Czytaj książkę: «Вторая мировая война»

© Переслегин С. Б., Гончаров В. Л., 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

Памяти Руслана Исмаилова.

Предисловие авторов

9 мая 1945 года Вторая мировая война ушла в историю. В течение нескольких последующих лет она превратилась в средство конструирования этой истории, в инструмент для создания мифов – и остается им до сих пор.

Мифом стала даже дата окончания войны. Дело в том, что первый раз капитуляция Германии была подписана 7 мая 1945 года в городе Реймсе – с условием, что боевые действия будут прекращены к утру 9 мая. Помимо представителей США и Великобритании, документ подписал и советский представитель при союзном командовании генерал Суслопаров (правда, сделал он это без санкции из Москвы, на свой страх и риск).

Однако Сталин заявил протест, и Реймсская капитуляция была официально объявлена «предварительной» – какой она фактически и являлась по сути своих условий. После этого в ночь с 8 на 9 мая в Берлине состоялась официальная церемония подписания безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Только теперь сопротивление прекращалось немедленно (то есть тогда же, когда это и было предусмотрено в Реймсе). Подписи под актом были поставлены в 23:30 по берлинскому (то есть среднеевропейскому) времени. В Москве, находящейся значительно восточнее Берлина, стрелка часов уже миновала полночь, и наступило утро 9 мая. В этой связи Европа празднует День Победы 8 мая, а Россия и страны бывшего Советского Союза – 9-го, по своему поясному времени.

Настоящая книга отличается от многих тысяч работ о самой великой мировой войне только в одном: авторы признают неразрывное единство «документа» и «мифа» – и анализируют прошлое, опираясь на это единство.

Нет, речь идет не о том, чтобы уравнять документ и легенду, факты и мифологию либо же заменить историю одним из мифов. Цель этой книги в другом: рассмотреть сопровождающие войну мифы как неизбежный и неотъемлемый элемент ее истории, понять их происхождение и – что гораздо важнее – степень обратного воздейстивия мифов на историю войны. Мы подробно разберем некоторые мифы, проверим их «на прочность» по документам и даже поэкспериментируем с их созданием.

Важно понимать, что миф невозможно создать на пустом месте. Для его возникновения всегда должны существовать какие-то предпосылки – иногда настолько веские, что миф следует рассматривать как альтернативную версию истории и изучать его содержание настолько же тщательно, насколько мы пытаемся вскрыть ход событий по документам. Авторам знакомы случаи, когда попытка на основе реальных событий и фактов создать заведомый «фейк», имеющий целью исключительно умственный эксперимент (или розыгрыш), приводила к неожиданному открытию: придуманные события имели место в действительности!

Более того, бывало, что заведомо конспирологическая теория внезапно получала документальное подтверждение: не что было именно так – но что действительно происходило нечто подобное… а главное – столь же невероятное в общепринятом восприятии. Наиболее известным примером такого «сбывшегося мифа» является провокация японского нападения на Перл-Харбор, которую мы разберем в соответствующей главе.

Наконец, не является секретом, что история – это в первую очередь интерпретация. Один и тот же набор фактов можно уложить по-разному, создав разные трактовки и сделав из них противоположные выводы. Историки, в первую очередь военные, знают это особенно хорошо. Еще в начале 1950-х адмирал Исаков в предисловии к переводу американского сборника документов «Война на Тихом океане» отмечал парадоксальный на первый взгляд факт: «В наши дни под большое сомнение ставится общепринятое утверждение о „проверке временем“, согласно которому с течением лет исторические исследования все более приближаются к истине по мере накопления новых данных… Во многих случаях более ранние научные публикации по Второй мировой войне относительно объективнее освещают события» – ибо содержат более свежий взгляд, не подверженный последующим трактовкам и искажениям.

Кроме того, ценность самых ранних публикаций еще и в том, что они излагают ту картину, которая виделась участникам событий, – то есть наиболее адекватно отражают Реальность, в которой эти люди существовали. А без максимально полной реконструкции Реальности невозможно понять причины решений и действий людей, в ней существовавших…

Ни для кого не секрет, что история не только «сюжетна», но и «личностна». Любые исторические события не только образуют стройную цепь причинно-следственных связей – они неотделимы от характеров людей, которые эту историю творили. Зачастую суть тех или иных событий невозможно понять, не создав психологического портрета их ключевых участников. При этом крайне опасно оперировать предубеждениями, «заглядывая в конец учебника» и отталкиваясь в своих оценках от уже известного финала событий.

Так, быстрое падение британской крепости Сингапур в феврале 1942 года было в немалой степени обусловлено неудачными действиями командира 22-й австралийской бригады Гарольда Тейлора, который под натиском японцев раз за разом отводил свои батальоны без приказа и регулярно терял управление войсками. Возникает соблазн представить его безответственным и некомпетентным трусом, уверенным, что чин бригадира спасет его от трибунала.

Среди британцев такие командиры действительно были – достаточно вспомнить бригадира Никольсона, в мае 1940 года после лишь двух дней сопротивления сдавшего в Кале свежую 30-ю пехотную бригаду, или же кэптена Бойер-Смита, который в апреле 1941 года прямо нарушил приказ адмирала Каннингема: со своими крейсерами двигаться в греческий порт Каламата для эвакуации отошедших туда британских войске. Но кэптен повернул обратно, мотивировав это наличием в море итальянских линкоров – которые в это время на самом деле отстаивались в Таранто. Единственным наказанием ему стало списание на береговую должность до конца войны. Бригадир Никольсон, напротив, был объявлен героем, – ибо в период поражений стране требовались герои. Он наказал себя сам, покончив самоубийством в немецком плену: выбросился из окна.

Однако вернемся к бригадиру Тейлору. Обращение к его биографии рисует совершенно иной портрет. Ученыйхимик, доктор наук, крупный специалист в области судебной медицины, в годы Первой мировой он проявил себя храбрым офицером – но в 1942-м оказался непригоден к командованию боевым соединением в экстремальной обстановке, где требовались железные нервы… либо изрядная доля равнодушия к людям и ситуации. Зато в японском плену, в условиях куда более экстремальных, но не требующих быстрого принятия решений, Тейлор проявил себя с самой лучшей стороны: организованная им школа помогла пленным солдатам мобилизовать свои внутренние силы и перенести тяготы жизни за колючей проволокой…

Итак, любое историческое событие можно трактовать едва ли не противоположным образом: нерешительность принять за трусость, трусость превратить в героизм, а героя обвинить в трусости. И созданная один раз трактовка впечатывается надолго, чтобы подвергнуть ее сомнению, приходится прикладывать неизмеримо большие усилия.

* * *

Мы не ставим перед собой задачи рассказать в одной сравнительно небольшой книге обо всей Второй мировой войне. Сделать это невозможно, а немногочисленные попытки как-то «уложить» всю войну под одну обложку, в том числе и предпринятые такими профессионалами, как Курт Типпельскирх и сэр Бэзил Генри Лиддел Гарт, привели лишь к появлению неудобочитаемых томов энциклопедического формата.

Представляемая вашему вниманию книга представляет собой набор очерков, в которых события 1939-1945 годов рассматриваются как «приключения стратегии»¹. Для очередного издания текст книги был кардинально переработан и существенно дополнен. В ней появилось несколько новых глав, были добавлены иллюстрации и карты, полностью изменилась структура и концепция Приложений. Однако главная ее задача осталась той же: показать историю войны как набор связанных друг с другом сюжетов, каждый из которых мог иметь свои альтернативные варианты. Вдобавок большинство из этих сюжетов к настоящему времени обросло мифами, предубеждениями и просто неверными или предвзятыми трактовками, затеняющими суть событий. Разобраться в этой сути, распутав цепочку событий, – занятие, вполне достойное Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро или Ниро Вульфа.

Книга рассчитана в первую очередь на читателя, лишь в общих чертах знакомого с военной историей вообще и «эпохой тоталитарных войн» в частности. Да, конечно, Вторая мировая входит в школьный курс истории, про нее пишутся романы и снимаются фильмы – и хорошие, и плохие. Вспомним советский «Караван PQ-17»: в огромной зале идет совещание высших руководителей Третьего Рейха.

Присутствуют Гитлер, Геринг, Редер и Шнивинд. И все! Ни стенографистов, ни адъютантов, ни порученцев. «Рейхсмаршал, включите, пожалуйста свет. А гросс-адмирал пусть пойдет и нарежет бутерброды!»…

Впрочем, этот фильм, снятый по роману Валентина Пикуля, в свою очередь написанному по мотивам известного исследования Дэвида Ирвинга, – далеко не худший вариант. «Перл-Харбор» и «Спасение рядового Райана» также претендуют на роль аутентичных пособий по истории Второй мировой войны. Как и более старое «Средиземноморье в огне», где английский эсминец уходит, «изрядно пощипанный, но не побежденный», получив столько прямых бомбовых попаданий, сколько хватило бы, чтобы три раза пустить ко дну весь британский Средиземноморской флот. Что это, как не мифы, – или, если угодно, альтернативная история, при этом принимаемая большинством как абсолютно реальное прошлое.

И тут мы впрямую подходим к спорам вокруг недавнего фильма «Двадцать восемь панфиловцев» – о правомерности изображения в художественном произведении событий, заведомо противоречащих документально подтвержденным фактам. Казалось бы: художественный кинофильм не обязан следовать документам! Однако очень многие восприняли показанное на широком экране как равноправную альтернативу, которая способна заместить изложение реальных событий и едва ли не попасть в учебники истории. И нельзя сказать, что такое опасение совсем не имеет под собой оснований…

Впрочем, мы смеем надеяться, что даже искушенный знаток Второй мировой, старательно обозначающий самолеты «Мессершмитт» буквенным индексом «Bf» и знающий, каким шагом вперед была замена танка Pz. IIIG на Pz. IIIJ, также сможет найти в наших очерках немало пищи для размышлений.

Авторы исходят из того, что история принципиально альтернативна. Далеко не всегда Текущая Реальность складывается из самых вероятных событий. Неосуществленные варианты, возможности, не ставшие явью, продолжают существовать – образуя «подсознание» исторического процесса, «дерево вариантов» того Настоящего, в котором мы живем. В ходе событий это «историческое подсознание» неизбежно воздействует на его участников, подталкивая их к принятию тех или иных решений. Именно поэтому максима «история не имеет сослагательного наклонения» не только бессмысленна, но и глупа. Живая история всегда сослагательна, вероятностна – ибо любой ее актор обладает свободой воли и всегда делает выбор лишь одной из набора доступных ему альтернатив. Но он действует под воздействием той картины событий, которая стоит перед ним в момент выбора, а не видится просвещенному историку много лет спустя.

Но и сейчас все неосуществленные возможности продолжают воздействовать на нас, образуя контекст – а может, и бэкграунд окружающего нас мира. И, конечно, невозможно понять суть стратегии, а тем более разобраться в ее приключениях – или злоключениях? – оставаясь вне контекста, в котором существовала мысль полководца – причем еще тогда, когда наше Настоящее было лишь одним из альтернативных вариантов Будущего.

В некоторых случаях нам придется, следуя примеру шахматистов, вести анализ сразу на двух стратегических «досках», сличая Текущую Реальность с той, которая возникла бы, если…

Часть первая. Европейский пролог

Сюжет первый: кто и почему?

Век – это не обязательно сто лет. Принято считать, что XIX столетие началось в 1789 году, а закончилось в 1914-м, залпами Первой мировой войны. Следующий век, XX, занял всего 77 лет – до падения Советского Союза, рожденного Первой мировой войной. Но в этот исторически короткий период уместились три мировые войны, две научно-технические и несколько социальных революций, выход человечества в космос и овладение ядерным оружием.

Период, иногда называемый «веком тоталитарных войн», – это расцвет индустриальной фазы развития цивилизации, а также начало ее гибели. Индустриальное производство всегда кредитно: деньги на строительство завода расходуются раньше, чем этот завод даст (а тем более продаст) свою продукцию. Поэтому индустриальная экономика не знает «застойных» равновесных решений: она либо расширяется, либо сталкивается с катастрофическим кризисом неплатежей – что мы можем наблюдать сейчас. Вот почему индустриальные государства непрерывно борются – сначала за рынки сбыта, потом (желая сократить производственные издержки) – за источники сырья.

Если мир поделен, первоочередной задачей является вовсе не его новый передел – хотя в рамках национальных государств проблема контроля над рынками стоит достаточно остро. Но важнее другое: поиск экономического пространства, пока свободного от индустриальных отношений. Такое пространство необходимо мировой экономике для того, чтобы сделать очередной шаг развития.

«Эпоха тоталитарных войн» стала разрешением нестерпимого противоречия между конечностью земной поверхности и постоянным расширением мировой экономики. Каждая из войн позволяла «на законных основаниях» поглотить и уничтожить огромный объем индустриальной продукции.

Глобальная война сама по себе явилась хотя и негативным, но огромным рынком. Умело играя на нем, Соединенные Штаты Америки за четыре года превратились из должника в мирового кредитора. Глобальная война приносила огромные разрушения, причем не только в физическом, но и в информационном пространстве: промышленная продукция не только расходовалась (боеприпасы) или уничтожалась (сооружения), но и стремительно устаревала морально.

Тотальные войны играли роль высокотехнологичного дезинтегратора промышленности.² Эти войны в значительной мере способствовали прогрессу – и не только «негативному» – в производстве вооружений. Значительно повысив связность мира³, они поставили под сомнение такую форму организации общества, как национальное государство. Если Первая мировая вызвала подъем национальных государств Европы (а заодно и вспышку злокачественного национализма), то Вторая как минимум внешне обозначила противостояние между группой националистических государств и союзом «интернационалистических» держав, стремящихся распространять свои ценности и свое влияние далеко за пределы государственных границ и национальных ареалов.⁴

Второй составляющей конфликта стало столкновение цивилизаций, а по сути – форм структурирования общества и управления им. Великобритания и США, материалистические, рациональные, демократические, меняя политические конфигурации, воюют то с оккультной, магической цивилизацией Германии (по М. Бержье, «нацизм – это магия плюс танковые дивизии»), то с коммунистическим Советским Союзом, взявшимся из подручных материалов строить «царство Божие на Земле», то с синтоистской Японией, опирающейся на лозунг «Дух сильнее плоти» и бросающей против лучшей в мире противовоздушной обороны отряды «камикадзе». Рационализм как форма бытия сражался с иррационализмом, комфорт – с воинской славой. Когда американский авианосец «Йорктаун» было необходимо срочно отремонтировать, чтобы бросить его в решающее сражение, то среди поврежденного оборудования, замена которого была признана жизненно необходимой, оказался автомат по производству газированной воды.

Можно найти и еще одну составляющую – столкновение стратегий.

Сражались морские державы против сухопутных. Сражался советско-германский стиль ведения войны, с его акцентом на красоту операции, с англо-саксонским, опирающимся на превосходство в ресурсах и высшую «большую стратегию», искусство выигрывать мир.

«Эту картинку можно раскрашивать в разные цвета».⁵ Не нужно только искать в тоталитарных войнах XX столетия борьбу добра против зла, цивилизации против варварства, безоружных демократических государств против готовых к войне безжалостных агрессоров.

В современной картине мира Второй мировой войне отводится роль «наглядного урока», рассказывающего о неизбежности поражения бесчеловечной фашистской Германии, дерзнувшей поднять руку на «свободные народы». Этакий Дж. Р. Р. Толкиен в голливудско-новозеландской проекции.

Увы, все обстоит гораздо сложнее. По сути, все три цивилизации, сражавшиеся между собой во Второй мировой войне, одинаково неприемлемы для современного человека.

Гитлеровская Германия – это национализм и антисемитизм в самых грубых, первобытных формах, это борьба с университетской культурой и костры из книг, войны и расстрелы заложников.

Сталинский Советский Союз представляется системой, отрицающей гуманизм ради цели и тяготеющей к средневековым социальным импринтам (вплоть до инквизиции и крепостного права).

Для демократического Запада, «владеющего морем, мировой торговлей, богатствами Земли и ею самой», типичны отвратительное самодовольство, национальный и социальный расизм⁶, абсолютизация частной собственности, стремление к остановке времени и замыканию исторической спирали в кольцо.

С другой стороны, Рейх – это гордый вызов, брошенный побежденным торжествующему победителю, квинтэссенция научно-технического прогресса, открытая дорога человечества к звездам. СССР – уникальный эксперимент по созданию социальной системы с убывающей энтропией, вершина двухтысячелетней христианской традиции, первая попытка создать общество, ориентированное на заботу о людях и их личностном росте. Наконец, Запад вошел в историю как форпост безусловной индивидуальной свободы – материальной и духовной.

Безоговорочный успех одной из этих цивилизаций является бедой для человечества, гибель любой из них – невосполнимая потеря. И, анализируя события Второй мировой войны, надлежит всегда об этом помнить.⁷

Победа антигитлеровских сил опиралась на неоспоримое материально-техническое превосходство на поле боя в сочетании с количественным перевесом – и это обстоятельство вытекало из самой логики Второй мировой войны как конфликта цивилизаций. Завершающая стадия войны стала первым, но не последним примером применения на практике «доктрины Дуэ», предусматривающей отказ от борьбы армий (где всегда «возможны варианты») в пользу методичного и совершенно безопасного для сильнейшей стороны уничтожения городов. Города Европы по сей день не до конца залечили раны, нанесенные бомбардировками и обстрелами 1943-1945 годов.⁸

С чистыми руками в этой войне не воевал никто.

Захватывая города и земли, гитлеровцы устанавливали режим жесточайшего террора и немедленно разворачивали программу уничтожения евреев, цыган, душевнобольных (поголовно) и всех остальных (выборочно). Советские войска принесли в Европу марксизм в сталинской интерпретации, борьбу с «врагами народа», массовые депортации и грабеж собственности в невиданных пределах. Англичане и американцы несли освобожденным народам «дивный новый мир», густо замешанный на двоемыслии, уничтожающий любую «цветущую сложность», в котором последним аргументом всегда оказывалось насилие – в том числе культурное и экономическое. Пожалуй, один лишь Д. Маршалл, начальник штаба американской армии, не справившийся со своими военными обязанностями, оказался на высоте положения – как политик, разглядев в мертвой Франции и истекающей кровью Германии будущих архитекторов единой Европы.

Сюжет второй: от Версаля до Глейвица

Короны на мостовых

Первая мировая война завершилась масштабной социальной и культурной катастрофой. Австро-Венгрия прекратила свое существование. Оттоманская империя распалась, была оккупирована и раздергана на куски. Германия лишалась восточных провинций, Эльзаса и Лотарингии, выдала победителям флот, уничтожила авиацию, ликвидировала военное производство. Россия утратила социальную целостность, на ее просторах бушевала революция. Франция была полностью обескровлена, Великобритания потеряла финансовую независимость. Даже Соединенные Штаты, сравнительно слабо пострадавшие от войны, оказались неготовыми к неизбежному послевоенному экономическому кризису: их ждали голодные «марши ветеранов» на Вашингтон.

Европа голодала. Пришедшая из Юго-Восточной Азии эпидемия гриппа-испанки унесла новые миллионы человеческих жизней. Все происходило буквально по предсказанию Энгельса: «Крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым, и нет никого, чтобы поднять эти короны…»

В этой ситуации все зависело от того, смогут ли правящие элиты предложить своим народам внятный формат существования, объяснив, во имя чего были принесены военные жертвы, и какая есть гарантия того, что глобальная война не повторится.

Первый «ход» был за союзниками. В Версале, Сен-Жермене, Трианоне, Нейи и Севре были заложены основы нового демократического миропорядка, основанного на идее демократии, суверенитета народов и права наций на самоопределение. Много писали и сейчас пишут о грабительском характере Версальского мира, – но ирония судьбы заключается в том, что державы-победительницы и их лидеры действительно стремились к справедливому миру. Увы, Европа издревле представляла собой кипящий «котел народов», структурируемый наднациональными империями. Провести в ней этнически обоснованные границы было невозможно. Необходимость как-то учитывать императивы военной и экономической безопасности вновь создаваемых государств «возводила эту невозможность в квадрат». Руководство союзников сплошь и рядом отступало от принципов справедливости, руководствуясь своими симпатиями и антипатиями, – а зачастую и обыкновенной местью. Как ни странно, это скорее пошло на пользу делу: в совсем справедливо устроенной Европе новая глобальная война вспыхнула бы уже в середине 1920-х.⁹

Советская Россия оказалась вне Версальского миропорядка. Она не стала ни победителем, ни проигравшим, она вообще оказалась вне пространства привычной политической игры. Плохо ли, хорошо ли, но правительство Ленина претворило итоги Великой войны в грандиозное революционное строительство: создавался не режим, даже не государство, а совершенно новая культура. Эта культура, основанная на глубочайшем социальном перемешивании, «включении в историю» тех социальных слоев, которые испокон веку существовали вне мировых событийных потоков, придании едва ли не эсхатологического смысла человеческой деятельности, была в начале XX века, в эпоху «революции масс» (по Ортеге-и-Гассету), очень и очень притягательна для многих.

Германия была разбита на полях сражений, но предпочла этого не заметить. Версия об «ударе в спину» – со стороны собственной социал-демократии или трусливых австрийцев болгар и турок – появилась еще до окончания Парижской конференции. Подписывая Версальский договор, немцы не скрывали, что делают это, лишь подчиняясь силе. Было очевидно, что рано или поздно, но одна из величайших культур Европы найдет возможность противопоставить этой силе свою.

Наконец, на политическую арену Европы вышли Соединенные Штаты, впервые проявившие в годы войны свои возможности. Версальский мир был подписан под диктовку Великобритании, – но американский истеблишмент, отказавшись ратифицировать систему мирных договоров, сразу же дал понять, что старый миропорядок будет пересмотрен.

По крайней мере две державы (Италия и Япония), формально отнесенные к категории победительниц, не получили в Версале того, на что они рассчитывали, и перешли в категорию «обиженных». Изначально нежизнеспособным образованием стала Югославия: власть в этой многонациональной и мультикультурной «мини-империи» союзники передали сербскому правящему дому, проигнорировав интересы и остальных наций, включая хорватов, которые эту Югославию первоначально и создавали. Румыния и Венгрия с самого начала имели взаимные территориальные претензии. Польша, пользуясь благоволением победителей (в первую очередь Франции), сразу же захватила обширные территории Литвы, Украины и Белоруссии, в процессе их колонизации предвосхитив те методы, которые позднее будут использованы нацистами на территории самой Польши… Даже Чехословакия, изначально имевшая репутацию мирной и неагрессивной (хотя в 1918-1919 годах ее войска успели всласть пограбить на территории России), получила населенную немцами Судетскую область – что было залогом неизбежного будущего столкновения с Германией. Одновременно она втянулась в вооруженный конфликт с Польшей из-за Тешинского горнорудного района.

Если до войны Европа была «рабочим пространством» одного, хотя и очень серьезного взаимного конфликта¹⁰, то теперь очагов войны оказалось несколько десятков.

С сугубо формальной точки зрения наименее разрешимой была проблема Восточной Пруссии. Отделенная от остальной территории Германии Данцигским (или Польским) «коридором», эта область обладала отрицательной связностью. Германия не могла ни отказаться от данной территории, ни защищать ее в рамках «позиционной игры на мировой шахматной доске». «Данцигская проблема» стала гарантией будущей европейской войны.

Крушение Антанты

Стремление Германии к возвращению в число великих европейских держав сталкивалось с желанием обессиленной Франции сдержать мир в рамках Версальских соглашений. Великобритания, которая «не имела постоянных союзников, но имела постоянные интересы», пыталась ограничить влияние Франции на континенте, для чего тайно помогала Германии – вернее, закрывала глаза на нарушение Версальских ограничений.

Убедившись в разобщенности Европы и ослаблении воли Великобритании, выразившемся в лозунге «Десять лет без войны», Соединенные Штаты организовали в конце 1921 года мирную конференцию в Вашингтоне.

Это событие стало одним из ключевых в подготовке к будущей войне. Прежде всего был разорван англо-японский союзный договор. Для США это снимало риск возможной «войны на два фронта» с двумя сильнейшими морскими державами мира, а для Великобритании означало существенное ослабление положения империи на Дальнем Востоке. Намекая на возможность кассации военных долгов, Белый Дом заставил британцев согласиться с паритетом морских вооружений. Для флотов великих держав (США, Великобритании, Японии, Италии и Франции) была принята формула 5: 5: 3: 1,75: 1,75, которой должны соответствовать размеры морских сил.¹¹ Сразу же после подписания Вашингтонских соглашений¹² конгресс США принял билль о взыскании с Франции и Великобритании военных долгов в полном объеме, а государственный секретарь Ч. Хьюз официальной нотой объявил о неучастии США в европейской Генуэзской конференции.

Эта конференция была историческим шансом для Европы, но заявление германского министра иностранных дел Ратенау о том, что «здесь нет ни победителей, ни побежденных», было встречено лидерами союзников ледяным молчанием. В ответ «державы-изгои» – Германия и Советская Россия – подписали в Рапалло договор о сотрудничестве. Это соглашение предоставляло Советам новейшие военные и промышленные технологии. Германии оно давало возможность скрыть от союзнической Контрольной комиссии часть программ ремилитаризации страны. Позже обе стороны будут конструировать свою историю в том духе, что эти соглашения не сыграли особой роли в форматировании потока событий, – но тогда, в 1922 году, никто не сомневался в значимости произошедшего.

Считается, что ведущую роль в перевооружении Германии сыграли Адольф Гитлер и руководимая им партия. Вклад нацистов действительно трудно преуменьшить, но их деятельность имела столь очевидный успех лишь потому, что основывалась на прочном фундаменте, заложенном во времена рейхсвера и Веймарской республики.

Союзники, ограничив численность германской армии мизерной цифрой 100 000 человек, попали в неочевидную западню. Дело в том, что немцы получили возможность предъявить ко всем желающим поступить на военную службу самые жесткие требования, отсеивая только первоклассный «человеческий материал». Острая нехватка ресурсов не то что для наступательной – для оборонительной войны с Польшей и Чехословакией вынуждала командиров всех степеней отказываться от столь характерного для армии шаблона, в любой ситуации изыскивать малейшие тактические шансы, учиться переигрывать противника за счет искусства ведения боя. Не будет преувеличением сказать, что именно из-за союзных ограничений немецкая армия выработала свой специфический стиль ведения войны, получивший название «блицкриг».

Рейхсверу не хватало танков и авиации. Эта проблема постепенно преодолевалась: в Германии активно развивалась гражданская авиация, одновременно запрещенные Версалем многомоторные самолеты проектировались и строились в Голландии и в России (соглашение в Рапалло!). Роль танков на учениях первоначально играли автомашины и трактора, иногда даже велосипеды. Это выглядело смешно, – но если французская армия училась взаимодействию с танками главным образом на парадах, то немцы использовали для боевых тренировок любую возможность. И в этом отношении трактора и велосипеды оказали немецкой армии больше практической пользы, чем две или три тысячи «Рено FT», находившиеся на вооружении французов.

К концу десятилетия события входят в фазу нарастания. США, а за ними и страны Европы вступают в экономический кризис невиданных до сих пор масштабов. Франклин Рузвельт, придя к власти, вынужден раскрутить маховик военного производства. Начинается массовое строительство тяжелых крейсеров и эсминцев, в разы увеличивается производство самолетов – как военных, так и гражданских. Растет производство боеприпасов. Резкий рост государственных заказов вызывает цепную реакцию: нужны сталь, алюминий, тротил, двигатели, бензин… Экономика страны медленно и мучительно выходит из кризиса, хотя и очень дорогой ценой.

С 1933 года Соединенные Штаты были заинтересованы в большой европейской войне. Только война способна окупить затраченные ресурсы и превратить экономические потери в капитализацию территории страны.

Тройственная коалиция

На Германию кризис оказал столь же сильное воздействие, как и на США. В начале 1933 года к власти приходит НСДАП, предлагающая внятный рецепт выхода из экономического и политического тупика. «Победа – это воля, – перефразирует Гитлер маршала Фоша. – Германия должна вооружиться, разорвать Версальский договор, вернуть потерянные земли и вновь обрести статус великой державы. А для всего этого надо избавиться от евреев».

Необходимо понимать, что нацисты смогли прийти к власти только в результате своеобразного «коалиционного соглашения». Двумя другими сторонами была германская армия и крупный германский капитал, промышленный и финансовый.

Каждая из этих сил нуждалась в остальных партнерах. Нацисты обладали массовой поддержкой, деловые круги контролировали финансы и промышленность, военные владели силовым аппаратом рейхсвера и обладали традиционным влиянием в элите общества – отставные генералы занимали посты «силовых» министров, входили в руководство большинства политических партий, часто становились канцлерами, а фельдмаршал Гинденбург с 1925 года являлся рейхспрезидентом.¹³

Ни одна из этих сил не могла ни взять, ни тем более удержать власть в одиночку при противодействии остальных. Коалиция же позволяла обеспечить достижение общих целей: внутренней стабильности и развития внешней экономической экспансии, прерванной поражением Германии в Первой мировой войне.

Армии Гитлер обещал возрождение и реванш, а также «жизненное пространство» на Востоке. Новые сельскохозяйственные территории уже не играли существенной роли в экономике, но психологически владение ими было крайне важно для германской военной элиты, значительная часть которой происходила из крупных землевладельцев.

Крупный капитал получил от Гитлера гарантии от революционной национализации, а также обещание всемерно содействовать дальнейшему расширению его влияния в Европе и мире, в том числе и силовым путем.

Безусловно, приоритетность указанных целей, а также взгляды на методы их достижения у описанных группировок сильно различались. Это вызвало борьбу внутри коалиции, не закончившуюся даже с началом Второй мировой войны. В любом случае представления об однородности и «тотальности» нацистского государства сильно преувеличены. Но столь же преувеличено и мнение том, что цели нацистов были только их целями и не разделялись другими ведущими политическими силами Германии.

Другое дело, что и военные, и промышленники изначально рассматривали Гитлера как младшего партнера в коалиции. Их коробили и популизм, и плебейство национал-социалистов; наконец, и те и другие предпочли бы осуществлять собственную власть через своих прямых представителей (какими являлись Гинденбург и Шлейхер, а позже – Аденауэр), а не делегировать ее сомнительному и непредсказуемому союзнику.

Именно отсюда ведут свое начало как «военная», так и «гражданская» оппозиция нацистам. Но и та и другая выступали не против целей нацистов – военные и промышленники пошли на сотрудничество с НСДАП из-за совпадения целей.

