ля репортёр Шрайбикус. Представляешь, ему лет тридцать, но работает. У меня уже четыре кассеты с записями. Осталось ещё чистых двадцать шесть. Таскаю их как болван с собой. Надо мной не смеются. Думают я сошёл с ума от горя. Семью потерял или что-то такое. Хотя, так и есть… Мы движемся колонной из Москвы на восток. У нас есть отставной военный, мужик с нами, один, он говорит, что Нижний и Казань не пострадали и там можно спокойно жить. Машины тоже, как телефоны, плохо работают, заводятся через раз. Так-то так. Да… Ты это, наверное, уже знаешь, всё изменилось. Так что идём большей частью пешком…»

Гоша лежал на диване и представлял эту любительскую постановку в качестве фильма. Представлялось хорошо, отчасти потому что звук в этот раз был очень сочный, отчасти, нельзя забывать, что Гоша – знатный гуманитарий. Гэ. Идут они. Апокалипсис. Зомби. Как-то неново и несвежо. Сюжет избитый. Магнитофон. Батарейки, где берёт, если у него столько записей? Или они там по пути в розетку втыкают? Или у них бензиновый генератор? Нестыковочка. Надо, кстати, за бензином сходить на заправку, канистра пустая. Где-то завалился ещё этот носик, чтобы наливать удобно было в косилку. Носик этот, три рубля стоит, а без него так неудобно. Может он в сарае? Гоушан не хотел идти в сарай ночью. Он и днём-то не хотел. Возможно поспать сейчас адекватное решение. Ночью спят. Радио на ножках молчало. Птицы ещё не проснулись. Гоша закрыл тяжелеющие веки и провалился в сон. Перед кивком головы в царство Дрёмы, он ещё успел вспомнить свой кассетник «Акай» с микрофоном и выходом на дополнительные колонки.

Гоушан. Гэ. Город. Громкоговоритель. Всё странно. Гоша весь день вспоминал книгу, что читал подростком, как люди после ядерной войны выживали в московском метро. Мутанты, патроны вместо денег, гигантские крысы. Какую ерунду держит в себе мозг. Как всё в этой голове устроено нерационально. Голове. Гэ. Вот бы помнить даты посадки тыкв и редиса, дни рождения родственников, размеры одежды, что записано на россыпи цветных флэшек в столе или хотя уж красивые стихи и цитаты, что так завораживали когда-то. Нет же. В голове фантастические рассказы из отрочества. Голова нерациональна. Гэ.

Быт дачи катился в осень. Собственно, последние дни отпуска были посвящены приборке. Летнее складировалось в дальний угол и уступало место осеннему. А там, и зимнее показывало нос с верхних полок. Что-то накрывалось чем-то. Какие-то неизрасходованные семена просто выбрасывались на случайный квадратный метр. Шланги сворачивались и подпоясывались проволокой. Разбросанная тут и там обувь а-ля тапки заменялась на резиновые сапожки и старые кроссовки. Только друг велосипед пока не видел разницы. Перемена сезона ещё не скоро его коснётся. Он пригодится и осенью. Он тот, кто служит до самой зимы, исключая несколько особенно вязких грязных октябрьских дней. Гоша, замучившийся перекладыванием вещей и затыканием межоконных щелей к осени, часто уезжал и колесил поблизости. Уезжая от любопытных деревенских собак и любопытных городских дачников, Гоша держал курс в заброшенные поля со старыми тропинками, колеёй от неизвестной техники и неожиданными столбами без проводов. С них на него смотрели аистиные гнёзда и старинные стеклянные изоляторы. Это нельзя было называть прогулкой или спортом, просто он так отдыхал от дачи. В которой он отдыхал от дома. В котором он отдыхал от работы. На которой он отдыхал от быта… Гоушан уставал и отдыхал часто и профессионально. Поездки за коттеджный посёлок, в поле, носили медитативный характер. Ему думалось легко и поверхностно во время оборота педали. Всё было ясно и объяснимо в эти километры. Устав крутить, погонщик велосипеда возвращался к забору и начинал выполнять новый кусочек работы. Всегда не тот, что надлежало по указанию родственников, всегда какой-то свой, несложный и неумножающий урожай. Не добавляющий добавочную стоимость. Вроде покраски калитки или раскладывания редкого кирпича на земле в качестве дорожки к мангалу. Однако в этот раз прогулка закончилась не тем, чем надлежало.

