Czytaj książkę: «Чюрлёнис»

© Шенявский Ю. Л., Желтов В. Г., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Ветхий Завет. Второзаконие (5:16)

До чего же прекрасна наша Литва! Прекрасна своей печалью, прекрасна простотой и сердечностью. Нет здесь ни гор, подпирающих облака, ни каскадов грохочущих… Поле, словно огромный шелковый ковер в темно- и светло-зеленую клетку; по полю смешно петляет дорога, пропадая где-то в оврагах; у дороги крест, а рядом береза стоит и плачет. Далеко на горизонте синеет лес. Приблизься к нему – и он таинственным шепотом поведает тебе старую-престарую легенду…

Микалоюс Константинас Чюрлёнис

Просто невозможно выразить, как я взволнован этим поистине магическим искусством, которое обогатило не только живопись, но и расширило наш кругозор в области полифонии и музыкальной ритмики. Каким плодотворным могло бы быть развитие этого открытия в живописи больших пространств, в монументальной фреске! Это новый духовный континент…

Ромен Роллан

Он прожил недолго и тяжело, но оставил нам удивительные картины. На них присутствует небывалый, похожий и непохожий на наш мир с нездешними красками и формами. Мир тонкий и прозрачный. В нем нежно и зазывающе, как будто перезвон хрустальных колокольчиков, звучала странная музыка, несущая в себе тайну мироздания…

Елена Рерих

Вместо предисловия – от авторов

В этой книге мы не имели целью делать профессиональный разбор музыкальных, живописных, поэтических произведений Микалоюса Константинаса Чюрлёниса¹. Заинтересовавшимся читателям мы рекомендуем следующие издания на русском языке: «Воспоминания о М. К. Чюрлёнисе» Ядвиги Чюрлёните, «Соната весны» и «Творчество Чюрлёниса» Витаутаса Ландсбергиса, «Мир как большая симфония» Марка Эткинда, «Гимн солнцу: Чюрлёнис» и «Искусство Чюрлёниса» Феликса Розинера.

Наша задача – рассказать о жизни и творчестве литовского гения, его сложной судьбе, о его признании во всем мире.

В книге не единожды будет фигурировать написание фамилии – Чурлянис – под такой фамилией Микалоюс Константинас был известен при жизни и несколько десятилетий позже, до начала 1960-х годов. При жизни он будет и Николай Константинович Чурленис – русская форма имени. И только с середины 60-х годов ХХ века установилось написание в русскоязычных текстах Микалоюс Константинас Чюрлёнис.

Микалоюс Константинас Чюрлёнис – превосходный композитор, классик литовской национальной музыки, удивительный, уникальный художник, сделавший попытку слить воедино два вида искусства – музыку и живопись. Поэтому его называют живописцем в музыке и музыкантом в живописи.

В своем творчестве Чюрлёнис гениально выразил романтику, мечту и фантазию. Он обращался к темам вселенной, природы и человеческого бытия, выбрав в искусстве новый, нехоженый путь, и стал «вестником иных миров».

Оригинальность его творчества таится в способности смотреть на окружающий мир глазами философа, поэта и музыканта. Он не имел предшественников и не оставил последователей – его жизнь трагически оборвалась в расцвете таланта – в 35 лет. Из них всего шесть лет были посвящены живописи, но за этот короткий период Чюрлёнис, став художником-новатором, успел создать около трехсот неповторимо своеобразных произведений, пронизанных музыкой, страстью и напряженными исканиями.

Пролог. В «укромном местечке Дайнавского края»

Чем дальше от нас уходит время, когда творил Микалоюс Константинас Чюрлёнис, тем с большим вниманием, интересом, пониманием мы относимся к его творчеству.

Нельзя оставаться равнодушным, стоя перед его картинами. Каждый человек, каждое поколение открывает и будет открывать для себя вновь и вновь творения Чюрлёниса. Видеть и слышать в них только свое, понимать их по-своему. В этом его вечность, в этом тайна всё возрастающего интереса к нему и его творчеству, в этом ценность его искусства. Творчество Чюрлёниса совершенно неповторимо, оно иногда непревычно, и в этом тоже его прелесть. Счастливы те люди, которые знакомятся с ним впервые – перед ними открывается нечто новое! Он художник мысли, символа, философии, фантазии, его работы музыкальны, сказочны. Можно по-разному относиться к его творчеству, но одно неоспоримо – нельзя оставаться равнодушным перед его картинами, слушая его музыку. Он соединил музыку и живопись и внес туда поэзию. Он впервые открыл нам космизм в живописи. Он создавал не просто музыкальные симфонии, он создавал симфонические поэмы. Это были поэмы пробуждающегося леса, моря спокойного, но вдруг поднимающего огромные волны. Он создавал музыку на своем мольберте. Его живописные сонаты Солнца, Весны, Моря звучали красками, в них жила музыка. Уже в наше время один пианист, впервые увидев Allegro «Сонаты звезд», воскликнул: я обязательно это сыграю! Но как могло случиться, что, выросший в крестьянской среде, он достиг философских вершин в своем творчестве, стал родоначальником литовской симфонической музыки, стал первым космистом в живописи? И все это за свои короткие 35 лет жизни, за девять лет творческой жизни.

Биография человека начинаться должна задолго до его рождения. Насколько «задолго»? Это уж как кому повезет – либо с родословной, либо с потомками, интересующимися своим родословием. К сожалению, в большинстве случаев многие из нас знают своих предков в лучшем случае на уровне дедов или прадедов. Такое впечатление, что деды и прадеды появились на свет божий от Адама и Евы. Причин тому может быть много, и не только то, что мы «ленивы и нелюбопытны».

В случае с гением не только литовского народа Микалоюсом Константинасом Чюрлёнисом на сегодняшний день ситуация обстоит примерно так же… Вот поэтому мы хотим, прежде всего, познакомить читателя с его корнями.

Немного предыстории

Отец Микалоюса Константинаса Чюрлёниса Константинас родился в 1846 году (по другим источникам около 1846 года) в большой литовской деревне Гуобиняй Лишкявского прихода Гродненского уезда Гродненской губернии² в многодетной семье вольного крестьянина Стасиса Чюрлёниса.

Согласно семейным преданиям, Стасис Чюрлёнис – человек был трудолюбивый, строгий, скупой и неразговорчивый, что не помешало ему в третий раз жениться в возрасте восьмидесяти лет. Можно предположить, что сына Константинаса родила не последняя его жена.

Мать свою Константинас (отец нашего героя) не помнил; вероятно, она умерла вскоре после его рождения. Родился Константинас в поле, во время уборки урожая. Домой младенца привезли на телеге не то с сеном, не то со снопами.

До революции 1917 года записи гражданского состояния (рождения, браки, смерти) у населения, исповедующего христианство, велись церковнослужителями в метрических книгах церковных приходов, прихожанами которого являлись жители населенного места.

Католические метрические книги состояли из трех томов: «О родившихся» (на латыни «Liber Natorum») или «О крещёных» («Liber Baptisatorum»); «О бракосочетавшихся» («Liber Matrimonium», «Liber Copulatorum») и «Об умерших» («Liber Mortuorum», «Liber Defunctorum») или «О погребённых» («Liber Sepultorum»).

Чюрлёнисы были католиками.

Поскольку Литва входила тогда в состав Российской империи и все официальные документы оформлялись на русском языке, Константинас, вероятно, в метрической книге был записан как Константин. Мы же будем называть отца нашего героя так, как его называли при жизни. Вероятно, записан он был под фамилией Чурленис. Согласно правилам орфографии русского языка после ж, ч, ш, щ не пишутся ю, я, ы, а пишутся у, а, и; исключение иноязычные слова и имена собственные.

Известны разные варианты написания фамилии: Чурлёнис, Чюрлионис, Чурлянис. В 1909 году в официальных документах, в частности, при заключении брака фамилия нашего героя писалась через «я» – Чурлянис.

Ко времени окончания начальной школы Константинас свободно говорил и писал по-русски, что в имперском государстве, конечно же, приветствовалось. К тому же он мастерски овладел каллиграфическим почерком. (И то и другое ему пригодится во взрослой жизни.)

«Ну-с, малый!»

Константинас, родившийся в крестьянской семье, сызмальства к сельскохозяйственному труду, к делам по хозяйству интереса не проявлял; в отрочестве и вовсе ошарашил отца с матерью, заявив, что мечтает стать органистом. (Родители знали, что сын много времени проводит в костеле, где орган, по его словам, «поет сразу на несколько голосов».)

Константинас постигал умение играть на полюбившемся инструменте у местного органиста. Впоследствии своим детям он частенько рассказывал о нем – первом и единственном в его жизни учителе музыки. Имя органиста не сохранилось, воспоминания же отца Ядвига Чюрлёните приводит дословно, как прямую речь:

– Это был толстый, медлительный в движениях старик. Перед каждым уроком он вынимал из кармана большой синий носовой платок, с его помощью прочищал свой большой красный нос, после чего, складывая платок и возвращая его в карман, говорил, обращаясь ко мне по-польски: «Ну-с, малый!» И хотя слух у меня был отменный, мне слышалось: «Нос малый». Я не понимал, зачем он обращает мое внимание на свой нос и почему говорит неправду: это у него-то нос малый?!

То, что органист даже с «малым» учеником говорил по-польски, не значило, что он поляк; мог быть и литовец. Говорить по-польски считалось правилом хорошего тона; русский язык был официальным, а литовский считался «мужицким». Константинас же овладел и тем, и другим, и третьим.

Исследователь жизни и творчества нашего героя Феликс Розинер в книге «Искусство Чюрлёниса» пишет, что происходило это в местечке Лишкява, что северо-восточнее курортного городка Друскеники³. Возможно. И в настоящее время главная достопримечательность Лишкявы – барочный ансамбль костела Пресвятой Троицы и доминиканского монастыря (вторая половина XVIII века). Конечно же, в костеле был орган.

Можно предположить, что Константинас мог стать большим музыкантом и даже композитором, но отсутствие средств на обучение не позволило ему получить настоящее музыкальное образование.

Уже будучи отцом семейства, Константинас упражнялся в игре на пианино. Ядвига Чюрлёните вспоминет нотную тетрадь отца – старую, истрепанную, с клавирами оперных увертюр, фантазиями и попурри, маршем из оперы Беллини «Норма»; дома он обычно исполнял марш по разным торжественным случаям. Придет время, и старший сын, Микалоюс Константинас, специально для отца будет сочинять органные прелюдии.

«Моим сватом стал орга́н!»

Наверное, не без протекции своего учителя Константинас начал свою трудовую деятельность органистом в Лишкяве. По свидетельству современников, был он замечательным органистом.

Его исполнительское искусство покорило юную прихожанку по имени Аделе. Аделе Радманайте. Была она из семейства евангелистов, эмигрировавших из баварского Регенсбурга, где евангельские христиане подвергались гонениям со стороны католической церкви.

По каким причинам именно в городишке Сейрияй образовалась колония «беглых» евангелистов, историкам еще предстоит установить. Известно, что немецкими поселенцами в Сейрияе была выстроена не только евангелическая церковь, но и начальная школа. Прижились в «укромном местечке Дайнавского края⁴» (определение поэта Антанаса Венцловы) и предки Аделе. Немецкая фамилия Радман обрела традиционные литовские суффиксы, и представительницы женского пола именовались Радманайте.

Аделе родилась в 1854 году. При крещении девочка получила сразу четыре имени – Аделе Она Мария Магдалена.

Отец Аделе (дед М. К. Чюрлёниса; имя неизвестно, предположительно, Радманас) был народным художником, изготавливал статуэтки из дерева и янтаря и продавал их во время праздников и ярмарок. Был он силач, к тому же из тех, что любят силушку свою показать.

Семейная легенда гласила: однажды Радманас поспорил с мужиками, что вырвет из земли дерево с корнями. (Вероятно, не дерево – деревце, однако и это редко, кому под силу.) Спор он выиграл да тут же упал на землю, кровь горлом хлынула. Вскоре Радманас умер. Было ему лет сорок. Без отца остались пятеро деток. (О супруге Радманаса мы, к сожалению, ничего не знаем.) Аделе исполнилось всего четырнадцать. Ее забрал к себе в дом, в город Олиту⁵, кузен Шмитас. Аделе помогала кузену и его жене по хозяйству. Шмитас занялся и ее образованием. Девочка оказалась способной к языкам. Свободно овладела русским, польским, литовским. Знала немецкий. Шмитас пристроил Аделе (в подростковом возрасте) воспитательницей детей графа Опермана в поместье Анишкяй. Воспитательнице приходилось выполнять всякую работу. Позднее – до самого замужества – служила в гардеробной. Оперманы относили к ней хорошо и даже несколько раз брали с собой в Гродно и Вильну⁶, где она вместе с ними побывала в драматическом театре и «даже слушала итальянскую оперу».

– Вы знаете, была я евангеличка, но при первой возможности в Лишкяве посещала католический костел, обычно с семейством графа, – делилась воспоминаниями со своими детьми Аделе годы спустя. – Я не очень разбиралась в католическом богослужении, да и не из любопытства туда ходила, а из-за чарующей органной музыки, которую понимала, как вы понимаете, без переводчика и принимала всем сердцем. Возвращаясь из костела домой, мне казалось, я продолжаю ее слышать!

Это было чем-то вроде предисловия к повествованию о знакомстве с будущим мужем. Рассказ Аделе либо начинала, либо завершала одной и той же фразой:

– Моим сватом стал орга́н! С органистом мы случайно встретились во дворе костела. Я не сдержалась и высказала Константинасу свое восхищение его игрой.

Супруг пояснял:

– Я давно уже приметил молодую красивую темноволосую девушку, своим обликом и поведением выделявшуюся среди остальных прихожан.