Союз армии с нацистами обеспечило именно высшее руководство рейхсвера: командующий сухопутными войсками генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн-Эквордт, начальник Войскового управления (Труппенамт) Курт фон Шлейхер и командующий 1-м военным округом (Восточная Пруссия) генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг. Двое из них впоследствии стали жертвами нацистов – но это не снимает с них вины за последствия их глупости, властолюбия и беспринципности.

Особую роль сыграл фон Шлейхер. Когда в апреле 1932 года прусской полицией были получены доказательства подготовки нацистскими военизированными формированиями вооруженного мятежа, генерал Вильгельм Грёнер, занимавший одновременно пост военного министра и министра внутренних дел в кабинете Брюнинга, издал приказ о запрещении СА и СС. Его заместитель Шлейхер также подписал этот приказ, – но одновременно при поддержке Гинденбурга начал кампанию против приказа, а также впрямую против Грёнера. При этом своей карьерой Шлейхер был обязан именно Грёнеру; теперь же он организовал «вотум недоверия» своему давнему покровителю и непосредственному начальнику. Против Грёнера и его приказа выступил Хаммерштейн-Эквордт, командир 2-й дивизии Федор фон Бок и командир 3-й дивизии Герд фон Рунштедт.

Эта беспрецедентная кампания в итоге привела к отставке Грёнера и всего правительства Брюнинга. Указ о запрете СА и СС был отменен, 1 июня 1932 года новым канцлером стал Франц фон Папен. Военным министром в организованном Папеном «кабинете баронов» оказался Шлейхер, получивший таким образом свои «тридцать сребреников», а на его прежнюю должность был назначен генерал Адам.

Новое правительство не пользовалось популярностью, а сам Папен за согласие возглавить его даже был исключен из своей партии Центра. Тем не менее 20 июля правительство Папена совершило акт на грани военного переворота – в нарушение Конституции оно объявило о роспуске социал-демократического правительства Пруссии. При этом Берлин был объявлен на военном положении, а функции исполнительной власти здесь были переданы командующему 3-м военным округом генералу Герду фон Рунштедту – вновь в числе «спонсоров» прихода нацистов к власти мы видим будущее командование вермахта.

Очевидно, что целью переворота была «зачистка» прусской полиции – той самой, что полгода назад обнаружила подготовку нацистов к вооруженному мятежу. В итоге антинацистски настроенный шеф прусской полиции Зеверинг был отправлен в отставку, а социал-демократы, не желая ссориться с генералами, в очередной раз трусливо проглотили пощечину.

Можно предполагать, что прусский переворот стал репетицией общегерманского переворота, к которому вели дело военные при явном содействии рейхспрезидента Гинденбурга. Гитлеру и нацистам в этом сценарии, как мы уже отмечали, отводилась роль младшего союзника – так же, как позднее это было в Испании с фалангой.

Но не получив массовой поддержки, военные не решались вывести войска на улицы. Поэтому Шлейхер начал переговоры с Гитлером об условиях вхождения нацистов в правительство. Гитлер сразу потребовал себе пост канцлера. Шлейхер не захотел идти на столь большую уступку и поэтому начал параллельные переговоры с лидером левого крыла НСДАП Грегором Штрассером. Именно контакты со Штрассером (а также с руководителем штурмовиков Рёмом) через два года определили судьбу генерала…

В последних числах ноября правительство Папена ушло в отставку, после чего Шлейхер сам занял вожделенный пост рейхсканцлера. Однако позиции его уже пошатнулись – неуступчивостью генерала оказались недовольны как нацисты, так и военные. Политический кризис в стране ширился. В конце января фон Бломберг посетил Гинденбурга и от имени рейхсвера потребовал создания коалиции с широким участием нацистов. 28 января под давлением Гинденбурга Шлейхер подал в отставку, а на следующий день он вместе с Хаммерштейн-Эквордтом и начальником Центрального управления министерства рейхсвера генералом фон Бредовым предложил Гинденбургу назначить Гитлера рейхсканцлером.¹⁴

Это произошло 30 января 1933 года. Военным министром в новом правительстве Гитлера стал фон Бломберг, но уже 1 февраля генерал фон Бредов был смещен со своего постаи заменен генералом Вальтером фон Рейхенау, известным своими симпатиями к нацистам. В октябре 1933 года генерал Адам был отправлен на должность командующего 7-м военным округом, а вместо него начальником Войскового управления стал генерал Людвиг Бек – известный тем, что еще в 1930 году, будучи командиром полка в Ульме, взял под защиту трех младших офицеров, отданных под суд за агитацию против участия армии в подавлении возможного нацистского мятежа.

1 февраля 1934 года Хаммерштейн-Экворд был также отправлен в отставку, а должность главнокомандующего сухопутными силами занял генерал Фрич. Шлейхер более не занял никаких военных постов и 30 июня 1934 года был убит во время «Ночи длинных ножей» вместе с Эрнстом Рёмом, с которым поддерживал активные контакты уже с 1931 года.

Таким образом, нацисты пришли к власти в Германии при прямом участии армии. Однако итоговый расклад оказался не таким, на какой рассчитывало руководство рейхсвера. Как позднее жаловался Эрих фон Манштейн:

«Травля армии, в которой такие личности, как Геринг, Гиммлер и Геббельс, по-видимому, играли главную роль, в конце концов принесла свои плоды. Военный министр фон Бломберг – хотя, очевидно, и невольно – в свою очередь способствовал пробуждению недоверия у Гитлера, слишком усердно подчеркивая свою задачу „приблизить армию к националсоциализму“».

Итак, германский генералитет был недоволен тем, что фон Бломберг слишком активно сдает позиции армии, не пытаясь бороться за доминирование в коалиции. Это усугублялось тем, что нацисты начали формирование собственного рода войск – военно-воздушных сил, которые ранее Германии были запрещены. Шефом «Люфтваффе» стал Герман Геринг – то есть эта структура изначально представляла собой нечто вроде «альтернативных» вооруженных сил, причем сил элитных. Кроме собственно авиации, в состав «Люфтваффе» входили многочисленные наземные структуры – в том числе боевые, включавшие в себя зенитные полки и дивизии, обеспечивающие противовоздушную (а впоследствии и противотанковую) оборону армейских соединений. К началу войны «Люфтваффе» составляли около четверти всей численности вермахта, на их содержание уходило более трети военного бюджета.

Военные постепенно оттеснялись на вторые и даже третьи роли в коалиции. Одной из причин такой ситуации стали внешнеполитические успехи Гитлера. И во время кризисов вокруг Австрии и Чехословакии военное руководство каждый раз сомневалось в успешности задуманного и опасалось реакции стран Запада. Но каждый раз Гитлер добивался своих целей, а Запад шел на уступки – и с каждым этим шагом политическое влияние вермахта падало, а Гитлера и НСДАП – росло.

Естественно, генералы были недовольны, – но ни на одном из этапов этого процесса никто из них не попытался разорвать эту коалицию, хотя бы в форме добровольной отставки. Не потому, что военные не решались выступить против целей Гитлера, а потому, что иных целей у них не было.

Но нацисты демонстрировали больший успех в достижении этих же целей, отчего их популярность в германском народе все более крепла. Выступить против них значило бы пойти против воли Германии. Поэтому все недовольство и все разговоры о мятеже оставались «кухонными» вплоть до 1944 года – да и тогда военные проявили удивительную для германских офицеров нерешительность…

В свою очередь, Гитлер был последователен в выполнении представленной его партией программы: весь конфискованный еврейский капитал фактически целиком пошел на модернизацию армии. В стране был наведен порядок, практически искоренена преступность. При этом за шесть лет нацистам действительно удалось поднять реальный уровень жизни, что обеспечило им безграничную поддержку населения.

Другое дело, что к 1939 году резервы дальнейшего экономического роста (а также конфискованные у евреев средства) оказались исчерпаны. Экономическая ситуация переставала улучшаться, а через некоторое время она неизбежно должна была ухудшиться вновь. Это означало, что Рейх был кровно заинтересован в войне – причем в войне не «ростовщической», а впрямую грабительской.

Германия вновь ввела воинскую повинность, начала официально создавать танки и самолеты. Страна готовилась к войне, – но вот времени для этой подготовки остро недоставало. И по сей день многие историки критикуют руководство «Люфтваффе» за отсутствие внимания к созданию серийного стратегического бомбардировщика. Однако в тех условиях, в которых реально развивалась немецкая авиация, жизненно необходимы были истребители для завоевания превосходства в воздухе, и тактические бомбардировщики, прокладывающие дорогу наземным войскам. Без этого у вермахта не было особых шансов даже в войне против коалиции второстепенных европейских держав. А без тяжелых бомбардировщиков вести войну в Европе было вполне реально. Германия принимала свое решение в условиях острой нехватки ресурсов, и прежде всего времени.

«Мир для нашего поколения»

Для Советского Союза кризис имел противоположное содержание: у страны появилась надежда преодолеть многолетнее отставание в промышленном и технологическом развитии. Принимается программа индустриализации страны и начинается отсчет пятилеток. Очень много написано на тему, что пятилетние планы на самом деле никогда не выполнялись. Так ведь они и не были рассчитаны на выполнение! Сталинский режим был похож на гитлеровский и в том отношении, что умел мобилизовать людей, заставляя их решать заведомо неразрешимые задачи. Этим можно (и нужно) было гордиться, но привычка работать в условиях кризиса с некоторых пор стала играть отрицательную роль – оказалось, что нормально функционирующая, не требующая ежечасных подвигов экономика с определенного этапа все-таки работает лучше.

Тем не менее экономические успехи, достигнутые Советским Союзом к середине 1930-х годов, были весьма впечатляющими. В эпоху индустриализации вошла страна, способная в самом лучшем случае воевать с Польшей. Из этой эпохи вышла военная и промышленная держава первого класса, сразу вступившая в мировое технологическое соревнование.

А вот во Франции и Великобритании уныло тянулась вторая подряд программа «Десять лет без войны». Франция, впрочем, в свободное время и за счет свободных ресурсов медленно строила колоссальную и совершенно бессмысленную в эпоху механизированных войн линию Мажино, название которой вскоре станет нарицательным.

К середине десятилетия война начинает «стучаться в двери». В 1931 году Япония начинает аннексию Маньчжурии, два года спустя она вместе с Германия покидает Лигу Наций. В 1934 году Япония денонсирует Вашингтонский договор. 26 февраля 1935 года Германия формально отбрасывает Версальские ограничения на развитие вооруженных сил. 3 октября того же года Муссолини из Сомали и Эритреи вторгается в Эфиопию. Летом 1936 года военный мятеж в Испании перерастает в гражданскую войну «общеевропейского» масштаба, в которую оказываются так или иначе втянуты практически все ведущие страны Европы, а ее поля сражений постепенно превращаются в испытательный полигон для новейших вооружений Италии, Германии и СССР. В том же году Германия дает весомую пощечину Франции, беспрепятственно введя свои войска в демилитаризованную Рейнскую область. В следующем году году конфликт Японии и Китая окончательно перерастает в большую войну.

28 января 1938 года США принимает новую программу вооружений, 11-12 марта Гитлер присоединяет Австрию, в течение месяца Великобритания и США признают «аншлюс». Осенью этого же года вспыхивает Судетский кризис, ставший первым видимым актом новой большой войны в Европе. Германия провела его артистически – особенно если иметь в виду, что ее танковые силы были еще не в состоянии проводить операции крупного масштаба, а мощь «Люфтваффе» в значительной мере создавалась геббельсовской пропагандой.

Впрочем, союзники, также не готовые к войне, находились в сложном положении. Формально Германия, требуя плебисцита в населенной немцами Судетской области, действовала в рамках версальских традиция «самоопределения» и политики приоритета прав человека. Ее притязания, поддержанные референдумом, смотрелись вполне легитимно.

Но Чехословакии не повезло: она являлась союзником не только Франции, но и Советского Союза, с которым имела договор о военной помощи. Поэтому война за Чехословакию неизбежно означала коалицию Франции и СССР.

Невилль Чемберлен привез в Лондон «мир для нашего поколения», но события продолжали катиться под гору. Весной 1939 года Франко занимает всю территорию Испании, эта страна также оказывается вне Лиги Наций. Одновременно Германия возвращает себе Мемель (литовскую Клайпеду), оккупирует остатки Чехословакии и предъявляет Польше требование вернуть Данциг. Для Великобритании и Франции создается нетерпимая ситуация, но они продолжают борьбу дипломатическими методами. 22 марта появляется совместное заявление о помощи Бельгии, Голландии и Швейцарии в случае агрессии. 27 апреля Великобритания принимает закон о всеобщей воинской повинности. В ответ на это на следующий день Германия разрывает соглашение с Великобританией об ограничении морских сил и денонсирует германо-польский договор о ненападении. 19 мая заключается франко-польский военный союз. А 23 августа Гитлер обеспечивает себе тыл, подписав соглашение в Москве, известное как «Пакт Молотова – Риббентропа».

Этот документ играет ключевую роль при конструировании ряда общепринятых версий истории – на наш взгляд, совершенно незаслуженно. Мы уже проследили, хотя и конспективно, политику великих держав в межвоенный период и можем сформулировать некоторые важные выводы.

Во-первых, политика Германии в этот период была последовательна и ясна: при всех правительствах страна стремилась освободиться от Версальских ограничений, создать конкурентоспособную армию и вернуть утраченное положение в Европе. Нацистский режим выделяется на общем фоне лишь темпами наращивания военной мощи (количество наконец перешло в качество) и социально-националистической риторикой.

Во-вторых, кроме Германии в европейской войне были заинтересованы также Соединенные Штаты Америки и Советский Союз. Для США война была удобным способом возложить на Европу издержки экономического кризиса 1929 года, а для СССР – важным шагом в «собирании» российских земель. Менее очевидно, что польская правящая элита (уже принявшая участие в расчленении Чехословакии) также стремилась к агрессивной войне – по крайней мере, рассматривала подобную возможность как допустимую.

В-третьих, ремилитаризация Германии в неявной форме поддерживалась не только Советским Союзом, но и Соединенными Штатами… а также Британией.

На этом фоне политика Великобритании и Франции выглядит чрезвычайно странной. Главные бенефициары Версаля, по итогам Первой мировой они стали гегемонами Европы и были кровно заинтересованы в сохранении status quo как в Европе, так и во всем мире. Любая война была им невыгодна. Тем не менее они допустили новое возвышение Германии, а в итоге сдали нацистам Чехословакию – оплот и витрину стабильности в Восточной Европе.

Однако необходимо помнить, что гегемонов не может быть два. Вся международная политика интербеллума пронизана соперничеством Англии с Францией, а за пределами Европы – также и с Соединенными Штатами. Ремилитаризация Германии была выгодна Британии, стране, «не имеющей постоянных союзников, но имеющей постоянные интересы». Не имея флота, немцы не могли впрямую угрожать островной державе – зато постоянная угроза для Франции привязывала последнюю к Британии, причем в качестве младшего, зависимого партнера.

Вдобавок Гитлер до последнего момента весьма прозорливо не высказывал претензий на Западную Европу, ограничиваясь требованием «жизненного пространства» на Востоке, – а Восточная Европа была сферой влияния Франции. Британские интересы распространялись в первую очередь на Балканы, которые сами успешно создавали главную угрозу своей стабильности.

Труднее всего понять позицию Франции. Некоторые связывают ее с усталостью после Первой мировой, которая принесла стране слишком большие потери, подорвав ее волю и лишив энергии. Отчасти это действительно так, но куда более важным фактором явилась внутренняя политика. Во Франции были сильны левые партии, и традиционные элиты прилагали поистине невероятные усилия, чтобы не допустить реального прихода к власти социалистов, а то и коммунистов. Этим объясняются метания как во внутренней, так и во внешней политике Франции – от почти заключенного союза с СССР до фактической поддержки Франко в Испании и концлагерей для республиканских беженцев.

Наконец, нельзя забывать и ненависть англо-французских элит к большевизму, о котором не уставала говорить советская пропаганда. Другое дело, что на практике эта ненависть куда больше проявлялась у внешне более «левых» французов – в том числе и потому, что Франция была куда больше связана с антибольшевистскими движениями и режимами, а многие французы серьезно пострадали от отказа большевиков платить царские долги. Англичане же смотрели на ситуацию прагматично: «ничего личного, только бизнес», всегда готовые иметь деловые отношения там, где это приносит выгоду, – и готовые продать ту самую веревку, о которой говорил Ленин именно по поводу торговли с Британией.

* * *

Мы видим, что летом 1939 года война была уже неизбежна. Вопрос стоял лишь, в какой политической конфигурации она начнется. В этих условиях соглашение 1939 года было жизненно необходимо Германии и очень выгодно СССР. Оно позволяло им отсрочить (а в некоторых Реальностях – предотвратить) прямое столкновение между ними, при этом минимальной ценой расширив свои сферы влиянии, в первую очередь за счет сферы влияния Франции.

Тем не менее западные державы всерьез полагали, что Советский Союз не подпишет это соглашение, а современные демократически настроенные историки по сей день считают, что он был не вправе его подписывать. Даже Джордж Оруэлл, считавший Сталина изменником мировому рабочему делу, с некоторым удивлением вспоминал, как был шокирован известием о подписании Пакта.

Если говорить о моральной стороне вопроса, то разве не с Гитлером Чемберлен и Даладье чуть раньше заключили договор о разделе Чехословакии – куда более грязный, нежели пакт Молотова – Риббентропа, да к тому же бесполезный как с политической, так и с прагматической точек зрения? Однако мы видим, что Советский Союз судится с других позиций: даже противники Сталина (такие, как Оруэлл) искренне ожидали от него идеалистического поведения – и были возмущены тем, что большевики повели себя как все.¹⁵

25 августа, через день после заключения российскогерманского договора, британское правительство предоставило Польше гарантии территориальной целостности и заключило договор о военном союзе в случае агрессии. Поезд давно ушел, и этот запоздавший жест был обыкновенной истерикой слабого человека и бездарного политика Невилля Чемберлена, который наконец-то понял, что его обманули. В своем роде эти обязательства уникальны – никогда еще ответственный министр Его Величества не произносил подобного:

«…в случае акции, которая явно будет угрожать независимости Польши и которой польское правительство сочтет жизненно важным оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества сочтет себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах».

По букве и духу этого документа вопрос о вступлении Великобритании в войну должно было решать правительство Польши!

В тот же день умный и проницательный Д. Ллойд-Джордж обратил внимание Чемберлена на это обстоятельство и заметил: «Я считаю ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо».

30 августа в Польше была объявлена мобилизация. На следующую ночь немецкие уголовники, переодетые в польскую военную форму, захватили радиостанцию в Глейвице и выкрикнули в эфир несколько антигерманских лозунгов. Как говорил Гитлер своим генералам: «Я дам повод к развязыванию войны, а насколько он будет правдоподобным, значения не имеет».¹⁶

Отступление первое. Парадоксы блицкрига¹⁷. Кто изобрел блицкриг?

Когда заходит речь о германской стратегии начального периода войны, традиционно появляется термин «блицкриг», а за ним – слова «танки» и «танковая война». Между тем, блицкриг имел слабое отношение к стратегии и весьма опосредованное – к собственно танкам и их боевому применению.

По сути самого термина, блицкриг – это быстрая, молниеносная война, целью которой является разгром противника до того, как он сможет использовать весь имеющийся у него военный потенциал. Однако сама идея подобной войны никаким новшеством не была: в любой войне любой участник всегда желал бы опередить противника в развертывании и разгромить его как можно быстрее. Таким образом, под термином «блицкриг» должен пониматься не просто желаемый результат, а некая теория, позволяющая добиться этого результата.

Собственно говоря, на стратегическом уровне под блицкригом понимается стремление закончить войну как можно быстрее, пока противник не успел завершить мобилизацию армии и промышленности. Это было ясно еще до Первой мировой, «План Шлиффена» по сути был планом блицкрига. Уже в подготовленном Альфредом фон Шлиффеном в 1909 году служебном наставлении для германской армии «Основные принципы командования войсками» говорилось:

«Характер современного ведения войны отличается стремлением к более полному и быстрому решению. Призыв всех способных носить оружие, масса современных вооруженных сил, трудности продовольствия их, расходы, сопряженные с военным положением, перерыв в торговле и сношениях, промышленности и земледелии и при этом готовая к бою организация армии и бы строта, с которой она сосредоточивается, все это заставляет быстро кончать войну».¹⁸

Опыт Первой мировой подтвердил то, что уже было известно: географическое положение Германии обеспечивает ей весьма высокую вероятность войны на два фронта, причем затяжной, – а для затяжной войны у Германии не хватает ресурсов. Поэтому боевые действия должны быть завершены в предельно короткий срок, для чего в первый удар следовало вложить максимум сил и средств – не только военных, но и психологических. В этом смысле для Германии блицкриг – это не теория и не благое пожелание, а жизненная необходимость, граничное условие, без соблюдения которого война не принесет результата и в итоге окажется проиграна.

Измор и сокрушение

Надо сказать, что над проблемой быстрой войны задумывались и в других странах. Опыт Первой мировой, пусть и в разной степени, оказался печален для всех ее участников, поэтому во всех странах теоретики начали размышлять о том, как минимизировать расходы и потери, а главное – социальный эффект от последних. На некоторое время стала популярна идея малочисленных профессиональных армий. Однако всем было ясно, что если противник на нее не пойдет, а выставит на поле массовое, пусть в среднем гораздо хуже оснащенное и обученное войско, справиться с ним не удастся. И тогда в самом лучшем случае придется вновь прибегать к всеобщей мобилизации, а в худшем – подписывать капитуляцию.

Впрочем, для большинства великих держав подобные рассуждения были простым теоретизированием – Британия, США и Япония, получившие от Великой войны максимум для них возможного и защищенные морем от нападения противника, готовились к грядущему противостоянию в океанах, не особо заботясь о будущем сухопутной войны. Франция, победившая, но морально подавленная колоссальными потерями, ушла в глухую оборону, надеясь отсидеться за линией Мажино. Итальянцы могли сколь угодно теоретизировать о воздушной мощи, а поляки – мечтать о Речи Посполитой от можа до можа, но все эти построения являлись лишь абстракциями, которые их авторы были бессильны осуществить.

Но оставался еще Советский Союз. В 1920-х годах в советской военной теории шла ожесточенная борьба между двумя стратегическими концепциями будущей войны: «стратегией сокрушения» и «стратегией измора». Сторонником первой был начальник Штаба РККА, впоследствии заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский, сторонником второй – начальник кафедры военного искусства академии имени Фрунзе бывший генерал-майор А. А. Свечин, по характеристике комиссара этой академии Р. Муклевича – «самый выдающийся профессор академии».

Тухачевский, развивая теорию революционной войны и завороженный германской военной мыслью, заявлял, что будущую войну следует вести наступательно, с задачей быстрого разгрома противника и с расчетом на восстания в его тылу. Естественно, для решительного успеха в наступлении требовалось использовать все новшества военной техники – авиацию, танки, автотранспорт, а также более экзотические боевые средства, в итоге так и не вышедшие из стадии разработок.

В противовес ему Свечин, ориентируясь на печальный опыт Первой мировой и Русско-японской войн, доказывал, что для России с ее обширными территориями, плохими коммуникациями и богатыми, но трудно собираемыми людскими и природными ресурсами выгоднее всего будет война на истощение, где новые боевые средства, при всем их значении, не сыграют решающей роли. Как он сам писал в автобиографии 1937 года:

«В своем труде „Стратегия“ я резко высказывался против бонапартистских тенденций в военном искусстве, высказывался против увлечений, которые предполагали, что новая военная техника сводит к нулю оборону и благоприятствует молниеносному наступлению (что теперь является признанным даже в Германии), и очень неуважительно отзывался о стратегическом понимании Людендорфа и германской школы…

М. Н. Тухачевский, которого я неоднократно изобличал на диспутах (1927 г.), в литературе, на лекциях и в совещаниях, выступил с обвинением старых специалистов в реакционности и в том, что они являются проводниками пораженческого движения и буржуазной агентурой в Красной армии».¹⁹

В 1931 году Свечин был арестован по делу «Весна». Вряд ли он имел какое-то касательство к заговору – даже если тот был чем-то большим, нежели салонная болтовня старорежимных военспецов. В том же году М. Н. Тухачевский становится заместителем наркома военно-морских сил, председателем Реввоенсовета и начальником вооружений РККА. Казалось бы, победа в споре определена. Но ровно через год Свечина освобождают из заключения, и он получает назначение в Разведывательное управление Штаба РККА. Осенью 1936 года он получает воинское звание комбрига, всего через два месяца становится комдивом, а вскоре опять оказывается профессором вновь воссозданной академии Генерального штаба.

Тухачевский был арестован в мае 1937 года, Свечин – в декабре, пережив своего оппонента всего лишь на год. Кто из них выиграл спор? На первый взгляд, победителем стал Тухачевский – формально советская военная теория продолжала основываться на «стратегии сокрушения», требовавшей развития воздушных и механизированных сил. Страна пела о победе «малой кровью, могучим ударом». Однако политическое руководство рассматривало ситуацию совсем по-другому – именно во второй половине 30-х был сделан упор на создание промышленной базы глубоко в тыловых районах страны, развернулось усиленное строительство заводов-«дублеров» на Урале и в Сибири. Именно на эти площадки летом и осень 1941 года были эвакуированы промышленные мощности с запада страны, что позволило не только не снизить военное производство, но даже увеличить его в рекордно короткий срок, – ведь оставшиеся в Москве и Ленинграде части предприятий продолжали выпуск продукции.

«Стратегия измора немыслима, когда содержание миллионов солдат требует миллиардных расходов», – писал фон Шлиффен в своих «Каннах». Но вот стратегия измора встала против стратегии сокрушения – и выиграла.

Когда советские историки писали о «провале блицкрига», они имели в виду именно стратегический итог кампании 1941 года, а вовсе не утрату вермахтом способности проводить широкомасштабные маневренные операции. В этом смысле поворотным пунктом Второй мировой войны стал не Мидуэй, не Эль-Аламейн и не Сталинград. Им стало 6 декабря 1941 года – дата начала советского контрнаступления под Москвой. С этого момента и для советского руководства, и для германского командования итог войны был предопределен, оставался лишь вопрос: когда и какой ценой?

Инструменты блицкрига

Итак, со стратегией блицкрига все ясно – она относилась скорее к области экономики и геополитики, нежели к собственно способам ведения боевых действий. А как же с тактикой? В конце концов – кем и когда впервые был рожден этот термин и что он под собой подразумевал?

Вот что пишет по этому поводу современный историк:

«Впервые этот термин появляется в журнале „Deutsche Wehr“ в 1935 году в статье, которая рассматривает перспективы выигрыша войны государствами, не обладающими достаточной сырьевой базой. В следующий раз он появляется в „Militar-Wochenblatt“ в 1938 году, однако до начала Второй мировой войны это слово используется редко».²⁰

Однако позволим себе не поверить этому утверждению, поскольку в журнале «Война и революция» за тот же 1935 год уже можно найти следующий пассаж:

«Техническое совершенствование танка позволило также приступить к организации совершенно нового рода войск – самостоятельных механизированных бронетанковых частей. Этот новый род войск, так же как и авиация, способствовал распространению всем известных и излюбленных буржуазией теорий о малых бронетанковых армиях, о молниеносной войне одними воздушными и механизированными силами».²¹

Таким образом, в 1935 году термин «молниеносная война» уже был распространен настолько, что в кругах военных специалистов мог считаться общеизвестным. Авторство его выяснить вряд ли удастся, но можно констатировать, что определение «блицкриг» родилось в германской военной литературе первой половины 1930-х годов – возможно, еще до прихода к власти нацистов.

Собственно, маневренной войной немцы заинтересовались гораздо раньше. Уже в докладе перед высшим командованием германской армии 18 февраля 1919 года – еще до Версаля! – Ганс фон Сект, бывший начальник турецкого Генштаба и будущий руководитель германского «Труппенамт», так сформулировал задачи подвижных сил:

«Для операций на больших пространствах, свойственных природе кавалерии, ей требуется поддержка пехоты, потому что без последней огневая мощь кавалерии заметно падает… Эти пехотные подразделения, предназначенные для поддержки действий кавалерии, должны быть маневренными и использовать автомобильный транспорт… Разнообразие задач, лежащих перед кавалерийской дивизией, требует наличия мобильной, но эффективной артиллерии… В таких операциях на обширных территориях, когда тыл остается далеко позади, очевидно, что важную роль будут играть средства связи – особенно беспроводной».²²

Уже в 1921-1923 годах под контролем Секта было подготовлено наставление «Управление и взаимодействие родов войск в бою», ставшее главным руководством в подготовке нового германского рейхсвера. Этот документ рассматривал будущую войну как маневренную, а наступление – как единственный способ добиться победы.

В отечественной литературе приоритет разработки тактики маневренной войны традиционно отдавался трудам советских военных теоретиков 1920-х годов – в первую очередь В. К. Триандафиллову с его «теорией глубокого боя». Однако Владимир Кириакович, создавая свою теорию в конце 20-х годов, рассматривал общие вопросы прорыва вражеской обороны с комплексным использованием всех существующих боевых сил и средств, одним из которых назывались танки. Лишь в следующем десятилетии «глубокому бою» суждено было превратиться в «глубокую операцию» и войти в Полевой устав Красной армии 1936 года. Только теперь танки и подвижные войска официально были признаны одним из главнейших элементов операции, способствующих достижению успеха. Впрочем, даже тогда теория глубокой операции куда больше внимания уделяла взаимодействию родов войск, нежели собственно действиям подвижных сил.

Безусловно, наиболее знаменитым теоретиком именно подвижной войны стал Гейнц Гудериан. Вот только если внимательно просмотреть его работу «Внимание, танки!», опубликованную в 1937 году (и сразу переведенную в нескольких странах мира, в том числе и в СССР), обнаруживается, что, собственно, про тактику бронетанковых сил он пишет не очень много. Да, Гудериан отмечает необходимость «моторизации хотя бы только тех стрелковых частей, которые должны находиться в постоянном взаимодействии с танковыми соединениями, наподобие того как это рекомендует полковник де Голль». Он пишет о вариантах взаимодействия танков с пехотой, совершенно справедливо отмечая, что:

«пехоте, во всяком случае, должно быть ясно, что танковая часть не освобождает ее от обязанности драться самой; танки могут только значительно облегчить задачу тяжелого пехотного боя, часто же – лишь сделать возможным ведение последнего».

Некоторое внимание Гудериан уделяет и тактике моторизованной пехоты:

«Задача пехоты или, еще лучше, моторизованных стрелков – незамедлительно использовать влияние танковой атаки для быстрейшего движения вперед и своими собственными действиями завершить овладение участком, захваченным танками, и очистить его от противника».