Прислоняя велосипед к забору, Гоушан услышал, как проснулось радио. При свете солнца. Мужской голос, своей нерегулируемой театральной громкостью, гэ, будто почувствовал приближение хозяина дачи. Какие-то фразы про Балашиху и найденную машину с хлебом наполнили тишину. Гоша порадовался, что дача стоит в отдалении от других и на него не станут ругаться за такое аудио-непотребство. Прислонённый велосипед сказал на прощание «дзынь» и повернув руль стал частью пейзажа. Гоша сел на улице и подумал, что радио можно и разломать. Кто ему что скажет? С этой деловой мыслью он вошёл в комнату, наполненную звуком:

«Почему я не полетел с тобой? С чего мы тогда решили отдыхать по отдельности? Нужен был мне этот август… Да… Сейчас хотя бы вместе решали ситуацию. Я почти уверен, что у тебя дела лучше. Ведь моргание по идее шло с востока на запад. Москва западнее тебя, значит у тебя было больше времени в тот день. Может ты успел продуктами запастить или хотя бы спрятаться. Я вот спрятаться успел, но остальное… Сложно спасаться, когда у тебя оружия нет, а у других есть. Нас ведёт военный, толковый дядька. У него есть набор каких-то реактивов и он проверяет воду для нас перед тем как её пить. Ещё он ловко замки ломает. По пути разные машины находим, гаражи. Много полезного барахла. Он уже пожилой, меня называет «сынок». Но не обидно так, знаешь, по-человечески. Я думаю, ты бы посоветовал держаться с ним. Так я пока и делаю. Кстати, у нас тоже жарко, почти как в твоей Африке. О, кассета заканчивается, погоди, новую заряжу…»

Дачник остановился в нерешительности перед радиолой. В данный момент она только немного шипела. Состоялась пауза в трансляции, пустота эфира. Её выцветший фасад, деревянные ножки, всё было таким домашним, какими бывают только бабушкины оладьи. Оладьи бабушки Гоша помнил хорошо. И дедушку помнил прекрасно. Его золотые руки и любовь к технике, включая радио. Ломать старинную коробку не хотелось. Однако она не замолкала. Тогда гуманитарий соорудил добрый компромисс. Он оттащил внезапно голосящий ящик на чердак, накрыл его скатертью, затем старым ковром и потом бросил сверху несколько пальто, которые ждали своей моли или бедного человека чтобы быть подаренными. Спустившись в основную комнату-кухню дачи, Гоушан с удовольствием отметил, что звук притих. Волшебное радио в неработающем приборе заглушилось перекрытием и шмотками. Не умолкло, не перешло на другую частоту, не выдало рекламу. Просто удалилось от ушей слушателя. Гоша поел, попил и продолжил перекладывать с места на место вещи, которым было суждено оказаться перемещёнными.

В процессе мелкой моторики и дачной суеты, Гоша вспомнил несколько вопросов, требующих обсуждения с близкими. Он оказался рад паузе в безделье и собрался позвонить всем, даже и начальнику чтобы убить время до ужина. Общаться – важно. Удивление вызвал факт отсутствия мобильной связи. Ещё утром количество полосочек на экране смартфона было достаточным, пусть не идеальным, но приемлемым. Сейчас же ни одна, ни вторая сим-карта не позволяли связаться с большой землей. Гоша побродил по дому, вышел к теплице, за калитку и, наконец, поднялся на чердак к укутанному пальто радио. Но нигде связь не появлялась. Вопрос не был настолько срочный чтобы просить соседей, идти до них было минут десять. Вопрос даже был и не вопрос. Так, только Гоше хотелось, чтобы его похвалили за проделанную работу, сняли с него в честь того часть обязанностей. Чтобы конец отпуска стал осмысленным. Перестал быть гэ – гауптвахтой.

Бесполезный телефон остался на столе. Не выполнив задуманное, Гоша был неудовлетворённым и аппетит не появлялся в привычное время. Совершая мистические круги по кухне, он всё же решил, что сытый дачник лучше голодного и озадаченного. И приступил к приготовлению пищи. Но мысли о некоем ускользающем смысле происходящего, о радио, о завершении отпуска, не давали сосредоточиться. Гоушан никак не мог приготовить яичницу и заварить пакетик чая. Это привело даже к тому, что ему пришлось напомнить себе, что он сейчас доцент, а по физике в школе была твёрдая четвёрка. Пришлось, потому что в неудаче с яичницей виноваты были не только неаккуратные руки и закончившаяся соль. Огонь в газовой горелке горел не так, как обычно. Вода кипела некачественно. Ещё точнее сказать, Гоша не понимал горит пламя правильно или неправильно. Ведь когда огонь горит правильно не появляются голоса в голове? Это казалось очевидным. Увеличивая высоту огня горелки ручкой с символом огонька, Гоша делал звук в голове громче, уменьшая – меньше. Если огонь выключить, что он и сделал в итоге и остался без чая и яичницы, то голос прекращался. Это было посильнее не работающей сотовой связи. Собственник дачного домика и газовой горелки, присел на стул и спокойно, без тремора и откусывания ногтей стал волноваться. Голос огня был очень похож на голос из неработающего радио. И тема была та же. Мужчина рассказывал о дороге в Казань, о надежде встретить там живых и здоровых людей. Гоушан был полным гуманитарием и не мог объяснить может ли горелка ловить радиоволну. Есть ли в ней подходящее нутро? Поволновавшись ещё около пяти минут, он осмелился на нечто несвойственное его натуре. Пойти к соседям и узнать, как у них дела. Ловит ли связь, есть ли соль, как они себя чувствуют, в конце концов. Может кто-то проговорится о головной боли? О голосах? Гэ? Нет, такое соседям не рассказывают, но идти надо. Успокоиться. Дело. Ходьба. Всё это здорово помогает, как велосипед. Чтобы внести прежнюю ясность в запутанность происходящего, перед выходом, Гоша поднялся на чердак, приподнял пальто радиолы. Послушал пару минут радиоспектакль, сравнивая сюжет и голос диктора с голосом в голове после включения горелки.