– Это, вероятно, потому, что во время богослужения я то и дело невольно оглядывалась, задирала голову и смотрела на хоры – там был орган, – посмеивалась Аделе. И признавалась: – Во дворе костела я обратила внимание, что и органист хорош собой.

Константинас был статным молодцем среднего роста; орлиный нос с небольшой горбинкой, глаза – голубые, волосы – русые, расчесанные на пробор, весьма внушительные усы, придающие лицу солидность.

Хороша ли была собой Аделе? Ядвига Чюрлёните пишет: «Не осталось ни одного ее портрета дней юности, но Кастукас рассказывал нам, что мама была очень хороша собой. “Ни одна из вас не может сравниться по красоте с мамой”, – говорил он. Я же помню ее уже поседевшей. Но лицо у нее было еще совсем гладкое, без морщин, глаза карие, цвет лица матовый – в этом Кастукас походил на нее».

Сохранился фотографический, значительно более позднего времени, парный портрет Аделе и Константинаса. Их облики полностью совпадают с приведенными словесными портретами – с поправкой на возраст, разумеется.

«Ее движения и походка и с возрастом остались живыми, энергичными. Особенно вспоминается ее добрый взгляд и ласковая, словно бы утешающая улыбка, в которой порой искрилось веселое лукавство», – добавляет Ядвига Чюрлёните, характеризуя мать.

Как отнеслись к возможной женитьбе сына родители Константинаса, неизвестно.

Аделе привела жениха в дом Оперманов – знакомить. Едва ли он произвел на них негативное впечатление. Но, понятно, Оперманам не хотелось лишиться воспитательницы (читайте – служанки), каких днем с огнем во всей Литве не найдешь. «Аделе собралась замуж – за кого? За какого-то органиста?!»

Графиня стала в самых нелестных словах рисовать девушке ее будущую жизнь. Все пустое! Для влюбленного сердечка разве сыщется уздечка?!

Константинас Чюрлёнис и Аделе Радманайте обвенчались в Лишкяве.

Во время венчания жених не удержался, попросил органиста уступить ему ненадолго место за пультом (рабочее место органиста) и исполнил марш из оперы Беллини «Норма».

Случилось это в 1873 году.

Глава первая. «Как некогда, когда я был еще ребенком…» (1875–1889 годы). Ораны – Друскеники

Молодые поселились в маленьком городке Ораны, что на юге Литвы. Именно там 22 сентября 1875 года⁷ у супругов Чюрлёнис родился первенец – герой нашего повествования.

Ораны – таково до 1917 года официальное (польское) название современной Варены – упоминаются впервые в 1413 году. После открытия в 1862 году железной дороги Санкт-Петербург – Варшава появилось поселение Варена-2 с железнодорожной станцией, а прежняя Варена (в пяти километрах от железной дороги) стала называться Старая Варена (Senoji Varena). В 1946 году Варена получила статус города.

Варена, по непонятным нам причинам, часто «выпадает» из биографии Чюрлёниса. Иногда, даже в солидных изданиях, местом его рождения называют Друскининкай. А экскурсионные туры «По местам Чюрлёниса» редко включают Варену в свои планы. И напрасно.

Всего у Константинаса и Аделе Чюрлёнис было девять детей: пятеро сыновей и четыре дочери.

В 1879-м родилась Мария, в 1881-м – Повилас, в 1883-м – Юзе, в 1887-м – Стасис, в 1890-м – Пятрас, в 1893-м – Йонас, в 1896-м – Валерия, в 1899-м – Ядвига.

Ядвига Чюрлёните – музыковед, профессор Вильнюсской консерватории, автор «Воспоминаний о М. К. Чюрлёнисе». Мемуары написаны хорошим литературным языком, что говорит о ней как о мастере художественного слова (в прямом, а не в переносном значении). Книга, переведенная на русский язык Алисой Берман, издана в Вильнюсе в 1975 году. Она служит наиболее полным источником, из которого практически все авторы, пишущие о Чюрлёнисе, черпают информацию о его детстве, взаимоотношениях в семье. Но и в этой книге есть неточности, аберрации.

Итак, 1875 год. Имя первенцу дали двойное – Микалоюс Константинас. Константинас – по отцу.

Ядвига Чюрлёните объясняла: «…у нас в семье бытовала традиция крестить детей двумя, а иногда и больше именами, пришла она от родных матушки».

Аделе считала неправильным употребление только одного, первого, имени – Микалоюс, так как «в будущем этого может внести путаницу в его биографию». К сожалению, «путаницу» вносит то обстоятельство, что отец и сын носили одно имя – Константинас. В тех случаях, когда они в тексте фигурируют одновременно, старшего будем называть Константинас (отец).

В семье, дома, Микалоюса Константинаса называли Константом, уменьшительно-ласкательно – Костеком. Когда подрос – Кастукасом. Константом будут называть Чюрлёниса и его варшавские друзья, а еще – на польский манер – Кастусем. Жена София – по-жематийски – Каститисом. (Это читателю необходимо помнить и иметь в виду.)

В России, позднее – в Советском Союзе Чюрлёнис имел русское имя и даже «обрел» отчество – Николай Константинович. Только к середине 1950-х «выяснили», что у Чюрлёниса двойное имя. Отчества же у литовцев появились после насильственного присоединения прибалтийских государств к Советскому Союзу; младшие сестры Чюрлёниса Ядвига и Валерия стали Константиновнами.

«Литовский Баден-Баден»

В 1878 году, когда Кастукасу (в семье он еще единственный ребенок) было три года, семья Чюрлёнисов переехала в курортный городок Друскеники.

В книгах мемуарного жанра, в исследовательских работах, в различных публикациях в прессе, в книге Ядвиги Чюрлёните «Воспоминания о М. К. Чюрлёнисе», Друскеники фигурируют под современным названием Друскининкай, даже когда она приводит фрагменты писем брата.

Друскеники (со 2 ноября 1939 года до 6 ноября 1940 года входившие в состав Белорусской ССР) с образованием Литовской ССР и включением ее в состав СССР вместе с окрестными деревнями были переданы новой советской социалистической республике. Тогда-то, в 1940-м, название города видоизменилось – за счет литовского суффикса «кай», означающего место.

Происходит же оно от литовского druskininkas, означающего «занимающийся соляным промыслом», которое в свою очередь производное от слова druska – «соль».

Первое упоминание деревни Друскеники в исторических источниках относится к 1563 году.

Курортом Друскеники фактически становятся в конце XVIII века, когда личным врачом последнего польского короля и великого князя Литовского Станислава Августа Понятовского были экспериментально подтверждены целебные свойства минеральных источников.

Профессор химии Виленского университета Игнатий Фонберг, и сам проводивший исследование минеральных вод в Друскениках, свидетельствует: в 1830 году Румелл впервые произвел химический анализ воды одного минерального источника в деревне Друскеники и установил наличие солей натрия и кальция, а также гипса и сульфатов магния. На основании этих данных Гродненское общество врачей впервые дало бальнеологические указания для посетителей минеральных источников Друскеник.

В 1835 году Фонберг представил на Высочайшее имя доклад о лечебных свойствах минеральных источников, после чего в декабре 1837 года Высочайшим повелением государя Николая I официально был основан курорт Друскеники.

В 1861 году в городе зафиксировано девять минеральных источников, а в 1884 году их было уже шестнадцать.

В 1837 году в городе начинается строительство водолечебницы, гостиниц. Открывается курзал. Город становится не только местом лечения, но и местом развлечений. Спектакли, концерты, танцы – в Друскениках не соскучишься!

В теплое время года сюда «на воды» стекались, прежде всего, конечно, состоятельные обыватели. Курортники пили целебную воду, прогуливались по парку и в курзале, купались в Немане и в озерах – Друсконис, Виюнелес и Мяргялю Акис, окружённом лесом. Еще три пруда – на реке Ратничеле, на юго-восточной границе города.

Уже в первой половине XIX века во время курортных сезонов Друскеники становятся «летней столицей» Литвы, поскольку в Европе распространилась мода пребывать летом «на водах», а польско-литовская знать и интеллигенция своим патриотическим долгом полагали пребывание на своем, литовском, курорте.

В конце XIX века в Друскеники приезжают из Варшавы и Санкт-Петербурга, из Москвы и Киева.

Расположен город на берегах могучего Немана в районе впадения в него маленькой бурной речки Ратничеле, на равном расстоянии (порядка 130 километров) от обеих литовских столиц: современной – Вильнюса и Каунаса, являвшегося столицей Литовской республики с 1919 по 1940 год.

Во времена, когда между выездом за рубеж большинства советских граждан и космическим полетом можно было ставить знак равенства, Друскининкай называли «литовским или нашим Баден-Баденом». Впрочем, так его именовали разве что реже, и в царской России. Ныне это – бальнеологический, грязевой и климатический курорт. Один из красивейших в Европе.

В Друскининкае курортникам и туристам непременно расскажут легенду о том, что долина рядом с городом поглотила город Райгардас – он ушел под землю с башнями, замками, костелами и колокольнями, и что и в наше время по ночам можно услышать крики людей, взывающих о милосердии, звон колоколов и волшебную музыку. Выход из подземного города по легенде перекрыт на краю долины Чёртовым камнем. Слезы заточенных жителей собираются в подземное озеро – отсюда и соленые воды Друскининкая.

И по сей день в долине, окруженной вековым лесом, не растут деревья!

Долина Райгардас – одно из излюбленных мест Чюрлёниса. Он напишет пейзаж-триптих «Райгардас», в котором найдет отражение легенда о трагедии города, такая же легенда, как об «острове любви» на Немане. «Остров любви» подвигнет его к написанию одной из самых загадочных картин – «Покой».

В 1963 году в Друскининкае в «родительском доме» Чюрлёниса создан его мемориальный музей⁸. Все правильно. Именно – в «родительском доме». Но даже в официальных изданиях можно встретить следующее: «Дом, в котором прошли детство и юность М. К. Чюрлёниса…» А вот это неверно. Поскольку усадьбу с двумя домами на Надозерной улице Чюрлёнисы приобрели в 1896 году, когда Кастукасу был уже 21 год, да и бывал он в Друскениках только наездами.

«Родительский дом» в Друскениках. Рисунок М. К. Чюрлёниса. 1905 (?) г.

В Доме-музее М. К. Чюрлёниса в Друскининкае. Современный вид

До 1896 года Чюрлёнисы жилье снимали. Но вот что интересно (можно сказать – мистическая история!): сразу после переезда в Друскеники они поселились и какое-то недолгое время жили в одном из тех домов, где сейчас музей.

Потом снимали жилье у известного скряги, «достойного пера Мольера» (определение Ядвиги Чюрлёните), хорошо известного всему городу не по фамилии, а по прозвищу, являющемуся точной его характеристикой, – Крисюкас. Вообще-то крыса по-литовски žiurkė, но жители Друскеник в большинстве своем владели русским языком и при желании могли трактовать и «говорящую» фамилию, как им угодно.

Жил Крисюкас на берегу озера Друсконис, при въезде в город со стороны Гродно, на улице, которая так и называлась – Гродненская. В его доме, «скромном, побеленном», и поселились Чюрлёнисы, здесь у Константинаса и Аделе родились шестеро детей – исключение Константинас, Юзе и Ядвига.

«На берегу то ли озера, то ли моря»

У литовской местности Дзукия, где находится Друскининкай, есть еще одно название – Дайнава.

«Дайна» в переводе с литовского – «песня».

Народная песня и фольклор с раннего детства окружали Кастукаса. Аделе знала много народных песен, сказок, легенд – немецких, польских, литовских – и рассказывала их детям, укладывая спать, либо, как говорится, длинными зимними вечерами, когда все дела по дому были ею переделаны.

Старшая сестра Константинаса (отца) «тетя Вакене», традиционно приезжавшая к брату на Пасху из деревни в Друскеники, народных песен знала, возможно, и поболее Аделе. Перед тем как затянуть одну из них, подбивала подпевать племянников – Кастукаса, Марию, Повиласа, Юзе, Стасиса, Пятраса – в зависимости от того, кто ко времени ее визита был к этому уже способен.

Тетя Вакене обратила внимание, что особенно внимательно слушает ее пение Кастукас. Вначале он просто слушал, а когда научился писать, без чьей-либо подсказки стал записывать слова песен, что немало удивляло не только певунью.

Перед сном Кастукас, а затем и его братья с сестрами просили:

– Мама, расскажите сказку про Эгле.

(В Литве дети к родителям обращались на «вы».)

И Аделе, отставив прялку к окну (чтобы ночью спросонья никто на нее не налетел), присаживалась на край кровати и, облокотившись на высокую деревянную спинку, тихонько начинала:

– В давние-давние времена на берегу то ли озера, то ли моря – по-разному старики сказывали – в одной литовской деревне жила очень красивая девушка, звали ее Эгле. У Эгле было столько-то сестер и столько-то братьев. Однажды под вечер отправились сестры на озеро или на море купаться…

Сказка «Эгле – королева ужей» считается одной из самых старинных в литовском и балтийском фольклоре. Особо любимой эта сказка была не только в доме Чюрлёнисов – во многих литовских семьях.

Позволим себе дорассказать сказку до конца – один из ее вариантов, коих насчитывается более сотни. Но предупредим: частый персонаж литовского фольклора – уж – олицетворение мудрости.

Выйдя на берег озера (в других вариантах – моря) после купания, Эгле обнаружила на своей аккуратно сложенной одежде ужа. Уж предложил девушке выйти за него замуж – в противном случае не отдаст одежду. Сестры уговорили Эгле согласиться. Через три дня несколько ужей от имени царя озерных (морских) вод пришли за невестой. Родители Эгле решили схитрить и обмануть, как они посчитали, глупых пресмыкающихся – и по очереди выдавали им как невесту – гусыню, овцу и корову. Но кукушка каждый раз раскрывала обман. На четвертый раз Эгле согласилась уйти с ужами в озеро (море). На дне озерном (морском) она увидела прекрасного юношу по имени Жальтис (Жилвинас; в переводе с литовского – «уж») и, разумеется, согласилась стать его женой. У Эгле и Жальтиса (Жилвинаса) родились дети – трое мальчиков и девочка.