Наконец, Гудериан рассматривает взаимодействие танков с другими родами войск – в первую очередь с артиллерией, особо отмечая перспективность появления артиллерии на бронированных лафетах. При этом опять-таки со ссылкой на полковника де Голля!

В целом книга Гудериана представляет собой обзор современных ей зарубежных (в первую очередь французских) взглядов на боевое использование танков. Она не содержит каких-либо оригинальных мыслей, теорий или умозаключений – все они были приписаны Гудериану позднее. Опять-таки, вот что пишется про блицкриг сейчас:

«В основе идеи блицкрига лежит использование маневра, а не уничтожения как главного способа достичь победы. Для этого проводятся операции при тесном взаимодействии всех родов войск. При этом главный удар наносят танки при поддержке моторизованной пехоты, мобильной артиллерии и авиации поля боя. Такая тактика требует высокой подвижности войск, специальной службы снабжения, надежной связи и децентрализованной структуры командования. Немецкие войска, использовавшие тактику блицкрига, избегали прямых столкновений, предпочитая нарушать коммуникации и окружать войска противника, предоставляя уничтожение котлов артиллерии и авиации».²³

А теперь сравним это описание – безусловно, справедливое – с упомянутым выше наставлением рейхсвера 1923 года:

«Ситуации замешательства и неопределенности – это норма для маневренной войны. Обычно в тех случаях, когда воздушная разведка оказывается безрезультатной, информацию о противнике можно получить только в ходе непосредственного контакта… Командир на месте несет особую ответственность. Он не должен принимать решения, основываясь на тщательной, отнимающей много времени разведке. Он должен отдавать приказы в запутанной ситуации и может предполагать, что враг не больше готов к сражению, чем он сам».

Как видим, здесь сказано практически то же самое, только другими словами. Более того, устав фон Секта обращает внимание не только и не столько на схему действий, требующуюся для маневренной войны, сколько на общие принципы действий в этой войне, в итоге формирующие то, что ныне принято именовать «драйвом».

Почему же именно Гудериан прославился как создатель танкового блицкрига? Очевидно, лишь потому, что ему впервые в истории довелось успешно применить эту технологию войны на практике. Не удалось бы – великим танковым теоретиком ныне считался бы де Голль, «Быстроходный Шарль». А если бы война пошла совсем по-другому, возможно, Гудериан стал бы немецким национальным героем в роли лидера сопротивления французской оккупации, а затем сделался бы президентом Германской республики…

Технология блицкрига

Таким образом, блицкриг являлся не теорией и не стратегией – в первую очередь он был технологией. В чем же состояла эта технологи, кого можно назвать ее автором и как рождался опыт ее практического применения? И вот здесь мы сталкиваемся с удивительными разногласиями среди историков и даже военных.

Все согласны, что на оперативно-тактическом уровне блицкриг обеспечивается действиями подвижных войск – танками и мотопехотой. Уже цитировавшийся нами Александр Больных формулирует их так:

«Войска наносят удар как можно быстрее, прямо с марша. Атака ведется на узком фронте как можно более крупными силами… Целью первой атаки является прорыв вражеского фронта. Через брешь немедленно проходят свежие силы, которые развивают наступление, обходя главные позиции врага. Такая тактика имеет целью вывести танковые подразделения за линию фронта, чтобы они могли перерезать вражеские коммуникации.

Сразу за ударной группировкой следуют силы поддержки, которые состоят в основном из моторизованной пехоты. Их задачей является ликвидация оставшихся узлов сопротивления противника, расширение прорыва вражеского фронта, закрепление флангов… Еще раз подчеркнем принципиальное отличие тактики блицкрига от всех остальных методик: пехота поддерживает действия танковых частей, а не наоборот! После прорыва фронта ударная группировка продолжает мчаться вперед, имея целью окружить как можно более крупные силы противника».²⁴

В принципе, изложение совершенно верное – за исключением того, что задачей мотопехоты является удержание не горловины прорыва (с этим вполне справится обычная пехота), а ключевых пунктов («шверпунктов») в глубине вражеской обороны, до которых простая пехота еще не враз доберется.

А теперь зададим вопрос: при чем же здесь танки? В описанной схеме основную задачу выполняет подвижная пехота на автомашинах или бронетранспортерах, перехватывающая коммуникации противника и организующая кольцо блокады вокруг окруженной группировки. Танки нужны лишь для штурма узлов сопротивления противника в глубине его обороны, когда их успели вовремя занять резервы. Кроме того, танки, благодаря их высокой проходимости, активно используются для обхода локальных позиций и заслонов, которые обороняющийся выстраивает на пути вражеского наступления. Все эти действия, как правило, производятся при поддержке спешенной мотопехоты.

Иногда приходится слышать, что остановить танковый удар чрезвычайно просто – достаточно перехватить ключевые дороги, по которым движутся вражеские танковые колонны, и удерживать их достаточно долго – до подхода резервов. Увы, «танковая дорога» («панцерштрассе») – это вовсе не шоссе, по которому наступают танки, а в первую очередь линия питания наступающей группировки, где движутся бесчисленные колонны автомобилей с топливом, продовольствием и боеприпасами.

Конечно, танкам тоже удобнее двигаться по шоссе – так расходуется меньше топлива, менее изнашиваются гусеницы; наконец, так просто быстрее. Однако, в отличие от колесного транспорта, танки способны двигаться и по пересеченной местности, иначе они ничем бы не отличались от бронеавтомобилей.

При этом отметим важную деталь: в первом периоде войны непосредственно для прорыва обороны немцы старались танки не применять. Штурм осуществлялся пехотными подразделениями, желательно – даже не принадлежащими к моторизованным частям. Эта пехота могла поддерживаться штурмовыми орудиями, которые по немецкой классификации к танковым войскам не относились. Танки полагалось вводить в «чистый прорыв».

Танки – для бедных?

Встречается утверждение, что тактика блицкрига, как и его стратегия, была рождена бедностью – отсутствием у немцев хороших танков. Дескать, если бы были у немцев в 1935 году «Тигры», никакие блицкриги никаким Гудерианам и в голову бы не пришли. Увы, это всего лишь развитие любимой немецкой легенды, объясняющей обидные поражения блестящего и непобедимого вермахта. После сетования на мороз, распутицу и плохие дороги «битые немецкие генералы» очень любят перечислять, чего у них не было, – при этом, как правило, забывая перечислять, что у них было из того, что отсутствовало у их противников.

Как правило, стенания о бедности и плохой оснащенности вермахта подкрепляются «наглядной» цифрой, кочующей из книги в книгу: на 22 июня 1941 года Красная армия имела 23 тысячи танков, а вермахт – всего 3,5 тысячи. Авторы, приводящие эти цифры, забывают упомянуть (а чаще просто не знают), что первая включает все советские танки, а вторая – те машины, которые числились только в танковых дивизиях и лишь на Восточном фронте. Без штурмовых орудий, САУ и отдельных танковых батальонов (а были у немцев и такие). В реальности советское превосходство в количестве бронетехники было гораздо менее значительным – примерно 12 тысяч боеготовых пушечных танков во всех западных военных округах против порядка 5 тысяч пушечных танков у немцев и их союзников.

Но гораздо важнее то, что германская армия вторжения (даже без союзников) имела 600 тысяч автомобилей, а РККА во всех западных военных округах – лишь 150 тысяч машин. Проще говоря, против 7 тысяч «лишних» советских танков немцы выставляли 450 тысяч «лишних» автомобилей. Эти машины не только обеспечивали вермахту несравненно более высокую маневренность – они давали возможность лучшего снабжения войск боеприпасами и продовольствием, тем самым усиливая их мощь как в обороне, так и в наступлении. Гораздо лучше иметь пушку и десять грузовиков со снарядами, нежели десять пушек и один грузовик со снарядами на всех.

От немецких мемуаристов часто приходится слышать жалобы на то, что далеко не вся германская артиллерия была оснащена механической тягой, и значительную часть пушек приходилось возить по старинке, лошадьми. Между тем, в начале 40-х годов еще не у каждой пушки лафет был вообще пригоден для буксировки автомобилем или трактором – не говоря уже о том, что в сельскохозяйственной стране корм для лошадей отыскать проще, чем топливо для машин. Да и передвигаются по грязи лошадки не в пример лучше грузовиков.

Именно поэтому зимой 1941/42 года под Москвой гужевая тяга для немцев неожиданно стала основной, а оставшиеся без горючего, поврежденные либо просто вмерзшие в грязь танки и грузовики пришлось бросать на дорогах, после чего они частично пополнили ряды Красной армии. Между прочим, лошадей у вермахта на Восточном фронте к началу войны тоже было больше – два миллиона против одного миллиона у Красной армии.

Итак, мы видим, что немцы имели сравнительно мало танков отнюдь не от бедности. Нет, они просто не делали ставку на одни лишь танки, обеспечивая боевую силу и подвижность механизированных войск другими видами техники. У Гудериана если об этом и говорится, то вскользь, между строк. Между тем, еще в 1931 году советский теоретик танковых войск К. Б. Калиновский отмечал, что моторизация важнее механизации (т. е. оснащенности танками):

«Вообще получается, как это ни странно, что моторизованное соединение… оснащенное соответствующими средствами разведки, обладает самостоятельностью большей, чем подобного рода механизированное соединение… [Но] с точки зрения наступательных возможностей наступательная способность механизированного соединения выше, чем моторизованного…

Способность удерживать местность у моторизованного соединения полная, а у механизированного соединения эта способность будет равна почти нулю, сила механизированного соединения – в движении и в огне».²⁵

Вот мы и добрались до главного назначения танков: они обеспечивают усиление моторизованной пехоты при операциях в глубине обороны противника, но при этом не способны к самостоятельным действиям. Поэтому процитированное выше утверждение о том, что «пехота поддерживает действия танковых частей, а не наоборот» является ошибочным. Пехота важнее танков, именно танки используются для ее поддержки, а не наоборот. Опыт Второй мировой войны наглядно показал, что отсечение танков от пехоты ведет к неизбежному провалу танковой атаки. При том, что пехота без танков при наличии должных способностей командования и необходимого превосходства в силах способна выполнить весь спектр боевых задач – просто медленнее, с большими усилиями и более высокими потерями.

Изначально танки были созданы как раз для поддержки пехоты. И таковая поддержка остается их главной задачей и по сей день. Да, поначалу немцы старались не использовать танки непосредственно в прорыве обороны противника, предпочитая вводить их в уже готовый прорыв – но и в советских уставах 30-х годов четко разделялись функции непосредственной поддержки пехоты (НПП) и танков дальнего действия (ДД). Первые входили в состав танковых батальонов, придаваемых пехотным соединениям, вторые – в состав танковых дивизий и корпусов, предназначенных для введения в прорыв; их использование для «допрорыва» обороны уставами допускалось, но не одобрялось.

Немцы же, ориентируясь на опыт 1918 года, полагали свою пехоту вполне способной прорвать вражескую оборону и без танков, используя тактику «штурмовых групп», – естественно, при активной поддержке авиации и артиллерии. Для крайних случаев у них существовали дивизионы штурмовых орудий – полный аналог танков НПП. В ходе кампании на Востоке, столкнувшись с необходимостью раз за разом прорывать прочную оборону, немцы постепенно наращивали количество штурмовых и самоходных орудий в пехоте, а с 1943 года были вынуждены начать создание специальных танковых частей НПП – тяжелых танковых батальонов. Эти батальоны состояли из танков «Тигр», они придавались пехотным (а не моторизованным!) дивизиям и корпусам и должны были усиливать немоторизованную пехоту как в обороне, так и в наступлении.

Танки и моторизованные войска

Попробуем же сформулировать общие принципы тактики танковых (точнее сказать, мотомеханизированных) войск, как они проявились в ходе войны:

1. Подвижные (мотомеханизированные) части предпочтительно вводить в чистый прорыв, минимизируя их потери при преодолении вражеской обороны.

2. Подвижные части захватывают не территорию, а ключевые пункты в тылу противника, – желательно там, где они не обороняются или слабо защищены.

3. Эффективность подвижных войск достигается хорошей разведкой и связью, которые определяют правильный выбор цели, неожиданность и быстроту в ее захвате, а также связь с авиацией – выполняющей в данном случае функции тяжелой артиллерии.

4. Мало просто захватить ключевой пункт – надо еще его удержать. Для этого подвижное соединение, во-первых, должно иметь достаточное количество пехотного наполнения, а во-вторых – артиллерийскую поддержку.

5. Успех подвижных сил следует как можно скорее закрепить переброской в захваченный «шверпункт» дополнительных сил, а также обеспечением их коммуникаций – то есть закреплением за собой занятой территории.

Нетрудно заметить, что во всех описанных выше случаях, ключевую роль в закреплении достигнутого успеха играет пехота. Особенно же важна ее роль в окончательном блокировании коммуникаций окруженной группировки и пресечении ее путей отхода.

Даже в эпоху моторов пехота продолжает оставаться основной боевой силой сухопутной армии. Именно она обеспечивает достижение окончательного результата любой операции – закрепление достигнутого успеха и физическое уничтожение живой силы противника. Ни танки, ни авиация, ни кавалерия, ни артиллерия на это не способны – ни тогда, ни сейчас.

Танки могут несколько усилить пехотную оборону, но их главное качество – подвижность – в обороне бесполезно. Здесь они в лучшем случае будут выполнять роль самоходной артиллерии, с учетом же ТТХ танков 30-х годов – легкой и слабо защищенной. Конница для обороны также вынуждена спешиваться, то есть в оборонительном бою кавалерийская дивизия будет представлять собой пехотный полк с соответствующей артиллерийской поддержкой.

Уже в 20-е годы, при сохранении кавалерии, роль основных подвижных сил начала отводиться моторизованной пехоте, передвигающейся на автомашинах. Уже в ходе Второй мировой войны к ним добавились бронетранспортеры. Такой пехоте требовалось сопровождение моторизованной же артиллерией – это предъявляло дополнительные требования и к разработчикам артиллерийских систем, поскольку большинство пушечных лафетов времен Первой мировой не имели соответствующего подрессоривания и были приспособлены лишь для небыстрого перемещения на конной тяге.

Впрочем, как уже упоминалось выше, в немецкой концепции блицкрига роль артиллерии поддержки отводилась штурмовой авиации – в первую очередь знаменитым пикирующим бомбардировщикам «Юнкерс» Ju.87 «Штука». Правда, уже в 1940 году выяснилось, что пикировщики в полной мере эффективны только против достаточно крупных объектов: кораблей, мостов, пунктов тыловой дислокации войск и штабов (со всеми сопутствующими службами), позиций береговой и полевой артиллерии, крупных долговременных укреплений. Даже борьба с танками (особенно движущимися) требует от пикировщиков очень высокой подготовки пилотов и в итоге оттягивает непропорционально большие ресурсы. А против отдельных огневых точек (в том числе противотанковых пушек), пехоты в рассыпанном строю, а тем более окопавшейся, пикирующие бомбардировщики оказались бессильны.

Забегая вперед, напомним, что в ходе войны задача действий непосредственно на поле боя или в ближнем тылу противника перешла к горизонтальным самолетам-штурмовикам, в роли которых часто использовались обычные тяжелые истребители. Они действовали с горизонтального полета на предельно малой высоте, поражая противника бортовым стрелковым оружием и россыпью мелких бомб либо реактивными снарядами.

Для борьбы с бронетехникой такие самолеты начали оснащать более мощными пушками: 30- и 37-мм в Германии, 23- и 37-мм в СССР, 40-мм в Англии; американцы попытались поставить на свой двухмотороный «Гризли» даже 75-мм пушку. Правда, очень быстро выяснилось, что пушки в громоздких подкрыльевых контейнерах резко ухудшают аэродинамику самолета и приводят к низкой точности стрельбы, поэтому эффективнее использовать реактивные снаряды. После Второй мировой функции штурмовиков во многом приняли на себя вертолеты, однако в конце 1960-х в американской армии вновь возродились «ганшипы» – тяжелые самолеты, оснащенные пулеметами и артиллерией для борьбы с наземными целями в условиях слабой ПВО (т. е. против партизан в джунглях.

Таким образом, опыт войны привел немецкое командование к пониманию необходимости оснащения танковых соединений более мощной артиллерией – в том числе за счет сокращения количества танков. В идеале эта артиллерия была самоходной, базирующейся на танковом шасси.

Танк, родившийся в годы Первой мировой как средство прорыва, оказался крайне полезным средством сопровождения подвижной пехоты (и кавалерии) в глубине вражеской территории. Поскольку во вражеском тылу не ожидалось встречи с хорошо организованной и подготовленной обороной, главным для танка дальнего действия (англичане именовали его крейсерским) была дальность хода и подвижность, определявшиеся не только табличными характеристиками, но и надежностью машины. До войны считалось, что высокая скорость отчасти сможет послужить и защитой от вражеского артиллерийского огня. Это оказалось верным, но именно для действий против слабой и наскоро организованной обороны, где плотность противотанковых орудий было незначительна.

При отсутствии необходимости прорывать подготовленную оборону крейсерским танкам не требовались тяжелые орудия. Главной их целью должны были стать либо отдельные огневые точки, либо танки, которые противник имел возможность перебросить к месту боя быстрее всего. Для борьбы с теми и другими, по взглядам 30-х годов, вполне хватало 37-мм пушки или даже 20-мм автомата – именно такими орудиями оснащалась пехота того времени в качестве противотанковых. Таким образом, даже Pz. II с его 20-мм пушкой (напомним – автоматической) и высокой надежностью являлся вполне подходящей машиной для маневренной войны даже по меркам конца 30-х годов. Да, он никак не был приспособлен к прорыву вражеской обороны, но тогдашняя тактика немецких танковых войск этого и не предусматривала.

В мае 1940 года «двоечка» оказалась бессильной против французских пехотных танков с их незначительной скоростью, но мощной броней. Однако та же тактика блицкрига подразумевала, что танки с танками не воюют. Пользуясь своим преимуществом в маневренности и управляемости, немецкие танковые подразделения должны были уходить от прямого столкновения с вражескими танками, против которых выбрасывался заслон из противотанковых пушек на механической тяге. Для штурма отдельных вражеских опорных пунктов немецкие танковые дивизии имели собственную полевую артиллерию 75-мм калибра, а также «артиллерийские» танки – Pz. IV, оснащенные короткоствольной пушкой такого же калибра. Это казалось достаточным – и в большинстве случаев на первом этапе войны действительно было достаточным.

Пехотным танком (они же танки НПП) по довоенным представлениям надлежало иметь солидную защиту, мощное вооружение (пулеметы и короткоствольные пехотные орудия, желательно – во множественном числе) при невысокой скорости и сравнительно небольшой дальности хода. На практике достичь таких качеств оказалось гораздо сложнее, ибо усиление брони и установка мощного вооружения требовали значительного утяжеления машины, для чего был нужен мощный двигатель, а главное – принципиально новая ходовая часть, значительно усиленная по сравнению с традиционными моделями.

Теория и практика

Надо сказать, что не только в 20-е годы, но и много позже, вплоть до Второй мировой войны, многие военные теоретики продолжали считать, что танки вполне способны действовать в прорыве и тылу врага без поддержки пехоты; моторизация пехоты все еще рассматривалась ими в основном как средство быстрой переброски по собственным тылам, а действия в глубоком вражеском тылу оставались прерогативой кавалерии.

Вот что по этому поводу писали советские военные теоретики:

«Стадия развертывания оперативного маневра рисуется в следующем виде. Механизированные соединения, стратегическая конница (1-й эшелон оперативного маневра), устремляющиеся в прорыв вместе с мощной штурмовой и бомбардировочной авиацией, встречными столкновениями ликвидируют подходящие пешком, на автомобилях оперативные резервы противника.

Дезорганизация тыла противника – узлов управления, снабжающих баз… производится рейдирующими механизированными соединениями и стратегической конницей, сопровождаемыми десантами с воздуха.

Одновременно войсковые соединения (второго эшелона оперативного маневра) развертывают маневр на автомобилях (автомобильный маневр), поданных из состава авторезерва главного командования…»²⁶

Обратим внимание – речь идет не о моторизованной пехоте, а об обычной пехоте, временно посаженной на транспорт, выделенный из состава РГК. Во многом именно теория глубокой операции, а вовсе не блицкриг, стала порождением бедности – недостаточного уровня моторизации войск, когда из массы армии предполагалось выделять автономный кулак, по своей подвижности многократно превосходящий основные силы. Задачей этого кулака являлся не удар по уязвимым точкам вражеской тыловой структуры с последующим перехватом коммуникаций, а «размягчение» самой обороны вкупе с противодействием вражеским подвижным резервам, перебрасываемым к месту прорыва из тыла либо с других участков фронта.

Именно такими виделись действия механизированных сил творцам теории «глубокой» операции. Необходимость существования чисто моторизованных сил ставилась под сомнение – через пять лет уже упоминавшийся нами выше Ф. Новослободский в своей статье повторял то же самое:

«Войска, обладавшие только средствами оперативной подвижности, не имевшие в бою преимуществ перед обыкновенными, вызывали бы лишь ненужные расходы. Придача оперативной подвижности любому войсковому соединению может быть осуществлена путем перевозки специальными автотранспортными отрядами».

Проще говоря, моторизация пехоты – отдельно, танки – отдельно. Если мы не имеем средств на полную моторизацию, хотя бы в масштабах объединения, тогда отдадим приоритет танку как средству, дающему реальное и решительное превосходство, пусть лишь в определенном месте и в определенный момент. Между прочим, это один из вариантов все того же принципа Гудериана «Klotzen nicht Kleckern!» – «Бейте, а не шлепайте!», сиречь не пытайтесь достичь успеха везде, а сосредотачивайте максимум наличных средств и ресурсов в одном месте, где вы чувствуете себя наиболее сильными.

В данном случае Советский Союз, не имевший к началу 1930-х годов вообще никакой автомобильной промышленности, не мог даже надеяться соперничать с крупнейшими армиями мира по уровню моторизации. Но использование танков давало шанс уравновесить это отставание достижением преимущества в другой области, поэтому нет ничего удивительного в том, что советская военная теория сделала основной упор на танки, а не на подвижную войну, сиречь блицкриг. Хотя, как мы убедились, еще на рубеже десятилетий Калиновский прекрасно понимал суть блицкрига, сформулировав ее гораздо яснее, чем Гудериан.

Впрочем, спор о том, кто же был истинным «отцом» теории блицкрига – Гудериан, Фуллер, де Голль или Калиновский, – не имеют особого смысла, ибо надо учитывать одну важную вещь: на поле боя войска руководствуются не книжной теорией, а практическим опытом, полученным в ходе предыдущих боевых действий.

История не знает случаев, когда те или иные теоретические достижения позволяли добиться решающего перевеса над противником. Даже введение технических новинок давало эффект только тогда, когда сопровождалось технологической возможность применения подобных новинок в массовом порядке. Что с того, что дредноутную схему линейного корабля придумал в 80-х годах XIX века русский инженер Степанов, если впервые она была использована англичанами двадцать лет спустя? Первые многомоторные бомбардировщики были спроектированы и построены в России и Италии, но на ход боевых действий Первой мировой войны это не оказало ровным счетом никакого влияния и волнует сейчас только любителей искать родину слонов в своем Отечестве.

Зато реактивные истребители, причем второго поколения, впервые массово применил Советский Союз, сразу же добившись весомого влияния на ход боевых действий в Корее. И это при том, что технический приоритет в создании и применении реактивной авиации, безусловно, принадлежит немцам, а превосходство в общем количестве реактивных машин к началу 1950-х годов бесспорно держали Соединенные Штаты Америки.

Точно так же приоритет в изобретении блицкрига и приоритет в применении этой тактики на поле боя вполне может принадлежать разным людям и разным армиям. Более того, часто случается так, что, придумывая одну вещь, изобретатель создает совсем другую. Один из пионеров электрического освещения, русский ученый Лодыгин, вообще-то разрабатывал вертолет – разведывательный геликоптер с электромотором, питаемым с земли по кабелю. По его мысли, такое устройство должно было заменить на войне привязные аэростаты, используемые для наблюдения за противником. А электрическая лампочка предназначалась всего лишь для освещения кабины аппарата – но именно благодаря ей имя Лодыгина осталось в истории…

Вот и Гейнц Гудериан, в середине 1930-х годов пропагандируя необходимость создания танковых войск, представлял себе танковую войну совершенно не той, какой она оказалась пять-семь лет спустя. Внимательно читая его книгу «Внимание: танки!», с удивлением обнаруживаешь, что пишет он о совершенно другой войне – вовсе не той, что в реальности вела Германия. Бессмысленно искать в этой работе описание той тактики танковых войск, какую вермахт использовал в своих победоносных наступлениях 1939-1942 годов. Ее там просто нет.

Куда более развернуто оперативных приемов и принципов танковых действий Гудериан касается в своей послевоенной работе «Танки – вперед!», хотя и здесь скорее склонен обсуждать организационные, нежели теоретические моменты. Он не говорит даже тех элементарных вещей, что мы изложили выше. Конечно, можно заподозрить, что «Быстроходный Гейнц» чего-то недоговаривал, чтобы не облегчать жизнь потенциальному противнику, но, судя по всему, многие вещи просто казались ему самоочевидными, не требующими специального подчеркивания. Это вообще очень распространенная ситуация: специалист ведет речь для специалистов и опускает элементарное, а дилетант видит в этом пропуске особый смысл.

Следует оговориться, что блицкриг никогда и нигде не был сформулирован в виде единой теоретической доктрины. Это позволяет отдельным исследователями утверждать, что блицкрига как явления не было вообще – а немецкие победы были либо случайностью либо следствием крайне низких боевых качеств их противников.

Действительно, с военной теорией в Германии 1930-х годов вообще все обстояло очень плохо. Генералитет старой школы (к которой принадлежали Гальдер и Браухич) стремился воевать без риска, главным фактором победы считая превосходство германской армии в уровне организации и в боевых качествах солдат. Именно поэтому Гальдер жаловался, что «солдат нынче не тот».

Сторонники танков (их можно условно назвать «молодой школой») пропагандировали маневренную войну. В ней мотомеханизированные войска обеспечивали не только успех операций на окружение, но и быстрый разгром противника с быстрым завершением кампании. Отметим, что в быстротечной операции высокий уровень организации был особенно важен: любая рассинхронизация приводила к нехватке какого-либо ресурса и в итоге к поражению. Но высокие организационные качества германской армии и германских штабов были настолько очевидны, что никто не стал бы их специально прописывать в военной теориии и военной доктрине…

Однако существовала и третья сторона: нацистское политическое руководство. Находясь в конфликте со «старым генералитетом» (ниже мы подробнее остановимся на причинах этого конфликта), оно неизбежно должно было обратить внимание на «молодую школу». Но куда важнее то, что Гитлер как политик очень боялся войны на измор – впрочем, мы видели, что от нее предостерегал еще сам Шлиффен. И когда сторонники «танковой войны» предложили такое средство, Гитлер их активно поддержал.

Следует учесть, что произошло это довольно поздно – только в начале 1940 года, в ходе подготовки плана войны против Франции. Лишь по ее итоговому плану, известному как «план Манштейна»,²⁷ танковые войска, объединенные в танковую группу Клейста, стали главным инструментом разгрома противника в Бельгии.

Таким образом, блицкриг представлял собой выражение немецкого стиля войны, помноженного на новейшие теории танковых действий. Но не менее важно, что он являл собой представление о войне, существовавшее у нацистов как революционной партии: победу должен обеспечивать быстрый натиск, подавляющий противника психологически. Ведь именно так Гитлер добился своих внешнеполитических (а затем и военных) успехов в Австрии, Чехословакии, Польше: оппоненты (англичане и французы) оказались растеряны и деморализованы действиями Германии, в результате не решились дать им отпор – хотя стратегически имели такую возможность.

Французская кампания показала правоту Гитлера (и «молодых генералов»): подвижная танковая война обеспечивает быструю победу даже над противником, превосходящим численно и не уступающим технически. Здесь можно сказать, что такой результат был достигнут в первую очередь за счет использования маневренных сил. Однако мы имеем два примера, когда победа была одержана исключительно действиями по принципам блицкрига: Норвегия и Крит.

В Норвегии англо-французские силы имели явное преимущество и в морских, и в сухопутных силах. ОКХ было против этой операции, считая ее безнадежной. Гитлер был вынужден планировать «Везерюбунг» с помощью «конкурирующего ведомства», ОКВ. Он пошел на огромный риск – и выиграл.

Справедливости ради надо признать, что окончательную победу в Норвегии обеспечил успех на Западном фронте, вызвавший эвакуацию англо-французских войск. Но факт остается фактом: немцы смогли высадить десант и закрепить за собой плацдарм в условиях полного господства противника на море. Да, германский флот понес существенные потери – но потери британского флота оказались не меньше, а при таких условиях победа стороны, выполнившей свою задачу, является неоспоримой.

Следующим примером «чистого блицкрига» стал Крит в мае 1941 года. И вновь эта операция планировалась без участия ОКХ, силами ОКЛ (Главное командование «Люфтваффе»). И опять задача выглядела нерешаемой: британцы не просто господствуют на море – у немцев вообще нет флота, за исключением пары-тройки итальянских миноносцев. При этом силы противника на Крите вдвое превосходят все, что немцы могут собрать для высадки с воздуха, к тому же немецкие войска могут перебрасываться не сразу, а малыми порциями.

О превосходстве в технике говорить просто бессмысленно: британские войска имели многочисленную зенитную и береговую артиллерию и хорошо оснащались автотранспортом, у них были даже пушечные танки «Матильда». Парашютисты могли противопоставить всему этому лишь минометы и 37-мм противотанковые пушки, бессильные против 60-мм английской брони. Немцы имели лишь превосходство в воздухе, но по британским отчетам (не мемуарам и не позднейшим документам) воздействие «Люфтваффе» на сухопутные войска было в основном психологическим.

И тем не менее безумная операция увенчалась успехом. Британское командование было подавлено в первую очередь психологически: сначала оно ожидало высадки с моря, затем не смогло вовремя сосредоточить против парашютистов достаточных сил, потом постоянно запаздывало с принятием решения – и шаг за шагом отступало. Войска оказались деморализованы этим отступлением, в итоге превратившимся в бегство.²⁸

Блицкриг, которого не существовало, победил.

«Никогда не сдавайся!»

Требования, сформулированные еще Сектом в наставлении 1921-1923 годов «Управление и взаимодействие родов войск в бою», подразумевали необходимость для офицера (а также солдата и унтер-офицера) обладать не просто рядом определенных знаний, а также неким набором привычек и навыков. Эти привычки и навыки можно было отработать только на практике, механическое заучивание уставов и наставлений (не говоря уже о теоретических работах) здесь не помогало.