«Из всех городов по пути, невредимым оказался только Суздаль. Люди заперлись в музее-монастыре, Покровском кажется. Это целая крепость, погугли, если можешь. Там ещё князь Пожарский похоронен, в мавзолее. Тот самый, который на Красной площади стоит. Или сидит. На памятнике, ну ты понял меня. Короче. Суздаль вполне годный. Только местные нас в крепость-монастырь не впустили. Радиации боятся. Это понятно. Зато весь остальной город был наш. Мы искупались в Каменке, поели на брошенном рынке, переночевали в церкви старинной. Нашли место съёмок «Женитьбы Бальзаминова». Наш военный всё счётчиком проверял. Не спал, охранял нас. Нормальный мужик. Тем не менее, у нас потери. Одна тётка умерла. При том очень странно. Ни с того, ни с сего, начала кричать, бегать по церкви перед отбоем. Потом волосы рвала, одежду, драться начала. Скрутили её кое-как. Выглядело это всё как какой-то экзорцизм. В церкви же. В общем пока все ругались и спорили. Пока избитый тёткой мужик всем показывал рану на лице, сама тётка возьми, да и помре… Умерла натурально. Пришлось мне и другим уже в ночи закапывать тело. Вот больше делать нечего. Умахались так, что я утром еле поднялся. Земля сухая. Пыль, а не земля. Лопаты погнули. Спина болит. Короче, Суздаль – норм, но дела творятся странные…»

Голос был тем же, огненным, что и в кухне. То ли радио как-то передаётся на все приборы, включая кухонные, то ли идёт прямо в голову Гоушану. Нет. Без приборов звука нет. С головой всё в порядке. Он оделся по приличнее и вышел в сторону соседей.

Пока Гоша преодолевал около километра до ближайшего дома, он дважды хотел вернуться назад. Первый раз, потому что это глупо. Он никогда не ходил к соседям за солью и за информацией. Они же в ответ начнут к нему ходить. Так и до клуба дойдёт, до яиц с пасхами и совместной выпивки самогонки. Второе, его приличная одежда казалась неподходящей для визита к дачникам. Гоша шёл в новых джинсах и пиджаке-блейзере. Под пиджаком была белая рубашка. В декорациях сельской дороги и гофролистового забора, он напоминал мормона-миссионера, которыми были заполнены улицы Москвы в девяностых. С такими соображениями он растерял уверенность и очень обрадовался, когда выяснилось, что в ближайших двух домах никого нет. Соседи разъехались и заперли калитки. До обитаемой деревни, в которой точно кто-то есть, оставался ещё один крепкий дачный дом. Там почти весь год жил рукастый мужик, что пахал всем участки на своём полусамодельном тракторе. Гоша пошёл в сторону его синего дома и сразу увидел соседа снаружи.

Метрах в двухстах от Гоши, тот ходил между своей техникой. Любовно выставленной в ряд под навесом напротив дачи. Сначала Гоша подумал, что мужчина только что приехал, заглушил одну из машин и идёт в дом. Но оказалось, что сосед ходит от одной машине к другой. А именно от «Жигулей», к «Ниве» и затем к мини-трактору, и пытается их завести. Ни одна из техник не оживает, что в руках такого умелого сельского жителя довольно странно. Также мужчина явно пытался куда-то звонить, он два раза доставал телефон, что-то с ним делал и потом клал его в карман. Кнопочный телефон, такой, который обычно безотказно работает на селе. Гоша уже различал недовольное лицо соседа, Сергея, кажется. А может и Павла… И отчего-то Гоушану не захотелось идти дальше. Не захотелось узнать, что и у соседа какая-то проблема. Их взгляды встретились, Гоша остановился. Получилось как-то неприлично. Особенно с учётом белой рубашки. Мужчина смотрел на приблизившегося доцента и вопросительно поднял лобные морщины. Гоша, забывший на кухне телефон, со ста метров примерно, показал Сергею-Павлу жест ладонью. Приложил её к уху словно говорит по мобильному. В ответ на это сосед сильно замахал руками и головой, показывая, вероятно, что связи и у него нет. Затем он что-то сказал и указал на ряд своих машин. Особенно тыкал пальцем в «Жигули». Слова Гоша не разобрал. Затем, сам не зная от чего, помахал соседу рукой, развернулся и пошёл назад к своей даче. Может быть, получилось не так вежливо, размышлял он, ускоряя шаги. И про соль не спросил. Зато избежал непонятных разговоров про технику, мата, запаха табака и риска сделать общение постоянным. Не для того он, и его родственники, строили дачу подальше от всех, чтобы так просто сдаться и начать общаться с деревенскими. Ясно, что связи нет. Какие-то проблемы с машинами есть. Гоша не одинок в наблюдениях изменений внутри этих дней. А может мужик показывал на «Жигули» потому что авто ловит радиоспектакль про Суздаль? Разговаривает с ним ночью? В каждом автомобиле есть радио? Может быть следовало подойти и спросить? Погэворить?