Конечно же, Эгле скучала по дому, она сказала мужу, что хочет навестить родителей. Жальтис (Жилвинас) выдвинул, казалось бы, невыполнимые условия:

– Прежде ты должна спрясть золотую кудель, сносить пару железных башмаков и выпечь пирог в решете.

Сделать все это Эгле помогла ее нянюшка. Жальтис (Жилвинас) отпускает жену с детьми к ее родителям и говорит, как его вызвать из озера (моря), когда она придет обратно.

Братья уговаривают сестру не возвращаться к мужу, но она не поддается уговорам. Тогда братья решают убить Жальтиса (Жилвинаса), но как выманить его из воды, не знают. Выпытывают у мальчиков – те не выдают отца. Секрет дядям раскрывает племянница.

Эгле, узнав об убийстве супруга, считает и себя, и своих детей предателями и в наказание превращает себя в ель, сыновей – в дуб, ясень, березу (в литовском языке береза мужского рода), дочь в дрожащую при малейшем дуновении ветерка осину.

Имя Эгле (в переводе с литовского – «ель») всегда было популярно в Литве.

Вспоминая свое «сказочное» детство, Чюрлёнис мог повторить вслед за Александром Пушкиным: «Что за прелесть эти сказки! И каждая есть поэма!» Во всяком случае, какие-то из них нашли если не воплощение, то отражение в его музыкальных и живописных произведениях – полиптих Соната III («Соната ужа»), цикл картин «Сотворение мира» и многих других.

«Щедрость Кастукаса из детства»

Экскурсоводы в друскининкайском Доме-музее М. К. Чюрлёниса непременно расскажут посетителям две-три забавные истории о его детстве, почерпнутые ими из книги Ядвиги Чюрлёните.

Первая – пересказ истории, которую весело рассказывали сам Микалоюс Константинас и – с непроходящей даже годы спустя тревогой – его мать.

Кастукасу было года три-четыре, не больше, когда он оказался на волосок от смерти, его спасла чистая случайность.

В теплые летние дни предоставленный сам себе мальчик, по той или иной причине оказавшийся без присмотра родителей, любил поплескаться на мелководье озера Друсконис рядом с домом, побросать камушки, наблюдая за расходящимися по воде кругами. В ветреную погоду он пускал по откатной волне бумажные кораблики, а то и просто сидел на песчаном бережке или в лодке отца, вытащенной на берег, наблюдая за рыбаком, удившим с лодки рыбу. В тот злополучный день и час рыбак чинил снасти у своего дома, а жил он на противоположном берегу озера.

Неподалеку от отцовской лодки валялось старое деревянное корыто. (В рассказе Ядвиги Чюрлёните этот предмет хозяйственной утвари первый раз назван корытом, далее – бадьей, что, на наш взгляд, неверно.) Кастукас столкнул корыто на воду, забрался в него, оттолкнулся от дна плоской дощечкой. Затем этой дощечкой он греб, как отец веслом. Корыто было старое, рассохшееся, и в щели просачивалась вода. Кастукас, конечно же, не понимал, к чему это может привести.

Рыбаку, занятому серьезным делом, недосуг было смотреть по сторонам. Совершенно случайно он заметил на середине озера мальчугана в чем-то вроде корыта, что его чрезвычайно развеселило. Но очень скоро рыбак понял: ребенка нужно спасать!

Кастукаса хватилась мать. Аделе увидела ту же картину, что и рыбак, только с другого берега. Что делать? Бросаться в воду и плыть? Наверное, так бы и сделала. Но увидела: рыбак оттолкнул от берега лодку, вскочил в нее. Несколько мощных взмахов веслами, и лодка его стремительно приблизилась к маленькому «мореходу». Вода в корыте уже доходила ему до щиколоток. Смена «плавсредства» в планы Кастукаса не входила. Рыбаку пришлось применить силу, чтобы перетащить разрыдавшегося сорванца к себе в лодку.

– А вообще-то путешествие было прекрасным! – иронично поглядывал на мать взрослый сын.

Вторая история такая.

Аделе ушла по делам в город. Кастукас забрался на чердак – из любопытства: интересно, а что там? На чердаке были сливы – накануне мать купила два мешка для заготовок на зиму. Сливы оказались вкусными. Наевшись досыта, Кастукас выглянул в чердачное окошко и увидел: во двор зашел соседский мальчишка. Кастукас окликнул его и кинул несколько слив (у Ядвиги Чюрлёните – «пригоршню». Трудно представить крохотную детскую ручку с «пригоршней» слив. – Ю. Ш., В. Ж.).

– Вкусная, – оценил соседский мальчишка, надкусив одну, а выплюнув косточку последней, мечтательно сказал: – Я съел бы еще!

– На! Лови!

Кастукас бросил еще несколько слив. Ни одной, конечно, соседский мальчишка не поймал. Подобрал с земли, каждую вытер о штаны. Мимо дома Крисюкаса проходили другие соседские мальчишки.

– Эй, что там такое?!

– У Кастукаса слив два мешка! Хотите попробовать?

Кастукас кинул слив и им.

Очень скоро получилась веселая забава. Кастукас бросал с чердака сливы, мальчишки какую ловили, какую с земли подбирали, выхватывали из-под рук друг у друга, – все это делалось весело, шумно. Кастукас бросал сливы и хохотал. Не удивительно, что возвращавшаяся домой Аделе не увидела, а услышала, что у них во дворе что-то происходит. Потом увидела в чердачном окошке сына, «оглашающего воздух радостными воплями» (Ядвига Чюрлёните). Забравшись на чердак, Аделе поняла: хозяйству нанесен некоторый (это мягко говоря) ущерб, – Кастукас опустошил больше половины одного из мешков.

Рассказывая эту историю взрослым детям, Аделе говорила:

– Щедрость Кастукаса из детства. Я уже тогда говорила соседям: «Мой Кастукас никогда не будет таким скрягой, каким был его дедушка!»

Третью историю расскажем не сейчас – она из более позднего времени.

До Перми и «даже дальше»

Друскининкай расположен в Дзукии. Это один из историко-культурных регионов Литвы.

Кроме Дзукии, есть еще Аукштайтия, Жемайтия, Сувалкия, а также «малая Литва» – западный регион, побережье Балтийского моря – Поланген (после 1917 года – Паланга), Куршская коса.

Литовцы утверждают, что даже темперамент проживающих в этих регионах разный. При случае могут притчу рассказать – в доказательство слов своих.

Как-то черт, разозлившись на литовцев, часто поминающих его недобрым словом, решил их наказать. Взял из каждого региона Литвы по человеку, посадил в мешок, отколотил всех вместе палкой и бросил мешок на дороге. Но не уходит. Интересно ему, как поведет себя каждый из побитых. Первым из мешка выбрался аукштайтиец. Сразу бросился бежать – только пыль столбом! Вторым вылез дзукиец, крутится вокруг мешка, бока помятые чешет.

Черт спрашивает:

– Ты почему не убегаешь?

– Жду, пока другие вылезут, пойдем вместе и запьем горе в корчме.

Третьим показался сувалкиец и, оглядываясь, взялся за край мешка.

Черт:

– Чего за мешок-то держишься?

– Когда последний вылезет, я мешок заберу, – объясняет сувалкиец.

А жемайтиец всё в мешке сидит.

Черт:

– Ты-то чего не вылезаешь?

– Э-э-э, – отвечает жемайтиец, – кто меня засунул в мешок, тот пусть и достает!

Как говорится, в каждой притче лишь доля шутки. Конечно, далеко не все аукштайтийцы индивидуалисты, сувалкийцы скопидомы, жемайтийцы медлительные и упрямые, а дзукийцы – рубахи-парни. К Константинасу Чюрлёнису это можно отнести в полной мере.

О происшествии, о котором сейчас расскажем, возможно, следовало бы умолчать, но, во-первых, как говорится, из песни слова не выкинешь, а во-вторых, история эта известна тем, кто интересуется жизнью М. К. Чюрлёниса, и умолчи мы, проявим свою некомпетентность.

Константинас (отец) всю жизнь оставался заядлым рыболовом, а вот страстным охотником был только в молодости. Он не был кровожаден и убитой дичи не радовался, она была лишь средством пропитания. Охотничьи рассказы, которыми отец делился с детьми долгими зимними вечерами, были увлекательными, прежде всего как романтические приключения.

Охота для Константинаса была поводом уйти в лес, в поля, на болота и блаженно бродить в одиночестве, пусть и с ружьецом на плече. Эти его вылазки имели философский и природоведческий характер. Во время прогулок он думал о смысле жизни, наблюдал за птицами, слушал их голоса, учился подражать свисту иволги, уханью филина; зимой учился узнавать следы диких животных, следил за их повадками.

Дочь Константинаса Ядвига назвала охотничьи хождения отца «страстью к бродяжничеству».

В один из не самых удачных для Аделе и трехлетнего Кастукаса день Константинас ушел из дому. Ни от жены (жили они душа в душу), ни от сына, которого обожал, а, как он сам объяснял, «просто так – на свет поглядеть».

Жена Опермана, узнав о случившемся, примчалась в Друскеники, забрала Аделе с сыном к себе.

Константинас вернулся через год. Аделе не сразу согласилась принять его обратно.

Константинас не любил вспоминать и рассказывать о своем путешествии, но из косвенных разговоров домашние узнали, что добрался он до Перми и «даже дальше – до Сибири».

Вероятно, на каком-то генетическом уровне от отца Кастукасу достались склонности к фантазиям и романтике. Он мечтал о более далеких путешествиях – в Африку, Индию и Австралию.

Дотянуться до клавиатуры

«Наш дом был музыкальным, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Почти все дети умели играть на пианино, одни лучше, другие хуже. Музыка заполняла всю жизнь семьи: она была необходима как воздух, как солнце, как лекарство больному».

У Чюрлёнисов было пианино – «устаревшей конструкции». Приглашенный настройщик привел его, насколько было возможно, в рабочее состояние. Но с клавиатурой он совладать не смог – она оставалась тугой и с трудом поддавалась пальцам, детским – тем более. И все же Константинасу было на чем детей учить играть, первым – Кастукаса.

Ядвига Чюрлёните утверждала, что в семье абсолютный слух был у троих – у Кастукаса, Пятраса и у нее. Профессионального музыкального образования все дети не могли получить только из-за отсутствия материальных возможностей.

Вначале детей музыке учил отец, затем «перепоручил» младших старшим.

«Маленький Кастукас вместе с отцом играл в костеле на органе; он не только помогал отцу, но уже в девять лет занимал место за органом, и в храме звучала исполняемая им музыка».

Предыдущее предложение взято нами в кавычки не случайно. Обращаем внимание на возраст юного органиста – девять лет. Внимательно знакомясь с публикациями о Чюрлёнисе, можно прочесть и следующее: «Константинас приводил шестилетнего Кастукаса в костел, и мальчик полностью пробуждался ото сна, играя “адинки” (то есть на католическом молебне, читавшемся по воскресеньям в шесть часов утра); доктор Маркевич (о нем позже. – Ю. Ш., В. Ж.) был удивлен и обрадован способностями к музыке пятилетнего сына своего нового друга. Он слушал его игру не только на органе, но и на пианино. На пианино Кастукас исполнял песенки, легонькие пьесы».

Борис Леман в очерке «Чурлянис» (1912; 1916) пишет: «Уже рано в будущем художнике сказалось влечение к музыке, и пяти лет мы видим его карабкающегося на стул, чтоб дотянуться до клавиатуры рояля».

Трудно себе представить пятилетнего малыша, «дотягивающимся до клавиатуры рояля», которого в доме Чюрлёнисов не было и быть не могло, хотя бы потому, что и дома-то у них не было. Но еще труднее представить пяти-шестилетнего ребенка, играющего на органе.

Из книги в книгу, из публикации в публикацию в периодике, а теперь и в интернете перекочевывает информация о том, что наш герой азы игры на органе начал постигать в столь юном возрасте. Едва ли это так.

Органисты рекомендуют начинать обучение игре на органе самое раннее лет в девять-десять.

Известный американский музыкант Малкольм Когут⁹ пишет:

«Некоторые старые учителя советовали учиться играть [на органе] только после пятнадцати лет или около того, когда мениск, кости и сухожилия в значительной степени сформированы. У многих методистов и учителей есть свои собственные мнения на этот счет.

После самого первого урока у ученика, независимо от возраста или инструмента, движение жестко встроено в мозг, и если это неправильное движение, он будет вести заурядную жизнь. Вот почему первый учитель должен быть самым лучшим.

Напротив, прелесть того, что ребенок начинает играть с самого раннего возраста, заключается в том, что он, естественно, играет с руки. Очень маленькие дети инстинктивно знают, что пальцы недостаточно сильны и не эргономичны для игры, поэтому они естественным образом играют с весом руки и часто с идеальным выравниванием предплечья и локтя. Это жизненно важный первый урок, который дети постарше часто не понимают, потому что вредные привычки к движениям уже начали укореняться и закрепляются в мозгу из-за других занятий.