Точно так же боевая реальность вносила коррективы в уже набранный на учениях опыт. И если мы еще можем проследить изменения организационной структуры под влиянием опыта боевых действий, то изменение личного (в том числе и плохо вербализуемого) опыта солдат и офицеров отследить крайне трудно. Можно лишь констатировать, что тактика блицкрига была гибкой и постоянно менялась как под воздействием полученного опыта, так и под влиянием обстановки.

Увы, чтобы руководство Красной армии до конца осознало ограниченность возможностей танков и определило оптимальный баланс пехоты, транспорта, артиллерии и бронированных машин, также требовался боевой опыт. Причем приобретенный не в специфических условиях Испанской войны, конфликта на Халхин-Голе или боев по прорыву линии Маннергейма, а в обстановке классических маневренных действий.

Соответственно полученному опыту менялась и структура танковых войск. Это происходило как в вермахте, так и в Красной армии. И в обоих случаях изменения были однонаправленными – уменьшалось количество танков, увеличивалась относительная численность артиллерии, транспорта и возимой пехоты. Очень часто встречается мнение о том, что недостаток танков в немецких танковых дивизиях сильно снижал их боевые качества. Однако в моторизованных дивизиях у немцев танков вовсе не имелось, но почему-то никто не воспринимает их как «неполноценные». Наличие или отсутствие танков значительно влияло лишь на возможность выполнения наступательных задач, причем в достаточно узком диапазоне условий. К примеру, как уже указывалось выше, для прорыва хорошо организованной обороны в первом периоде войны немцы свои танки старались не применять. В позиционной обороне танки также играют минимальную роль – для нее гораздо важнее общая численность войск, артиллерийская поддержка и масштабы подвоза боеприпасов. Последний критерий, кстати, является универсальным – наличие еды, патронов и снарядов гораздо важнее числа солдат, пушек и танков.

Иногда приходится слышать, что главным условием успешного блицкрига была хорошая связь и что именно поэтому возможность вести молниеносную войну «по немецкому образцу» – по крайней мере в первый период Второй мировой – имели только сами немцы.

Заметим, что этот тезис сам по себе уже противоречит легенде о «бедности» вермахта, которая якобы помешала оснастить его тем или иным видом оружия или снаряжения. Но, как мы уже отмечали выше, никогда не бывало, чтобы какая-то техническая или теоретическая новинка могла бы сама по себе переломить ход войны.

Любая попытка сделать ставку на «чудо-оружие» в ущерб остальным видам вооружений либо боевой подготовке неизбежно приводила к провалу. Исход противостояния всегда определялся общим техническим уровнем вооружения и оснащения, а также ресурсами сторон. В случае же их примерного равенства на первый план выходили подготовка войск и военное искусство противников.

Точно так же и исход каждой отдельной операции определялся комплексом факторов, из которых наиболее значимыми являются общая численность войск, их техническое оснащение и система управления. Даже связь является лишь одним из элементов системы управления войсками, весьма важным, но мало что решающим вне комплекса остальных. И что с того, что штаб 6-й немецкой армии получил известие о начале советского наступления под Сталинградом уже через полчаса, если начиная с 20 ноября 1942 года немцы не имели информации о состоянии своих коммуникаций!

Немецкое командование могло получать полную информацию о положении на участке прорыва – но в течение некоторого времени оно не знало и не могло знать, что творится в его собственном тылу, как далеко продвинулись прорвавшиеся советские войска, куда они направляются и какова их численность. И все это время наступающие части Красной армии могли действовать по первоначальному плану, не скованные необходимостью реагировать на непредусмотренные действия противника. Таким образом, связь отходила на второй план, заменяясь «домашними заготовками», помноженными на инициативу.

Да, в основу теории (точнее, практики) блицкрига было положено именно умение воспользоваться одним из факторов – тем, в котором атакующий имел преимущество над противником. Немцы верили в свое умение управлять войсками и сделали ставку именно на него – в сочетании с огромной подвижностью, позволявшей реализовать преимущество в управляемости в наиболее короткий срок. По умолчанию предполагалось, что противник, не успев реализовать свои возможности и преимущества, будет морально подавлен первыми поражениями и не просто утратит инициативу, но и лишится самой воли к победе.

Эти предположения блестяще оправдались во время Французской кампании – хотя многие немецкие генералы считали французов крайне опасным противником. Они опасались, что быстрого успеха против французской армии достичь будет крайне сложно – тем более что вермахт не имел преимущества ни в численности войск, ни в количестве танков и автотранспорта, ни в численности и качестве авиации. Вдобавок французские танки заметно превосходили немецкие по качеству защиты, а зачастую – и по мощности пушек.

Встречный бой 16-го немецкого танкового корпуса с 3-й и 4-й французскими легкими механизированными дивизиями под Анну 13 мая 1940 года принес немцам огромные потери. Некоторые историки даже уверяют, что французы выиграли его «по очкам», забывая, что в итоге поле боя все же осталось за немцами. Более того, на этом поле (и в брошенных ремонтных базах) немцами было захвачено множество французских танков, числившихся не потерянными в бою, а лишь поврежденными.²⁹

Но самое важное: ситуации на главном направлении – южнее Седана – этот бой никак не изменил. Зато он научил немецких генералов в дальнейшем избегать столкновений танков с танками, памятуя о том, что немецкие танковые войска предназначены (и оптимизированы!) совсем для другого. К сожалению, этого до сих пор не понимает большинство военных историков, упорно сравнивающих количество танков, калибр их пушек и толщину брони… Ну а эффективное использование немцами зенитных орудий в качестве мобильного противотанкового резерва при отражении английского контрудара под Аррасом заставило союзников отказаться от попыток перехватить инициативу даже там, где у них – как выяснилось потом – были вполне реальные шансы на успех.

В ходе Французской кампании «туман войны» одинаково окутывал обе стороны. Но активными действиями немцы сумели не только перехватить инициативу – они смогли убедить противника в своем преимуществе даже там, где соотношение реальной численности и качества противостоящих сил такого преимущества не обеспечивало. Таким образом, главной целью блицкрига стал не собственно разгром противника, а создание у него впечатления, что любая инициатива заранее обречена на неудачу – то есть надо либо уходить в глухую оборону, либо сдаваться.

Что можно было противопоставить этой тактике? По сути, лишь одно – «никогда не сдаваться!», как гласит подпись к известной карикатуре с цаплей, проглотившей лягушку. Жертве блицкрига следует не просто продолжать сопротивление, но сопротивляться активно, сковывая инициативу противника и заставляя его отвлекать внимание и силы от тех мест, где он имел наибольшее позиционное и ситуативное преимущество. Конечно, если не учитывать заявления демагогов о том, что чрезмерно высоким потерям следует предпочесть сдачу в плен – а затем «пить баварское»… Правда, французы предпочли сдаться, а потом все равно оказались в числе победителей («Как, и они здесь?» – воскликнул Кейтель на подписании капитуляции). Но вывела их в победители отнюдь не судьба, а отчаянное сопротивление тех, кто предпочел глупую, бессмысленную и неэффективную борьбу разумной и осмысленной трусости…

Увы, тактика активного сопротивления повсюду при невозможности добиться решающего успеха хоть в каком-то месте, неизбежно выливается в многочисленные, часто разрозненные контратаки, зачастую проводимые без решающего превосходства в силах или против уже укрепленной противником позиции. Такие действия ведут к значительным потерям, кажущимся совершенно неоправданными. Действительно, если для успешного прорыва вражеской обороны требуется трехкратное превосходство – чему учат студентов на любой военной кафедре, – то не лучше ли вместо бесплодных и дорогостоящих атак уйти в глухую оборону, заставив противника нести аналогичные потери в атаке наших позиций?

Здесь мы сталкиваемся с еще одним парадоксом блицкрига, ускользающим от понимания многих исследователей. Оборона всегда подразумевает передачу права хода противнику – то есть утрату инициативы. Таким образом, противник получает дополнительное преимущество, причем отнюдь не абстрактное, а самое что ни на есть практическое. Не скованный необходимостью реагировать на наши действия, он может без помех сосредоточить максимум усилий на выбранном им направлении главного удара. После чего, даже при отсутствии общего превосходства в силах и средствах, враг без проблем совершает прорыв в нужном ему месте. В итоге наши войска, старательно избегавшие неоправданных потерь и не атаковавшие без надежды на успех, несут еще более высокие потери при поспешном отходе либо же оказываются в окружении. Те самые войска, которые мы так жалели и тщательно сберегали, избегая бесплодных контратак…

Да, тактика активного сопротивления опытному, а вдобавок численно и технически превосходящему противнику неизбежно влечет огромные потери, но эти потери все равно будут меньше, нежели при полном разгроме, который так же неизбежно последует, если отдать врагу право первого хода.

Беда в том, что в последние два-три десятка лет в общественное сознание усиленно внедряется мысль о том, что человек несет ответственность лишь за последствия своих действий – но не за бездействие. Тем более что в информационном мире представление о вещи и ее образ в сознании человека значат неизмеримо больше, нежели сама эта вещь или событие. В этом мире не составляет большого труда (хотя почитается за важное умение) найти тысячу причин, по которым действие не могло быть совершено, – даже в тех случаях, когда за бездействие предусмотрена уголовная или служебная ответственность.

При этот как-то само собой подразумевается, что мирозданием управляют некие мудрые законы³⁰, которые в отсутствие противодействия им сами обеспечат оптимальное развитие событий. Любая попытка противодействия этим законам мироздания скорее приведет к ухудшению ситуации, нежели к ее улучшению. Оправданием для активных действий может восприниматься стремление к личному успеху на локальном уровне – но никак не сверхличностная цель. И тем более не «счастье всего человечества». «Дон-Кихот благороден – но все же смертельно опасен» (Александр Городницкий).

В итоге оказывается, что человек, не исполнивший своего долга, но добившийся личного успеха (хотя бы на страницах своих мемуаров), воспринимается как победитель и образец для подражания – даже если его сторона потерпела поражение. Общее поражение отделяется от личного успеха, причинно-следственная связь между ним и невыполнением долга рвется, объявляясь недоказуемой. Логика при этом обычно оказывается крайне проста:

1. Если высший командир потерпел неудачу, то его приказы были неверны и глупы.

2. В таком случае и приказ, отданный нашему «локальному» победителю, был также глуп и бессмысленен.

3. Соответственно, его выполнение привело бы к еще большему ухудшению ситуации.

4. Напротив, мы видим, что отказ от выполнения приказа привел к пусть локальному, но все же успеху (вновь – хотя бы только на страницах мемуаров).

5. Вывод: совершенно очевидно и убедительно доказывается фактами, что отказ умного подчиненного от выполнения приказа глупого начальника был совершенно правилен.

Блицкриг и контр-блицкриг

Но вернемся к блицкригу. Мы увидели, что одним из важнейших факторов успеха молниеносной войны являлось психологическое воздействие на противника. Но не менее важной была и сбалансированность структуры войск, оптимизированность ее под выполнение определенных задач в определенных условиях.

В связи с этим часто возникает вопрос: если немцы экспериментальным путем, на основе боевого опыта пришли к некому «золотому сечению» танковой дивизии, подобрав для нее оптимальное соотношение танков, пехоты, артиллерии и транспорта, то почему в танковых войсках Красной армии такое соотношение до самого конца войны достигнуто так и не было?

Действительно, даже советский механизированный корпус 1944-1945 годов, по общей численности приближаясь к немецкой танковой дивизии, имел заметно больше танков, но в то же время меньше артиллерии, меньше транспорта, а значит, и менее развитые тыловые службы. Понятно, что автомобилей в армии не хватало – даже после того, как со второй половины 1943 года в войска начали массово поступать ленд-лизовские «Студебеккеры». Однако почему же нельзя было сократить выпуск танков и за счет этого увеличить выпуск грузовиков?

В конце 30-х годов один танк Т-26 по стоимости соответствовал семи гражданским грузовикам ГАЗ-ААА, то есть 10 тысяч «двадцать шестых» можно было «конвертировать» только в 70 тысяч грузовиков. Да и то лишь теоретически, поскольку в производстве техники ограничивающую роль играет не только и не столько цена, сколько количество рабочих рук, станочный парк, объем производственных помещений, наконец, возможности смежников по поставкам того или иного оборудования. Так, опыт Горьковского автозавода в 1943 году показал, что вместо одного легкого танка Т-70 (или самоходной установки СУ-76 на его базе) можно было изготовить только три грузовика. В 1942 году советской промышленностью было выпущено 12 тысяч легких танков – то есть, очень упрощая, можно считать, что вместо них имелась возможность построить 36 тысяч грузовиков.

Кроме того, было изготовлено 13,5 тысячи средних и 2,5 тысячи тяжелых танков. Считая средний танк по 6 грузовиков, а тяжелый – по 10-12, и напрочь забыв о том, что производство тяжелой гусеничной техники можно перевести на производство легкой колесной техники лишь с огромным трудом и большими потерями времени, мы получим в общей сложности 150 000 грузовиков, которые можно было бы произвести за 1942 год, полностью отказавшись от выпуска танков. Причем отказавшись не только на этот год, но и на всю будущую войну – ибо при обратном налаживании выпуска танков практически все пришлось бы начинать с нуля…

Что бы нам дала такая реструктуризация производства военной техники? За весь 1942 год Красная армия имела в своем составе (считая и потери) 470 000 единиц автотранспорта – в основном грузовых автомобилей. Таким образом, отказываясь от производства танков и от танковых войск вообще, мы бы смогли улучшить подвижность своей армии всего на треть – и все равно бы не приблизились к немецкому уровню моторизации.

Очевидно, что результат не оправдывал затрат. Более того, существует правило: если ты не можешь ликвидировать превосходство противника в какой-либо области, следует не пытаться любой ценой сократить его. Лучше сделать ставку на создание собственного превосходства в другой области и навязать противнику соперничество там, где ты будешь сильнее. Советский Союз был сильнее Германии в масштабах танкового производства³¹ – и постарался полностью использовать это преимущество, переведя «моторизованную» войну в плоскость войны «танковой».

Эта война имела свои особенности. Созданные в 1942 году новые советские танковые и механизированные корпуса не были приспособлены к длительным автономным действиям в тылу противника – то есть их можно было облегчить, значительно уменьшив численность артиллерии и личного состава. Таким образом сильно облегчалось управление соединениями – немаловажный фактор при отсутствии у командиров достаточного опыта маневренной войны.

Зато большое количество бронированных машин придавало танковым и механизированным корпусам Красной армии высокие ударные качества, позволяя использовать их как для допрорыва вражеской обороны, так и в качестве мобильных противотанковых резервов. Большое количество танков в корпусе (свыше 200) позволяло посадить на броню треть, а то и половину своей мотопехоты – таким образом, не только отпадала необходимость в значительной части автотранспорта, но вдобавок ударный кулак стрелкового корпуса становился гораздо более маневренным, нежели немецкая танковая дивизия, обретая более высокую проходимость.

Безусловно, этот маневр ограничивался пределами автономности танка – боезапасом и дальностью хода по пересеченной местности. Однако быстро выяснилось, что появление большого количества советских танков даже в оперативном тылу противника вызывает моральный эффект не меньший, чем появление немецкой танковой дивизии во французском или советском тылу в 1940 и 1941 годах.

Конечно, быстро выяснились и недостатки советских танковых корпусов. Одним из главных оказалась их невысокая автономность, в результате чего танковые части сплошь и рядом оказывались в немецком тылу без топлива и боеприпасов. Однако в случае развала немецкой обороны на исход сражения это уже не влияло, тем более что у немцев обнаружилось еще одно слабое место.

На протяжении всей войны немецкие командиры всегда были склонны сильно преувеличивать численность противника. Особенно же сильно эта особенность стала проявляться в период неудач. Для немецких военных, свято уверенных в своем качественном превосходстве над любым противником, психологически было гораздо проще объяснить свое поражение многократным количественным перевесом врага. В результате мощь прорвавшихся в немецкий тыл танковых группировок тоже преувеличивалась, а за этим следовала избыточная реакция – против таких группировок сплошь и рядом бросались подвижные резервы, которые с гораздо большим эффектом можно было использовать в другом месте.

В итоге немецкие танкисты получали Железные и Рыцарские кресты и возможность для написания хвастливых мемуаров, но сражение при этом оказывалось проигранным. И происходило это именно потому, что танковые резервы вермахта вместо выполнения своей основной задачи регулярно занимались тем, что в шахматах именуется «пешкоедством».

Не будем забывать, что советский танк, в отличие от немецкого, был дешевым расходным материалом. Вдобавок численность личного состава в подобных отрезанных группировках, как правило, была весьма незначительной. Разгромить их было несложно, но при этом упускалась возможность использовать танки для «запечатывания» прорыва.

Очевидно, что для действий на стратегическую глубину ни танковые, ни механизированные корпуса образца 1942-1943 годов не годились. Поэтому с лета 1942 года советское командование начало формировать специальные танковые армии, состоявшие как из танковых, так и из пехотных соединений. Средством передвижения для последних должен был стать автотранспорт армейского подчинения – как и планировалось теоретиками середины 30-х годов.

Все неудачи или неполные успехи танковых армий формирования 1942 года с лихвой окупились действиями 3-й танковой армии в январе – феврале 1943 года. Пройдя за полтора месяца около 300 километров, 60-тысячная армия в ходе трех последовательных операций захватила 100 тысяч одних только пленных.

Потери армии также оказались весьма высоки – безвозвратно было потеряно 300 танков и около 15 тысяч человек (четверть от первоначального состава армии и порядка 20 % от всех прошедших через нее людей). Однако эти потери не шли ни в какое сравнение с масштабами достигнутых успехов: до сих пор ни одна советская армия не достигала подобных результатов, и даже победа под Сталинградом стала результатом совместной деятельности нескольких фронтов. Более того, чтобы остановить 3-ю танковую армию и отбросить ее из района Харькова, немцам пришлось ввести в бой 2-й танковый корпус СС – элитное соединение, превосходящее ее по всем параметрам, включая количество танков и численность личного состава. Именно тут вермахт впервые в массовом количестве использовал новейшие танки «Тигр».

Летом 1943 года советские танковые армии, в соответствии с полученным опытом, были переформированы по новым штатам, обеспечивающим им более высокую подвижность. Теперь они стали практически полным аналогом немецких моторизованных (танковых) корпусов. Аналогов немецких танковых групп (танковых армий) советское командование не формировало – отчасти все из-за той же нехватки автотранспорта, отчасти потому что осознавало трудности с управлением столь сложными войсковыми объединениями.³² Иногда помимо танковых армий отдельные фронты формировали подвижные или конно-механизированные группы, состоявшие из нескольких танковых или механизированных корпусов, усиленных пехотными и кавалерийскими соединениями.

В целом советский вариант блицкрига отличался от немецкого более упрощенной структурой подвижных объединений, меньшим количеством артиллерии в подвижных войсках и в целом гораздо меньшей их автономностью. В то же время нехватка артиллерии отчасти компенсировалась ударной мощью танков, а сравнительно малая автономность – заметно более высокой подвижностью в оперативной глубине вражеской обороны. В результате там, где немецкий танковый корпус оказывался скован пуповиной «панцерштрассе», советская танковая армия получала гораздо большую свободу действий, пусть и на сильно меньший период. Более того, советскому варианту блицкрига оказалось гораздо труднее что-то противопоставить – именно из-за сокращения разрыва между танковой группировкой и наступающими за ней пехотными соединениями, а также из-за отсутствия чрезмерно длинных и крайне уязвимых коммуникаций.

Конечно, при этом глубина наступательных операций Красной армии оказывалась заметно меньше, чем у вермахта в эпоху «Барбароссы», а их результат выглядел гораздо скромнее. Но и эпоха «молниеносной войны» к этому времени уже отошла в прошлое…

Сюжет третий. Блицкриг в Европе

Польша

Вопреки распространенному мнению, в сентябре 1939 года Германия не была по-настоящему готова даже к борьбе с Польшей – не то что к войне на два фронта. Немецкие стратеги ориентировались в своих планах на 1944 год, в крайнем случае – на 1942-й. К началу войны в Европе основу немецкого бронетанкового парка составляли танкетки Pz. I и Pz. II, на фоне которых даже чехословацкая легкая машина, известная под германским индексом 38(t), производила благоприятное впечатление. Танков Pz. III и Pz. IV было очень мало.³³ Не хватало авиации. Хотя армия сравнительно давно перешла на воинскую повинность, преодолеть «болезни роста» при развертывании стотысячного рейхсвера в миллионное войско не удалось, и боеспособность пехоты оценивалась как недостаточно удовлетворительная.

Через несколько дней после начала войны с Польшей Ф. Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных сил (ОКХ), запишет в своем дневнике: «Той пехоты, которая была у нас в 1914 году, мы даже приблизительно не имеем». Впрочем, Гальдер всегда отличался известным пессимизмом, а вдобавок те же самые слова про свою пехоту могли бы сказать командующие противников Германии. Однако кроме немцев, резкого ухудшения качества своих войск (и в первую очередь их стойкости) по сравнению с Первой мировой не осознал никто – более того, этот фактор упускается из анализа даже современными историками.

Германия могла выставить на поле боя 98 дивизий, из которых 36 были практически не обучены и недоукомплектованы. Эти последние (без танков и почти без авиации) составляли Западный фронт, который должен был оборонять рубежи Германии (в частности, промышленный район Рура) от предполагаемого наступления союзников, силы которых оценивались в 80-90 полнокровных дивизий.

Все, что могло активно сражаться, вермахт направил в Польшу, обеспечив себе на Востоке превосходство в силах – значительное, но не решающее. Обычно историки оценивают его в 62 дивизии против 39, 1,6 миллиона человек против 1,0 миллиона, 6000 артиллерийских орудий против 4300. Однако по моторизованным войскам и авиации преимущество вермахта было более значимым: 2800 танков против 870, 2000 самолетов против 407. Фактически на Востоке оказались все германские танки и самолеты.

Понятно, что Германия должна была добиться решающих успехов против Польши до того, как союзники преодолеют сомнительной ценности укрепления «линии Зигфрида» вдоль западной границы и выйдут к Рейну. То есть в коалиционной войне задача польской армии сводилась к тому, чтобы сохранить боеспособность в течение ближайших двух недель.

К этой очевидной картине соотношения сил добавлялись несколько не вполне очевидных факторов. В 1914 году обе стороны могли рассчитывать на безусловный нейтралитет Бельгии и Голландии. В 1939 году Бельгия, формально остающаяся нейтральной, была связана с Францией и Великобританией сетью соглашений и по расчетам ОКХ вполне могла пропустить союзные войска через свою территорию. Это создавало на Западе дополнительную интригу: при таком раскладе моторизованные части союзников могли охватить правый фланг германской армии и опередить ее с выходом к нижнему течению Рейна. С другой стороны, неопределенной оставалась позиция Советского Союза – интерес которого к Восточной Польше был вполне очевиден.

Увы, польское командование исповедовало самый опасный для слабейшей стороны принцип: все прикрыть и ничего не отдать. Оно собиралось защищать всю территорию страны, включая выходящий к морю «Данцигский коридор», а против Восточной Пруссии при благоприятных обстоятельствах – наступать.

Нам, знающим «конечный результат», этот план представляется безумием. Он и являлся таковым, но в безумии все же имелась своя система. Польша находилась под сильным влиянием французской военной школы, которая исходила из принципиальной недопустимости разрывов в линии фронта. Поляки прикрыли свои фланги морем и Карпатами и полагали, что смогут удержаться на такой позиции довольно долго: считалось, что немцам потребуется по крайней мере две недели, чтобы сосредоточить артиллерию и осуществить локальный тактический прорыв. Столько же времени будет необходимо союзникам для того, чтобы перейти в наступление на Западном фронте – имея решающее превосходство над противником! В итоге маршал Рыдз-Смиглы счел общий оперативный баланс положительным для себя.

В свою очередь, немцы исходили из того, что война должна быть короткой (блицкриг). За две недели польская армия должна быть полностью уничтожена, а страна оккупирована. Этот план строился на широком использовании авиации, и прежде всего – пикирующих бомбардировщиков, на которые возлагалась задача «проложить дорогу» подвижным соединениям.

Немцы не использовали танки для усиления пехотных дивизий. Почти вся гусеничная бронированная техника была сосредоточена в пяти корпусах – 14-м, 15-м, 16-м, 19-м и горном. Эти соединения должны были найти слабые места в обороне противника, преодолеть ее с ходу и выйти на оперативный простор, обходя фланги польских армий. В дальнейшем предполагалось решительное сражение на окружение и уничтожение, причем пехотные корпуса должны были действовать против фронта противника, а подвижные части – атаковать его с тыла.

Вся эта концепция до начала войны ни разу не была проверена на практике и смотрелась не слишком убедительно. Даже немецкое военное руководство сомневалось в ее действенности, свидетельством чему – выделение 10-й танковой дивизии из состава 19-го танкового корпуса в «непосредственное подчинение» командующего группой армий «Север», а также создание отдельной танковой группы «Кемпф», не включенной в состав танковых корпусов.

Некоторую пользу немцам принесло привходящее обстоятельство: в сентябре 1939 года отмечалась 25-я годовщина сражения под Танненбергом, где в 1914 году Людендорф окружил и уничтожил большую часть 2-й русской армии генерала Самсонова. В этой связи немцы имели возможность перебрасывать войска в Восточную Пруссию под предлогом участия в намечающихся торжествах.

Решающее сражение началось в первый же день войны. Часто пишут, что поляки не закончили сосредоточения. Это верно – но немцы также не завершили мобилизацию, да и не могли они решить эту задачу в столь краткий срок.

Сразу же выяснилось, что располагать войска в «Данцигский коридоре» было самоубийством: южный фланг армии «Поморже» был глубоко охвачен наступающими немецкими частями, причем армия, зажатая между Западной и Восточной Пруссией, не имела пространства для маневра и могла лишь замереть, как кролик перед удавом, оставаясь на занимаемой позиции.

К 3 сентября «Данцигский коридор» был перерезан, немецкие войска в Западной и Восточной Пруссии образовали единый фронт. Теперь группа армий «Север» могла действовать против стратегического фланга и тыла польских войск, развивая наступление вдоль Вислы.

Еще более остро развивался кризис на юге, где немецкие танковые части форсировали Варту. Армия «Краков» была отброшена на северо-восток, армия «Лодзь» охвачена с обоих флангов, резервная армия «Прусы» внезапно атакована на своих тыловых позициях, армия «Познань», так и не вступившая в бой, отсечена от основных сил.

Уже к 4-5 сентября польская армия утратила управление и была рассечена на отдельные очаги сопротивления. Тем не менее она продолжала отчаянно сражаться – в то время как немецкая пехота не демонстрировала чудеса храбрости. Это, однако, не имело уже никакого значения: оказалось, что Польше нечего противопоставить новой немецкой военной доктрине, воплощенной в танковых дивизиях и бомбардировочных эскадрильях.

Ход боевых действий в Польской компании 1939 года.

В отличие от своих солдат, польское руководство отнюдь не явило чудес храбрости. Президент Польши Игнатий Мосьцицкий покинул столицу уже 1 сентября. 5 сентября за ним последовало правительство страны. 7 сентября главнокомандующий польской армией маршал Рыдз-Смиглы перенес свою штаб-квартиру в Брестскую крепость, а уже 10-го отбыл из нее на юг. 15 сентября главнокомандующий оказался в Коломые на румынской границе, где собралось и остальное руководство страны.

Ни страной, ни армией они уже давно не управляли, а с некоторого момента и не пытались это делать. Командование отдало войскам приказ «держаться до конца». Войска по мере сил это и делали; там же, где ни сил ни желания не было – разбегались или сдавались в плен.

Послевоенные польские историки приложили все усилия для того, чтобы воспеть героев и забыть о разбежавшихся. Это создает несколько искаженное представление об уровне и масштабах реального сопротивления польской армии в сентябре 1939 года. В результате мы хорошо знаем названия героически сражавшихся соединений и имена их командиров, но слабо представляем, где были остальные соединения польской армии вместе с их командованием. Вот пример:

«Германские войска с 18 сентября начали атаки против Модлина… С 24 сентября началась систематическая авиационная и артиллерийская подготовка штурма Модлина. Нехватка боеприпасов, продуктов и медикаментов вынудила командующего гарнизоном генерала Томме 29 сентября капитулировать».³⁴

Простите, это как? Крупнейшая крепость, которая по определению снабжена всем необходимым на много месяцев осады, капитулирует через 10 дней после подхода к ней противника, через 5 дней – после начала бомбардировки, и еще до начала штурма!

Впрочем, воспевать было что: все же Варшава отчаянно оборонялась почти три недели, с 9 по 28 сентября, организованное сопротивление последних войск на косе Хель прекратилось 2 октября, оперативная группа «Полесье» капитулировала после ожесточенных боев только 6 октября. Но все рассказы о том, что отдельные батальоны сражались вплоть до зимы, – безусловный миф. Уже со второй недели операции немцы начали переброски войск на Западный фронт. На востоке их интересовал только Львов: необходимость отдать его Советскому Союзу, перешедшему границу Польши 17 сентября, вызвала крайнее неудовольствие генералов. Гальдер называет оставление Львова «днем позора политического руководства».

«Удар в спину», который Советский Союз нанес Польше, до сего дня вызывает справедливое негодование поляков, но надо заметить, что война была проиграна ими на две недели раньше. К 17 сентября настала стадия «post mortem»: Польское государство было уничтожено, и речь шла только о дележе «польского наследства».

Заметим здесь, что совместные действия Германии и СССР, положивших конец «уродливому детищу Версальского договора» (как выразился Молотов, повторив слова Пилсудского о Чехословакии), нашли некоторое понимание даже на Западе. «Во всяком случае, создан Восточный фронт, на который Германия не осмеливается напасть» – так оценил создавшуюся ситуацию прагматичный Черчилль.

И в любом случае англо-французское военное руководство не сделало для помощи Польше ничего. Коалиционной войны, на которую рассчитывал Рыдз-Смиглы, не состоялось. Все польские жертвы пропали даром, но что еще важнее – для участников игры стало очевидно, что каждый сражается сам за себя.

Скандинавский плацдарм

Победа вермахта в Польше резко изменила ситуацию в Европе. Прежде всего германские солдаты ощутили доверие к своему руководству, а генералы – к новому способу ведения войны. Западные союзники оказались в ситуации, которой всеми силами стремились избежать: им предстояла прямая вооруженная схватка с Германией. В свою очередь, Советский Союз получил временную свободу действий в Северной и Восточной Европе, которой давно добивался.