Ночь прошла в странном событии. Ещё более неуклюже неподходящем к реальности Гоушана, чем та первая ночная радиосерия. При высокой температуре и полном отсутствии ветра час за часом в темноте нарастала духота. Уже в час ночи это заставило Гошу открыть окна в разных концах четырёхстенка в надежде на сквозняк. Градусник показывал тридцать один. Облака были густыми и подсвечивались изнутри то ли луной, то ли фарами НЛО. Небо двигалось. Или земля двигалась под застывшим небом. Или они оба двигались относительно друг друга медленной спиралью. В безветрии это магическое перемещение облаков пугало. Тихо и плавно масса над дачей смещалась и в один момент масса вспыхнула изнутри лампой накаливания, сваркой и костром одновременно. На секунду наступил облачный день, но тут же вернулась облачная ночь. Через некоторое время грянул гром. Вспышка за плотным занавесом повторилась. Дважды. Тишина предъявила гром через десять секунд. Гошу учила бабушка считать секунды между появлением молнии и звуком грома. Так можно понять приближается гэ-гроза или отдаляется. Он помнил, что считал так всегда. Но он считал, глядя на дождь. Гулять всё равно было нельзя, так что подсчёт секунд был интереснее, чем не делать ничего. Восемь. Шесть. Сейчас гроза быстро приближалась, но дождь так и не пошёл. Новая ветка-молния стала не просто подсветкой облаков, она раскидистым деревом покрыла всё небо. Оторваться от зрелища за окном становилось невозможно. Жаркий густой кисель воздуха рвало молнией и разбавляло громом. И ни одна капля не нарушала этот странный фильм. Арт-хаус. Пять. Четыре секунды. Две. Гроза молотила прямо над посёлком. Линии молний чаще и толще били куда-то за лес. Глаза не успевали привыкнуть к новой темноте после разряда, как бил следующий. Гоша перешёл к другому окну провожая сухую грозу. Сквозняк не появлялся. Дождь не молотил на крыше. Облака плыли в стоячей атмосфере, серым туманом скрывая очертания молний. Одна секунда. Снова одна секунда. Наверное, молния сейчас сожжёт дом. Гоша не помнил заземлена ли дача. А гараж? А сарай? По близости достаточно много высоких деревьев. Может жахнет в них? Будет пожар? А дождя для тушения нет. Три секунды. Четыре. Страшное дерево электричества повторилось на всё небо. Девять… Гроза уходила, оставляя пыльную землю и сморщенные листья на кустах смородины. Окно отражало кривые линии жизни неба. Разряд. Электрошок. И никакого попадания в дерево или дом. Десять секунд. Гоша высунулся как мог далеко из окна высматривая хоть одну каплю дождя. Ничего. Локоть смахнул с подоконника пыль. Она песком полетела вниз и упала на быль дорожки. Кажется гроза посылала всё свежим слоем пыли… Всё это ещё раз через минуту осветилось небесной сваркой и померкло в ночи. Глаза перестали различать детали облаков. Обёрнутая плотной тучей луна больше не подвечивала. Изнутри неба теперь была тьма. Ещё гром. Тихий и далёкий, и никаких молний. Гоша втянул себя назад в комнату и в этот момент глубоко вдохнул. Что-то кислое и резкое попало в лёгкие. Голова закружилась, или это был внезапный сон, или обморок, или удушье… Гоушан мягко сполз по стене на пол, подложил руку под голову и отключился. Человек вдохнул сухую грозу. Человек не вынес напряжения природы.

То ли днём, то ли утром, очнувшись стоя на кухне, Гоша захотел переодеться. Его тяготила смятая и немного влажная от пота одежда. Он с удивлением обнаружил также, что ходит внутри дачи в уличной обуви, изрядно запачкав всё вокруг. Наблюдая свои пыльные следы, он вычислил, что проснулся около шестидесяти шагов назад. Но осознал это только пять шагов назад. Снимая с себя рубашку и штаны, сидя на краешке дивана, Гоушан окончательно то ли встрепенулся, то ли очнулся. В раз выдохнув, снова глубоко затянув в себя комнатный воздух, он произнёс довольно громко: «Как же я устал от всего этого. Как же я хочу домой…». После этой реплики, произнесённой без сомнения самому себе, Гоша будто проснулся во ещё раз. Ещё более резво. Он ощутил холодок, реальный мороз от краешка дивана, на котором сидел. Затем и от вдыхаемого воздуха, от пальцев, лежащих на ноге, затем от всего. Было холодно. До того холодно, что он начал быстро возвращать на свои места, на своё тело рубашку и штаны, снова обулся, а в довершение прижал к груди старую подушку с дивана. Стуча зубами как барабаном, вытаращив глаза, Гоушан весь покрылся тряской, спазмом, как от тока, сжимая и разжимая мышцы на всём теле сразу. Понимая, что этого явно не хватит, замерзающий человек, поднялся по лестнице на чердак и стал шарить руками по коробкам. Выхватывая что-то похожее на куртки, он пытался попасть в рукава. Ему подвернулся свитер и шарф, и, наконец, просторное двубортное пальто, в которое он не просто поместился вместе со свитерами и шарфами, но и запахнулся на дополнительную четверть оборота. Гоша сел тут же у коробки на корточки и сконцентрировался на ощущениях ожидания приходящего тепла. Последним движением он натянул на голову трико, так что штанины свисали у него спереди, будто уши у гигантского зайца. Теплота начинала скапливаться внутри, но медленно, и Гоша боялся своими судорогами спугнуть её. Прислушивался, не показалось ли ему, что действительно становится теплее. В момент, когда он точно стал уверен, что это так, прямо у него за спиной заговорила радиола. Громко и скандировано. Оставшись без накрывавшего её пальто, она словно почувствовала это и включилась всё тем же неведомым способом.