Молодые, маленькие тела не способны полноценно играть на органе, если они не могут дотянуться до мануалов или педалей. Многие скамейки для органа не регулируются, что может серьезно повлиять на способность ученика играть, но, что более важно, может быть нарушена осанка, эргономика и техника. Более зрелое тело может достичь того, чего ему нужно достичь, и, надеюсь, обучено вносить надлежащие эргономические изменения в тело, чтобы облегчить доступ к руководствам, которые не находятся на должной высоте…»

Теперь о костеле, где на органе играли отец и сын Чюрлёнисы. Это не костел Пресвятой Девы Марии Шкаплерной, являющийся одной из достопримечательностей Друскининкая. Существующий ныне начали возводить в 1912 году, причем так, что старый костел, невысокий, уютный, белый, оставался некоторое время внутри возводимого. Строительство прервали Первая мировая война, революционные события – оно возобновилось только в 1924 году и закончилось в 1931-м.

Прежний костел, кстати, запечатлен на рисунках Чюрлёниса.

Проходя мимо костела

– Моим сватом стал орга́н! – говорила, как помнит читатель, Аделе детям, вспоминая свое знакомство с будущим мужем, их отцом.

Орга́н оказался судьбоносным и для нашего героя, Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

Как-то, проходя мимо костела, доктор Маркевич услышал исполняемый на органе хорал Баха. Он вошел внутрь, долго слушал музыку, потом подошел к органисту и представился:

– Маркевич, Юзеф. Доктор.

В ответ услышал:

– Чюрлёнис, Константинас. Органист. – Константинас выдержал паузу и иронично заулыбался: – Извините, кто в Друскениках не знает доктора Маркевича!

«Черты лица его, правильные, были самые благородные. Высокий и худой, одет он был – по погоде – в плащ с пелериной, который только усиливал сутулость еще не старого человека, но производил он впечатление усталого человека».

Новые знакомые заговорили о музыке. Очень скоро выяснилось, что доктор Маркевич не просто любит музыку, но прекрасно разбирается в ней и даже играет на клавишных инструментах. (Есть свидетельства, что Маркевич имел не только медицинское, но и музыкальное образование.)

Чюрлёнис предложил Маркевичу сесть за орган, тот с благодарностью согласился.

Чюрлёнис вызвался проводить доктора до его дома.

Вообще-то доктор Юзеф Маркевич (русские варианты имени – Иосиф, Осип) жил в Варшаве, но на каждый курортный сезон приезжал в Друскеники, где имел практику и собственный дом. Деревянный, одноэтажный, с резными карнизами и декоративно оформленными крылечками, выкрашенный в желтый цвет, дом 17 на улице Йокуба¹⁰ друскининкайцам известен как вилла Маркевича, он привлекает внимание курортников и туристов и в настоящее время.

После смерти доктора Маркевича в 1923 году его старший сын Витольд Осипович, являвшийся с 1927 года бурмистром (по другим источникам – бургомистром, что, впрочем, равнозначно) города-курорта, сохранил родительский дом.

По окончании Второй мировой войны в нем размещались – последовательно – детская поликлиника, библиотека. Отреставрированный, он и официально стал называться «виллой Маркевичей».

Едва ли они были знакомы

С 1996 года на вилле находится Музей… Жака Липшица, известного, как сказано в энциклопедических словарях, французского и американского скульптора-модерниста и художника.

Жак Липшиц (Хаим Яков – таково его имя при рождении) уроженец Друскеник, в родном городке жил до поступления в коммерческое училище в Белостоке. Затем был Париж – Школа искусств и частная Академия Жюлиана, знакомство с Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Хуаном Грисом.

К концу 1920-х годов Жак (уже Жак!) стал одним из самых востребованных скульпторов Франции.

В 1941 году, после оккупации Франции немецкими войсками, Липшиц бежал из Парижа в США, осел в Нью-Йорке и там был признан как выдающийся художник – в широком смысле этого слова. В 1946-м он вернулся в Париж, но вскоре снова уехал в США; в 1958-м получил американское гражданство. В 1973 году Жак Липшиц поселился на острове Капри. Похоронен в Иерусалиме.

Широко известен написанный Модильяни маслом портрет Жака Липшица и его жены Берты – он хранится в Чикагском институте искусств.

В Друскининкае на средства Липшица установлена стела в память о замученных и расстрелянных жертвах геноцида его родного города; на граните высечен текст на трех языках: на идиш, литовском и русском:

«Узникам еврейского гетто

1941–1943».

Благодарные земляки установили памятник и самому Липшицу на улице Йокуба, у дома 17, то есть рядом с виллой Маркевичей. Есть в Друскининкае еще и Парк скульптур имени Жака Липшица.

Чюрлёнис и Липшиц в одно и то же время ходили по одним и тем же улицам, но едва ли знали о существовании друг друга; когда Липшиц в 1899-м, в возрасте восьми лет, навсегда покинул Друскеники, Чюрлёнис постигал музыкальную грамоту в Варшавском музыкальном институте и в Друскениках бывал редко. И все же, можно предположить, что маленький Хаимчик, проходя или пробегая по Надозёрной улице, заслышав чарующие звуки фортепиано, льющиеся из распахнутого окна одного из домов, останавливался и, вскинув ручонки на штакетник, слушал игру Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.

Однозначно же можно утверждать: Чюрлёнисы, отец и его старший сын, бывали на вилле Маркевичей.

«Память о нем нуждается в защите от забвения»

Из откровенных разговоров с доктором Маркевичем Константинас Чюрлёнис узнал многое о нем такого, о чем не принято было распространяться, и все же значительно меньше, чем известно нам благодаря изыканиям гигиениста и историка медицины Федора Игнатовича и публикации в «Журнале Гродненского государственного медицинского университета» (№ 1, 2015 год) его статьи «И. И. Маркевич: Известный врач, музыкант и общественный деятель».

В воспоминаниях Ядвиги Чюрлёните Маркевич – Юзеф. У поляков нет такого понятия как отчество – у белорусов есть. Поэтому у Игнатовича Маркевич – Иосиф Иванович. Упоминает Игнатович и еще один русский вариант его имени: «В Российском медицинском списке он упомянут впервые в 1860 году как Маркевич Осип».

Иосиф Иванович Маркевич родился в Белоруссии, в имении Щёново Новогрудского уезда, в 1834 году, и таким образом был старше Константинаса Чюрлёниса лет на десять, может, на двенадцать; напомним: тот родился не то в 1846-м, не то «около того».

В Виленской гимназии у него проявился интерес к музыке. Родители поспособствовали тому, чтобы сыну уроки фортепиано давал всемирно известный органист и пианист Станислав Монюшко (вариант написания фамилии – Монюшка. – Ю. Ш., В. Ж.), считающийся создателем белорусской и польской оперы. Семья Маркевич часто испытывала финансовые затруднения, и тогда Монюшко занимался с Иосифом бесплатно.

После окончания Виленской гимназии, несмотря на увлечение музыкой, Иосиф решил посвятить себя медицине. Обучаясь на медицинском факультете Московского университета, Маркевич продолжал заниматься музыкой. Получив диплом лекаря, он почти три года бесплатно работал в клинических больницах Москвы, чтобы приобрести практический опыт и повысить свою квалификацию.

Для дальнейшей жизни и деятельности Иосиф Иванович Маркевич, ставший уже доктором, избрал малую родину – Гродненскую губернию. По распоряжению губернского врачебного инспектора он возглавил Гродненскую окружную лечебницу.

В январе 1863 года на территории Царства Польского, Северо-Западного края и Волыни вспыхнуло национально-освободительное восстание против власти Российской империи. В историю оно вошло как Польское восстание 1863–1864 годов, или Январское восстание; завершилось поражением повстанцев и привело к активизации антипольской политики российских властей.

В Гродно возникла нелегальная революционная организация, которой руководил частнопрактикующий врач Целестин Цехановский. Причастным к ней оказался и Иосиф Маркевич – ему поручили собирать денежные средства на нужды восставших. Этому способствовали служебное положение, обширные связи с населением. Несмотря на предосторожность, это не осталось незамеченным и привлекло к нему внимание властей. Среди арестованных нашлись недоброжелатели, которые дали против него показания. Маркевич был арестован и предан военно-полевому суду. На следствии вел себя мужественно и признался только в сборе денежных средств «в пользу арестантов», а участие в нелегальной революционной организации всячески отрицал. Из-за недостаточности улик суд вынужден был его освободить, но под надзор полиции. После выхода из тюрьмы он снова начал собирать пожертвования, но заболел. Вскоре после выписки из госпиталя Маркевича арестовали; как «неблагонадежному» ему даже угрожала смертная казнь.

Подход к решению проблем у гродненского, минского и виленского генерал-губернатора Михаила Муравьева заключался в убеждении, что чем жестче он возьмется за подавление восстания, тем скорее и с меньшим числом жертв его подавит. В историю он вошел как Муравьев-Виленский и как Муравьев-вешатель, поскольку прибегал и к мерам устрашения – публичным казням, которым, однако, подвергались лишь непримиримые участники восстания и виновные в убийствах и которые осуществлялись лишь после тщательного разбирательства. Всего за годы правления Муравьева были казнены 128 человек, еще от 8,2 до 12,5 тысячи человек было отправлено в ссылку, в арестантские роты или на каторгу.

Приговор, вынесенный Муравьевым Иосифу Маркевичу, оказался менее суровым, чем следовало ожидать: сослать на жительство в Пермскую губернию под строгий надзор полиции, а на его имущество наложить секвестр. При проведении инвентаризации установлено, что ему принадлежали следующие вещи: комнатная мебель, носильное платье, чайный и столовый прибор из накладного серебра – всего на сумму 126 рублей 55 копеек. В 1866 году это малоценное имущество было возвращено владельцу.

В связи с тяжелой болезнью Иосифа Маркевича его жена Валерия (из рода Пилецких) обратилась к Муравьеву с прошением: дескать, муж не может ехать в Пермь, так как страдает эпилепсией и аритмией сердца, из-за чего вынужден часто лечиться в госпитале.

По указанию генерал-губернатора было проведено медицинское освидетельствование Маркевича, комиссия подтвердила плохое состояние здоровья арестованного, но выдала заключение, что следовать в ссылку он может в сопровождении лица, сведущего о его болезнях. На жительство Маркевич был определен в Красноуфимск, затем переведен в Шадринск.

Вслед за ним туда добровольно прибыла и жена. В связи с бедственным положением Маркевич вынужден был обращаться к местным властям с просьбой о назначении денежного пособия.

Об этом 28 февраля был поставлен в известность гродненский губернатор, но он отказал в пособии, поскольку доход от конфискации имущества ссыльнопоселенцев был незначительным.

Пермскому губернатору ничего не оставалось, как приказать губернской казенной палате назначить им испрашиваемое пособие. В дальнейшем, чтобы прекратить выдавать это пособие, власти решили перевести Маркевича дальше за Урал, в Талицы. Из-за недостатка врачей там ему разрешили работать по специальности.

Разрешение покинуть Сибирь Маркевич получил в 1868 году, когда закончился четырехлетний срок ссылки. Право на свободное поселение он получил в урезанном виде. Ему было запрещено проживание в обеих столицах и на родине, в имении Щёново Новогрудского уезда.

В 1871 году он обратился во врачебное отделение Гродненского губернского правления с просьбой о выдаче аттестата о предыдущей службе. В документе, который ему был выдан, указывалось о его увольнении из окружной лечебницы за причастность к восстанию и ссылке в отдаленные губернии. С таким аттестатом поступить на государственную службу в белорусских губерниях было невозможно. Поэтому по возвращении из Сибири Маркевич поселился в Варшаве, где в то время можно было свободно заняться частной практикой. Как сторонник гуманизма и человеколюбия, он решил посвятить себя общественной медицине и благотворительности.

Наряду с вынужденной частной практикой ему также удавалось устраиваться на работу в богоугодных заведениях, которые считались отчасти государственными. В городе имелось несколько амбулаторий для лечения малообеспеченных слоев населения. Наиболее трудной была его работа в лечебнице, расположенной в доме 16 по улице Северинов. Она принадлежала Обществу опеки над неизлечимыми больными. Как опытный специалист он много внимания уделял лечению больных и уходу за ними. Неудивительно, что его затем назначили руководителем этой лечебницы.

Выбор Варшавы местом жительства был обусловлен еще и непреходящим интересом доктора Маркевича к музыкальному искусству. Здесь к тому времени в должности главного дирижера Большого театра служил Станислав Монюшко. Он также преподавал в музыкальном институте. В него допускались и вольнослушатели. Прежние доброжелательные отношения ученика и учителя восстановились. Вполне возможно, что страстный любитель музыки Иосиф (он же Юзеф) Маркевич получил диплом о высшем образовании по классу фортепиано. Он очень любил музыку и почитал Баха, часто исполнял его произведения на органе. Однако, несмотря на столь серьезное увлечение музыкой, основным его призванием оставалась медицина.

Имея в Варшаве постоянную практику, доктор Маркевич стал с мая по сентябрь выезжать для подработки в бальнеологический курорт Друскеники. Местное население и пациенты сразу полюбили нового врача за простоту, бескорыстие и высокую культуру. Как опытный терапевт-бальнеолог и организатор, он фактически заменил недавно умершего главного врача курорта Ивана (Яна) Игнатьевича Пилецкого.

На вилле у Маркевича, отличавшегося высокой образованностью и человеколюбием, бывали многие знаменитые посетители курорта.

Развитие Друскеникских минеральных вод, как и многих других частных курортов, проходило с большими трудностями. Основной причиной было недостаточное финансирование. Поэтому с 1880 года правительство начинает выкупать их для передачи в государственную собственность. Но часть из них оставалась на правах частной собственности или аренды. Император Александр III решил, что «для продолжения и развития действий заведения минеральных вод, существующего в м. Друскеники (Гродненской губернии, Гродненского уезда), принадлежащего статскому советнику Владимиру Юльевичу Джулиани, утверждается акционерное общество под названием “Общество Друскеникских минеральных вод”». Местным губернатором селение Друскеники переименовано в местечко Друскеники, а курорт передан созданному акционерному обществу.