В последующие месяцы все воюющие стороны развернули борьбу за так называемый «скандинавский плацдарм». Сторон этих было не две, а три, и мотивация, которой они руководствовались, была совершенно различной.

Гитлер до самого последнего момента не предполагал, что Великобритания и Франция, так легко сдавшие Чехословакию, начнут войну из-за Польши. В течение 10-12 дней над Рейхом висела тень стратегической катастрофы – тем более грозная, что вывести из боя части и соединения, перемалывающие польскую армию на Варте и Бзуре, не представлялось возможным.

Однако Франция и Англия не выступили, фактически повторив то, что совершили в Мюнхене. Да, немцы и англичане развернули друг против друга морскую войну, но эта война была в первую очередь экономической, более всего соответствуя современным санкциям и контрсанкциям. Война еще не стала мировой, в ней участвовало всего три державы, и у многих оставалась надежда на быстрое завершение конфликта.

Отделавшись легким испугом, Гитлер 6 октября предложил созвать мирную конференцию. Однако эта инициатива была публично отклонена Западом. Тогда Гитлер принял решение сокрушить оборону союзников во Франции, причем сделать это как можно быстрее – пока военные руководители противника не извлекут надлежащих выводов из Польской кампании и не воплотят эти выводы в новые организационные и тактические схемы.

Фюрер отчаянно торопил командование вермахта, требуя немедленно начать наступление на Западе. Но вермахт также нуждался в паузе для реорганизации, к тому же погода осенью 1939 года не способствовала действиям авиации. Начало операции непрерывно переносилось, к началу января 1940 года это стало уже походить на сцену из фарса, когда бандит десять раз подряд заносит дубину над головой ничего не замечающего добропорядочного горожанина, но всякий раз что-то мешает ему нанести удар.

Союзники не обращали особого внимания на действия немцев, считая свой фронт непреодолимым. Они и в действительности занимали очень сильную позицию, опирающуюся на долговременные укрепления линии Мажино. Целая группа армий оставалась в резерве, имея задачей ликвидацию любых «неизбежных на войне случайностей».

Со своей стороны, англо-французы полагали, что германская приграничная линия Зигфрида также труднопреодолима – во всяком случае, ее штурм будет сопровождаться значительными потерями. Все надежды они возложили на блокаду Германии, то есть опять же на экономическую войну. Но блокада оказалась не вполне герметичной: Германия была окружена нейтральными державами, которые собирались получить преференции со своего нейтралитета. Особенно это касалось стран Скандинавии, весьма неплохо нажившихся на торговле с Германией в Первую мировую.

Черчилль считал, что этого допустить нельзя. Уже 19 сентября он обратил взор к Норвегии, предложив нарушить ее нейтралитет постановкой минных заграждений в ее территориальных водах. С этого дня начинается предыстория короткой и бурной Норвежской кампании 1940 года.

Финляндия

Советский Союз воспользовался предоставленной ему свободой действий для расширения своих границ в Европе. Осенью 1939 года он официально аннексировал восточную часть Польши (Западную Украину и Западную Белоруссию), а одновременно застолбил важные стратегические позиции в странах Прибалтики. Бывшие лимитрофы, внезапно утратившие связь с традиционными покровителями, оказались в панике, их руководство сочло за лучшее пойти на уступки Сталину и дать разрешение на размещение советских военных баз. В ноябре началась Финская война.

Безусловно, Сталин решал задачу «собирания» потерянных в революционные годы земель Российской Империи.³⁵ Но и определенные стратегические резоны в его действиях также были. Разумеется, сами по себе Финляндия или Эстония не представляли для Советского Союза серьезной угрозы. Однако события 1918-1920 годов показали, что в случае войны их территории будут использованы любым возможным противником СССР, а при ослаблении России финны не упустят возможности отщипнуть от нее кусочек.

Особую проблему представляла близость к границе второго крупнейшего промышленного и политического центра страны – Ленинграда. В свое время Петру Великому пришлось предпринять немало усилий, дабы как можно дальше отодвинуть границу от своей столицы. Однако в 1812 году, присоединив Финляндию по итогам последней войны со шведами, Александр I широким жестом подарил ей «Старую Финляндию» – территорию Выборгской губернии, после чего таможенная граница прошла в 30 верстах от Петербурга. Царь был настолько неосторожен, что по ту сторону границы, за рекой Сестрой, оказалась даже территория Сестрорецкого оружейного завода! Чтобы решить эту коллизию, уже Александру II пришлось пообещать в обмен на три квадратных версты территории завода передать Великому княжеству Финляндскому выход к Баренцеву морю с селом Печенга. В то время обещание выполнено не было – но финны о нем не забыли и в 1920 году потребовали его исполнения уже у большевиков…

Изменения русско-шведской границы с начала XIV века и до войн 1808-1809 годов (Ордин, 1889).

В то, что Финляндия присоединится к любой антироссийской коалиции, никто не сомневался, включая самих финнов: значительная часть военного бюджета страны, оставшегося от строительства линии Маннергейма, была потрачена на создание системы крупнокалиберных береговых батарей на выходе из Финского залива. Ее основой стали батареи, оставшиеся от русской морской крепости Петра Великого. К концу 1920-х годов здесь насчитывалось около тридцати орудий калибром 203-254 мм и полсотни 152-мм орудий, прикрывавших все шхеры южного побережья Финляндии. Кроме того, имелось два 305-мм орудия на острове Эрэ и два таких же на мысе Ристиниеми. Уже в первой половине 30-х на островах Макилуото и Куйвассаари были возведены две башенные двухорудийные 305-мм батареи с дальностью стрельбы 42 км, полностью перекрывавшие огнем Финский залив в районе острова Найссаар.

Подобные батареи были совершенно бесполезны при обороне прибрежных шхер (здесь куда более полезными оказались бы мины, противокатерная артиллерия и береговые укрепления), но зато надежно запирали советский флот в Финском заливе. Вдобавок их строительство координировалось с возведением таких же батарей с эстонской стороны на южном берегу залива. Наконец, на флоте хорошо помнили «Кронштадтскую побудку» – когда английские катера и самолеты атаковали главную базу Балтийского флота с расположенной совсем рядом территории Финляндии.

Однако если стратегически действия СССР и были обоснованы, то политическое их обеспечение оказалось ниже всякой критики, а тактическое воплощение обернулось серьезными проблемами, что, кстати, еще раз подтверждает, что подготовка к этой войне началась в самый последний момент.

Сначала Красная армия пыталась решить задачу силами одного Ленинградского военного округа. Она с ходу атаковала финскую оборону, умело вписанную в лесистоболотистое бездорожье Карельского перешейка, и без того крайне малопригодного для действий больших масс войск, особенно зимой. В дальнейшем обе стороны воевали в Карелии лишь в теплое время года.³⁶

План перекрытия Финского залива объединенными силами Финляндии и Эстонии.

Наступление остановилось. В Финляндию пошел поток военной помощи с Запада – не слишком большой, но психологически очень важный. У. Черчилль приветствовал расширение войны, считая, что теперь под флагом содействия военным усилиям Финляндии удастся поставить под свой контроль Норвегию. Одновременно англо-французское руководство начало разрабатывать планы атаки нефтепромыслов Баку своей авиацией с Ближнего Востока, а советское командование в ответ даже начало планировать налеты дальних бомбардировщиков на Александрию! И те и другие планы были достаточно безумными и в итоге не осуществились, хотя все еще могут дать почву для буйного воображения любителей альтернативной истории.

К счастью для СССР, приготовления союзников осуществлялись медленнее, нежели наращивание советских армий на Карельском перешейке. Тем временем, начиная с 1 февраля 1940 года, советские войска начали медленное перемалывание финской обороны по всему фронту, действуя в первую очередь артиллерией и штурмовыми группами. Финны были уверены, что только на 30-километровом центральном участке между озерами Куолемаярви и Муоланярви русские атаковали 16 дивизиями³⁷ при поддержке сотни артиллерийских батарей и 500 самолетов! По их докладам, за десять дней было отбито три массированных советских наступления.

В действительности войска 7-й армии Кирилла Мерецкова, действовавшей от Финского залива до озера Вуокса, имели своей главной задачей изматывание противника, втягивание в бой его резервов и «размягчение» финской обороны. Так, в укрепузле Суммакюля, который в декабре 1939 года не удалось взломать даже с помощью тяжелых танков КВ и СМК, силами 100-й стрелковой дивизии³⁸ 50-го стрелкового корпуса наконец-то были захвачены «миллионные» доты № 44 и № 45 – по финской индексации Sk-1 и Sk-2, уничтожены еще несколько долговременных сооружений.

Однако главный удар был нанесен только в полдень 11 февраля. Ему предшествовала артиллерийская подготовка по всему фронту длительностью 2,5 часа: в этот день советские войска на Карельском перешейке выпустили 230 тысяч снарядов – то есть 10 эшелонов боеприпасов!

Укрепрайоны Суммакюля и Суммаярви.

Основные усилия 7-й армии были вновь сосредоточены в полосе 50-го стрелкового корпуса, однако на этот раз успеха добилась его 123-я стрелковая дивизия полковника Алябушева, действовавшая справа от 100-й, по другую сторону озера Суммаярви против одноименного укрепленного узла. Следуя за огневым валом, ее бойцы при поддержке танков смогли ворваться на высоту 65,5 и захватить один из сильнейших дотов линии Маннергейма – Sj-4 «Поппиус», расположенный в 5 км к востоку от «миллионника» Sk-2. Одновременно правый фланг дивизии преодолел замерзшее болото Мунасуо и захватил два небольших дота в роще «Молоток». К вечеру дивизия продвинулась через дефиле более чем на километр, заняв еще три финских дота.

Хотя на других участках наступление в этот день не было удачным, к утру 12 февраля между озером Суммаярви и болотом Мунасуо в финской обороне образовалась брешь в два километра. Мерецков тотчас же использовал этот успех, бросив в прорыв части 7-й и 90-й стрелковых дивизий, чуть позже – 84-ю дивизию и половину 10-го танкового корпуса. Это парировало все попытки финских контратак: уже к вечеру 13 февраля оборонительный узел Суммаярви был полностью взят, глубина прорыва составила до пяти километров.

15 февраля под угрозой обхода фланга финны были вынуждены оставить укрепузел Суммакюля. Русские взяли Ляхде, глубина прорыва достигла уже 10 км при ширине 8 км. На следующий день введенная в прорыв подвижная группа 10-го танкового корпуса ворвалась на железнодорожную станцию Кямаря в 15 км от прежнего фронта, что вынудило финнов оставить район Лейпясуо к востоку от участка прорыва. 17 февраля 123-я дивизия вышла ко второй полосе обороны и финское командование под угрозой окружения начало отвод войск со всей линии Маннергейма западнее озера Муоланярви.

Задержаться на второй полосе финнам не удалось: в следующие четыре недели советские войска вышли к Выборгу, одновременно преодолев замерзший Выборгский залив и перерезав шоссе на Хельсинки. Финская армия не была разгромлена и уничтожена, успев отойти к северу, но все современные финские историки сходятся на том, что продолжать эффективное сопротивление она уже не могла. В итоге финнам был предложен «достойный мир»: Финляндия остается независимой, но Карельский перешеек и город Выборг целиком отходят к России.

До сих пор среди историков не утихают споры: насколько неудачи советских войск в Зимней войне были вызваны их низкими боевыми качествами и плохим управлением, а насколько – условиями местности. Действительно, Карельский перешеек плохо годился для блицкрига, особенно зимой. Прорывать хорошо организованную долговременную оборону в сильно пересеченной местности с ярко выраженным моренным рельефом и обилием речек, озер и болот, в том числе не замерзающих даже зимой, – задача крайне сложная. Ситуация усугублялась тем, что все коммуникации наступающей группировки проходили через миллионный город, второй по величине промышленный центр страны, то есть не могли использоваться на полную мощность.

Оставались непрямые действия: наступление севернее Ладожского озера, где у финнов не было укреплений, – либо атака с помощью флота со стороны Финского залива при активном участии авиации.

Первый вариант был опробован сразу же, как только застопорилось наступление на Карельском перешейке, и оказался в буквальном смысле слова гибельным. Дело в том, что приграничная местность в Карелии имела крайне плохую связность с советской стороной, и весьма хорошую – с финской. Это объяснялось историческим развитием данного района – с XIX века он служил источником леса для финской бумажной и деревообрабатывающей промышленности, здесь активно прокладывались дороги – но только с финской стороны. В результате финны имели возможность, не дожидаясь сосредоточения советских войск, бить их по частям, свободно перебрасывая свои силы вдоль границы – чего советская сторона сделать не могла. В сочетании с лучшим знанием финнами местности и тактическими ошибками советских командиров это привело к цепи болезненных поражений Красной армии.

Оставался еще один вариант. Казалось бы, что мешало советскому командованию воспользоваться абсолютным преимуществом на море и в воздухе? Осенью, до ледостава, на Финском заливе было достаточно времени, чтобы атаковать непосредственно Хельсинки – как воздушным, так и морским десантом. Такая операция могла быть стремительной и смертоносной: ночью из Кронштадта выходят десантные корабли, утром с аэродромов поднимаются самолеты, над Хельсинки раскрываются парашюты – и уже в час дня депутаты финского национального собрания под угрозой обстрела города с крейсера «Киров» и линкоров «Марат» и «Октябрьская революция» передают власть новому правительству Финляндии. К вечеру собирается Лига Наций, на вопросы которой Советский Союз резонно отвечает, что находится в мире и дружбе с законным финским правительством.

Увы, все имевшиеся к тому моменту в распоряжении ВВС РККА транспортные самолеты (около 200 ТБ-3) могли одновременно поднять лишь одну воздушно-десантную бригаду – 3 тысячи человек с легким вооружением и снабжением на несколько дней боев. В свою очередь, два старых линкора и один новый крейсер выглядят не слишком мощной силой для быстрого подавления тяжелых береговых батарей, прикрывающих подходы к Хельсинки, – о них мы уже упоминали выше. На практике за несколько декабрьских обстрелов 254-мм батареи Сааренпя на острове Койвисто (Бьерке) советские линкоры смогли вывести из строя только одно из шести орудий и повредить второе.

Впрочем, главная трудность была бы не в батареях – в декабре 1939 года советские канонерки уже не боялись свободно ходить под обстрелом финских 254-мм орудий батареи Сааренпя. Моряки убедились, что финские артиллеристы вообще не способны никуда попасть, хотя общепринято, что угодить с берега в корабль на порядок легче, чем с корабля в орудие на берегу. Однако северное побережье Финского залива прикрыто плотной россыпью шхер, служащих лучшим противодесантным заграждением. Чтобы подойти к материковому побережью, надо пройти длинным и извилистым шхерным фарватером, который знают только местные лоцманы. Линкоры в данном случае окажутся бесполезны – а мелкие суда будет вынуждены преодолевать множество узостей, каждую из которых легко перекрыть минами и кинжальным огнем легких орудий.

Таким образом, оба «обходных» варианта кампании против Финляндии при ближайшем рассмотрении (и даже опробовании) оказываются совершенно неосуществимыми. Это наглядно показывает, что не всякая альтернатива, даже кажущаяся внешне весьма разумной, осуществима на практике. Беда лишь в том, что для стороннего наблюдателя эта неосуществимость может оказаться весьма и весьма неочевидной…

Норвегия

Однако ни победы, ни поражения советских войск в Финляндии не влияли на проблему блокады Германии. «Скандинавский плацдарм» оставался так же критически важен и для немцев, и для западных союзников. В этих условиях нейтралитет Норвегии (да и Швеции) для обеих сторон оказался не более чем досадной дипломатической помехой.

Для устранения этой помехи Англия и Франция воспользовались Зимней войной и предложили Финляндии военную помощь. Финляндия от нее очень благоразумно отказалась – вполне осознавая, что к моменту получения этой помощи русские уже выйдут к берегам Ботнического залива. 13 марта финны подписали мир, и повод для военной интервенции исчез. Но причины для нее никуда не делись. О международном праве уже никто не задумывался: ни демократические страны, ни тоталитарная Германия.

Следует особо отметить, что для Германии операция в Скандинавии одновременно носила характер отвлекающей. Она подтверждала, что командование вермахта рассматривает предстоящую борьбу на Западе как позиционную и ищет альтернативных выходов из тупика.

Авианосец «Глориес».

9 апреля 1940 года германское командование начало одну из самых блестящих своих операций, в которой основную роль играли флот и авиация, обеспечившие высадку десантов во всех ключевых точках Норвегии. «Но Кристобаль Хозевич успел раньше»: британский флот с десантом уже вышел в море, но немцы опередили противника буквально на считаные часы. Это сделало Германию агрессором, но обеспечило ей победу. Попутно германская армия захватила Данию, потеряв двух человек убитыми и десять ранеными. Датская армия не собиралась никому сопротивляться: когда рано утром германские парашютисты приземлились в крепости Маснедё, они обнаружили здесь только гражданского бригадира Генри Шмидта с двумя призывниками³⁹… и той самой одной винтовкой на троих! Впрочем, у антикварного «Ремингтона» образца 1867 года все равно не было патронов. Сама крепость, прикрывавшая проход через пролива Сторстреммен, имела две 120-мм гаубицы в бронированных башнях, четыре 120-мм морских орудия, четыре 37-мм противодесантные пушки и 12 пулеметов. Но незадолго до войны она была поставлена на консервацию и закрыта на ключ.

«Шарнхорст» ведет огонь по «Глориесу».

Давно готовившаяся высадка союзников в Скандинавии была проведена с минимальным запозданием. В Нарвике состоялось избиение немецких эсминцев, в районе Тронхейма и в окрестностях Нарвика высадились сильные англо-французские контингенты. Как неизбежный элемент случайности – огнем буквально в упор норвежцы умудрились потопить в Осло-фьорде тяжелый крейсер «Блюхер».⁴⁰

Вообще, вся Норвежская операция выглядит цепью блестящих успехов и необъяснимых провалов обеих сторон. Уже в ее финале, уже при эвакуации Нарвика 8 июня немецкие линейные крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» умудрились после двухчасовой погони утопить британский авианосец «Глориес» – тоже в девичестве линейный крейсер. Отсутствие наблюдения за морем (погода была прекрасной) помешало командиру авианосца кэптену Ойли-Хьюзу вовремя обнаружить противника, а ссора с начальником авиагруппы коммандером Хотом – поднять для атаки немецких кораблей свои торпедоносцы.⁴¹ В итоге все пять «Суордфишей» вместе с тридцатью истребителями так и ушли на дно вместе с бывшим «белым слоном». Два эсминца сопровождения были также потоплены, но одному из них в самый последний момент удалось всадить торпеду в корму «Шарнхорста», выведя из строя два винта из трех.

Гибель авианосца «Глориес» 8 июня 1940 г.

Момент гибели авианосца «Глориес».

Тяжелые бои в центральной Норвегии продолжались до начала мая, а в северной – до июня, но к тому времени Норвежский театр превратился во второстепенный. Немцы достигли своих целей в Скандинавии, но очень дорогой ценой. Флот Германии на некоторое время фактически был приведен в небоеспособное состояние. Только в Нарвике кригсмарине потеряли 10 эсминцев, еще один эсминец был потоплен авиацией в Тронхейме, легкий крейсер «Кенигсберг» – в Бергене, легкий крейсер «Карлсруэ» – подводной лодкой у Христиазунда; и это помимо упомянутого выше «Блюхера». Линейный крейсер «Шарнхорст» после попадания торпеды с эсминца «Акаста» полгода ремонтировался в Акиле. И все-таки потери британского флота оказались даже больше, чем у противника. Помимо авианосца ко дну пошли два легких крейсера («Эффингем» и «Керлью»), девять эсминцев и шесть подводных лодок.

К началу мая 1940 года немцы заняли всю южную, наиболее населенную часть Норвегии, ее важнейшие порты и воздушные базы (за исключением Нарвика). Норвежская кампания еще не закончилась, но все возможности «вступительной игры» оказались исчерпаны. Теперь дело было за Западным фронтом.

«План Манштейна»

10 января 1940 года, когда Мерецков готовил свое решающее наступление на Карельском перешейке, Гитлер изучал сводки погоды на Западе, а союзники строили планы для действий в Финляндии и Норвегии, произошел необычный инцидент, имевший далеко идущие последствия. Самолет с офицером связи 2-го воздушного флота, вылетевшим из Мюнстера в Бонн для выяснения неких малозначительных деталей немецкого плана наступления на Западе, заблудился в метели, потерял ориентировку и приземлился в нейтральной Бельгии. Да, так бывает не только в плохих шпионских детективах.

Норвежская кампания 1940 года (апрель – июнь).

Так случилось, что офицер связи в звании майора имел при себе детальный план всей будущей операции. Уничтожить документ не удалось, он попал в руки бельгийских контрразведчиков и вечером того же дня был передан французам и англичанам. Проверка, проведенная немецкими спецслужбами, подтвердила утечку: план войны на Западе оказался рассекречен. Таким образом, его требовалось как-то менять.

Попавший к бельгийцам «осенний» план 1939 года, известный как «План ОКХ», представлял собой ухудшенную версию плана Шлиффена. Вновь, как в 1914 году, главный удар наносился через Бельгию силами группы армий «Б». Но в 1905 году, готовя свой план, начальник германского Генерального штаба Альфред фон Шлиффен считал, что удар через Бельгию будет для противника полной неожиданностью. Поэтому он рассчитывал, что заходящее правое крыло немецких войск достигнет в Бельгии и Северной Франции решающего успеха раньше, нежели противник организует контрманевр в Лотарингии или в Арденнах.

Теперь же противник был готов к подобному развитию событий. Французское командование ожидало немецкого наступления в Бельгии и имело с бельгийцами предварительную договоренность о согласовании действий в случае нарушения Германией нейтралитета Бельгии. Собственно, 1-я французская группа армий и была создана на случай необходимости быстрого вступления крупными силами на бельгийскую территорию.

Тем не менее в ОКХ рассчитывали, что Бельгию удастся захватить до того, как союзники успеют оказать ей помощь.

Далее предполагалось продвижение на юго-запад «в пределах возможного». План не предусматривал разгрома противника – речь шла только о получении позиционных преимуществ и прикрытии Рура.

Согласно распространенной легенде, Эрих фон Манштейн, начальник штаба группы армий «А», счел такую цель недостаточной и настоял на иной оперативной идее – атаке через Арденны в направлении Седана. Действительного автора этого плана определить крайне сложно – ясно лишь, что им был не Манштейн; точнее, не только Манштейн. По некоторым пометкам и наброскам на оперативных картах можно предположить, что впервые вопрос о «серповидном ударе» через район Арденн поставил сам Гитлер.

В литературе «план Манштейна» обычно противопоставляют «плану ОКХ» – но в действительности речь идет о двух «эхо-версиях» одного и того же замысла. И там и там предполагался удар в обход линии Мажино – только с помощью маневра, «зеркального» Шлиффеновскому.

Дело в том, что план действий союзников тоже имел недостатки. Глубокое выдвижение крупных французских сил в Бельгию неизбежно создавало брешь между северным и восточным крыльями союзников. В течение нескольких дней эта брешь обеспечивалась только растянутой до предела 9-й армией генерала А. Корапа, пересеченной местностью Арденн и рекой Маас; лишь затем сюда должны были подойти свежие соединения. Весь вопрос состоял в том, успеют ли немцы воспользоваться относительной слабостью французских войск в Арденнах быстрее, чем эта слабость будет преодолена. Если немцы успевали, тогда армии Корапа угрожал разгром, а немецкие подвижные соединения выходили в тыл 1-й группе армий союзников.

В течение осени и зимы ОКХ колебалось между двумя оперативными схемами, склоняясь к компромиссу, который, как известно, хуже любой из альтернатив. Инцидент 10 января побудил германское командование полностью отказаться от «Плана ОКХ».

К тому времени Манштейн был снят с поста начальника штаба группы армий «А» и назначен командовать армейским корпусом. Это ни в коем случае не было понижением: в германской армии оперативное командование было почетнее и статуснее штабного. По традиции любой вновь назначенный командир корпуса доложен был приниматься Гитлером для личной беседы. В ходе этой беседы Манштейн изложил Гитлеру суть своего оперативного замысла. Фюрер германской нации обнаружил в этом замысле сходство со своими представлениями, а главное – почувствовал, что представления Манштейна о стиле ведения войны не похожи на представления «старых генералов» и во многом совпадают с его собственными. Возможно, Гитлер увидел в Манштейне свои черты: энергичного, умеющего быстро схватывать суть и обладающего даром убеждения. Это его настораживало, но в то же время привлекало.

Гитлер активно использовал Манштейна и его план в качестве тарана против ОКХ. Гальдеру пришлось смириться с неизбежным и приложить все силы к совершенствованию новой схемы развертывания, по которой направление главного удара смещалось в полосу группы армий «А». Итоговый план операции против Франции получил кодовое название «Гельб» – «Желтый».

Чудо в Голландии

Утром 10 мая 1940 года, когда Германия начала боевые действия против Голландии, Бельгии и Франции, соотношение сил выглядело следующим образом:

На северном участке фронта вермахт имел 29 дивизий (в том числе 3 танковых и 2 моторизованных) против 58 дивизий союзников – 16 французских, 9 английских, 23 бельгийских и 10 голландских. Но бельгийское руководство отказалось пропустить англо-французские войска на свою территорию до немецкого нападения, поэтому в первые дни наступления немцам могли противостоять только бельгийские и голландские дивизии. Впрочем, они все равно имели общее численное превосходство над наступающими.

В центре 45 немецких дивизий (7 танковых и 3 моторизованных) были аккуратно сосредоточены против 16 французских.

На линии Мажино 17 дивизий группы армий фон Лееба имитировали готовность атаковать укрепленные позиции, занимаемые 49 французскими и 1 британской дивизиями.

Немцы не потеряли даром семь месяцев, прошедших между Польской и Французской кампаниями: в наступлении на западе участвовали уже не отдельные танковые корпуса, а полнокровная танковая группа – правда, все же не получившая статус армии.

Группа армий «Б», невзирая на малочисленность, атаковала Голландию и Северную Бельгию. Воздушно-десантные войска общей численностью в 4 парашютных батальона и один посадочно-десантный полк были несколькими группами выброшены возле Дордрехта, в Роттердаме и вокруг Гааги. Эта высадка имела сразу две цели: захватить мосты через Маас и нижнее течение Рейна для быстрого продвижения 9-й танковой дивизии, а также дезорганизовать управление страной и войсками противника, появившись в сердце его обороны, в «Крепости Голландия».

Обе цели были достигнуты лишь частично. Высадка рядом со столицей вызвала панику в Гааге и истерический страх перед нацистской «пятой колонной». Но из трех аэродромов, являвшихся целью немецких парашютистов, захватить удалось только два, причем ни один из них полноценно использовать для переброски по воздуху подкреплений немцы так и не смогли. При этом высаженные десантники понесли серьезные потери и были частично рассеяны. Но самыми тяжелыми оказались потери в транспортных самолетах: голландские истребители устроили им настоящую бойню.

Высадка в районе Дордрехта и Роттердама оказалась более успешной: парашютистам удалось захватить все четыре намеченные цели: мосты в Мурдейке, Дордрехте и Роттердаме, а также аэродром Ваалхавен на южной окраине Роттердама.

Но далее случилось то, чего следовало ожидать: голландцы перебросили сюда резервы, а затем, пользуясь многократным превосходством в силах, контратаковали десантников и рассекли их на четыре отдельные группировки. Наиболее успешно действовала немецкая группировка в Роттердаме, куда прибыл сам командующий 7-й воздушно-десантной дивизией генерал-лейтенант Курт Штудент. Здесь десантникам удалось захватить весь остров Иссельмонд, лежащий между протоками Лек (нижнее течение Рейна) и Ауде-Маас. В то же время на мостах в Мурдейке и возле Дордрехта, а также в самом Дордрехте парашютисты фактически были блокированы превосходящими голландскими силами.

Однако на борьбе с десантами голландская армия потеряла время, и что важнее – была вынуждена задействовать резервы, включая Легкую дивизию, свое единственное моторизованное соединение. В результате уже вечером 11 мая передовые части 9-й танковой дивизии вошли в голландский город Бреда – который должен был стать конечным пунктом англо-французского продвижения по плану «Диль-Бреда». Сутки спустя немецкие танки соединились с десантниками капитана Прагера, удерживающими мост через Маас у Мурдейка. Теперь Голландия была полностью отрезана от Бельгии и от войск союзников, ее система обороны начала распадаться.

В 16 часов 13 мая 9-я танковая дивизия достигла Роттердама, форсировав Ауде-Маас по захваченным у Дордрехта мостам. Утром 14 мая немецкое командование в Роттердаме предъявило голландцем ультиматум с требованием капитуляции – угрожая в случае отказа бомбардировкой северной части Роттердама и других крупных голландских городов.

На самом деле войска дали заказ на прицельную бомбардировку голландских позиций в Роттердаме по южному берегу Ньиве-Мааса, а голландцы, в свою очередь, уже были готовы на капитуляцию и лишь тянули время. Но Геринг вместо дефицитных пикировщиков выделил для атаки 54-ю бомбардировочную группу, укомплектованную не самыми новыми двухмоторными бомбардировщиками Не.111P – вместо оборонительных позиций противника они просто бомбили центр города.

Увы, эффект от бомбардировки превзошел все ожидания: плотно застроенный старыми деревянными домами, центр Роттердама вспыхнул как спичка. Борьбы с пожарами не велось из-за повреждения водопровода, а также потому, что их очаг располагался прямо в зоне боевых действий.

После этого Голландия сразу же капитулировала, не дождавшись подхода 7-й французской армии, а бомбардировка Роттердама стала символом террористической войны и нацистских преступлений. При этом с точки зрения международных конвенций она была вполне законной: город оборонялся, основные районы поражений совпадали с передним краем голландских войск.

Голландская операция стала воплощением блицкрига – и одновременно продемонстрировала, что «совы не то, чем кажутся». С военной точки зрения операция почти провалилась: десанты в районе Гааги были нейтрализованы и находились в преддверии разгрома. Судьба десанта в Дордрехте висела на волоске: голландцы уже подтянули резервы и готовились его уничтожить. Десант в Роттердаме не смог полностью выполнить свою задачу – обеспечить переправу через Ньиве-Маас.

И все это на фоне огромных потерь, которые понесла немецкая авиация – самый дорогой и самый эффективный род войск. В боях а Голландию «Люфтваффе» потеряли 315 машин. Потери в транспортных самолетах достигали 40 %: было повреждено или уничтожено 162 «Юнкерса» Ju.52.⁴² Всего же с апреля по конец июня 1940 года германские ВВС потеряли 242 транспортные машины.⁴³ И все это – ради почти неудачной операции!