«Я не делал записи всю осень и зиму. Не было ни желания, ни возможности. Ну, почти не было, если быть честным. Плюс я заболел. Пневмония. Сразу после того как мы заняли монастырь. Меня побили знатно тогда, думаю, с этого она и началась. Пневмония эта. Побили, да я ещё упал во весь рост. Побился боком. С этого бока и пошла боль, потом температура, кашель. Что я тебе говорю, у тебя была пневмония в девятом классе, помнишь купались в апреле? Мы не сразу на монастырь напали, сначала всё-таки пошли на Казань. Но уже за Владимиром поняли, что дальше не пройти. Все счётчики нашего Михалыча, вояки, выли как черти. Главный его прибор, химический, которым он воду нам проверял – сломался. Потом встретили больных, с язвами, ожогами по всему телу, но не чувствующих боли. Очень страшно было, Саша. Как зомби. Там подрались, сям подрались, оголодали и вернулись в Суздаль. В Нижний не пройти. В полях эти ходят… Жуть. Траву едят вроде. В Суздале ни больных, мы их прозвали ожоговыми, ни бандитов не было. Только вот эти – свои, запершиеся за стенами монастыря. Нас, понятное дело, они не пускали. Кому охота толпу нахлебников заиметь. С первой встречи считали нас опасными и заразными. Потом, оказалось, они ещё видели, как мы ту тётку закапывали. Сто процентов подумали, что это мы её убили. А дальше, что дальше рассказывать. Дальше, Саш, мы и впрямь стали плохими. Когда посчитали сколько еды в окрестных пустых магазинах, поглядели как быстро холодает, решили напасть. Мы сначала долго разумеется просились в монастырь, умоляли практически. Без толку. Пришлось стать плохими. Зиму мы бы не пережили. Просили много раз их, пустить нас. Без толку. Пришлось. На четыре дня тогда ушли от стен, жили в деревне. Бдительность усыпляли. Михалыч нас учил показывать друг другу знаки, чтобы координировать действия в тишине. Лазать по лестнице приставной. С ножом обращаться. Такое прочее. У него пистолет был и две обоймы неполных. К тому времени, он уже не раз стрелял чтобы нас прокормить или защитить. Тренировались, короче. Ну, а потом, на рассвете, по классике, притащили лестницы и с четырёх сторон по трое перелезли и пробовали связать сонных и вырубить бодрых. Не всё у нас получилось. Вот, к примеру, пневмония моя… Ещё я человека убил. Палкой. Бил по голове, а потом столкнул с башни. Так, Саша. Но самое страшное, после же нам пришлось думать, что делать с пленными… Еда из воздуха не возникает. А они ой какие злые были на нас…».

Первая одинокая капля пота проложила дорогу второй. Человек в свитере и пальто, в штанах, натянутых на голову, чувствовал жар. Медленными движениями восковой мумии Гоша освободился от почти всей одежды. Бросал её беспорядочно на взявший паузу динамик. Сейчас они стояли лицом друг к другу, если у бочки-радиолы есть лицо. Фасад, так сказать. Парадная часть. Тщательной упаковки ради звукоизоляции Гоушан совершать не стал. Штаны и пальто свисали неуклюже, обнажая «Париж» на панели. Спускаясь вниз, хозяин дачи, будто ни о чём не думал. Ни о холоде-жаре, ни о бившей его только что лихорадке. Перед ним проносились диафильмы из старого его путешествия в Суздаль. Он помнил огромную башню с воротами монастыря, собор в синих фресках на синем небе, могилу Пожарского, аптекарский огород… Напротив главных ворот был Смоленский собор или как-то так. О нём речь шла в прошлой радиотрансляции. Улица Ленина… Петушки на палочке по двести пятьдесят рублей. Огромные петушки. Петухи, петухищи… Цветные как радуга и сладкие как сахарин. И липкие… Гоша потрогал лоб, он тоже был липким. Опустив руку, которой он ощупал свою голову, он осознал, что стоит во дворе перед крыльцом. Он словно телепортировался, а не проходил ногами путь. Он не фиксировал свои движения. На траве вокруг него таял седой тонкий иней. Как будто кто-то дыхнул на весь мир ледяной ангиной, но тут же включил обогреватель. Не лихорадка. Это была не лихорадка, а какая-то десятиминутная зима. В августе. Наверное, такое бывает. Не вернуться ли к соседу? О чём говорит его ВАЗ? И ещё что-то было про соль… Гоша присел на высокий обрезок ствола, поставленного на попа, на котором он мечтал начать колоть дрова. И начал было, но тут же выяснилось, что дрова колют не топором. Не получается топором. Для этого действия нужен специальный колун, с длинной ручкой. Гоша ещё раз потрогал лоб, влажный, но обычной неощущаемой температуры и решил сходить к соседу с новым поводом – спросить колун. В этот момент внутри дачи раздался отчётливый сигнал чего-то важного и музыкального, чего Гоша не слышал, кажется уже много дней. Звонил телефон. Через пару прыжков он уже был в руке.