В число шести утвержденных учредителей общества входил и доктор Иосиф Иванович Маркевич. Руководило курортом правление. Его председателем и одним из членов должны были состоять врачи. Маркевич неоднократно избирался на эти должности.

При его активном участии после перехода курорта в акционерное общество значительно расширилась лечебно-курортная база.

Многие годы Иосиф Иванович Маркевич добросовестно исполнял обязанности как курортного, так и частнопрактикующего врача, исцеляя пациентов в лечебнице и в приемной своего дома. К нему могли обращаться за помощью не только в Друскениках, но и в Варшаве (улица Святого Креста, дом 22, ежедневно, кроме воскресенья, с 5.30 до 6.30 вечера). Как и другие врачи, для оздоровления и лечения он с успехом применял ванны: соляные, грязевые, электрические, солнечно-воздушные, песочные, речные и пр. Они помогали при болезнях сердца, желудка и кишок, мочевых путей, нервной системы, мужской и женской половой сферы, ревматизме, подагре, параличе, анемии и др. К нему предпочтительно обращались многие отдыхающие и пациенты. От него можно было получить и бесплатные советы.

До преклонного возраста Иосиф Иванович отдавал всего себя не только врачебной, но и общественной деятельности. Он участвовал в работе отдельных добровольных медицинских, оздоровительных и просветительских объединений. После переезда из Сибири в Варшаву он вступил в Общество варшавских врачей, действовавшее в этом городе с 1821 года. За активное участие в его деятельности в 1917 году ему было присвоено звание почетного члена этого общества.

В Друскениках он входил в состав Российского общества охраны народного здравия, избирался заместителем председателя местного отделения. Многие годы участвовал в работе Общества друскеникских минеральных вод как член его правления.

У Иосифа Маркевича была большая семья: пятеро сыновей – Витольд, Марьян, Станислав, Ян, Петр и две дочери – Анна и Валерия.

В статье Федора Игнатовича впервые представлены многие новые данные о враче-подвижнике, патриоте и гуманисте Иосифе Маркевиче, по достоинству оцениваются его жизненный путь и успехи за 65 лет профессиональной, благотворительной и общественной деятельности.

Федор Игнатович – наш современник, его рассказ об Иосифе Маркевиче – монографическое исследование; автор опирается на документы, но и – в каких-то случаях – на воспоминания, в частности, той же Ядвиги Чюрлёните, значит, допустимы и погрешности, поскольку всем воспоминателям свойственная аберрация. Маленький пример: «Гостя-музыканта из Варшавы (Иосифа Маркевича. – Ю. Ш., В. Ж.) поражало в нем (Кастукасе. – Ю. Ш., В. Ж.) то, что в пять лет он, не зная нотной грамоты, уже мог по памяти воспроизвести на органе и пианино небольшие музыкальные произведения».

Текст в «Журнале Гродненского государственного медицинского университета» иллюстрирован портретной фотографией Иосифа Маркевича: солидный, интеллигентный мужчина – седовласый, с бородкой широким «клином», в круглых очках.

Рассказывая столь подробно о докторе Маркевиче, мы в какой-то степени следуем призыву Федора Игнатовича: «Память о нем нуждается в защите от забвения». Тем более что переоценить роль и значение Иосифа Маркевича в судьбе Микалоюса Константинаса Чюрлёниса невозможно.

Доктор Маркевич бывал и в доме Чюрлёнисов, но не часто – в течение того первого лета, когда он познакомился с семьей органиста Чюрлёниса – раза два-три.

Кто бы ни открыл ему дверь (кроме Аделе), спрашивал:

– Пани Констановна дома?

Такое странное обращение себе позволял.

Здоровались они с «пани Констановной» необычно – по старому польскому обычаю целуя друг друга в плечо. Каждый раз с полчаса говорили о детях: ее, его. (Называл он это «сеансом психологической терапии».)

Дружеские отношения семейств Чюрлёнис и Маркевич сложились на долгие годы. Более других Кастукас подружился с Марианом и Петром.

«Полька-сторублевка»

Кастукасу было лет восемь. Он уже учится в школе. Отец обучал его игре на пианино по нотам. Нот в доме было очень мало. В Друскениках – в продаже – тоже, да и в Гродно – до него 45 верст – не купить. За нотами надо ехать либо в Вильну, либо в Варшаву. Кто же за одними нотами поедет? И до того, и другого города 130 верст. Константинас, чтобы хоть как-то разнообразить репертуар сына, брал ноты у знакомых.

С нотами как раз и связана третья, обещанная нами, история.

Летним днем Кастукас вбежал в дом с криком:

– Мама, мама! Венгр приехал. Он с таким большим узлом! Что там у него? Пусть покажет!

Венгр – бродячий торговец. Бродячие торговцы ходили по городу и предлагали всякую всячину, прежде всего то, что можно определить как товар первой необходимости: ткани, нитки, иголки, белье, детские игрушки, ножницы.

В увесистом узле венгра, которого Аделе пригласила в дом, ассортимент был привычный. Но Аделе присмотрела скатерть. Под скатертью, на самом дне узла, оказались ноты – в яркой обложке.

– Мама, мама, смотрите! – закричал Кастукас. – Ноты, ноты!

На обложке было по-польски написано только два слова: «Polka-storublewka» – «Полька-сторублевка».

Аделе ушла в другую комнату – посмотреть, сколько в наличии денег, хватит ли на скатерть.

Кастукас робко посмотрел на венгра:

– Можно я попробую играть? Не бойтесь, ноты я не порву и не испачкаю, я при вас поставлю их на пюпитр.

Венгр кивнул.

Кастукас сел за фортепиано и заиграл польку. Венгр слушал, сидя на краешке стула.

Вернулась Аделе. Венгр резко поднялся:

– Ого-го! Пани, да у вас музыкант растет! Обязательно купите ему эти ноты! Я вам сделаю хорошую скидку. В сущие копейки обойдутся!

Аделе протянула сложенную купюру – венгр развернул, разгладил:

– Здесь хватит и на скатерть, и на ноты.

Оркестр, исполняющий в сезон в городском парке вальсы из оперетт, – ничего другого в Друскениках не было. Однако дети Константинаса и Аделе Чюрлёнис были воспитаны на другой музыке и к вальсам относились с пренебрежением. И все же Кастукас «Польку-сторублевку» играл не переставая, пока не выучил наизусть.

Будучи у Чюрлёнисов, доктор Маркевич стал перебирать довольно скромную нотную «библиотечку». Ноты «Польки-сторублевки» повертел в руках, не скрывая иронии.

В следующий раз доктор Маркевич пришел с нотами «Маленьких прелюдий и фуг» Иоганна Себастьяна Баха.

– Это тебе, Кастукас, подарок! Играй.

Кастукас знал: отцу очень нравятся прелюдии и фуги Баха в исполнении доктора Маркевича. Взяться за их исполнение в присутствии отца он не решался. Однажды, когда отец отправился на рыбалку, Аделе подтолкнула сына к пианино:

– Разучи прелюд, который в прошлый раз у нас играл доктор Маркевич.

Вечером, возвращаясь с уловом, Константинас подходит к дому и – что он слышит? Маленький прелюд Баха. Остановился. Послушал. И – с порога:

– Аделе, неужели пан Маркевич так поздно в гости пришел?! Конечно, кто же еще может так хорошо и чисто играть!

Входит в комнату, а за пианино Кастукас!

Больше в доме Чюрлёнисов «Полька-сторублевка» не звучала.

Ноты «Маленьких прелюдий и фуг» Чюрлёнис бережно хранил всю свою жизнь.

«Не успеваю за собой записывать»

Игре на пианино Кастукаса учили и знакомые отца – пенсионеры, в прошлом преподаватели музыки – Позюмскене, Старпейкене.

Маркевичи дружили с семьей де Ласси. Дружили взрослые – подружились и дети. Мария Ундойтч, воспитательница Пети и Кати де Ласси, предложила заниматься с Кастукасом музыкой, а затем и с его братьями Пятрюкасом и Йонукасом. Мария блестяще играла на пианино, любила играть и на органе. Случалось, подменяла Константинаса в костеле.

Кастукасу чем-то не понравилось то, как с ним занимается «барышня» Ундойтч – трудно сказать, в педагогическом ли плане или в музыкальном (может быть, ее не устраивала склонность воспитанника к импровизации?), он заупрямился и перестал ходить на уроки.

Дома за пианино он садился без чьих-либо понуканий и не спешил закрыть крышку инструмента.

Прислушавшись к тому, что исполняет сын, отец как-то спросил:

– Что ты играешь? Не узнаю.

– Я и сам не знаю, что, – отвечал сын. – Я просто играю, и все.

Отец купил нотную тетрадь и посоветовал Кастукасу записывать то, что он исполняет. Какое-то недолгое время Кастукас послушно выполнял наказ отца, но неожиданно перестал. Объяснил так:

– Я не успеваю за собой записывать.

Эта история из книги воспоминаний Ядвиги Чюрлёните, которая, напомним, была младше Кастукаса почти на четверть века. Она пересказывает чей-то рассказ. Так ли было на самом деле? Позволим себе усомниться – он был еще слишком мал, чтобы «записывать за собой». Да и владел ли он в том возрасте нотной грамотой?..

Время для игры на пианино у Кастукаса находилось всегда – его не приходилось отвлекать от детских забав, которые, конечно же, не были ему чужды. Вместе с соседскими мальчишками летом купался, ловил рыбу в озерах, в Немане. Вечером, проголодавшиеся, всей оравой вваливались в гостеприимный дом Чюрлёнисов, и за большим обеденным столом «тетушка Чюрлёнене» потчевала их – с пылу с жару – восхитительными картофельными блинами – драниками.

Августовским днем дружной компанией отправились в деревню Ратнича на большой храмовый праздник; потом долго вспоминали, как весело и торопливо шли лесной дорогой, как пили в корчме хлебный квас с изюмом и слушали рассказы корчмаря о Польском восстании 1863–1864 годов, участником которого он был.

В 1885-м Кастукас окончил начальную школу. Ему десять лет. Деньгами для дальнейшего обучения сына семья не располагает. Да и дома дел для него невпроворот. Все меньше времени Кастукас проводит с друзьями – все больше с братьями и сестрами, число которых постоянно увеличивается. Каждые два-три года в семье Чюрлёнис прибавление! Как обычно в многодетных семьях, старшие воспитывают младших. Больше всего всегда достается самым старшим. Самый старший – Кастукас. Чем ему только не приходилось заниматься! Даже плетением косичек сестрам.

Кастукас устраивает игры, прогулки, придумывает развлечения.

«Фантазия его была неиссякаема, и не было предела его доброте и сердечности. Такие отношения с младшими в семье сохранились на всю жизнь», – напишет в мемуарах Ядвига Чюрлёните.

Не обходилось и без конфликтов. Более других бывал непослушным Пятрюкас. Братья и сестры называли его Пятрюкас-Самсон. Не всегда у воспитателя хватало терпения, мог и шлепнуть. У обиженного Пятрюкаса-Самсона даже сорвалось с языка:

– Мачех!

Братья и сестры посмеялись над «мачехом», но получилось так, что Мачехом стали называть не Кастукаса, а Пятрюкаса-Самсона.

Кастукас учил младших читать и писать.

Доктор же Маркевич, всякий раз привозя из Варшавы Чюрлёнисам ноты, говорил Константинасу:

– Кастукасу необходимо серьезно заняться музыкой.

В числе пациентов Иосифа Маркевича был князь Михаил Огинский¹¹, приезжавший в Друскеники из своего имения в Плунгянах¹².

Князь был внуком Михаила Клеофаса Огинского, политического деятеля Речи Посполитой и Российской империи, одного из лидеров восстания Тадеуша Костюшко, почетного члена Виленского университета, члена Правительствующего сената (et cetera, et cetera, et cetera); Михаил Клеофас, как бы теперь сказали, был композитор-любитель, он автор полонеза «Прощание с Родиной», широко известного как «Полонез Огинского».

Ему также приписывают авторство музыки «Песни польских легионов в Италии» или «Мазурки Домбровского» – национального гимна Польши «Jeszcze Polska nie zginęła!» – «Еще Польша не погибла!»; официально же музыка (мелодия) гимна считается «народной». (Как утверждал выдающийся популяризатор устного народного творчества Владимир Бахтин: народ способен сочинить «Эй, ухнем!», у всего остального есть автор.)

Внуки Огинского не были композиторами, но были большими поклонниками музыкального и исполнительского искусства.

В описываемое время многие титулованные особы в Европе имели собственные оркестры, как и каждый из братьев Огинских. Князь Богдан в поместье в Ретавасе (в 25 верстах от Плунгян, от поместья Михаила) завел себе конный оркестр. Источники свидетельствуют: был он человек редкостно жестокий. В Плунгянах поговаривали, что он приказывал сечь крепостных под оркестровую музыку. Нелестные разговоры ходили и о матери братьев Огинских.

Князь Михаил выгодно отличался от матери и был полной противоположностью брата-самодура. Он поощрял научно-технические инновации в сельском хозяйстве, содержал не только оркестр, но и музыкальную школу (существовала с 1873 года), готовившую инструменталистов для струнного, духового и симфонического оркестра. В школу принимались дети и из малообеспеченных семей.

Оркестр исполнял для гостей князя марши, польки, вальсы, увертюры и отрывки из опер и оперетт – Моцарта, Мендельсона, Россини, произведения Шуберта и Шопена, случалось, выезжал в Ретавас, где устраивались совместные концерты с конным оркестром князя Богдана. Музыканты Михаила Огинского играли в Париже на Эйфелевой башне в День взятия Бастилии – национальный праздник Франции.

Забегая вперед, скажем: после смерти князя Михаила в 1902 году вся культурная жизнь в имении прекратилась. Музыкальная школа закрылась, оркестр расформировали. Вдова Михаила Огинского Мария в имении в Плунгянах организовала приют для сирот, в котором воспитались и обучались более двухсот детей. В 1905 году, после снятия запрета на изучение литовского языка, наложенного после Польского восстания 1863–1864 годов, ею была открыта школа, где обучали и литовскому языку.