Но это «почти» является ключевым. Голландцы капитулировали раньше, чем воздушно-десантная операция, казалось бы, должна была потерпеть поражение. Но почему должна? Десанты выполнили главную задачу: немецкие танки дошли до Роттердама всего за трое суток. Никто не помешал бы им пересечь Ньиве-Маас, если бы голландцы отказались капитулировать: мосты находились под пулеметным обстрелом, но бронированным машинам он был не страшен, а противотанковой артиллерии у голландцев остро не хватало.

Высаженные с воздуха войска оттянули на себя непропорционально большую часть голландских резервов – включая главный из них, Легкую дивизию. Это само по себе обеспечило успех немцев. Паника, вызванная внезапным появлением парашютистов, привела к истеричному поиску коллаборационистов и «неизвестных снайперов». Это дезорганизовало тылы, отвлекло войска, а в итоге привело к аресту и убийству чрезмерно «бдительным» офицером коменданта Дордрехта подполковника Муссерта – одного из тех голландских командиров, что сохранил ясную голову и действовал максимально адекватно.

Все это тоже было частью блицкрига, его неотъемлемыми «поражающими факторами». Но измерить эти факторы очень тяжело, часто они выглядят случайностями, которых могло и не быть; в результате конечный итог воспринимается как игра случая, а не результат чьих-то целенаправленных действий.

Однако итог этих «случайностей» был вполне однозначным: к 14 мая 18-я германская армия оказалась полностью высвобождена и могла быть развернута против англо-франко-бельгийских войск. Соотношение сил во Фландрии резко изменилось и теперь превосходство союзников в силах обеспечивалось только бельгийской армией.

Кампания в Голландии, май 1940 года.

Бросок к морю

В отличие от голландцев, бельгийские войска с самого начала войны проявили себя очень плохо: они теряли управление, разбегались при виде противника, отступали без согласования с союзниками. Французы даже жаловались на их мародерство. В первый же день войны 75 высадившихся на планерах немецких десантников захватили форт Эбен-Эмаэль, прикрывающий и мосты через канал Альберта. Форт был построен в 1930-е годы, целиком укрыт под землей, имел бронированные огневые точки и гарнизон в 1200 человек, но, «ослепленный» выводом из строя наблюдательных приборов и броневых башен, капитулировал на вторые сутки войны. Другие штурмовые группы воздушных десантников захватили мосты через канал Альберта и реку Маас, открыв войскам 18-й армии путь вглубь Бельгии.

Фронт бельгийцев оказался прорван в первый же день наступления, их войска оставили крепостной район Льежа бросились в бегство, мешая организованному продвижению англо-французских войск к реке Диль. C 13 по 15 мая в районе городка Анну (к югу от Брюсселя и северо-восточнее Жамблу) развернулось первое в мировой истории танковое сражение: 2-я и 3-я французские танковые дивизии кавалерийского корпуса генерала Приу вступили во встречный бой с 3-й и 4-й танковыми дивизиями вермахта. Французские танки с их толстой броней неплохо показали себя в прямых схватках, но выяснилось, что на поле боя гораздо важнее удобство наблюдения за врагом, наличие радиостанций, а также трехместная башня с командиром, свободным от необходимости одновременно стрелять из пушки. Французы считают это сражение своей победой – и действительно, основную массу своих танков они потеряли не на поле боя, а подбитыми и захваченными противником после конца сражения. Чуть менее года спустя точно такая же картина повторится и на Восточном фронте…

Однако все эти успехи немцев, в широких масштабах применивших «стратегию чуда», не имели никакого стратегического значения, они лишь привлекали к себе 1-ю группу армий и удерживали все внимание союзного командования. Главные события происходили южнее – в лесистых Арденнах.

Танковое сражение при Жамблу.

Наступление в Арденнах осуществлялось по совершенно иной тактической схеме: «против лома нет приема». Танковая группа Клейста – корпуса Гудериана, Рейнгарда и Гота – за три дня преодолела узкие дороги Арденн (нейтралитет Люксембурга никто уже всерьез не рассматривал), отбросила армию Корапа к Маасу и нащупала стык между 2-й и 9-й армиями союзников: по иронии истории, он оказался в районе Седана. К утру 14 мая немцы уже обеспечили себе плацдарм на западном берегу Мааса, а к исходу следующего дня обогнали в движении на запад последние части французов и вышли на оперативный простор.

С этого момента для немцев более серьезной проблемой в развитии операции стали трения между собственными командными инстанциями, нежели сопротивление союзников. Англо-французское командование лишь 16 мая отменило марш-маневр в Бельгии и приступило к безнадежной задаче: спасти то, что еще можно было спасти.

Прорыв танковой группы Клейста к Ла-Маншу 15-25 мая 1940 года.

Однако на каждом из этапов немцы выигрывали еще несколько очков темпа, раз за разом наращивая свое превосходство. Уже днем 19 мая авангарды 41-го и 19-го танковых корпусов прорвали оборону 23-й британской дивизии по недостроенному Северному каналу – союзное командование не успело укрепить другими войсками этот последний рубеж на пути к морю. На следующий день вырвавшаяся вперед 2-я танковая дивизия заняла Альбер и Амьен, а ее разведывательные отряды вышли к морю у Аббвиля. Войска союзников оказались рассечены пополам.

Первый этап Французской кампании 1940 года.

Танковый контрудар под Аррасом 21 мая на короткое время вызвал кризис немецкой обороны – преодоленный усилиями командира 7-й танковой дивизии Эрвина Роммеля. Но в итоге англичане и французы отступили на прежние позиции, понеся огромные потери в танках – в первую очередь от огня вовремя развернутых немцами 88-мм зениток и 105-мм гаубиц 78-го артиллерийского полка.

Дюнкеркское «чудо»

И по сей день эвакация британских войск из Дюнкерка считается неким чудом, которое стало возможным лишь благодаря «стоп-приказу» Гитлера. По одной версии, фюрер специально остановил танковые части Гудериана, не желая напрасно губить «расово близких» британских солдат. В рамках другого мифа Дюнкерк – первое стратегическое поражение Гитлера и блестящая победа англичан, сохранивших свою армию.

Приказ об остановке танковой группы Клейста на рубеже канала Дюнкерк – Шельда был отдан вечером 24 мая, а отменен вскоре после полудня 26 мая, то есть действовал менее двух суток. Даже в немецких документах приводятся разные его мотивы – от условий местности и желания избежать потерь в танках до соперничества между командующими группами армий «А» и «Б» фон Рундштедтом и фон Боком.⁴⁴ Приказ возлагал задачу уничтожения Дюнкеркской группировки на фон Бока, а танки Клейста подчинялись фон Рундштедту.

Но историки обычно упускают другой момент: начальник штаба ОКХ Гальдер недооценивал окруженные в Дюнкерке силы – в то время как Гитлер переоценивал их.⁴⁵ Поэтому желание фюрера переложить на авиацию уничтожение чересчур сильной окруженной группировки выглядит логично – хотя и противоречит принципам блицкрига…

Однако Дюнкерк был не просто бегством с огромными потерями в людях и в технике: его эвакуация вывела из кампании значительную часть сил союзников, став одной из важнейших причин поражения Франции. Называть его победой может только пропагандист, уверенный, что его аудитория готова в нужный момент отключить мозг и повторять: «война – это мир», «свобода – это рабство». Даже Черчилль, скрипя зубами, буркнул, что «войны не выигрываются эвакуациями».

Иногда приходится слышать, что длительная оборона Дюнкерка была невозможна из-за неудобной гавани и отсутствия подготовленных укреплений. Действительно, в районе Английского канала высота приливов составляет несколько метров, и гавани устроены так, что суда могут входить во внутренний бассейн только во время прилива. Однако исходно в распоряжении отрезанной союзной группировки имелись Булонь и Кале – куда более удобные порты, вдобавок имевшие мощную систему оборонительных фортов. Достаточно сказать, что главным пунктом снабжения британских войск на континенте служил именно Кале, а не Дюнкерк.

Булонь была неожиданно атакована авангардами 2-й немецкой танковой дивизии вечером 22 мая, а уже сутки спустя отправленные для ее защиты британские войска (около 4500 бойцов Уэльской бригады) получили приказ на эвакуацию. После их ухода французы сдались – это случилось утром 24 мая. Город, окруженный кольцом фортов, оборонялся менее трех суток.

Для обороны Кале британское командование 22-23 мая высадило здесь в поддержку французам (гарнизон города и части 21-й пехотной дивизии) крупные силы: 3-й танковый полк 1-й танковой дивизии, территориальный пехотный батальон королевы Виктории и 30-ю гвардейскую бригаду, командир которой бригадир С. Н. Никольсон с 24 мая принял командование обороной города.

Для штурма Кале Гудериан направил 10-ю танковую дивизию. Уже утром 24-го она атаковала город, заняв аэродром Марк и форт Ньёлэ. Бригадир Никольсон доложил своему командованию, что удерживать город больше невозможно – и в ожидании разрешения на эвакуацию отвел свои войска к порту, оставив главный рубеж обороны. Однако Черчилль под давлением французского руководства (и раздраженный постоянным стремлением своих генералов эвакуироваться за Канал) отдал приказ сражаться до конца. Получив его, Никольсон просто сдался.

Оборона Кале также продлилась 2,5 суток. Немцы взяли в плен около 20 000 человек, в том числе до 5 тысяч англичан, – таким образом, число пленных заметно превысило численность штурмовавшей город 10-й танковой дивизии.

Мы уделили столь много внимания Булони и Кале, потому что их захват наглядно демонстрирует технологию блицкрига: быстрая атака подвижных частей, начатая с ходу, одними авангардами – без подготовки, без подтягивания тылов и даже без артиллерии (в Кале тяжелая корпусная артиллерия прибыла из-под Булони только утром 26 мая). Такая атака ошеломляет противника, убеждает его в превосходстве атакующего, заставляет растеряться и делать ошибки, и в итоге – парализует его волю. Кроме того, хотелось бы развеять миф о низкой стойкости французских войск как о главной причине поражения: мы видим, что именно британское командование постоянно оглядывалось назад и готовилось к бегству, – а в Кале бригадир Никольсон сдался уже после того, как все французское руководство обороной погибло в бою.

Но Дюнкерк обладал важнейшим преимуществом на Кале и Булонью: расположенный в низменной местности, он прикрывался рекой Изер и двумя линиями судоходных каналов, между которых лежала сеть малых дренажных каналов. Каждый из этих каналов являлся не только противотанковым рвом, но и серьезным препятствием для пехоты.

Тянувшиеся на восток и на запад гладкие песчаные пляжи позволяли судам грузиться и разгружаться во время отлива практически в любом месте побережья, а малое расстояние до британских портов давало возможность организовать надежное снабжение обороняющихся войск.

Развертывание союзных войск к востоку от Дюнкерка на 31 мая 1940 года, фронт по каналу Бреге-Фюрн. Двойными линиями обозначены дороги, сплошными – сеть каналов (судоходных и дренажных) вокруг города.

Таким образом, при желании и должной организации обороны Дюнкерк можно было удерживать долго, причем заведомо более слабыми силами, чем у противника: напомним, что с сентября 1944 года немцы обороняли его в полном окружении и капитулировали только вместе со всей Германией.

В свою очередь, оборона Дюнкерка позволяла оттягивать заметную часть немецкой группировки от наступления на Францию. Ослабить же осаждающие силы немцы не могли: тогда британцы могли перебросить в Дюнкерк свежие силы и использовать его как плацдарм для удара в спину армиям, наступающим на Францию.

«Чудом Дюнкерка» стала именно быстрая эвакуация Британского экспедиционного корпуса – без тылов, транспорта и тяжелого вооружения, а также без части союзников: на последних французов, в ночь на 4 июля занимавших рубеж прикрытия эвакуации, транспортов не хватило…

В итоге уже 2 июня фон Бок записал в своем дневнике:

«Путь отступления англичан выглядит просто неописуемо Множество транспортных средств, орудий, бронемашин и войскового имущества свалено кучей на небольшом участке. Видно, что англичане намеревались кое-что поджечь, но впопыхах не успели… Здесь всего хоть завались, запасов хватит на целую армию; у такой голытьбы, как мы, только слюнки текут».⁴⁶

Разведывательный отдел 18-й пехотной дивизии в своем отчете за 4 июня рисовал ту же картину, пусть и более сдержанно:

«До утра 4 июня противник вел сильный артиллерийский огонь, демонстрируя готовность сопротивляться любой ценой. Затем он внезапно прекратил стрельбу. В наших рядах в этот исторический момент тоже царило странное спокойствие. Наши солдаты после больших усилий спали буквально на земле.

Майор Хробек первым понял, что произошло. С рассветом уставшие солдаты были погружены в грузовики. Дюнкерк лежал безжизненный. Улицы были заполнены сгоревшими автомобилями и брошенными броневиками. Здания по обе стороны улицы были разрушены».⁴⁷

Британия умыла руки. Противостоящие немцам силы были серьезно ослаблены: после капитуляции Голландии и Бельгии Франция фактически осталась одна.

Падение Франции

Второй этап кампании во Франции, обозначенный как операция «Рот», поначалу развивался очень тяжело. Это было логично – хотя после быстрой победы на первом этапе кампании выглядело неожиданно.

Теперь, после вывода из войны Бельгии и Голландии, эвакуации британского экспедиционного корпуса и разгрома 1-й группы французских армий, соотношение сил на фронте резко изменилось. Даже без учета голландских и бельгийских войск с театра исчезло полмиллиона солдат: 100 тысяч бойцов (в основном французов), потерянных в Кале, Булони, Дюнкерке и Лилле, а также до 400 тысяч (в основном англичан), эвакуированных с континента.

Немцы наконец-то получили общее превосходство в силах, однако оно не было подавляющим. А французские войска наконец-то оправились от первоначального шока, сосредоточились, теперь они сражались за свой собственный дом. Предстояло еще одно жестокое сражение.

Наступление немецких войск началось рано утром 5 июня 1940 года – на второй день после эвакуации последних войск из Дюнкерка. В полосе группы армий «Б» основной удар с плацдарма у Амьена наносила танковая группа Клейста.

К 9 июня после ожесточенных боев группа армий «Б» преодолела оборону французской 10-й армии, вышла к Сене и повернула на запад, прижав к морю 10-й французский корпус вместе с 51-й британской дивизией. Эти войска сдались уже 12 июня. Восточное крыло 3-й группы армий держалось упорнее, но уже 8 июня оно начало отход к Парижу, а танки Клейста форсировали Марну у Шато-Тьерри. Одновременно группа армий «A» прорвала позиции 4-й французской армии у Шалон-сюр-Марна и двинулась на юг. 14 июня Париж был сдан без боя. Французское правительство бежало в Бордо.

10 июня, когда все уже было кончено, Италия наконец решила «выполнить союзнический долг» и нанести Франции удар в спину. «Мне нужно несколько десятков убитых, чтобы сесть за стол переговоров», – цинично объяснял Муссолини.

После сдачи Парижа у французов не оставалось ни резервов, ни боевого духа для сдерживания немецкого продвижения. Фронт был прорван сразу в нескольких местах, и уже 17 июня немцы вышли к Луаре. Тем временем 14-15 июня в наступление перешла и группа армий «C» на линии Мажино. Она прорвала линию и отрезала 2-ю французскую группу армий, капитулировавшую 22 июня.

19 июня немцы форсировали Луару – последний рубеж на пути в Южную Францию. 22 июня в Компьенском лесу на встрече Гитлера и генерала Хюнтцигера было подписано перемирие – по требованию Гитлера это произошло в том же музейном вагоне, в котором было подписано перемирие 1918 года. Официально военные действия закончились 25 июня.

Франция пала, три пятых ее территории (включая все Атлантическое побережье) оккупировались Германией, на остальной территории создавалось дружественное немцам правительство Виши – признанное, однако, большинством стран мира, включая США и СССР.

За полтора месяца кампании общие потери союзников убитыми и ранеными составили около 400 тысяч человек, еще 2 миллиона попало в плен. Немецкие войска потеряли 160 тысяч человек, из них 45 тысяч – убитыми и пропавшими без вести.

Эндшпиль

После трудной кульминации началось «доигрывание» первого этапа войны. Такое «доигрывание» всегда выглядит необъяснимо и непонятно легким.

Союзные войска окончательно оставили Норвегию 10 июня, Франция капитулировала 24-го. Между этими двумя датами Советский Союз закончил свою игру в Прибалтике: с 14 по 16 июня Литве, Латвии и Эстонии были предъявлены ультиматумы о вводе дополнительных частей Красной армии. Ультиматумы были приняты, затем последовало то, что ныне называется «цветными революциями», – хорошо организованные массовые демонстрации, смена правительств и новые выборы. Уже в начале августа 1940 года все три прибалтийские республики присоединилась к СССР.

Следующей наступила очередь Румынии. 26 июня Молотов предъявил румынскому послу в Москве Г. Давидеску ультиматум с требованием вернуть Советскому Союзу Бессарабию и Северную Буковину, занятые румынами в 1918 году. Когда немецкий посол Шуленбург попытался прозондировать ситуацию, ему было впрямую заявлено, что в случае отказа от ультиматума советские войска начнут наступление.

Требование вернуть Бессарабию (территорию между Прутом и Днестром) было вполне законным. Румыния захватила эту территорию в самом начале 1918 года, затем в начале марта после короткой войны с Советской Россией подписала договор с обязательством ее вернуть, – но тут же под сурдинку Брестского мира отказалась его выполнять. При этом суверенитет Румынии над Бессарабией не был признан даже Лигой Наций.

Сложнее было с Северной Буковиной: эта территория никогда не принадлежала России, была населена украинцами и до Первой мировой войны вместе с Галицией относилась к землям Австрийской короны (Цислейтании). Однако руководство союзников почему-то решило передать ее не Польше, а Румынии. В любом случае провозглашенный в Версале принцип права наций на самоопределение давал основания требовать присоединения этой территории к Украине – кстати, именно на основе этого принципа уже после войны к Украинской ССР была присоединена Закарпатская Украина (Подкарпатская Русь), ранее принадлежавшая к землям Венгерской короны (Транслейтании), а потом ставшая частью Чехословакии.

Таким образом, по итогам кампании 1940 года вермахт, применив стратегию блицкрига, одержал грандиозную победу. Однако Советский Союз добился еще больших успехов – используя стратегию силового и политического давления, но стараясь по возможности избегать использования прямой военной силы и связанных с этим потерь.

Однако по существу закончилась только дебютная стадия игры. Это может показаться парадоксальным – но произошедшие «размены» устраивали не только Германию, но и остальных игроков, оставшихся за «мировой шахматной доской».

Сюжет четвертый: «Северный Гамбит» против «Морского Льва»

Операция «Катапульта»

До сих пор события на огромном театре военных действий – от мыса Нордкап до Северной Африка и от Ла-Манша до Буга – подчинялись логике двух великих стратегов прошлого. В соответствии с предначертаниями фон Шлиффена вермахт сокрушил Францию, удержал за собой Восточную Пруссию, обеспечив целостность Восточного фронта, и сохранил Италию в качестве союзника. В согласии с замыслами сэра Джона Фишера Великобритания пожертвовала Польшей и Францией для того, чтобы, использовав свое безусловное превосходство на море, блокировать Германию на европейском континенте.

Интересно, что такая ситуация для 1939-1940 годов была крайне маловероятна, а вот в 1914-1915 годах складывалась естественно. Правильно и последовательно выполняя «план Шлиффена», Германия выводила Францию из войны: в этом случае в 1914 году союзники не могли бы противопоставить движению германского правого крыла ничего реального. За это немцы должны были заплатить тяжелым поражением Австро-Венгрии и возникновением кризиса на Востоке. В лучших мечтах Шлиффена линия Восточного фронта устанавливалась по линии Западного Буга – но и рубеж Сана и Вислы вполне устраивал старого фельдмаршала. Со своей стороны англичане, не встречая серьезного противодействия, блокировали германский флот в Гельголандской бухте и начинали стратегическую блокаду Германии.

Но теперь старые наработки кончились. Штабам и командующим надо было учиться импровизировать.

К июлю 1940 года Германия достигла всех заявленных (и реалистичных) целей войны, нуждалась в мире и готова была за этот мир заплатить. Гитлеровское руководство искренне полагало, что англичане тоже заинтересованы в скорейшем окончании войны и пойдут на мирные переговоры – если только предварительные условия не покажутся им слишком жесткими.

Но Гитлер не собирался требовать от Англии ничего, кроме признания создавшегося status quo. Согласно воспоминаниям немецких офицеров, собранных Лиддел-Гартом в конце 1940-х, еще в конце мая 1940 года, посетив штаб Рунштедта, фюрер заявил о желании заключить разумный мир с Францией, «после чего откроется прекрасная возможность для урегулирования отношений с Великобританией».

«Он вверг нас в состояние шока, с восторгом заговорив о великой Британской империи, о целесообразности ее существования и о цивилизации, которую именно она дала миру. Пожав плечами, он заметил, что методы, которыми создавалась империя, нередко были грубоватыми, но ведь известно, что, „когда лес рубят, обязательно летят щепки“. Он даже сравнил Британскую империю с католической церковью, заявив, что они обе – необходимые элементы стабильности в современном мире. Он сказал, что хочет от Британии только одного – ее признания положения Германии на континенте. Возвращение потерянных немецких колоний, конечно, желательно, но вовсе не обязательно. Он даже был готов предложить Британии военную помощь, если у нее появятся какие-нибудь трудности. Он заметил, что колонии были прежде всего вопросом престижа, но не были удержаны во время войны, и, кроме того, кое-что Германия может создать в тропиках.

В завершение он отметил, что его цель – заключение мира с Великобританией на тех условиях, которые она сочтет для себя приемлемыми».⁴⁸

Британия, представленная правительством У. Черчилля, находилась в очень сложном положении. Говоря языком предыдущей войны, «лучшая шпага» (то есть французская армия) была выбита из ее рук. Британские войска потерпели жестокое поражение на континенте, а «славная эвакуация» из Дюнкерка с оставлением не только техники, но и союзников, реальное настроение армии отнюдь не подняла – именно поэтому для объяснения ее успешности пришлось применять методы, достойные оруэлловского Министерства Правды.

Увы, Британия уже не являлась истинной повелительницей морей. Два десятилетия экономии урезали некогда великий флот Великобритании до такого состояния, что он, хотя и превосходил Кригсмарине,⁴⁹ но был уже не в состоянии прикрыть все уязвимые точки Империи – над которой лишь по привычке еще не заходило солнце.

По сути, Уинстон Черчилль стоял перед выбором: мир с Германией, подчеркивающий позор поражения, ставящий Великобританию в унизительное положение младшего партнера Рейха, но позволяющий еще на какое-то время сохранить в целости империю, – или институционализация войны, превращение ее из ограниченной в мировую, в борьбу до победного конца, где на одной чаше весов будет не только целостность империи, но и физическое существование британской нации. Но зато на другой чаше окажется существование Британии как мировой державы.

Потомок герцогов Мальборо не колебался. Рано утром 3 июля 1940 года, когда в германском командовании только начиналось неспешное обсуждение грядущего вторжения в Англию, которое, «возможно, вообще не потребуется», командующий британским соединением «Н» (то есть «Гибралтар») адмирал Соммервилл предъявил командующему французскими морскими силами в северо-африканской базе Мерс-эль-Кебир адмиралу Жансулю ультиматум: либо немедленно присоединиться к его эскадре и поднять на кораблях британские флаги – либо затопить французские корабли. Ультиматум был отвергнут, и эскадра Соммервилла открыла огонь по кораблям бывшего союзника.

В этом сражении Королевский флот достиг большого успеха: был уничтожен линкор «Бретань»; линкор «Прованс» и линейный крейсер «Дюнкерк» получили тяжелые повреждения и оказались выведены из строя на год. Погибло 1397 французских моряков, еще 351 человека французы потеряли ранеными. Кроме того, через пять дней в западноафриканском порту Дакар «Суордфишами» с авианосца «Гермес» был тяжело поврежден еще один французский линкор – новейший «Ришелье», формально еще даже не вступивший в строй. Еще несколько французских кораблей (включая линкоры «Париж» и «Курбэ») было захвачено в британских портах, как сейчас принято писать – «почти без пролития крови».

Правительство Черчилля не просто пошло на военное преступление – оно записало себе в актив акт неслыханного вероломства. Но французский флот перестал быть «неопределенной силой», способной оказать влияние на ход вооруженной борьбы на море.⁵⁰ Черчилль в прямом и в переносном смысле «сжег корабли»: теперь он обязан был победить в войне – под угрозой приговора людей и суда истории. Акция в Мерс-эль-Кебире (операция «Катапульта») определила готовность Великобритании сражаться до конца.

Гибель линкора «Бретань» в Мерс-эль-Кебире.

Главный конкурент

И все-таки: почему Черчилль принял решение сражаться? Для нас, «заглянувших в конец учебника» и знающих итог, оно выглядит весьма очевидным. Но летом 1940 года оно вовсе не являлось таковым. Британский премьер мог рассчитывать на успех, только зная, что за его спиной будет стоять еще более великая держава: Соединенные Штаты Америки.

В 1940 году Соединенные Штаты не были союзником Британии в том смысле, как это воспринимается сейчас. Напротив, с конца XIX века они являлись одним из главных ее конкурентов, а после 1918 года стали конкурентом единственным – и гораздо более опасным, чем Германия (которая вплоть до середины 1930-х англичанами серьезно не воспринималась).

Операция «Катапульта». Атака Мерс-эль-Кебира британским флотом 3 июля 1940 года и прорыв линейного крейсера «Страсбург» в Тулон.

Соединенные Штаты претендовали на все традиционные зоны британского влияния вне Европы, но при этом стремились действовать не военной, а экономической силой – в то время как после предыдущей мировой войны экономические возможности Британии катастрофически ослабли. В 1920-х годах военные аналитики всерьез рассматривали возможность британо-американской войны на море. С начала 1930-х отношения двух великих держав, старой и молодой, приняли более дружественный характер, однако противоречия никуда не делись. Так, в Лондоне по традиции благосклонно относились к Японии, даже несмотря на ее растущие амбиции на Тихом океане и в Азии, – в то время как Штаты уже вовсю готовились к грядущей войне с Японией за Тихий океан.

Осенью 1934 года Британия даже вела с Японией секретные переговоры относительно заключения пакта о ненападении – при условии получения «удовлетворительных гарантий японской сдержанности в Китае». И это на фоне официального заявления Японии о выходе из Вашингтонско-Лондонской системы ограничения морских вооружений! Такой пакт явился бы не просто плевком в лицо Вашингтону, но и прямой угрозой Америке. А перед этим в апреле 1934 года заместитель главы Консервативной партии Фишер заявлял: «Самая последняя вещь в мире, на которую мы можем рассчитывать, – это поддержка Америки».

Президент Рузвельт был буквально взбешен сведениями о подготовке англо-японского пакта. 9 ноября он писал Норману Х. Дэвису, главе американской делегации на Лондонской морской, напоминая, кто хозяин в британском доме:

«Саймон⁵¹ и некоторые другие тори должны помнить, что если Великобританию хотя бы заподозрят в том, что она предпочитает играть с Японией, а не с нами, то в интересах американской безопасности я буду вынужден напрямую обратиться к общественным настроениям в Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке, дабы эти Доминионы ясно осознали, что их будущая безопасность связана с нами, с Соединенными Штатами».

Эта фраза хорошо иллюстрирует цели и интересы Соединенных Штатов. Им было невыгодно крушение Британской империи, которое неизбежно отозвалось бы катаклизмами по всему миру. Штаты играли на ослабление империи – готовясь постепенно ставить под свой контроль ее владения. Контроль не военный – экономический. Великий политик Франклин Делано Рузвельт старался играть роль доброго дядюшки, прекрасно понимая, что «добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом» – или просто револьвером. Главным противником для Рузвельта оставались Япония и Германия, но схватиться с ними он собирался лишь когда для этого придет время. Пока же его задачей было сохранить в целостности Британскую империю – свою будущую добычу…

Еще в середине 1930-х американский Конгресс, где были сильны позиции изоляционистов, принял «Акт о нейтралитете», запрещавший любые поставки оружия воюющим странам в военное время. Однако это оказался довольно необычный нейтралитет: так, с 1937 года Америка активно продавала оружие в Китай, ведущий войну с Японией – а в ноябре 1939 года была принята поправка, разрешавшая торговлю оружием с Англией и Францией, но за наличные деньги и по особой лицензии. Наконец, 30 августа 1940 года, в разгар «Битвы за Англию», когда Британия оказалась в тисках морской и воздушной блокады, президент Рузвельт согласился передать Черчиллю 50 старых четырехтрубных эсминцев. Но даже не за деньги, а в обмен на аренду английских баз в Канаде (Ньюфаундленд), на Багамах и в Карибском море. Черчилль был возмущен, но иного выхода у него не оставалось: Королевский флот испытывал острейшую нехватку противолодочных сил. Рузвельт открыто мотивировал нарушение законов о нейтралитете тем, что если Британия капитулирует, подобно Франции, то контроль Соединенных Штатов над базами в Атлантике сможет предотвратить их попадание в руки немцев.

Лишь весной 1941 года, когда Британия все-таки удержалась, в Соединенных Штатах был принят Акт о лендлизе, полностью противоположный Акту о нейтралитете. Теперь администрация Рузвельта провела через Конгресс закон, позволяющий в огромных масштабах снабжать оружием ту воюющую страну, защита которой соответствует интересам США. При этом оружие поставлялось бесплатно: в «аренду», с условием возвращения оставшегося обратно после войны.

Одновременно и уже в прямое нарушение нейтралитета американские военные корабли организовали патрулирование Западной Атлантики для поиска там немецких рейдеров и подводных лодок. Американские войска оккупировали датскую Исландию, сменив там англичан (в 1944 году на организованном США референдуме датско-исландская уния будет расторгнута). Для юридического обоснования этой политики, несовместимой даже с самыми либеральными представлениями о нейтралитете, Ф. Рузвельт изобрел новый термин: «невоюющее государство».

Таким образом, к началу 1941 года в мире осталось четыре великие державы, политика которых могла определить дальнейший ход войны: Германия, США, СССР и Япония. Три из них в войне пока не участвовали – но конфликт Японии с США был очевиден и воспринимался неизбежным еще с начала 1920-х годов. Не определил свою позицию в мировой войне только Советский Союз, уже собравший от своего неучастия все возможные преференции.