«Привет, я… да, у нас здесь со связью не очень, помнишь… да… я хочу сказать, что… извини перебью, не помнишь была у деда радиола, такое радио на ножках, да… она работала? Нет, я нормально питаюсь. Нет. Нет, послезавтра приеду на автобусе. Мне осталось с парником закончить и газовый баллон отключить. Я не забуду… А что радио? Да. Ещё, знаешь, погода… Нет не жара, то есть и жара и не только жара… А… У вас дождь? А у нас, э… Не помню, посмотри на столе. В верхнем ящике, нет в среднем. Я оплачу как приеду. А радио когда-нибудь работало? А. Понял. У деда не спросишь… А, слушай, как зовут соседа, того, что старые машины чинит и в ряд расставляет? Палыч? А что Палыч, Иван Палыч или Михаил? Ясно. Нет. Нет, просто часто вижу его, как-то неудобно. Нет… Да, передам и спрошу. На пятичасовом. Могу и раньше, конечно. Не забуду. Закрою. Выключу. Отключу. Смажу. Оставлю. Ну, что ты как с маленьким. Верну. Помехи пошли какие-то… Ладно, уже плохо слышу, я понял. Пока. На одиннадцать часов тогда. Захвачу, если влезет в рюкзак. Всё, не слышу почти. Пока».

Мобильник буквально раскалился к окончанию разговора и Гоша зашёл в кухню чтобы положить устройство на стол. В зарядное не рискнул вставлять, ещё перегреется. Взорвётся. Может же аккумулятор взорваться? Может же радиола взорваться? Может же голова взорваться? Может же взорваться что угодно и когда угодно. Гэ – годно. Гоушан доел что-то безвкусное, выпил воды и смотрел через окно кухни как полностью растворился в траве иней, став сперва росой, а затем соком растений. Переодевшись и переобувшись, он вышел в сторону Палыча ради попытки разобраться в бушующей вокруг аномалии. Ответить на вопросы, отчего без соли не солёное, без колуна – не колется, чудит природа без чуда и сколько можно слушать этот радиоспектакль. Палыч, Палыч, Палыч, не забыть пока дойду. Без имени просто Палыч. Не Сергей.

Палыч виднелся на дороге. Он был бодр и результативен. Носил из сарая к машинам покрышки и что-то обёрнутое в целлофан. Складывал это между «Жигулями» и «Москвичом» и довольный растущей массой предметов отправлялся в сарай за новой порцией.

– Привет, Палыч! Извини, я вот не дошёл до тебя сначала, дела появились, мне звонили, срочный звонок из города. Мне нужно было позвонить. Сейчас дошёл. Палыч, у тебя есть колун? – Гоша начал с козырей и весьма уверенно стоял рядом с соседом, готовый даже помочь ему с ношей, если необходимо.

Палыч, улыбаясь положил на землю коробку полную пластиковых ёмкостей от автомобильных жидкостей и своим широким полным зубов ртом сказал: «Охламон и оболтус!».

Наступила небольшая пауза, после чего Палыч повернулся и ушёл в сарай.

– Охламон и оболтус! – он произнёс громче удаляясь в глубину своего двора и в знак того, что эта информация важна поднял правую руку вверх, а не ней оттопырил из кулака указательный палец.

– В смысле? – Гоша произнёс, но понял, что сосед его не услышит, – В смысле охламон? – выкрикнул он за калитку.

Палыч вернулся с канистрой, поставил её к коробке и улыбаясь, так медленно, сказал показывая на «Жигули»: «Ох-ла-мон. И оболтус». Далее он стоял, ожидая какой-то реакции Гоши.

– Палыч, я хотел попросить соль. И колун. Дрова колоть. Попробовать колоть. И солить что-то. Есть у тебя?

– Охламон.

– Палыч? Я охламон?

– И оболтус!

– Э-э-э, Палыч, мы мало знакомы. Я тогда может пойду, раз тебе некогда. Тётка привет передавала.

– Охламон? И… Оболтус! – Палыч улыбнулся ещё задорнее и не уходил снова в сарай.

– Охламон, – он показал ладонью неопределённо, то ли на «Жигули», то на коробки рядом.