Доктор Маркевич рассказал князю о музыкально одаренном подростке, обратился с просьбой – принять Чюрлёниса в его музыкальную школу.

Феликс Розинер считал, что Маркевич написал братьям Огинским – Михаилу и Богдану, и согласием ответил Михаил, потому-то Чюрлёнис и оказался в Плунгянах. Полагаем, что это не так. Зная братьев не понаслышке, доктор Маркевич вряд ли стал бы обращаться к князю Богдану.

И еще об одной биографической «неточности», кочующей из публикации в публикацию. Борис Леман в упомянутой уже монографии «Чурлянис» ошибочно пишет, что Кастукас поступил в музыкальную школу князя Огинского в 1884 году, в девятилетнем возрасте. Случилось это пятью годами позже – в 1889-м.

Глава вторая. В «жемайтийском Версале» (1889–1893 годы). Плунгяны

Старший сын Чюрлёнисов покидал родное гнездо, вынужденно свитое на чужом подворье. У дома Крисюкаса, скряги, «достойного пера Мольера», в день отъезда Кастукаса было как никогда многолюдно. Проводить сына органиста собрались не только все его семейство, но и соседи, друзья.

– Кастукас уезжает!

Понятно: уезжает не навсегда, и всё же… Кастукас был растерян: всех надо обнять, поцеловать, каждому сказать доброе слово!

Хозяином положения, распорядителем, как обычно бывает в такой ситуации, оказался возница Янкель. (О нем в Друскениках говорили: «светившийся добротой».)

– Всё, всё, всё! Пора! – робко скомандовал Янкель.

Кастукас послушно вскочил в повозку; лошадка взяла с места, пассажир ввалился в парусиновую будку. Вздрогнул и тихонько зазвенел под дугой колокольчик. Тряская, без рессор, колымага загрохотала по Гродненской улице, заглушая цокот копыт, прощальные выкрики близких Кастукасу людей.

На железнодорожную станцию Поречье, к поезду, поспели вовремя.

Прекрасно зная, куда и зачем едет Кастукас, Янкель прощаясь, спросил:

– Значит, в Плунгяны?

– В Плунгяны.

– К князю Огинскому?

– К князю Огинскому.

– От Плунгян до моря, говорят, рукой подать. Верст пятьдесят. Может, и больше, но не намного. Значит, увидишь море.

– Может, увижу.

– Увидишь, увидишь! Потом расскажешь, какое оно – море.

«Восходящий корнями» к языческим временам

Монументальный въезд в имение князя Михаила Огинского свидетельствовал о древности и величии рода: в нишах каменных столбов по обе стороны решетчатых ворот сторожевую службу несли «окаменевшие» рыцари, на самих же столбах восседали львы, держащие в лапах геральдические щиты.

Первое упоминание об имении относится ко второй половине XVI века. Естественно, князь Огинский был не первым его владельцем. В 1806 году оно принадлежало Платону Зубову, последнему фавориту императрицы Екатерины II. В 1873-м племянник Платона Зубова Александр продал усадьбу князю Михаилу Огинскому. Интересна связь семеств Зубовых, Огинских и Чюрлёнисов, но об этом позже.

Построенный по приказу князя в классическом стиле двухэтажный дворец (жилой дом семьи Огинских), с порталом и флигелями, другие строения (дома для прислуги, конный завод в неоготическом стиле, конюшня, «часовой дом», прачечная, оранжереи и т. д.) были органично вписаны в старый парк. Интерьер дворца был украшен лепниной, декоративными печами, наполнен коллекционной мебелью, живописными портретами, мраморными бюстами, фарфором, гобеленами, коллекциями – нумизматической и ювелирных изделий; князь был страстным коллекционером. Гордостью Огинского были библиотека и архив.

Парк разбили на берегах небольшой речки Бабрунгас. Через речку и другие водоемы перекинули мостики. Между дворцом и конюшней соорудили пруд с фонтаном. Фонтан украшала бронзовая скульптурная композиция «Венера с купидонами». В пруду плавали лебеди, водные черепахи. Парк заселили животными и птицами – косулями, зайцами, фазанами, павлинами.

Один из старейших и крупнейших в Литве дуб – дуб Перкунаса¹³, «восходящий корнями» к языческим временам, рос в имении князя Огинского.

Легенда гласит: возле этого дуба жрица Галинда разжигала священный огонь. Однажды ее возлюбленный отправился на войну против крестоносцев, чтобы защитить свою родину. К сожалению, он так и не вернулся. Главный священник, видя слезы и душевную боль Галинды, начал убеждать жрицу, что только священный огонь может утолить ее земную боль. Однажды, когда Галинда плакала под дубом, в дерево ударила молния. Дуб сильно тряхнуло, в его ствол насыпалось немного земли, и вскоре из ствола дуба пророс цветок невероятной красоты.

По другой легенде, в дуб ударила молния, когда после крещения жемайтийцев возле него потушили священный огонь. Может быть, этот дуб и легенда стали основным сюжетом театрального занавеса, который много лет спустя Чюрлёнис расписывал для литовского культурного общества «Рута»¹⁴.

Кстати, о христианизации населения Великого княжества Литовского. Процесс этот оказался затяжным и сложным. Лишь в 1386 году великий князь Ягайло принял католичество. Однако еще долгие века после этого языческое сознание и языческие традиции оставались частью народной культуры, что нашло отражение и в живописном искусстве Чюрлёниса.

Дворцово-парковый комплекс князя Михаила Огинского в Плунгянах называли либо «жемайтийским», либо «литовским Версалем».

В настоящее время здесь находится Жемайтийский художественный музей. Парк признан национальной гордостью Литвы.

«А еще учусь разбирать партитуру»

Кастукас, вся предыдущая жизнь которого прошла, мягко говоря, в более скромных условиях и обстановке, в Плунгянах долго чувствовал себя неловко.

Князь Михаил носил удлиненные английские усы с тонкими концами, плотно покрывающие верхнюю губу, волосы расчесывал на прямой пробор, что усиливало его импозантный вид. При этом – доктор Маркевич это знал и предупреждал Кастукаса – человек он мягкий, а взгляды – романтичные. При знакомстве князь Михаил произвел на Кастукаса хорошее впечатление.

Конечно, не могло не радовать то, что оркестранты находились на полном «княжеском» обеспечении – проживание, питание и даже форма с золотым шитьем; оркестр должен был иметь «соответствующий» внешний вид.

По одним источникам: Кастукас, обладавший природной общительностью, фантазией и изобретательностью в играх и развлечениях, очень скоро стал играть «в компании соучеников заметную роль». По другим: он долгое время чувствовал себя чужим и одиноким – и среди воспитанников князя, и в оркестре. Конечно, у Кастукаса появились друзья, но ни с кем из них он близко не сошелся. Так или иначе, но очень скоро Чюрлёнис затосковал по дому, по родным, по друзьям детства.

Гнетущее чувство вызывало неусидчивость, нервозность подростка, что, конечно же, было замечено не только князем. По совету врачей Огинский отпустил Чюрлёниса домой – на несколько месяцев, о чем поспешил уведомить его родителей.

В дальнейшем он разрешал ему задерживаться дома после летних каникул.

В тесной кухоньке с хорошо протопленной печью собралась вся семья. Аделе сидела на венском стуле, прижимая к груди посапывающего Стасиса; ее округлившийся живот свидетельствовал: семья Чюрлёнис ждет прибавления – в 1890-м родится Пятрас. На краешке широкой лавки рядком восседали десятилетняя Мария, восьмилетний Повилас, шестилетняя Юзе – задрав головку, ее глазки были полны любопытства.

Янкель кивнул Аделе, подмигнул сидящим на лавке детишкам и, улыбнувшись, «позвонил» в воображаемый колокольчик:

– Дзинь, дзинь, дзинь!

Константинас попросил Янкеля съездить в Поречье:

– Кастукаса надо встретить. А это, – подал вознице длиннополую шубу, – чтобы он не замерз.

– Зима нынче не суровая, но и путь от станции не близкий. Моя парусиновая будка не больно-то от мороза защищает, – сказал Янкель, погладив палевую от времени овчину.

Поречье – ближайшая от Друскеник железнодорожная станция. Здесь выходили пассажиры, приезжавшие из Петербурга и Варшавы.

Сохранилось объявление того времени: «От станции Поречье в местечко Друскеники 17 верст. Езды в почтовой бричке 1 ч. 15 м., в дилижансе или экипаже 2 часа с платою по 50 к. с персоны. Четырехместный особый экипаж 4 рубля».

Разумеется, был и частный извоз.

В какую сумму обходились пассажирам Янкеля эти 17 верст тряской грунтовой дороги в «экипаже» без рессор, неизвестно, но преодолевал он их за два часа.

Мы будем часто говорить о поездках Чюрлёниса в Варшаву, Плунгяны, Поланген. Все поездки начинались и заканчивались в Поречье, а вот от Поречья – пути очень разные. Самый простой и прямой путь – до Варшавы. Сложнее всего было ехать в Поланген – сначала на поезде в сторону Вильно через Ораны (вспоминал ли Чюрлёнис свою родину?) до станции Ландвалово, где дорога сворачивала на Кошедары¹⁵, и оттуда – до Либавы¹⁶ (берег Балтики). А вот дальще Либавы железнодорожных путей не было, и до Полангена нужно было добираться по грунтовой дороге. (С 1934 года Друскининкай с Поречьем и Гродно связывала железная дорога, вокзал находился при въезде в город. В 2001 году железнодорожное полотно было разобрано, а вокзал переоборудован в Информационно-туристический центр.)

Кастукас произвел на Янкеля впечатление человека очень нездорового. Янкель не донимал его вопросами. Молчал и Кастукас – всю дорогу.

Его скудный багаж, несмотря на легкое сопротивление Кастукаса, забрал из повозки и внес в дом Янкель.

Аделе за обедом (стол хоть и не ломился от яств, но накрыт был как на Пасху или Рождество, празднично, торжественно) осторожно стала расспрашивать Кастукаса о Плунгянах, о князе Огинском, о друзьях, как складываются отношения с теми, с кем живет в одной комнате в общежитии, чем кормят.

На конкретные вопросы Кастукас отвечал кратко, в остальном же разводил руками:

– Не знаю, что и рассказывать.

Выглядел Кастукас так плохо, что после того как он отправился «отдыхать с дороги», отец с матерью стали решать, стоит ли ему возвращаться в Плунгяны или, может, поискать другие варианты получения музыкального образования. Если в том вообще есть необходимость…

Отдохнув дня три-четыре, Кастукас почувствовал себя лучше. На расспросы родителей отвечал уже не односложно, а братьям и сестрам рассказывал о музыкальной школе князя Огинского, сказал, что научился играть и даже играл в оркестре на флейте и корнете, что знакомится с другими инструментами.

– Что такое корнет? – спросила Юзе.

– Корнет – это такая короткая труба, которая – не поверите – ведет свое происхождение от почтового рожка.

– Что такое почтовый рожок?

Кастукас рассмеялся.

– Почтовый рожок – это такая металлическая труба, похожая на коровий рог.

Рассказывая об обучении в школе, Кастукас обронил фразу:

– А еще учусь разбирать партитуру.

– Что такое – партитура? – слово «партитура» Юзе далось с трудом, произнесла она его по слогам. – Зачем ее разбирать?

Кастукас улыбнулся, нежно прижал сестренку к себе.

– Партитура – это… Как бы тебе объяснить?.. – Задумался, молчал с минуту, глядя поверх голов Повиласа и Юзе. Юзе потом говорила, что она даже подумала, не в далеких ли Плунгянах Кастукас хочет получше разглядеть неведомую ей партитуру, чтобы объяснить, что это такое.

– Представьте себе большое-большое поле, – неожиданно предложил Кастукас, – в этом поле встречаются друзья и ведут приятную, мирную беседу, или же просто гуляют каждый сам по себе, то встречаясь, то расставаясь. Но иногда друзья эти, ощетинившись, вступают в драку и призывают на помощь все новых и новых участников. Тогда разражается гроза! Шум, драка продолжаются, пока все не помирятся, а немного поговорив, расстаются. Поняли?

– Не-а! – призналась Юзе.

– А ты?

– И я – не-а, – словно передразнил сестренку Повилас. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Вырастете, займетесь музыкой, – поймете! – серьезно сказал Кастукас.

О князе Михаиле Огинском он говорил только хорошее, подчеркивал, что его уважает и любит вся школа, весь оркестр.

Отдохнув и окрепнув, Кастукас вернулся в Плунгяны.

К чему тянулась душа

Учеба в музыкальной школе закончена. Чюрлёниса перевели из учеников в оркестранты. В оркестре определили место среди деревянных музыкальных инструментов – он играл на малой флейте.

Огинский положил ему месячное жалованье – пять рублей. О чем, будучи на побывке в Друскениках, Кастукас не преминул сообщить родителям.

– Неплохое подспорье для нашей семьи, – заметил отец. Как органист костела он получал десять рублей в месяц.

Оркестр князя выезжал на Рижское взморье и в Поланген. Кастукас увидел море. (Было что рассказать Янкелю!)

Море Чюрлёнис полюбил на всю жизнь, к морской теме он обращался много раз – и в музыке, и в живописи (симфоническая поэма «Море», триптих «Соната моря» – «Allegro», «Andante» и «Finale»), и в поэтических произведениях.

В картине «Композиция», написанной в 1904-м или, возможно, в 1906 году, он словно возвращается к той, первой, поездке на балтийское побережье. Три силуэта на фоне моря в предзакатную пору: два, на переднем плане, – юноши со склоненными головами, третий – пожилой мужчина, смотрящий из-под руки на остальных. Нетрудно предположить, что это князь Михаил Огинский и его воспитанники.