Германия оказалась не готовой к столь быстрому и не отвечающему ее замыслам развитию политических событий. 19 июля 1940 года Гитлер зачем-то выступил с мирными предложениями, которые на следующий день были отвергнуты Великобританией – причем даже не Черчиллем, а лордом Галифаксом.

Тень Вильгельма Завоевателя

После поражения в Западной Европе Великобритания могла действовать только в политическом пространстве, да еще совершать редкие и в то время по большей части безрезультатные воздушные налеты на германскую территорию. Рейх, получивший преимущество в войне, под угрозой потери этого преимущества был обязан атаковать.

В принципе, существовало три способа борьбы с Англией.

Первый – прямое вторжение на Острова. Такую операцию за всю историю удалось осуществить лишь однажды, когда норманны Вильгельма Завоевателя разгромили англосаксов при Гастингсе и захватили королевство. Провалов было гораздо больше: буквально за месяц до Гастингса неудачную высадку в Англии осуществил норвежский конунг Харальд Суровый, разгромленный при Стэмфорбридже⁵²; аналогичные операции планировали, всерьез готовили, но так и не осуществили Филипп II Испанский, Людовик XV, французский Конвент, а затем Наполеон I.

Второй путь – «периферийная стратегия», то есть нанесение удара по опорным пунктам и коммуникациям Британской империи, прежде всего на Средиземном море. Этот план также связывают с именем Наполеона, хотя целью Египетского и Сирийского походов была не столько Великобритания, сколько трехсотмиллионный Восток. «Периферийную стратегию» имел в виду и Шлиффен.

Наконец, третьей возможностью была изоляция Британии от союзников, в том числе потенциальных, а также континентальная экономическая блокада. Этот замысел тоже принадлежал Наполеону, который двенадцать лет с похвальной настойчивостью и с катастрофическими результатами проводил его в жизнь.

Немцы честно попытались использовать все три схемы, начав с первой.

Впрочем, вплоть до первых чисел июля 1940 года высшее немецкое руководство вообще не было озабочено проблемой войны с Англией. Ситуация, когда все другие противники исчезнут, оказалась для Германии неожиданной. Соответственно, не было подготовлено никаких планов ведения операций против Британских островов, все пришлось начинать с нуля. Только 2 июля Франц Гальдер записывает в своем дневнике: «характер операции – форсирование большой реки». Именно в окрестности этой даты находится первая «критическая точка», в которой соприкасаются совершенно различные последовательности событии – Текущая реальность и множество ее альтернатив.

Битва за Англию, видимо, является наиболее любимой альтернативой не только у любителей истории, но и у профессиональных военных – во всяком случае, после сражения при Ватерлоо. Само по себе это обстоятельство косвенно подтверждает, что историческая ткань летом – осенью 1940 года была очень непрочной: крайне трудно определить, насколько близки англичане были к поражению, а немцы – к победе.

Оперативная обстановка была трудна для обеих сторон. Опыт боев на континенте показал, что даже лучшие британские части не способны противостоять вермахту в открытом бою. Вывезенные из-под Дюнкерка дивизии, лишившиеся танков, транспорта и артиллерии, не говоря уже об ополченцах «домашней гвардии», имели в бою мало шансов на успех. Практически, если бы немцам удалось высадить на Островах достаточно крупные силы и наладить хоть какое-то их снабжение, судьба Англии была бы решена.⁵³ Вся проблема была в этом «если»…

Британский флот господствовал на море в той же степени, в которой вермахт превосходил англичан на суше. Да, он не мог прикрыть все Острова целиком. Да, он вряд ли бы смог даже сорвать десантирование первой волны. Но чтобы блокировать плацдарм и нарушить всякое снабжение войск, не говоря уже о доставке через Ла-Манш подкреплений, кораблей у англичан должно было хватить. Или нет?..

Дополнительную интригу в этот сюжет вносила авиация. До сих пор у пилотов «Люфтваффе» было не слишком много возможностей атаковать британские корабли – но все выпавшие им шансы германские летчики реализовали блистательно. Теперь главные силы «Хоум Флита» вынуждены были базироваться на Оркнейские острова, на недосягаемый для «Юнкерсов» и «Хейнкелей» крайний север театра военных действий. Это спасало их от атак с воздуха – но и увеличивало время реакции.

Рискни немцы использовать для поддержки высадки ядро своего флота, они получали шанс примерно на сутки захватить господство в Ла-Манше. Правда, через сутки об этом «ядре» пришлось бы забыть. С другой стороны, за эти сутки можно было успеть оградить район высадки минным коридором, форсирование которого потребовало бы какого-то времени и потерь. Эти мины появляются в целом ряде альтернативных вариантов высадки в Англии, но вообще-то надо иметь в виду, что немцы отнюдь не обладали неисчерпаемым запасом мин. А то, что было, находилось на складах, причем большей частью – в балтийских портах.

В результате обе стороны считали, что решающим будет вопрос о господстве в воздухе. Сумеют Королевские военно-воздушные силы (RAF) удержать небо над Южной Англией и Ла-Маншем – высадка не состоится или будет сорвана. Не сумеют – тогда немцы найдут тот или иной способ обмануть «Хоум Флит» и выиграть несколько дней для консолидации плацдарма. А в «игре», когда день над проливом безоговорочно отдан немцам, они как-нибудь наладят снабжение – пусть даже ночью Ла-Маншем будут владеть англичане.

Очень большие трудности вызывал вопрос с моментом начала операции. Понятно, что англичанам жизненно требовалось время на переформирование своих войск, создание новых соединений, организацию оснащения частей и создание надежной обороны. Но и немцам, не имеющим летом 1940 года ни планов вторжения, ни переправочных средств, ни необходимого для десантирования снаряжения, также требовались месяцы на подготовку.

В этой обстановке и началась история виртуальной операции, в Текущей Реальности получившей название «Морской лев».

В тупике

Большинство как военно-исторических аналитиков, так и конструкторов альтернативных Реальностей считают единственно возможной ту идеологию вторжения, которая возобладала в германском руководстве летом 1940 года. Иными словами, рассматриваются различные оптимизированные версии все того же «Морского льва». Например, Кеннет Макси, автор и редактор целой серии исторических и альтернативно-исторических трудов⁵⁴, считает, что немцам просто следовало ускорить подготовку операции и начать вторжение уже 13 июля.

А теперь – ВНИМАНИЕ!

До сих мы вели анализ только в логике текущей реальности – то есть тех событий, которые известны нам по учебникам истории, документам и свидетельствам очевидцев. Однако начиная с этой главы нам придется время от времени оперировать альтернативными реальностями: придуманными или реконструированными событиями, которые могли бы произойти, но не произошли (или, во всяком случае, – не произошли с нами).

Поскольку версий Реальности много, и некоторые из них выглядят не менее правдоподобно, нежели обыденная действительность (впрочем, существует мнение, что правдоподобие не входило в число приоритетных задач Конструктора – или Конструкторов – текущей реальности), то возможны ошибки восприятия и даже определенная дезориентация в исторических / не вполне достоверных / вымышленных событиях. В этой связи нами приняты следующие меры:

• Все страницы, посвященные альтернативным реальностям, будут отмечены соответствующим предупреждением.

• Все Реальности, рассматриваемые в книге, обозначены буквами греческого алфавита и цифрами (буквенный код для обозначения миров-отражений впервые ввел писатель Андрей Лазарчук в романе «Солдаты Вавилона», в заключительной части трилогии «Опоздавшие к лету»), реальностью, принятой по умолчанию, считается текущая – α.

• Все цитаты и фрагменты, взятые из других текстов, будут оформлены соответствующим образом. Также особо будут оформлены дискуссионные реальности – своеобразные «альтернативы альтернативам», приводимые для иллюстрации многовариантности событий.

• Взаимоотношения Реальностей и точки ветвления изображены на чертежах, прилагающихся к главам, содержащим рассказ об альтернативных Реальностях.⁵⁵

В действительности предложенное Кеннетом Макси изменение Реальности едва ли возможно. Даже если начать подготовку сразу после Дюнкерка, то есть еще до полного разгрома Франции и ее капитуляции, даже если каким-то образом создать за неделю план, а за месяц обучить войска и снабдить их необходимым снаряжением, – все равно нельзя ускорить приведение в порядок и сосредоточение высадочных средств. А средства эти придется использовать бельгийские, голландские и французские – потому что своих у Германии практически нет. И тем более невозможно в течение считаных недель организовать проектирование и постройку специальных десантных паромов и тяжелых планеров. При самых благоприятных условиях Германия не могла быть готова к вторжению раньше конца сентября.

Но главной проблемой было даже не время. «Морской лев» во всех своих версиях остается сугубо армейской операцией: авиация рассматривается как род вооруженных сил, прокладывающий дорогу пехоте и изолирующий участок боевых действий от кораблей противника; что касается флота, то его роль все инстанции стремятся свести к минимуму. Между тем, война с англичанами на их территории армейской операцией быть не может, и ход событий в Текущей Реальности это полностью подтвердил.

Итак, на начало июля перед германским руководством стоят следующие задачи:

• В области сухопутных сил – сформировать из наличных сил «армию вторжения», обучить части и соединения тактике десантных операций (то есть провести их через учебные лагеря) и сосредоточить на побережье.

• В области высадочных средств – собрать по бельгийским, голландским, датским, немецким, французским портам и каналам любые плавсредства, мало-мальски пригодные для форсирования Ла-Манша, оборудовать их для погрузки и выгрузки войск и техники, а также найти моряков для их обслуживания.

• В области морских сил – разработать план прикрытия плацдарма, интенсифицировать ремонтные и достроечные работы на боевых кораблях «Кригсмарине», сосредоточить мины на Западном ТВД.

• В области авиации – перебазировать авиацию на французские и бельгийские аэродромы, любой ценой захватить господство в воздухе над Ла-Маншем и Южной Англией, создать тяжелый десантный планер.

Проблемы англичан были, может быть, существеннее, но не требовали столь активной и результативной деятельности:

• Переформировать свои войска, создать систему оборонительных позиций на побережье и стратегические рубежи сопротивления внутри страны.

• Легкими силами флота поддерживать господство на море, в том числе и в Английском канале, быть готовым к использованию главных сил «Хоум Флита» против германского плацдарма.

• Авиации – препятствовать сбору высадочных средств противника в портах Ла-Манша (У. Черчилль: «Первой линией нашей противодесантной обороны являются порты противника»).

• Любой ценой сохранить аэродромы в Южной Англии.

Такое понимание сторонами своих задач привело к колоссальной воздушной «Битве за Англию», в которой «Люфтваффе» пытались открыть дорогу силам вторжения.

Об этой битве написаны буквально сотни книг, и едва ли найдется такой любитель военной истории, который забыл историческую фразу Черчилля: «Никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим». В Текущей Реальности англичане одержали в боях над Южной Англией стратегическую победу, но эта победа была обусловлена неправильной подготовкой Вторжения.

В течение июля и в первых числах августа стороны прощупывали друг друга: немцы переносили зону базирования авиации к западу, а англичане отрабатывали тактику централизованного управления истребителями с использованием радарных станций оповещения. На 13 августа немцы назначали «День Орла». Но «воздушного блицкрига» не получилось. Впервые немцы столкнулись с противником, готовым сражаться до конца и не испытывающим чувства обреченности.⁵⁶

Бои сразу же приняли ожесточенный характер. Обе стороны в отчетах завышали свои результаты, что крайне мешало адекватной работе планировщиков.⁵⁷ «Люфтваффе» несли тяжелые, неслыханные потери. Медленно, очень медленно невидимая черта, обозначающая «рубеж сопротивления», смещалась к северу и западу. Англичане еще могли компенсировать потери в машинах, но были уже не в состоянии покрывать потери в пилотах. Эскадрильи RAF огрызались, они вынудили немцев перейти от тактики «свободной охоты» к эскортированию бомбардировщиков, однако ситуация над Ла-Маншем и аэродромами Южной Англии постепенно ухудшалась.

ПВО Великобритании в августе 1940 года.

В начале сентября Гитлер, до этого в деятельность авиации практически не вмешивавшийся, совершенно неожиданно приказывает прекратить уничтожение английских аэродромов и сосредоточиться на бомбардировках английских городов. Это решение фюрера германской нации в исторической литературе практически не обсуждается. Но по своему значению оно являлось ключевым – и гораздо более загадочным, нежели известный «стоп-приказ», якобы спасший британский экспедиционный корпус под Дюнкерком.

Считается, что террористическими ударами по крупным городам Гитлер пытался заставить Англию капитулировать. Но в рамках нацистской картины мира англичане относились к арийцам, на которых методы устрашения должны были оказывать обратное воздействие – укреплять волю народа к сопротивлению и его решимость сражаться. Насколько можно судить, Гитлер относился к расовой теории очень серьезно. Кроме того, в Первую мировую войну он долгое время находился именно на британском участке фронта и национальную психологию англичан вполне себе представлял. Да и разгром авиации, который казался уже не за горами, был бы куда более серьезным аргументом в пользу окончания войны, нежели бомбардировки городов…

Судя по всему, Гитлер к началу сентября понял, что Вторжения не будет. И удары по Лондону были предприняты, чтобы замаскировать первое стратегическое поражение, понесенное Рейхом. Или же просто осуществлялись в качестве мести, а не для достижения какой-то цели.

Как бы то ни было, борьба за господство в воздухе кончилась, вместо нее началась, по выражению А. Васильева, «этакая доктрина Дуэ для бедных в исполнении средних бомбардировщиков без нормального истребительного сопровождения». Эта стадия «Битвы за Англию» сошла на нет к концу октября.⁵⁸

Но вернемся немного назад. Пока в воздухе над Ла-Маншем и Англией шли упорные бои, а пехотные части, предназначенные для высадки, тренировались на полосе препятствий, командование ОКХ пыталось согласовать с руководством «Кригсмарине» план десантной операции. Моряки настаивали на предельно узком фронте высадки, штаб вермахта справедливо указывал, что подобная операция не имеет шансов на развитие: «все равно что пропустить высаживающиеся войска через мясорубку».

Вечером 28 июля, еще до «Дня Орла» и начала решающей фазы воздушной войны, Франц Гальдер получает ожидаемый уже неделю ответ из штаба ВМС. Начальник штаба Руководства войной на море (РВМ) адмирал Отто Шнивинд сообщает, что никакой погрузки войск прямо с побережья быть не может (хотя англичане именно это проделали в ходе эвакуации Дюнкерка), а на десантирование первого эшелона войск понадобится не 12 часов, а 10 дней. Взбешенный Гальдер говорит, что «это делает бессмысленным все предыдущие расчеты и невозможной – саму операцию». Действительно, позиция Шнивинда похожа на откровенный саботаж: флот не хочет участвовать в акции, которая грозит ему огромными потерями.

Грейфенберг, начальник оперативного отдела штаба ОКХ, отправляется в Берлин, где находится Главное командование флота (ОКМ), и получает еще более обескураживающее заявление: сделать ничего нельзя, высадочных средств не будет и к маю следующего года⁵⁹, прикрыть район высадки от английских кораблей флот не может, о широком фронте, включающем Корнуолл и залив Лайм, не должно быть и речи, невзирая ни на какие приказы фюрера.

План форсирования Ла-Манша. Ситуация на 28 сентября 1940 года.

После этого руководство вермахта потеряло к вторжению всякий интерес. Конечно, если бы британская авиация была бы полностью сокрушена к середине августа, а «Люфтваффе» перешли бы к ударам по портам, мостам и дорогам, операцию постарались бы реанимировать. Но в целом высшие командные инстанции Рейха отказались от стратегии высадки в Англии еще до того, как определился исход сражения в воздухе. Начался поиск других путей продолжения войны.

Кеннет макси – реальность β

Как мы уже отмечали, Кеннет Макси вносит в планирование английской кампании два основных изменения. Во-первых, он ускоряет начало подготовки, сдвигая ее примерно на месяц (решение о вторжение принято 24 мая, а не 13 июля, директива № 16 подписана 7 июня, а не 16 июля, «День Орла» назначен на 8 июля вместо 13 августа). Во-вторых, в этой альтернативной реальности Гитлер приказывает командованиям родов войск найти между собой компромисс. Об этом ходе мы еще поговорим в дальнейшем.

Конечно же, приготовления к высадке велись немцами с недопустимой медлительностью. Однако составление сетевого графика указывает на ряд ключевых моментов, которые практически невозможно перенести. Так, только к концу августа в полном объеме восстанавливается железнодорожное и речное сообщение между Германией и побережьем Ла-Манша. К этому же сроку (и никак не ранее) будут готовы транспортные самолеты и планеры для существующих воздушно-десантных сил. Баржи и подвесные моторы требовали для их доставки восемь недель, то есть даже в версии Макси могли быть готовы лишь в сентябре. Восемь недель при полном напряжении сил требовалось для перебазирования авиации. Хуже всего дело обстояло со сбором транспортных судов и экипажей для них.

Что же касается «компромисса», то организация проектного взаимодействия между родами войск была главной задачей подготовки вторжения, и вряд ли ее можно было решить формальным приказом – хотя бы даже и самого фюрера.

«Альтернатива» К. Макси интересна лишь с одной точки зрения: в ней немцы – хорошо или плохо. – но всерьез готовят высадку, а не ждут первого же удобного повода, чтобы отказаться от нее (как это произошло в Текущей Реальности).

Конечно, не в июле и не в августе, но в конце сентября операция «Морской Лев» вполне могла состояться. Немцы высадились бы в Англии и даже удержали бы плацдарм – хотя ожесточенность боев в районе Дувра и в заливе Лайм напомнила бы участникам о Вердене, а современным историкам о Сталинграде. При этом ожесточеннейшие бои шли бы не только на суше, но и на море, – за снабжение плацдарма. Некоторые историки всерьез считают, что главной силой в ней стали бы британские линкоры, однако узкие моря (narrow seas) являются весьма неудобным местом для кораблей крупнее эсминца: здесь слишком скован маневр, близость баз противника позволяет активно действовать торпедным катерам, а малые минные заградители (в том числе импровизированные) имеют возможность каждую ночь выставлять активные минные заграждения в новых местах. Для борьбы с катерами и десантными баржами линкорные орудия бесполезны: здесь потребуются такие же быстроходные катера с зенитными автоматами калибром 20-40 мм, а для их поддержки – эсминцы, миноносцы, патрульные суда с радарами, прожекторами и орудиями калибра 76-120 мм. Увы, как раз эсминцев и прочих эскортных судов у Британии в этот момент остро не хватало: они требовались для сопровождения конвоев и борьбы с подводными лодками, причем на всех морях планеты; отвлечение их в Ла-Манш автоматически приводило к росту потерь торгового флота и ухудшению снабжения Британских островов.

По этой причине противодействие сначала высадке десанта, а затем его снабжению было весьма сложной задачей для британского флота, а главное – отвлекало его от выполнения других задач. И это не говоря уже о неизбежных потерях, в том числе в главном – в подготовленных экипажах.

В этих условиях кризис операции наступает в ноябре, через шесть-восемь недель после ее начала. Вариантов два: либо немцы, сосредоточив какое-то количество сил и ресурсов, сумеют вырваться на оперативный простор, либо плацдарм оказывается заблокирован и постепенно начнет задыхаться от нехватки снабжения.

Надо признать, что за немцев играет лучшее качество их войск. К 1940 году британская сухопутная армия была исключительно профессиональной, а большинство населения не имело никакой военной подготовки. Поэтому, за исключением некоторого количества кадровых войск, вторжению должно было противостоять наспех набранное и торопливо обученное ополчение. Трудно предсказать его боевой дух, – но его боевые качества в любом случае были бы весьма низки, обернувшись огромными деморализующими потерями.⁶⁰

В случае успеха и «вскрытия» плацдарма немцы могут рассчитывать на захват собственно Англии. Но понесенные потери в людях, технике, неизбежные ограничения по снабжению, ожесточенное сопротивление англичан на своей земле – все это вряд ли даст им возможность уничтожить британскую армию путем окружения или предотвратить ее отход на север, в Шотландию. Блицкриг уже не получился: британская армия, ее командование и все общество за пару месяцев успели привести себя в порядок, трудно ожидать от них новой полосы деморализации.

В результате кампания на островах затягивается надолго. При этом коммуникации германского экспедиционного корпуса на Островах остаются под непрерывным воздействием легких сил британского флота, а также авиации. Да, долго это продолжаться не сможет – и тут решающую роль окажет позиция США.

Как мы помним, быстрое крушение Британской империи не в интересах Соединенных Штатов. Тем более не в их интересах – захват Германией Британских островов, последнего (и надежного) плацдарма в Европе. Наконец, если вся промышленная мощь Британии попадет немцам, Германия усилится настолько, что сможет угрожать Соединенным Штатам даже через океан, а при этом перед американцами встанет задача быстрого установления контроля и наведения порядка в бывших британских колониях по всему миру, что также потребует огромных ресурсов, причем быстро.

В этих условиях вступление США в европейскую войну неизбежно. Вряд ли оно возможно до ноября-декабря 1940 года: в Америке слишком силен изоляционизм, даже заключенное в начале сентября соглашение «эсминцы – базы», несмотря на свою очевидную выгоду, встретило недовольство Конгресса. Чтобы общество и политики осознали все масштабы опасности, требуется некоторое время. Однако это случится никак не позднее марта 1941-го – когда закон о ленд-лизе был принят в Текущей Реальности.

Таким образом, мы получаем для принятия решения «коридор» в три месяца – и неизбежно должны учитывать время, необходимое на подготовку армии для переброски в Европу, пусть даже такая подготовка начнется до официального принятия политического решения. Таким образом, итоговая судьба Британии в любом случае будет зависеть от того, насколько хорошо ее граждане станут сражаться на своей земле…

В случае, если Острова удается удержать, американцы переносят центр тяжести всех своих усилий в Старый Свет. Они будут базироваться на Ирландию и северную Шотландию, в 1944 году вместо «Оверлорда» состоится освобождение Англии, далее последует высадка в Дании и на севере Германии. Вторая мировая война затянется, возможно, она закончится компромиссным миром, а не полным разгромом Германии, – это будет сильно зависеть от позиции Советского Союза.

Так или иначе, при осуществлении классического варианта «Морского Льва» блицкриг оказывается маловероятен, а задержка темпов операции не позволяет немцам добиться полной победы. Неполная же победа для них, как мы знаем по опыту Второй мировой, в нашей Реальности (α) всегда равносильна поражению. Однако даже такой исход может кардинально изменить расклад сил на другом конце земного шара – в Тихом океане, о чем мы поговорим чуть позже…

«Северный гамбит» – реальность γ

Таким образом, операция, которая могла бы и в самом деле вывести Великобританию из войны (по крайней мере, обеспечить немцам захват всех Британских островов, что действительно бы затруднило «включение» США в европейскую войну) носит куда более сложный характер. Главное ее свойство – сохранение принципов блицкрига, то есть быстрое выполнение задачи.

Один из вариантов такого плана был разработан нашей группой (С. Переслегин, А. Васильев, Ф. Дельгядо и Р. Исмаилов) в 2000 году при подготовке русского издания второго тома исторических альтернатив, вышедшего в Англии под редакцией Кеннета Макси («Упущенные возможности Гитлера»). В главе, посвященной альтернативам 1940 года, английский историк предлагал частный вариант своей версии «Морского Льва», которой был посвящен первый том этого издания («Вторжение»). Вновь реконструировать эту Реальность нам было неинтересно, и в качестве альтернативы появилась оперативная схема, названная нами «Северный гамбит».

В этой версии германское командование с самого начала отказывается понимать высадку в Англии как чисто армейскую операцию по «форсированию большой реки» – именно в этом и заключается изменение Реальности. По большому счету, происходит то же, что случилось при подготовке операции «Везерюбунг»: руководство ею передается с уровня ОКХ на уровень ОКВ – Главного командования вермахта. При этом в любом случае придется создавать специальный орган управления операцией, некий аналог будущей советской Ставки ВГК.

В известном смысле «Морской Лев» продолжал существовать, но теперь как «тень» основной операции, ее информационное прикрытие. Используются все мелкие детали и усовершенствования, позволяющие ускорить ее подготовку: своевременно выдается заказ на строительство тяжелых планеров, десантных паромов и танкодесантных барж, проводится инвентаризация портов Европы и собственно германского побережья на предмет поиска пригодных для операции плавсредств, силы «Люфтваффе» сосредотачиваются к побережью Ла-Манша и Северного моря.

При всем этом немецкое Верховное командование уже к концу июля приходит к пониманию того, что обеспечить готовность войск к операции раньше конца сентября не удастся никакими человеческими и нечеловеческими усилиями. Массовую постройку десантных барж и спроектированных в «Люфтваффе» паромов типа «Зибель» удастся наладить хорошо если к концу года, то есть они все равно будут использованы лишь на этапе развития операции.

Поэтому фюрер, ранее «продавивший» десантную операцию в Норвегии, завершившуюся внезапным успехом, приказывает осуществить высадку в Англии «поздней осенью 1940 года – в дни туманов и штормов на Ла-Манше», приурочив ее активную фазу к президентским выборам в США и к празднованию годовщины Октябрьской революции в СССР.

– Подготовка должна быть завершена к 1 ноября. Высадка будет проведена на широком фронте – от Корнуолла до Фолкстоуна, управление сухопутными силами осуществляет штаб группы армий «А» Рундштедта, общее руководство возлагается на командование ОКЛ – то есть на Геринга и Иешоннека.

Пауза. Фюрер слегка улыбнулся.

– И, наконец, последнее. При проведении весеннего наступления во Франции отвлекающие операции в Дании и особенно в Норвегии себя оправдали. В связи с этим я предлагаю предварить английский десант активными действиями на севере океана – в Исландии.

Гитлер резко поджал губы, улыбка испарилась, короткий нервный вздох дал понять слушателем, что монолог диктатора окончен, а с ним и все дебаты о невозможности операции.

Понятно, что такая сложная многосторонняя стратегия требовала для своего обеспечения как минимум активизации действий итальянцев на Средиземном море (что достигается операцией немецких спецслужб против маршала Бадольо), а также смены командования «Кригсмарине», не готового рисковать всем германским надводным флотом ради одной операции.⁶¹

Кстати, этих кораблей было гораздо больше, чем Шивиндт называл Гальдеру. В германских портах стояло немало эсминцев, миноносцев и вспомогательных судов времен Первой мировой войны и еще более ранних лет, использовавшихся в качестве учебных и вспомогательных. За три месяца их можно было привести в состояние, позволяющее выйти в открытое море – хотя бы один раз. Можно было резко ускорить ремонт поврежденных в Норвежской кампании «Шарнхорста» и «Гнейзенау», довести до боеспособного состояния стоящие на достройке линкор «Бисмарк» (пусть и без системы управления огнем) и тяжелый крейсер «Принц Ойген».

Наконец, вермахт захватил в 1940 году значительную часть норвежского и голландского флотов и установил фактический контроль над датским флотом. Боевые возможности всего этого антиквариата не следует преувеличивать, но его вполне можно было использовать для обеспечения десантной операции.

Боевой корабль, каким бы устаревшим он ни был, всегда имеет преимущество перед гражданским – и в живучести, и в скорости. Японцы активно перестраивали свои устаревшие эсминцы и миноносцы в быстроходные десантные транспорта и с успехом использовали их в первой фазе войны на Тихом океане. По их примеру то же самое начали делать и американцы. Позднее те же немцы переоборудовали даже совершенно устаревших «голландцев», бронепалубный крейсер «Гельдерланд» и броненосец береговой обороны «Герцог Хендрик», в суда ПВО «Ниобе» и «Ариадне», оснастив их радарами и мощными 105-мм зенитками.

Понятно также, что лишнее время предоставило «Люфтваффе» возможность внести в свои действия по завоеванию господства в воздухе некоторые элементы тактической игры. В сентябре и октябре проводятся две имитации вторжения с переключением действий германской авиации на дороги и узлы сухопутных коммуникаций. В течение октября в норвежском Тронхейме сосредотачиваются все корабли будущего Полярного флота Германии – причем во всех случаях при этом имитируется вынужденность данных действий в связи с налетами английской авиации.

Первыми в море вышли датский броненосец «Нильс Юэль» и норвежский эсминец «Тайгер». Уже в море их команды узнали, что корабли направляются в Рейкьявик со специальной дипломатической миссией. Вероятно, большинство моряков решило, что речь идет о переходе на сторону союзников.

Утром следующего дня Тронхейм покинула транспортная подводная лодка U-139, сопровождающий ее транспорт начал движение двенадцатью часами позже. Целью этой группы кораблей (соединение А4) были демонстрационные действия в районе острова Ян-Майен. Никакого смысла в захвате Ян-Майена не было, именно поэтому склонный к парадоксам фюрер и решил высадить там небольшую десантную группу. «Подводники» должны были действовать ночью. В темноте им предстояло преодолеть полосу прибоя, собраться на берегу и скрытно захватить пирс, к которому утром будет швартоваться транспорт с двумя десантными ротами.

(– Это невозможно, – сказал командир лодки. – Группа погибнет во время ночной высадки на берег.

– Вы что, считаете, что спасательные шлюпки могут быть использованы только днем и в идеальную погоду? – удивился Аренс, бывший командир лайнера «Бремен» коммерческого флота, произведенный в контр-адмиралы и назначенный командующим десантным соединением).

1 ноября в 23:00 порт покинули линкоры. Цилиакс предупредил экипажи, что речь идет об очередных учебных стрельбах, которые будут совмещены с испытаниями маневренных свойств «Бисмарка» и «Принца Ойгена» и продлятся не более суток.

В действительности 2 ноября корабли берут курс на Исландию.

В Исландии и на Фарерских островах широко применяются десанты с «летающих лодок» – не только флот, но и авиация Рейха используются в этой операции с максимальной нагрузкой. Резервов не выделяется: ни в портах, ни на аэродромах в решающие дни не оставалось ничего.

Высадив часть войск в Рейкьявике, лайнеры «Бремен» и «Европа» в сопровождении Полярного флота Германии направляются на юго-восток. 7 ноября, в день «D», они появляются на рейде ирландского города Корк.

Ночью 7 ноября жители города Пензанса, расположенного на полуострове Корнуолл, километрах в тридцати от мыса Гуэннап, были разбужены очередной, третьей за последние полтора месяца имитационной выходкой немцев, которые, по-видимому, всеми силами старались отвлечь внимание от района Рейкьявика. После «демонстраций» в сентябре и октябре в Корнуолле никто – от командующего обороной округа до последнего сапера, дежурящего возле заложенного под аэродромные сооружения фугаса, – уже не верил в возможность высадки. 7-я парашютная дивизия выполнила свою задачу и почти не понесла потерь на этом этапе операции.