– Палыч, у тебя мобильный работает сейчас?

– И оболтус.

– А, радио? Ты радио в машине слушаешь или в телефоне, или у тебя радиоточка? Слышно что-то? Новости?

– Охламон… оболтус…, – Палыч сплюнул на пыльную землю и ушёл за дом.

– В общем от тётки привет, я пойду тогда, – Гоша заглянул за изгородь, как бы ожидая увидеть ещё кого-то достойного звания охламон и оболтус. Посмотрел за машинами и даже сделал пару шагов навстречу трактору «Беларус». Никого не было. Только из глубины участка Палыча донеслось злобное, словно он уронил на ногу наковальню: «Оболтус! Охламон!».

Гоушан прекрасно знал эти слова, они даже входили в перечень его любимых заимствованных русским языком древних слов. Он семинар проводит в ВУЗе по этим словам. Он дипломы проверяет по этимологии подобных слов. Услышать их от Палыча, механика, соседа, дачника. Это странно. Казалось, что он не обзывается, а словно что-то пытается донести до Гоши. Охламон и оболтус… Охламон, предводитель толпы, человек из толпы, знает ли Палыч греческий? Чушь. Что он хотел сказать? Оболтус. Обол. Минимальное жалование, монета, пособие, человек живущий на минимальную выплату. Ущербный римлянин. Оболтус, ясно. Кто оболтус? Гоша? Какой необычный выбор слов для бывшего колхозника или механика. Или просто дачника. Пыльная дорога ложилась под ноги и закруглялась к даче. Охламон, хм…

Гоушан почти дошёл до своего забора, как ему перебежал дорогу чёрный кот. Может быть не полностью чёрный, может и кошка, но перебежал внезапно, как бывает перебегают чёрные коты в советских комедиях. Гоша остановился всего на секунду. Продолжив идти и открывая калитку, он не переставал размышлять о двух своих неудачных походах к соседу. Ничего-то он не узнал и не получил в результате. Кот этот ещё. Желая завершить мысленную экспертизу и перейти к чему-то сельскохозяйственному и полезному в эти последние дни отпуска, Гоша выдохнул, произнеся вслух: «Коуть». Услышав это от себя, Гоша испугался, потому что сказать он хотел что-то вроде – ничего страшного, дела не ждут – или – чёрт с ним с соседом. Но сказал он неизвестное слово «коуть». Гоушан тихо стал шептать разные другие слова, намереваясь назвать предметы вокруг или посчитать по десяти, но из него выходило только: «Коуть, коуть, коуть…». Это было как-то связано со встречей с котом, с чёрным котом минуту назад. Это было как-то коуть со встречей с коуть коуть назад. Это коуть как-то коуть коуть с коуть коуть назад. Коуть коуть коуть коуть коуть коуть коуть…

Гоша спрятался от своих слов «коуть» на чердаке, накрыв своё тело старым пледом и пнул ногой радиолу, прямо в «Берлин», в фасад жёлтых цифр, ожидая, что та начнёт с ним говорить. Заполнит думательную часть головы и вытеснит новое слово. Вместо звука радиолы, снизу из-за стены, похоже, что с дороги, доносился крик. Звук бежал мимо Гошиной дачи начавшись слева, от деревни, и унесся, исчезая справа в стороне леса. Это был крик соседа: «О-хла-мооооон!». Гоушан взялся руками за голову и попытался засунуть её между коленями сидя на полу, опираясь спиной о стену. Голова не то чтобы не лезла, скорее спина Гоши не могла так согнуться чтобы спрятаться ушам за колени. А ведь в детстве это было возможно. Ведь раньше он мог прятаться от всего ужасного то под столом, то под покрывалом, то между собственных коленей. Головой – гэ. Коуть больше не возвращался. Крик соседа больше не возвращался. Молния и гром без дождя тоже отсутствовали. Пока всё было спокойно, Гоша решил собирать вещи и идти к автобусу. Он подождёт его на остановке. Переночует там. Укроется пальто. На остановке нет радиолы и жары, там всегда хорошо ловит сеть телефон. Помнится, там даже 4ГЭ. А что если бежать прямо сейчас? А что если поехать на велосипеде, так быстрее… Велосипед можно спрятать в кустах за остановкой и весной снова найти, смазать и поехать на нём к даче. Это же прекрасная идея! Это же выход! Тут Гоша распрямился, сидя, не вставая, перестал корячиться с головой и коленями. Ему стало сразу легко и свободно. Все члены расслабились. Спина перестала скрипеть. Вены на голенях успокоились. Колени хрустнули и вытянулись на полу. Пальто свернулось кульком и упало рядом с Гошей. Тому оставалось лишь немного коснуться его головой, свободной лёгкой головой и только на минуточку опустить веки. И выбрать себе сон.