Князь Михаил относился к Чюрлёнису с большой симпатией и, несмотря на разницу в положении и возрасте, с уважением. И, надо сказать, он сохранял такое отношение долгие 15 лет, до конца своей жизни. Конечно же, Огинский обратил внимание на Чюрлёниса с подачи доктора Маркевича, но нельзя не отдать ему должное в том, что он раньше многих сумел разглядеть в нем большой талант, оценил трудолюбие и усердие. И независимость. Но об этом позже.

Чюрлёнис вспоминал о времени, проведенном в Плунгянах, как об одном из лучших в жизни.

В Плунгянах он занимался тем, к чему тянулась его душа – музыкой; он овладел многими инструментами, музыкальной грамотой, изучил историю музыки. Сочинил марш, который был разучен оркестрантами и исполнен на торжестве в честь князя Огинского. Ноты марша, к сожалению, не сохранились, но каково было юноше услышать свое сочинение в исполнении оркестра, представить нетрудно.

В Плунгянах Чюрлёнис увлекся изобразительным искусством, прежде всего рисованием – еще неосознанно, желая просто запечатлеть на бумаге увиденное.

На побывку домой он приезжал с папками рисунков; в основном это были пейзажи – дворец Огинского, пруд, уголки парка; после поездки на Рижское взморье и в Поланген – море.

В Плунгянах Чюрлёнис пристрастился к чтению – князь Михаил разрешал воспитанникам пользоваться своей роскошной во всех отношениях библиотекой.

В Плунгянах Чюрлёнис увлекся литовским фольклором. Поскольку жемайтийского диалекта он не знал, записывал мелодии песен. Делал это он и во время выезда оркестра на балтийское побережье.

В Полангене познакомился со старым рыбаком, от которого услышал легенды о Юрате и о Бируте.

Богиня Юрате жила на дне Балтийского моря в янтарном дворце. Молодой рыбак Каститис вызвал гнев богини тем, что наловил слишком много рыбы. Юрате поднялась из глубин в образе ундины (морской девы), чтобы наказать рыбака, но влюбилась в него и забрала юношу в свой дворец. Они счастливо жили, пока громовержец Перкунас не узнал о любви богини и простого смертного. Перкунас разозлился и разбил янтарный дворец на миллионы кусочков, а Юрате приковал к подводной скале. Именно поэтому балтийский берег после шторма усеивается янтарем.

По другой версии легенды, Каститис погиб во время шторма, Юрате до сих пор оплакивает возлюбленного; а янтарь – это ее застывшие слезы, чистые, прозрачные, какой была любовь Юрате и Каститиса. А завывания бури – не что иное, как рыдания безутешной богини.

– Эту легенду в том или ином варианте вам расскажет любой торговец янтарем, – объяснял старый рыбак. – Бирута же персонаж исторический. Она – жена литовского князя Кейстута, мать великого князя Литовского Витовта. – Похоронена Бирута была на вершине вон той горы, – старый рыбак показывал в сторону названного в ее честь холма в Полангене, – по легенде же, Бирута вернулась в свое святилище и продолжила служить богам.

По возвращении в Плунгяны Кастукас в библиотеке князя Огинского поспешил узнать увлекательную историю жизни и трагической гибели легендарной Бируты.

Родилась Бирута в районе Полангена в знатной семье. Она была вайделоткой – жрицей, служащей балтийским языческим богам и охраняющей священный огонь. Юный князь Кейстут встретил Бируту на берегу Балтийского моря и, очарованный красотой, попросил ее руки, однако получил отказ, так как девушка дала обет безбрачия. Кейстут похитил Бируту и отвез в свою столицу Троки¹⁷, устроил пышную свадьбу.

Князь Витовт, при жизни названный великим, – четвертый сын Кейстута и Бируты.

В феврале 1381 года крестоносцы вторглись в земли Кейстута и двинулись в направлении Трок. Кейстут во главе войска отправился в Пруссию, но по пути резко повернул к Вильне. Недовольный решением отца Витовт отбыл в Дрохичин и Гродно. Кейстут с легкостью взял Вильну, пленил Ягайло. Кроме того, он обнаружил секретный договор с Орденом, которым смог доказать Витовту коварные планы Ягайло.

Армии Кейстута и Ягайло встретились около Трок. Кейстут согласился на переговоры и был обманом захвачен в плен вместе с Витовтом и заключен в Кревский замок. Вскоре Кейстут был найден мертвым – возможно, был убит по приказу Ягайло. Витовту удалось совершить побег из плена. С ним поменялась платьем служанка его жены Анны. Она осталась в замке, изображая тяжелобольного Витовта, а сам он покинул замок и отправился в Полоцк в женском платье.

По Островскому договору Витовту были возвращены вотчинные земли Трокского княжества, ранее отнятые Ягайло и переданные Скиргайло. Витовт становился наместником Ягайло (польского короля по Кревской унии) в Литве, фактически – правителем. Формально правителем всего Великого княжества Литовского Витовт был признан по Виленско-Радомскому договору 1401 года.

– Из одного единственного источника тевтонского происхождения известно, что после бегства Витовта Бирута, находившаяся в это время в Бересте, была обвинена в организации побега и утоплена в реке. Тем не менее спустя 35 лет жемайтийская делегация на Констанцском соборе отрицала убийство Бируты, – делился Чюрлёнис историческими знаниями с друзьями по возвращении из библиотеки.

Во многих музыкальных произведениях Чюрлёниса звучат обработанные мелодии литовских песен. В окрестностях Друскеник он часто видел, как женщины на жатве, во время отдыха, затягивали какую-нибудь песню, чаще других – «Бегите, покосы…». Негромко пела своим мягким голосом эту песню и его мать.

Как вспоминали родственники, Чюрлёнис, будучи состоявшимся музыкантом, любил совершать прогулки в соседние с Друскениками деревни, где записывал народные песни. Эти записи становились для него чем-то вроде музыкально-поэтического «эскизного материала», и впоследствии он занимался их обработкой.

О народной литовской песне Чюрлёнис напишет: «…хорошо понять и почувствовать ее может только литовец, и то, услышав где-нибудь в поле, когда поет ее певец никем не просимый, не по приказу, а так, для себя. Какая-то странная жалоба, плач, тоска, слезы сердца слышатся в этой песне. Таковы старинные песни».

В родном краю – в Дзукии – Чюрлёнис слышал песни преимущественно грустные, минорные. В Плунгянах песни чаще всего звучали веселые, мажорные. Почему так, Чюрлёнис не задумывался – он просто заслушивался жемайтийскими народными песнями.

В Плунгянах Чюрлёнис получил общее образование.

Наверное, есть смысл сказать вкратце об образовательной системе в западных губерниях Российской империи – поскольку в публикациях о Чюрлёнисе уровень его образования подается по-разному.

Устав 1828 года в рамках образовательной реформы создал трехклассные приходские училища для крестьян и бедных слоев населения. В 1855 году Виленская, Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская губернии имели 19 пятиклассных, 8 трехклассных уездных училищ и 180 приходских училищ. К 1880-м годам их число увеличилось, они стали именоваться народными училищами. Закон от 5 марта 1885 года ввел преподавание на русском языке. На национальных языках преподавали нелегально, в некоторых училищах.

Воспоминаний о пребывании Чюрлёниса в Плунгянах сохранилось очень мало. Почти все они записаны с его слов. Почти все – забавные истории. Известно, что в Плунгянах Чюрлёнис вел дневники, которые, как замечают исследователи, странным образом пропали…

Запретные карпы

В Большом пруду для княжеского стола выращивали карпов. Воспитанников школы и оркестрантов кормили хорошо, но то ли потому, что всегда хочется того, что тебе не предлагают, то ли потому, что запретный плод сладок, молодые люди, частенько завистливо наблюдали, как слуги Огинского вытаскивают из воды сетки с жирными, крутобокими рыбинами.

Кто-нибудь обязательно, демонстративно облизнув губы, восклицал:

– Нам бы такого – хотя бы одного на всех!

Следовали комментарии.

– Одного на всех – маловато будет!

– Размечтались!

– Не ждите – не подадут!

– Не про нашу честь карпы!

Чюрлёнис вызвался исправить несправедливость.

– Хотите рыбы на ужин?

– Еще бы!

– Будет! Первым делом нужно удочку смастерить. У кого крючок, леска есть?

Часа через два Кастукас вернулся с гирляндой карпов на длинном ивовом кукане. Не успел прикрыть за собой дверь, как с той стороны ее рванули так, что он еле удержался на ногах. Запыхавшийся слуга – словно камешки изо рта выплевывал:

– Вас… требуют… к себе… князь… Немедленно!..

Чюрлёнис, по-юношески наивный, в состоянии эйфории от невероятного улова, восторженно заговорил с князем первым:

– Пан Огинский! За каких-то два часа я натаскал больше десятка карпов! В Друскениках за это время в лучшем случае щучку поймаешь!

Князь Огинский, как сказано выше, человек был добрый – добрый, но вспыльчивый, мог воспламениться от любого неосторожного слова, а тут – такая наглость! И от кого? От воспитанника, к которому он проникся почти что отцовской любовью! Князь грубо прервал монолог зарвавшегося юнца и принялся отчитывать его. Такого по отношению к себе Чюрлёнис стерпеть не мог. Не дослушав князя, он выбежал из комнаты, вскоре вернулся с карпами, бросил их к ногам Огинского:

– Ну и ешьте сами свою рыбу!

В общежитии он – под молчаливые сочувствующие взгляды товарищей – принялся укладывать вещи в чемоданчик. Понимал: после такой выходки его дальнейшее пребывание в имении князя невозможно.

Однако Чюрлёнис даже не был наказан. Возможно, по причине особого к нему отношения князя Огинского.

Через несколько лет, когда Чюрлёнис уже учился в Варшавском музыкальном институте, во время встречи с Огинским тот припомнил своему бывшему воспитаннику краденых карпов, но смеясь.

Ответный удар

Стасис Чюрлёнис в своих воспоминаниях описал еще одну дерзкую выходку Кастукаса, разумеется, услышанную им от старшего брата.

Князь Огинский с любопытством наблюдал за своими учениками и во внеурочное время. Иногда затевал игры. Выведет в заснеженное поле, разделит на две команды и – пошла потешная баталия! Случалось, что и сам не удержится от соблазна поучаствовать.

Снежок Огинского больно ударил Чюрлёниса в ухо, он моментально ответил – угодил снежком Огинскому в нос.

Князь разгневался:

– Как ты посмел?!

– Смелости мне придал удар вашей светлости! Вы мне в ухо, я вам в нос – мы квиты!

Ядвига Чюрлёните пишет, что известны и другие случаи, когда Кастукас в подростковом возрасте отстаивал свое достоинство.

Под покровительством Огинского

Чюрлёнису 18 лет. Наверное, другой бы остался оркестрантом у князя Огинского, но Чюрлёнис стремился к продолжению учебы. Нужны деньги. Семья помочь не может. Тогда – кто? Огинский! Князь сам вызвался оплачивать учебу Чюрлёниса в Варшавском музыкальном институте – так официально называлось это учебное заведение, неофициально же – Варшавская консерватория.

Лето 1893 года Чюрлёнис провел в Друскениках. Нужно было хорошо отдохнуть – впереди серьезная учеба.

В день его приезда отец важно расхаживал по комнате:

– Вы только подумайте! Князь Огинский предложил Кастукасу поступить в Варшавскую консерваторию!

Аделе вздыхала:

– Пропадет ребенок, один-одинешенек в таком большом городе!

– В Варшаве живут Маркевичи, – успокаивал супруг.

– Разве что Маркевичи присмотрят за ним, помогут, – соглашалась Аделе.

– Присмотрят – как за родным! Жена, ты же знаешь: вся семья Маркевичей любит нашего Кастукаса! Для Маркевичей Друскеники, конечно, не то что для Кастукаса, но им будет о чем поговорить, что повспоминать.

– До воспоминаний будет ли Кастукасу!..

Глава третья. «Сомневаюсь в своем призвании и таланте» (1894–1900 годы). Варшава – Закрочим – Друскеники

Варшавский музыкальный институт как высшее музыкальное учебное заведение имел хорошую репутацию и непростую историю.

В 1810 году актер, режиссер и драматург эпохи польского просвещения Войцех Богуславский, которого называют «отцом польского театра», основал Музыкальную школу для певцов и театральных актеров. Десятилетие спустя она была преобразована в Институт музыки и декламации, позже вошедший в состав Варшавского университета. Во время Русско-польской войны 1830–1831 годов¹⁸ университет был распущен российским императором. В 1861-м Институт музыки и декламации возрожден как Варшавский музыкальный институт. В 1918-м, после обретения Польшей независимости, он получил государственный статус и стал называться Варшавской консерваторией.

Во время Второй мировой войны старое здание консерватории (мрачноватое, на массивном цоколе, с треугольным портиком и лепкой) было полностью уничтожено. В 1946 году вместе с новым зданием (улица Окульник, 2) консерватория получила новое название – Высшая государственная школа музыки. В 1979-м ей было присвоено имя Фридерика Шопена. В 2008 году учебное заведение получило свое современное название – Музыкальный университет имени Фридерика Шопена.

Консерваторией неофициально называли институт и тогда, когда в 1894 году его студентом стал Микалоюс Константинас Чюрлёнис.

Преподавание в институте, в отличие от других учебных заведений Польши, в том числе и высших, велось не на русском, а на польском языке. (Чюрлёнис в то время считал, что он поляк; в одном из писем так прямо и пишет: «мы, поляки…». К этой теме мы еще вернемся.)