Для Черчилля и Айронсайда высадка также оказалась полнейшей неожиданностью, и в течение какого-то времени они были склонны даже рассматривать ее как некий отвлекающий маневр. Лишь к середине дня, когда стало ясно, что немцы ведут боевые действия почти по всей южной оконечности Англии – от мыса Лизард до Ярмута, когда в Корнуолле и на побережье залива Лайм уже обозначился явный успех атакующих, которые соединили тактические плацдармы в оперативные и начали проникновение вглубь английской территории, когда попытка Портсмутской флотилии обстрелять плацдарм и уничтожить высадочные средства обернулась гибелью двух эсминцев, попавших под удары пикирующих бомбардировщиков из Шербура, когда выяснилось, что английские истребители отсутствуют в воздухе, несмотря на прямые обращения Черчилля к Даудингу, – только тогда высшее руководство Великобритании убедилось, что оно имеет дело с серьезной операцией противника.

С началом Битвы за Южную Англию совпало резкое осложнение политической обстановки в Ирландской Республике. В два часа дня Дублин неожиданно в ультимативной форме потребовал вывода британских войск «с территории единой и неделимой Ирландии». В 4 часа стало ясно, что в Эйре происходит военный переворот. И еще двумя часами позже Черчилль узнал, что этот переворот поддержан высадкой в порту Корк немецких войск.

[…]

17 ноября, на десятый день высадки и на второй день шторма на Ла-Манше Рундштедт перешел в решительное наступление. Пехотные корпуса 3-й и 6-й армий охватывали Лондон. Танковый корпус Гота, введенный под Солсбери в «чистый» прорыв, уже вечером следующего дня овладел Оксфордом и мостом через Темзу.

Двадцатого числа фон Рундштедт отдал последнее в ходе Английской кампании оперативное распоряжение: «Оборона противника разваливается. Приказываю, не отвлекаясь на лондонскую группировку врага, преследовать английские войска в общем направлении на Бирмингем».

Итак, удары одновременно наносятся в разных местах. Захватываются Исландия, Фарерские острова (хотя бы временно), Ливерпуль (последняя цель десантной группы Аренса). Ирландия присоединяет британский Ольстер и становится сателлитом Рейха. Высадка морского десанта происходит на очень широком фронте – и именно в тот момент, когда основные силы английского флота разбросаны между Гренландией и Норвегией, пытаясь перехватить неожиданно вышедшие в море немецкие корабли.

В такой ситуации немцы имеют возможность организовать быстрое наращивание своих сухопутных войск на плацдарме и нанести с него быстрый удар. Англичане просто не смогут организовать организованный отход армии на север: Острова будут потеряны целиком.

В США неизбежно наступает политический кризис, вызванный провалом анти-изоляционистской внешней политики. В Конгрессе и в прессе поднимается вопрос о законности третьей подряд баллотировки Рузвельта. В результате президент, даже если он не будет смещен, все равно хотя бы временно утрачивает свободу действий (как утратил ее Дональд Трамп) и становится заложником противостоящего политического крыла – в тех условиях это будут не глобалисты, а изоляционисты. Интересно, что их основным аргументом будет опасность на Тихом океане: пока Рузвельт поддерживал исторически враждебную Британию, не менее враждебная Япония расширяет свою сферу влияния на Тихом океане и угрожает американским Филиппинам…

Таким образом, США отказываются от активности в Старом Свете. Нацистская Германия устанавливает полное господство в Западной Европе – и оказывается очень близко к полной победе во Второй мировой войне…

Реалистичен ли такой вариант? С военной точки зрения – вполне. В миниатюре такие операции Германия уже проводила – и будет проводить их в ближайшем будущем.

…В реальной военной истории примеров успешного проведения абсолютно бредовых операций можно отыскать более чем достаточно. И дело вовсе не в том, что «небывалое бывает», а в том, что общепринятое представление при внимательном рассмотрении очень часто оказывается поверхностным и не соответствующим реальности. Нельзя высаживать войска прямо с транспортов на необорудованное побережье? Но позвольте, японцы в 1941-1942 годах только этим и занимались! Нельзя проводить караван из сотни барж через пролив, где водятся вражеские эсминцы? Но на один эсминец придется по десятку барж, к тому же их еще нужно найти в темноте – а радиолокатор при умелой постановке помех покажет еще несколько сот барж и линкор в придачу… Более того, с лета 1943 года одним из расхожих сюжетов ночных боев вокруг Соломоновых островов стала погоня американских эсминцев за конвоями из японских десантных барж, – и далеко не всегда американцы выходили из них победителями.

Да, операция, в которой одни и те же силы без возвращения на базу проводят одну за другой сразу несколько высадок в разных местах, выглядит чем-то фантастическим. Но ведь в изложенной альтернативе немцы высаживали разные подразделения, находившиеся на борту огромных лайнеров. Между тем, японцы иногда умудрялись высаживать одни и те же войска – с острова на остров, от разгрузки до новой погрузки.

Куда более значительную проблему представляет снабжение высадившихся частей – особенно на отдаленных плацдармах. Но здесь сразу же вспоминается «Токийский экспресс» на Гуадалканал или снабжение Севастополя с помощью эсминцев и подводных лодок. Да, в том и другом случае операции закончились поражением, но исключительно из-за того, что продолжались они по несколько месяцев. Немцы же должны захватить Англию за несколько недель.⁶²

Но для того, чтобы решиться на такой ход, во-первых, требовалось снова пойти на колоссальный риск. Для подобных действий, как писал по сходному поводу великий шахматист А. Алехин, нужно «мужество, но и ослепление». А немцам – после Французской кампании – уже было что терять. И, во-вторых, немецким командующим пришлось бы отказаться от очень многих своих убеждений.

Но тогда они бы перестали быть немцами.

Разработанный ОКХ план операции «Морской Лев».

Сюжет пятый: «Барбаросса» – планирование поражения

Средиземноморская стратегия в исполнении Италии

В Текущей Реальности вермахт приступил к разработке альтернативных планов давления на Англию уже летом 1940 года – еще до того, как окончательный определился провал «Морского Льва».

Очень соблазнительным казался захват Гибралтара. Помимо огромного морального значения, такая победа привела бы к стратегической изоляции Средиземноморского театра военных действий: Британия утрачивала возможность держать в Гибралтаре флот, способный быстро выдвинуться на любой из этих двух ТВД и решить там исход сражения. Снабжать Ближний Восток пришлось бы вокруг Африки, посылка подкреплений на Мальту еще более затруднялась, да и само значение Мальты как форпоста в центре Средиземного моря значительно снижалось.

Для штурма Гибралтара требовалась тяжелая артиллерия, отборная пехота, а главное – разрешение Франко пропустить войска через свою территорию. Каудильо Испании был обязан расплатиться за помощь, оказанную ему Гитлером и Муссолини во время гражданской войны. Но он понимал, что подобный шаг означает войну с Великобританией, которая для Испании – при ее огромном побережье и совершенно недееспособном флоте – оказалась бы фатальной. Так что, выражаясь шахматным языком, Гибралтар был косвенно защищен именно господством Великобритании на море.

Франко дипломатично потребовал за свое содействие Марокко и Оран, – зная, что Гитлер сочтет это абсолютно неприемлемым. В свою очередь Гитлер рассматривал Испанию как один из каналов получения Германией стратегически важных грузов и не хотел втягивать ее в войну и зону английской блокады. Наконец, Гитлер хорошо изучал историю кампаний Наполеона и должен был помнить, что именно французское вторжение в Испанию открыло Англии возможность новых операций на континенте. Поэтому вежливый ответ каудильо если и не устроил фюрера, то не был совершенно для него неприемлем. На этом Гибралтарская стратегия Рейха, в сущности, и закончилась – хотя разработка операции «Феникс» продолжалась в ОКХ вплоть до конца 1942 года.

И Франко, и Гитлер оказались в плену забавного оптического обмана. Британский Гранд Флит «образца 1914 года» имел возможность, сосредоточив в Северном море превосходящий противника дредноутный флот, направлять на второстепенные театры военных действий целые эскадры устаревших броненосцев и крейсеров.

Но «Хоум Флит» 1939 года, дитя политики экономии и целой серии международных соглашений об ограничении морских сил, уже не имел такого количества старых кораблей для второстепенных действий. Он уже не мог одновременно прикрывать Острова от вторжения, океан от немецких рейдеров, Средиземное море от итальянского флота, да еще вдобавок к этому блокировать испанское побережье. Для этого ему физически не хватало боевых единиц.

В соответствии с принципами стратегии, согласно которым расширение пространства конфликта выгодно владеющему инициативой, вовлечение Испании в войну летом или осенью 1940 года было бы выгодно только Рейху.⁶³ Как и в случае с отказом немцев от прямой высадки на английское побережье, Британию спасло уже не владычество над морем, а память об этом владычестве.

Другое дело, что захват Гибралтара был важным, но не решающим шагом. Более надежным средством давления на Англию являлась атака на Египет: овладение им давало контроль над Суэцким каналом, выход в Палестину и далее на нефтеносный Средний Восток. Поскольку премьер-министр Ирака Рашид Али готовил выступление против британцев, да и остальные арабские правители были настроены достаточно прогермански (точнее – антибритански), такая операция выглядит не просто обоснованной, но и весьма перспективной.

Потеря Египта, возможно, не стала бы для Великобритании фатальной, но катастрофически ухудшала положение правительства Черчилля. Не исключено, что в этом случае сэру Уинстону не удалось бы сохранить кресло премьера. Это, разумеется, не означало, что к власти в обязательном порядке приходили сторонники соглашения с Гитлером. Летом – осенью 1940 года таких в Великобритании было уже немного, и существенных постов они не занимали. Историки обычно указывают на лорда Галифакса и «кливденскую клику», но политический вес бывших «умиротворителей» после сентября 1939 года значительно снизился, а их позиции существенно изменились (не говоря уже о том, что прогерманская направленность теневой политической тусовки, собиравшейся в замке Кливден, сильно преувеличена).

Теперь Германия угрожала «постоянным интересам» Англии, и это понимал весь британский истеблишмент. То есть мир с немцами стал бы признанием тотального военного поражения, угрожающего не только физическому существованию нации, но и коренными интересам ее элиты. Но вот падение Египта такой угрозы еще не создавало.

Однако падение кабинета Черчилля с неизбежностью ослабляло военные усилия Великобритании. Следует признать, что политического деятеля сравнимого масштаба в стране просто не было – их было мало и во всем мире (Рузвельт, Сталин, Гитлер… и все). Так что, добившись отставки Черчилля, Рейх уже одерживал стратегическую победу.

Судя по всему, король Георг VI это понимал. Поэтому он использовал бы свои прерогативы в интересах сэра Уинстона, нарушив целый ряд неписаных соглашений между ветвями власти. Такие действия могли привести к политическому кризису в Англии (его нельзя называть «конституционным», потому что конституции там нет до сих пор), но в данном случае исследование альтернативной политической Реальности завело бы нас слишком далеко, поэтому придется прервать эту линию анализа.

Потеря нефти Среднего Востока была для Британской империи серьезной, но не фатальной проблемой. Со своей стороны, немцы получали бы важный источник ресурсов. Правда, он имел весьма слабую связность с территорией Рейха – немцам пришлось бы пользоваться услугами итальянского танкерного флота. Однако тут вступали в действие политические последствия: после замены британцев на немцев Турция однозначно становилась союзником Германии, у нее просто не было другого выбора. А это уже ухудшало геополитическое положение Советского Союза на юге и создавало угрозу советскому Закавказью.

Возможность достижения в 1940 году далеко идущих результатов в Восточном Средиземноморье особых сомнений не вызывает. Но здесь также вмешались политические факторы: Средиземное море было вотчиной Муссолини, который летом и осенью 1940 года был отнюдь не готов призвать на помощь немецкие войска. В то же время ОКХ было категорически против «периферийной стратегии», позиция ОКВ никого не интересовала, а Гитлер на «египетском варианте» настаивать не стал.

Немцы рассчитывали, что итальянцы сами захватят господство на Средиземном море и в его окрестностях – все возможности для этого были. К осени 1940 года Средиземноморский флот адмирала Каннингема имел в своем составе старый авианосец «Игл», 4 линкора, 9 крейсеров и 26 эсминцев. Правда, в Гибралтаре базировалось соединение «H» вице-адмирала Джеймса Сомервилла, предназначенное для действий как в Центральной Атлантике, так и на Средиземном море. Оно имело непостоянный состав; в июле 1940 года в него входил новый авианосец «Арк Ройял», линейный крейсер «Худ», два старых линкора, два легких крейсера и 11 эсминцев. В сентябре один из этих линкоров («Вэлиант») вместе с авианосцем «Илластриес» и двумя крейсерами ПВО были направлены через Средиземное море в Александрию на подмогу Каннингему. Но пока сохранялась угроза вторжения на Британские острова, соединение Сомервилла могло быть использовано в Восточном Средиземноморье только при самой крайней ситуации.

Италия также имела 6 линкоров, из них два новейших. В остальном же ее флот существенно превосходил английский: 8 тяжелых и 14 легких крейсеров, 97 подводных лодок, 62 эсминца и 65 миноносцев. Правда, итальянцы не имели авианосцев, но вся центральная часть Средиземного моря перекрывалась сухопутными самолетами с баз в Южной Италии, Ливии и на Додеканесских островах. Собственно, Британии авианосцы здесь требовались именно для компенсации этого преимущества.

Еще более значительным превосходством на Средиземноморском ТВД обладали итальянские сухопутные войска. «Силы Западной пустыни» генерала Уэйвелла (7-я танковая дивизия, 4-я индийская пехотная дивизия и 11-й гусарский моторизованный полк) в Египте летом 1940 года составляли 36 тысяч пехотинцев и 65 танков, еще 27 тысяч британских солдат размещались в Палестине. Кроме того, одна пехотная бригада (7-я индийская), насчитывавшая около 5000 человек, была направлена в Египет в сентябре 1940 года.

К этим цифрам можно прибавить еще около 18 тысяч солдат в Восточной Африке и 22 000 – в Кении, которая служила своеобразной перевалочной базой между Метрополией и ее владениями в Азии и на Тихом океане, а также не то прибавить, не то вычесть 30-тысячную египетскую армию. Королевские ВВС имели в Египте и Палестине 168 самолетов, в Адене, Кении и Судане – еще 85 самолетов.

По данным английских историков, кочующим из книги в книгу, итальянцы имели в Северной и Восточной Африке 415 тысяч человек, а с туземными формированиями – до 600 тысяч. Эти фантастические цифры взяты из отчетов британской разведки, которая отчаянно преувеличивала силы противника.⁶⁴ Впрочем, итальянская разведка страдала тем же самым – по ее данным, британцы имели в Египте 160 000 солдат.

В действительности у маршала Родольфо Грациани, с августа 1940 года руководившего итальянскими войсками в Северной Африке, имелось 216 000 человек, 200 танков и около 300 самолетов 5-й воздушной эскадры. Эти войска делились примерно пополам: 5-я армия генерала Гарибольди (8 дивизий) была развернута на западе против французских владений, в то время как против Египта разворачивалась 10-я армия генерала Марио Берти из трех корпусов (7 дивизий и механизированная группа Малетти).

В Восточной Африке (Эритрея, Итальянское Сомали и оккупированная Эфиопия) находилась группировка под командованием вице-короля герцога д'Аосты численностью около 130 000 человек. Здесь имелось 63 легких танка, 129 бронеавтомобилей и 150 боевых самолетов. Главными проблемами д'Аосты было полное отсутствие связи с Метрополией, а также низкое качество войск: регулярных дивизий здесь было всего две, а основную часть сил составляли колониальные и полицейские части из местного населения. Впрочем, в Ливии итальянские войска тоже в значительной мере набирались из местных арабов, боеспособность которых была ниже, чем у собственно итальянских частей. Об этом не следует забывать при дальнейшем анализе событий.

В течение всего лета 1940 года стороны ограничивались беспокоящими действиями, причем за этот период англичане потеряли 150 человек, итальянцы же – около 3000. 13 сентября они наконец перешли в некое подобие наступления, продвинулись на 80 километров (то есть прошли около половины «ничейной пустыни», разделяющей позиции сторон) и принялись за постройку цепи укрепленных лагерей и подведением к ним водопровода. Тем временем немцы вальяжно готовили вторжение на Острова – полагая, что итальянцы находятся на волосок от овладения Египтом. Все понимали, что с утратой Александрии и Порт-Саида британский флот будет вынужден покинуть Средиземное море…

Однако британское руководство в Лондоне справилось с шоком поражения, перевело экономику на военные рельсы и приступило к расширению масштабов войны. Уинстон Черчилль с его любовью к демонстративным проявлениям активности перебросил в Африку из Метрополии три танковых полка, в том числе почти все оставшиеся танки «Матильда». А Эндрю Каннингем, последний из великих английских адмиралов, готовился перенести войну во вражеские воды, – учитывая, что первые боевые столкновения на море итальянский флот проиграл.

28 октября 1940 года итальянцы зачем-то напали на Грецию, которая, хотя и была настроена проанглийски, хранила твердый нейтралитет. Эта операция обернулась внезапным поражением. Итальтянские войска, не имея решающего превосходства в силах и подвижности, наступали в сложной гористой местности против стойкого противника, защищавшего свою территорию и занимавшего специально подготовленную укрепленную позицию. Уже в начале ноября итальянцы были отброшены в Албанию, командующий армией снят, а начальник Генерального штаба подал в отставку.

Тем временем адмирал Каннингем с помощью единственного авианосца «Илластриес» нанес удар по главной итальянской военно-морской базе Таранто. Для современного читателя, знающего о решающей роли авианосцев в войне на море, слышавшего о Перл-Харборе, Филиппинах и Окинаве, в этом нет ничего удивительного. Но, во-первых, база Таранто находилась под прикрытием почти всей итальянской базовой авиации. Во-вторых, самолеты, базировавшиеся на «Илластриесе», принадлежали к поколению 1920-х годов. Торпедоносец «Суордфиш», биплан с полотняной обшивкой, развивал максимальную скорость 246 км/ч (для примера – американский «Девастейтор», который также считался устаревшим, давал почти на 100 километров в час больше⁶⁵). Правда, «Суордфиш» отличался необычайной маневренностью, но в боевых условиях ему это мало помогало. Прикрывали эти ударные машины истребители «Си Гладиатор», тоже бипланы, уступавшие «Мессершмитту» в скорости в полтора раза. Словом, нужно было быть гением либо сумасшедшим, чтобы с такими силами атаковать укрепленную базу противника.

11 ноября 1940 года с палубы авианосца «Илластриес» были подняты торпедоносцы – всего 21 самолет. Они нанесли удар по итальянским кораблям в Таранто и ценой потери лишь двух машин вывели из строя три линкора противника.⁶⁶ Хотя даже после этого у итальянцев все равно оставался известный перевес в силах, вопрос о господстве на море был решен раз и навсегда.

Удар по Таранто имел меньший резонанс, чем Трафальгар, но последствия этих морских операций соизмеримы. После 11 ноября лишь германская авиация могла создавать Каннингему известные трудности, но уж никак не итальянский флот.⁶⁷

Пока итальянцы претендовали на господство на Средиземном море, необходимость в обязательном порядке удерживать сразу все три ключевые точки Средиземного моря – Мальту, Гибралтар, Александрию – была скорее обременительна для британского флота. Но после успеха в Таранто огромное значение приобрела Мальта – островкрепость, лежащий на полпути между Сицилией и Тунисом, база британских эсминцев и подводных лодок. Любой конвой, направляемый из Италии в Африку, оказывался под ударом базирующихся на Мальту ударных соединений из легких крейсеров и эсминцев.

Тяжелое поражение на море немедленно отозвалось на суше. 22 ноября греки перешли в контрнаступление в Албании, смяли сопротивление итальянцев и захватили огромное количество военного имущества.

8 декабря Уэйвелл, получивший решающее превосходство в танках (теперь у него было 275 машин, включая «Матильды»), нанес удар в Египте. Британские механизированные войска прошли через промежуток между итальянскими укрепленными лагерями в пустыне и на следующее утро ударом с тыла взяли лагерь Нибейва. В тот же день были взяты лагеря Туммар-Вест и Туммар-Ист, итальянским войскам оказались отрезаны пути отхода.

Уже 11 декабря число итальянских пленных достигло 26 тысяч человек при 400 орудиях. 6 января пала Бардия (еще 15 тысяч пленных), 22 января – Тобрук (20 тысяч пленных). Всего за два месяца британского наступления только пленными итальянцы потеряли 133 000 солдат, в то время как потери англичан составили 500 убитых, 55 пропавших без вести и 1373 раненых. Помимо плохого качества итальянских войск (в первую очередь туземных) это объясняется неразворотливостью итальянского командования: перебрасывая резервы (армию Гарибольди) с запада на восток Ливии, маршал Грациани тут же бросал их в бой, позволяя противнику бить их по частям.

Нельзя сказать, что германское командование взирало на полный провал средиземноморской стратегии своего союзника с олимпийским спокойствием. В начале января 1941 года на совещании в Бергхофе Гитлер заявил: «Необходимо во что бы то ни стало предотвратить потерю Ливии», – и распорядился послать в Ливию… «заградительный отряд» (Sperrverband Libyen) из трех противотанковых дивизионов и трех моторизованных батальонов! Лишь месяц спустя этот отряд был развернут в 5-ю легкую дивизию, имевшую 165 танков. Чуть позже в Ливию была отправлена 15-я танковая дивизия, обе они составили танковый корпус «Африка» под командованием Эрвина Роммеля, ранее командовавшего 7-й танковой дивизией.

Больше руководство ОКХ выделить для Африки не смогло. Более того, еще 11 декабря Гитлер известил ОКВ об отмене подготовки к операции «Феникс» – штурму Гибралтара. Теперь все силы и ресурсы Германии направлялись другую сторону: 18 декабря была подписана Директива № 21 о подготовке к операции «Синявин»…

«Последняя шпага Англии»

28 июля 1940 года гросс-адмирал Редер, которому полагалось быть полностью загруженным делами по «Морскому Льву», представил А. Гитлеру памятную записку «Соображения по России»:

«Военные силы русской армии следует считать неизмеримо более слабыми, чем наши, имеющие опыт войны. Захват района до линии Ладожское озеро – Смоленск – Крым в военном отношении возможен, и из этого района будут продиктованы условия мира. Левый фланг, который прорвется через прибалтийские государства, за короткий срок установит контакт с финнами на Ладожском озере. С занятием побережья и Ленинграда сила сопротивления русского флота рухнет сама собой».

Редер даже полагал, что эту операцию можно провести осенью 1940 года, – очевидно, вместо высадки в Англии.

К этому «оперативному плану» не стоило бы относиться серьезно, если бы автор его играл чуть меньшую роль в операции «Морской Лев».⁶⁸ Понятно, что Редер был готов бросить германские сухопутные части в любую авантюру, лишь бы отвлечь внимание фюрера от «своих» кораблей. К несчастью для Рейха, идеи гросс-адмирала встретили признание и понимание в ОКХ.

Как ни странно, первоначально высшее командование сухопутных сил (и сам Гитлер) рассматривали агрессию против СССР не как самостоятельную кампанию, но как эпизод в борьбе с Англией. Соответственно, ни о какой борьбе не на жизнь, а на смерть поначалу речь не шла: мы видим, что условия мира предполагалось диктовать на основе линии Ладожское озеро – Смоленск – Крым, то есть очень близко к линии Брестского мира 1918 года.

Здесь имеет смысл заострить внимание на одной любопытной аберрации восприятия, которая часто возникала (и по сей день возникает) у лидеров Запада, когда им приходится иметь дело с Россией. Гитлер, а до него Наполеон рассматривали Россию как азиатское государство. Не следует понимать это в уничижительном для нас смысле – просто европейские правители и завоеватели исходили из того, что их «разборки» не касаются России или касаются ее в минимальной степени. Соответственно, наличие у России позиции по отношению к европейским делам воспринималось как инспирированное другой державой, «внеевропейской», но играющей в Европе свою игру, – Англией.

Тем самым, война против России воспринималась как удар по Англии. Считалось, что как только русское руководство поймет, что война обойдется его стране достаточно дорого, оно поменяет свою ориентацию на антианглийскую и присоединится к очередной «континентальной блокаде». Коварный Альбион лишится последнего союзника на континенте и осознает бесперспективность войны. Эти рассуждения, конечно, упрощены, но в целом война с Россией рассматривалась и Гитлером, и Наполеоном в одном ключе.

Штаб сухопутных сил был только рад вернуться от остроконфликтной, рискованной, требующей согласованной работы трех независимых командований операции в Англии в пользу классической сухопутной стратегии, для которой имелись наработки великого Шлиффена.

Все немецкие оперативные схемы были построены в предположении о развертывании германских войск на территории Восточной Пруссии, Польши (генерал-губернаторства) и Румынии. Выяснилось, что театр военных действий носит воронкообразный характер, расширяясь к востоку, а размеры России исключают даже теоретическую возможность ее оккупации за одну кампанию. Впрочем, в рамках представлений о России как о платном союзнике Великобритании, этого и не требовалось.

Первый из предложенных ОКХ военных планов был, пожалуй, наиболее интересным из всех наработок по будущей «Барбароссе». Предполагалось нанести главный удар на Москву силами «группы танковых армий» из 16 танковых и 34 пехотных дивизий. Нужно иметь в виду, что это были еще дивизии образца 1940 года с 324 танками в каждой, то есть непосредственно на Москву должны были наступать более 5000 танков.

Эта оперативная схема была отвергнута сразу: немцы не имели средств управления для организации такого амбициозного объединения, как группа (!) танковых армий. Сомнительной представлялась и возможность наладить снабжение исключительно мощной подвижной группировки, пользуясь единственной железнодорожной магистралью.

В августе 1940 года свой план представил «специалист по России» генерал Маркс, начальник штаба 18-й армии. Маркс предлагал нанести два удара – на Москву и на Киев. Он же одним из первых обратил внимание на неизбежный разрыв между смежными флангами наступающих группировок. Разрыв этот вызывала лишенная дорог и прорезанная реками с болотистыми поймами «Припятская дыра». По мнению Маркса, русские могли сосредоточить силы в Припятских болотах и контратаковать фланги наступающих немецких частей. Этого предполагалось избежать быстрым продвижением вперед с установлением тесной связи германских оперативных группировок на левом берегу Днепра.

Лоссберг, курирующий проект от ОКВ, предложил добавить самостоятельную группу армий на севере, поставив ей задачу взаимодействовать с финнами. Зоденштерн, начальник штаба Рундштедта, предложил очень красивый асимметричный план, предусматривающий стратегические «Канны» всей европейской России. Грандиозный охват осуществляла группа армий «Север» (21 танковая и моторизованная, 46 пехотных дивизий), наступающая через Даугавпилс на Смоленск. Ей навстречу двигалась через Киев группа армий «Юг» – 9 подвижных, 37 пехотных дивизий. В центре намечались сковывающие действия.

Этот красивый план восходил к замыслу Фалькенгайна и Людендорфа, планировавших операции на Восточном фронте в 1915 году. В известной мере он опирался на опыт Польской кампании 1939 года. Генштаб отверг замысел Зоденштерна, исходя из трудностей управления (вновь всплывает «группа танковых армий») и вычурности движения северной группировки: вследствие нехватки в Восточной Пруссии места для развертывания 67 дивизий, войска двигались на восток, затем смещались к северу, освобождая место для второго эшелона, а на заключительном этапе поворачивали на юг.

Всех этих трудностей можно было избежать, организовав крупную десантную операцию в Прибалтике⁶⁹, но такая возможность немецким военным руководством вообще не рассматривалась.

Как бы то ни было, план Зоденштерна впервые обратил внимание гитлеровского руководства на естественный оборонительный рубеж Западная Двина (Даугава) – Днепр и проблемы, которые этот рубеж создает.

3 сентября 1940 года планированием русской кампании занялся генерал Фридрих Паулюс, назначенный первым обер-квартирмейстером Генерального штаба ОКХ. К концу октября он представил в ОКХ докладную записку «Основы русской кампании». Генштаб отработал задачу за месяц, и 5 декабря план «Отто» был представлен Гитлеру, который через две недели подписал Директиву № 21 на стратегическое развертывание плана «Барбаросса».

Сведения о противнике, его войсках, а особенно – резервах, были совершенно недостаточными. Паулюс верно угадал состав первого русского стратегического эшелона, оценив его в 125 пехотных дивизий и 50 подвижных бригад. Это примерно соответствовало 170 счетным дивизиям, которые реально разворачивала на западной границе Красная армия, но число «предполагаемых» танков и самолетов отличалось от реальных цифр в разы, а про второй стратегический эшелон планирующие инстанции ОКХ вообще не имели представления.

Три проведенные Паулюсом штабные игры убедительно продемонстрировали, что даже при самых благоприятных предположениях о противнике (представляющих собой грубую ошибку планирования, да еще и сделанную в опасную сторону) наличных германских сил все равно не хватает. Ни о каком форсировании линии Западная Двина – Днепр не могло быть и речи, поэтому требовалось во что бы то ни стало одержать решительную победу к западу от этого рубежа. Паулюс решил достичь этой цели одновременным наступлением по всему фронту.

Интересно заметить, что при ограниченных размерах Франции и ее превосходной дорожной сети немцы выстроили кампанию 1940 года как две последовательные операции. Предложение Манштейна достичь всех стратегических результатов одним решительным ударом было признано авантюрой и отклонено. Теперь же, в 1941 году, Паулюс рассматривает полный разгром СССР в рамках одной операции как дело возможное и даже необходимое. Не принимаются в расчет ни огромные расстояния, ни бездорожье, ни русское сопротивление на оккупированных территориях (пусть и пассивное).

Безусловно, важным основанием для такого решения было существенное улучшение технического оснащения германской армии (в значительной мере осуществленное за счет французских и английских трофеев), а также увеличение количества автотранспорта в танковых и моторизованных дивизиях (в первых – за счет сокращения количества танков). Кроме того, германское командование прекрасно понимало, что у него есть серьезное преимущество в развертывании – какого не имелось перед началом Французской кампании.

Еще одним фактором была уверенность в том, что качество русских войск будет хуже, чем французских. Это убеждение во многом стало результатом собственной немецкой пропаганды, оно базировалось как на опыте Первой мировой, так и на утверждениях фюрера, еще в «Майн Кампф» назвавшего Россию «колоссом на глиняных ногах»…⁷⁰

Операцию предполагалось начать 15 мая 1941 года.