«Вспоминали разумеется постоянно. Каждый дополнял картину своей выдумкой, а может правдой. Лично я припомнил только как не включался пылесос. Вот не включался и всё. Кнопка горела, сеть была, а пылесос не включался, не гудел абсолютно. Но другие из нашей компании нарассказывали как поэты. У них и старые сайты вдруг открывались вместо Яндекса, с 1999 года, плоские с 8-битной музыкой. И мобильники у них сами звонили, а потом разряжались за десять секунд. Разное говорили. В целом все согласились, что оно давало нам знаки. А мы не видели. Если видели – не понимали. Если понимали – каждый своё. Всё как в том анекдоте. Саша, я в общем что хочу тебе сегодня сказать. Это судьба. Ты – там. Я – здесь. Я верю, что ты выкарабкаешься. Сам говорил мне, помнишь, выживает не сильнейший или умнейший, выживает самый приспособленный. Гибкий, то есть, настороженный, впитывающий новые знания. С этим у тебя проблем никогда не было. Если бы ты захотел, мог бы кучу языков выучить или разными профессиями овладеть. Просто пока зарплата капает и жизнь проходит в высотке-офисе среди молодых красавиц никто не чешется. Мне пришлось теперь начать. И ты начал, уверен. Знаешь, никого не жалко, ни своих, ни чужих. Жалко только, что приходится теперь убивать за место под так его солнцем и жалко, что мы не вместе. Остальное – гори огнём. Хотя знаешь, не только пылесос. Помнишь, у меня голова болела как-то особенно сильно за неделю до моргания? Ничего не помогало. И страшная усталость, астения. Может это тоже было оно? От него? Ты ещё мне говорил про мои страдания и апатию – Федя, Федорино ты горе…».

Гоша слушал с закрытыми глазами. Гэ. С ними же, с закрытыми, он догадался что уснул и что сейчас уже ночь. День и вечер он проспал на чердаке. Биоритмы его сбились и похоже, что человек стал не властен над тем, когда есть и спать. Радиола гремела мужским актёрским баритоном. Всё тем же, без саундтрека, названия и «роли исполняли…». Спектакль не кончался. Гоша не открывал глаза пока трансляция не стихла и не начало доносится природное эхо какой-то возбуждённой жабы со двора. Кворкание её было пушечным и никак не смолкало. Не было на её душу ни аиста, ни журавля. Она раздражала сильнее радиолы. Звук распространялся необычно. Жаба словно сидела в голове у Гоши и была величиной с лошадь. Этот невидимый и бесполезный воздух проводил звук не так, как раньше. Не так, как в момент шёпота студентов на задних рядах лекционного зала. Гоша постучал ногой по стене чердака, отчего-то решив, что это испугает жабу во дворе. Хотя, что может испугать жаболошадь? Совпадение или нет, но наступила после его ударов полнейшая тишина. Тогда он открыл глаза. Темнота от этого никуда не исчезла. Выбираясь на ощупь вниз, не с первый попытки зажёг он свет и нашёл воду. Пить хотелось невероятно. Часы стояли. Телефон сдох и не реагировал на тыканье в него зарядки. Из окна не определялся ни один огонёк в домах деревни. По ощущениям была середина ночи. Гоша бродил в поисках наручных часов, но не мог их найти. Наконец, после похода в туалет, он, превозмогая ту самую слабость, что свалила его на чердаке стал собирать рюкзак, запирать окна, отключать газовый баллон. Время уезжать с дачи домой. К понятной городской жизни без радио и сумасшедших соседей. К студентам и дипломным работам. К простой жизни под вечно скрытым в облаках города Гэ солнцем. Бежать в привычную ему среду обитания.

Как бы ни торопился Гоушан, за сборами его застал рассвет. Теплица была закрыта уже при полном свете, а дом принял замок, когда на шею Гоши лёг тёплый луч с неба. Ускоряться не выходило. Человек уснул усталым, проснулся таким же и еле-еле переступал через плотный сопротивлявшийся движению воздух. В небе не было птиц, под ногами ящерок и пауков. Они тоже устали. Никто и ничто не спорил сегодня с природой, с преградой из самого воздуха, а вернее, как показалось Гоше из света. Свет мешал ходить и собирать вещи. Он стал тяжёлым и жирным. Вязким, липнущим к волосам. То и дело проводя по лицу ладонью, избавляясь от досадного жужжащего фотона, Гоша сделал все дела, но решил не брать рюкзак. Сил тащить его не осталось. Он лежал камнем, освещённый желтизной, придавшей ему дополнительную тонну килограммов. Лежал и не вздымался на плечи. Пусть лежит, постановил Гоша. Пусть его съест свет. Пусть он выцветет до состояния пыльной земли.

Сев на велосипед, всадник запустил маховик движения и выехал из калитки. Понимая, что останавливаться нельзя, он всё же по какой-то тупой традиции из времён, когда свет не был таким сложным и твёрдым, обернулся на дом от дороги. В тот момент кроме дома с закрытыми окнами, на Гошу посмотрело и солнце. Ему предстояло крутить педали от него, принимать свет спиной. Что ж. Неизвестно что лучше, толкать этот жирный воздух к солнцу или от него. Может быть «от него» будет легче. Гоушану будет помогать солнечный ветер? Дачник задержался ещё на пару секунд, вспоминая что-то… Но вспомнил только как сильно он устал.

И тут солнце моргнуло…