Во второй половине 1820-х в Музыкальной школе (тогда еще – школе) учился гениальный Фридерик Шопен. И семь десятилетий спустя в Варшавском музыкальном институте он – кумир и зачастую пример для невольного подражания многих студентов. Чтит его и Чюрлёнис: романтическая взволнованность, богатство чувств – от неясной грусти до трагизма, от мягкой лирики до патетической силы – не могут не увлечь молодого музыканта.

В ранних произведениях Чюрлёниса специалисты улавливают заметное влияние Шопена, а иногда – некоторый налет салонности.

Среди выпускников Музыкального института (Варшавской консерватории) разных лет следует назвать также Игнация Яна Падеревского, Кароля Мацея Корвин-Шимановского, Станислава Монюшко, Ванду Ландовскую, Эугениуша (Евгения) Моравского-Домброва, Войтеха Гавронского, Войчеха Зелиньского, Владислава Шпильмана.

«Комедия ученика и профессора»

Поступил Чюрлёнис в фортепианный класс, но вскоре почувствовал, что ошибся в выборе – он уже увлеченно занимался сочинением музыки и через год перевелся в класс композиции.

Вероятно, Константинасу не очень повезло с учителями. Согласно широко растиражированной информации, первую ступень обучения (в фортепианном классе) он проходил у профессора Т. Бжезицкого, вторую – у А. Сыгетинского.

Кто такой Т. Бжезицкий, авторам установить не удалось. Антон Сыгетинский в Энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Эфрона значится как беллетрист, причем с очень странной характеристикой: «Польские критики называют С[ыгетинского] “литературным анатомом”», потому что его «беллетристический мир оказывается без души». Да, сказано и то, что он профессор Варшавской консерватории, только и всего.

Композицию же преподавал известный польский композитор и дирижер Сигизмунд (Зыгмунд) Носковский.

В раннем детстве Носковский играл на скрипке, в 15 лет сочинил свое первое музыкальное произведение. По окончании Варшавского музыкального института играл в оркестре Варшавского оперного театра. Уехал в Берлин, где в течение трех лет занимался теорией композиции и инструментовкой в Высшей школе музыки у Фридриха Киля. Увлекся дирижированием. По возвращении из Германии возглавил Варшавское музыкальное общество.

Носковский был композитор талантливый и плодовитый. Им написаны три симфонии, три оперы, балет, кантата «Свитезянка» (на слова одноименной поэмы Адама Мицкевича), симфонические вариации «Из народной жизни» на тему ля-мажорной прелюдии Фридерика Шопена, несколько симфонических поэм, увертюры и квартеты (струнный, фортепьянный). Наибольший успех выпал увертюре «Морское око»¹⁹.

Носковским составлены учебные пособия по гармонии и контрапункту. Будучи преподавателем музыки в Институте слепых детей, он изобрел выпуклый нотный шрифт – аналог шрифта Луи Брайля.

С 1886 года в течение многих лет он был профессором и директором Варшавского музыкального института и воспитал многих виднейших польских музыкантов. В числе его учеников – композиторы Генрик Мельцер-Щавинский, Людомир Ружицкий, Кароль Мацей Шимановский, Аполинарий Шелюто, Адам Тадеуш Венявский, Мечислав Карлович, Феликс Конопасек, Эугениуш Моравский-Домброва, Гжегож Фительберг и др.

По словам Ядвиги Чюрлёните, Сигизмунд Носковский очень скоро обратил внимание на незаурядный талант Чюрлёниса и стал относиться к нему как к подающему большие надежды композитору. Под его «опекой» Чюрлёнис создал 25 фуг, фортепианных и несколько хоровых на тексты псалмов, сонаты для фортепиано, произведения для струнного квартета.

Стать учеником такого выдающегося композитора и педагога – уже одним этим можно было гордиться, но известно, что, отдавая должное музыкальному таланту и знаниям Носковского, Чюрлёнис критически относился к его методам преподавания. По окончании института свои отношения с Носковским он назвал «комедией ученика и профессора», отзывался о нем резко отрицательно. Он писал другу и соученику Эугениушу Моравскому-Домброва:

«Я не говорю, что он мало знает; думаю, что в нашей науке он силен, но он плохой человек. Говори, что хочешь, но я твердо уверен, что учитель композиции должен быть хорошим и благородным человеком».

Музыкальные интересы Чюрлёниса-студента – это не только симфоническая музыка: Шопен, Вагнер, Бах, Бетховен, Чайковский и другие, даже не знаменитые композиторы, но и опера, балет.

В свободное от занятий время Чюрлёнис посещает филармонию, театры, литературные вечера. Чаще всего – с Моравским-Домброва.

На одном из концертов в филармонии знаменитый австрийский композитор Карл Прохазка (Прохаска) дирижировал рассеянно и все время поглядывал на часы. К тому же симфоническую поэму Рихарда Штрауса «Смерть и просветление» начал не с начала. Возмущенные таким исполнением максималисты Чюрлёнис и Моравский-Домброва по окончании концерта написали «сердитое письмо», отнесли его в гостиницу, где остановился дирижер, и в приказном порядке велели курьеру:

– Передать немедленно! Мы проследим, чтобы было исполнено…

В институтскую программу входили и общеобразовательные предметы, что в дальнейшем пробудило у Чюрлёниса интерес и к естественным наукам – к математике и астрономии, прежде всего – космологии, а также к литературе, истории, истории искусств и философии.

Сохранилась тетрадь Чюрлёниса, отразившая на своих страницах частицу его интересов в сфере гуманитарных и естественных наук: словарики современных европейских языков и древние письмена халдеев, финикийцев, ассирийцев; алфавит собственного изобретения (потом в его картинах появятся знаки неких загадочных письмен); данные по геологии и географии; таблицы различных химических соединений; исторические даты; физические свойства твердых тел, жидкостей и газов, и многое, многое другое. Во всем этом прослеживается то обрывочная, то скрупулезная работа ума студента… Музыкального института, желание дойти до сути явлений природы, жизни человечества.

«Воистину он с ранней молодости стремился объять необъятное, чтобы затем воплотить необъятность в картинах, вмещающих всю вселенную», – пишет по этому поводу Феликс Розинер.

Моравские, Маркевичи…

В энциклопедических справочниках имя Евгения Моравского-Домброва – Эугениуш. В воспоминаниях Ядвиги Чюрлёните он – Домбров-Моравский, и – Евгений. Евгением называл его и Чюрлёнис, а еще – Генеком. Позволим и мы себе – для простоты чтения – называть его Евгением и наполовину «укоротить» двойную фамилию.

Евгений Моравский был высок – на полголовы выше Чюрлёниса, плотен, широкоскул, страдал косоглазием, и чтобы скрыть врожденный дефект, носил пенсне. Впрочем, известна фотография, где Моравский, в обнимку с Чюрлёнисом, без пенсне и без очков.

Очень скоро выяснилось, что у Чюрлёниса и Моравского много общего – как в мировоззрении, так и в стремлениях. Завязалась дружба, которую «действительно можно было назвать идеальной» (Ядвига Чюрлёните).

Отец Евгения, Аркадий Моравский-Домброва, в молодости, будучи студентом-медиком, принял активное участие в Польском восстании 1863–1864 годов²⁰, был дважды ранен, арестован и выслан в Сибирь на каторжные работы. По возвращении из Сибири ему было запрещено обучение в императорском университете и «пришлось выбрать другую профессию». В описываемое время он служил инспектором Варшавского порта.

Мать Евгения – дочь промышленника, грека по национальности.

Моравские-Домброва были люди состоятельные, все их сыновья могли позволить себе получить высшее образование. По настоянию отца Стефан, Станислав и Влодзимеж окончили Варшавский политехнический институт (основан в 1898 году) и стали инженерами-технологами. Только старший, Евгений, вопреки воле отца, – Варшавский музыкальный институт.

Аркадию Моравскому, человеку доброму, умному, практичному и предприимчивому, профессия музыканта казалась несерьезной.

– Подумайте только, о чем Генек думает! – возмущался он, когда старший сын еще только готовился поступать. – Собирается развлекать нас своей неудавшейся жизнью! В нашей семье появится граек!

«Граек» – сельский музыкант.

Евгений не стал «граеком» – стал выдающимся композитором и музыкальным педагогом. С 1908 года жил в Париже, где совершенствовался в музыке. (По какой причине он оказался в Париже – об этом ниже.) В Варшаву вернулся в 1930-м (Польша была уже самостоятельным государством), стал ректором и профессором консерватории.

Пока же Евгений Моравский-Домброва – соученик Чюрлёниса по Варшавскому музыкальному институту.

Справедливости ради следует отметить: все дети Моравских были творчески одарены. Стефан и Станислав не зациклились на своих технических профессиях – интересовались музыкой, литературой, изобразительным искусством, но серьезно занимались музыкой только Евгений и Влодзимеж, самый младший. Влодек (так его называли в семье и друзья), будучи студентом политехнического, и позже, став инженером-электриком, все свободное время посвящал музыке. Он тоже мечтал о Музыкальном институте – отец не позволил:

– Хватит с нас одного граека!

Влодек был моложе Константинаса на 11 лет, но они подружились и общались на равных. Вообще-то Влодек был дружен со всей семьей Чюрлёнис и не одно лето провел у них в Друскениках.

Ядвига Чюрлёните с благодарностью пишет, что Влодзимеж Моравский сохранил (и во время Второй мировой войны!) единственный рукописный экземпляр увертюры Чюрлёниса «Кястутис».

Чюрлёнис стал бывать в доме Моравских. Глава семейства просил, чтобы тот чувствовал себя у них как в родном доме. Он очень скоро выделил Чюрлёниса среди друзей Евгения – серьезен, скромен, талантлив.

Влодзимеж Моравский рассказывал Ядвиге Чюрлёните: «Друзья без слов признавали, что Чюрлёнис для них – авторитет. В нем таилась какая-то внутренняя светлая сила, которую другие ощущали интуитивно и которой подчинялись. Все мы чувствовали, что среди нас находится необыкновенный человек, отмеченный не только выдающимся интеллектом, но и огромной моральной силой».

Ядвига Чюрлёните при этом замечала, что брат ее «никогда не стремился стать центром внимания, первенствовать или навязывать кому-нибудь свое мнение». Она давала ему следующую характеристику: «Брат был человек живой, энергичный, открытый, сердечный. Говорил быстро. У него был ровный, мягкий и довольно сильный голос, он хорошо пел. Он был признанным авторитетом для своих многочисленных друзей. И в то же время был скромен в общении с людьми, не хотел выделяться. Был остроумен, обладал чувством юмора».

Остроумие, веселость Чюрлёниса и, прежде всего, исполнительское мастерство как музыканта проявлялись на вечерах, которые устраивались в доме Моравских.

У Моравских устраивались читки литературных новинок. Молодежь могла вдруг сорваться и компанией побежать в костел – слушать орган.

В Варшаве Чюрлёнис часто бывал и у Маркевичей, где чувствовал… чувствовал бы (!) себя как дома, если бы не пани Маркевич. Женщина набожная и капризная, она часто вела себя надменно и непредсказуемо. Юзеф Маркевич поведение супруги объяснял тем, что она мечтала, что кто-то из сыновей станет католическим священником, чего ни он, ни сыновья не желали.

Пани Маркевич еще в Друскениках обратила внимание на младшего брата Кастукаса Стасюкаса (чем он привлек ее внимание, трудно сказать; может быть, его она намеревалась сделать священником), настояла на переезде тринадцатилетнего мальчика в Варшаву, определила в Гимназию и реальное училище Гурского, где у братьев Чюрлёнисов неожиданно объявился еще один благотворитель – в лице директора.

Войцех Гурский через Стасиса пригласил к себе Константинаса как старшего брата – «для разговора». Он начал с неожиданного вопроса:

– Вашего дедушку звали Стасис Чюрлёнис?

– Да.

– Он крестьянин из деревни Гуобиняй?

– Да. – Константинас насторожился – он не понимал, куда клонит директор гимназии. – Простите, пан Гурский, могу я узнать, чем вызван ваш интерес?

– Во время Январского восстания мой брат под деревней Гуобиняй оказался в окружении. Как я теперь понимаю, скрывался он в усадьбе вашего дедушки. Со слов брата знаю, как это происходило. Пан Чюрлёнис моего брата переодел в одежду батрака и поставил молотить рожь. Царские казаки обыскали имение, на батрака внимания не обратили. Брат прожил у пана Чюрлёниса в имении несколько месяцев, пока опасность его ареста полностью не миновала. В знак благодарности… я освобождаю от платы за учебу вашего брата.

Константинас поблагодарил господина Гурского.

– Кстати, Стасис назван в честь деда, – сказал, уходя.

На званых вечерах у Маркевичей, когда хозяева ли, гости ли просили Чюрлёниса исполнить «что-нибудь», он садился за инструмент и играл – вначале мазурки Шопена, а потом и свои произведения. Чюрлёниса сменял Петр Маркевич. Петру очень нравились прелюды Чюрлёниса, он часто их исполнял, но преимущественно выбирал из ранних его произведений, потому что они напоминали прелюды и мазурки Шопена. Играл «сентиментально и с экзальтацией» (Ядвига Чюрлёните).

После того как Чюрлёнис резко изменил стиль своих фортепианных произведений, лирико-романтические прелюды, обожаемые Петром, остались в прошлом. Но не для Петра!

Константинас входит в комнату – Петр играет его прелюд си-минор. Автор просит:

– Не надо играть это произведение.

Петр – словно не слышит. Константинас, шутя, оттолкнул банкетку вместе с Петром от инструмента. Началась возня. Кастукас, более сильный, опрокинул стул вместе с Петром. Бросился его поднимать. Обнялись, расхохотались. Чюрлёнис сел к инструменту и сыграл «какой-то банальный вальс», по другим источникам – «Собачий вальс».

– Может быть, ты и от него в восторге?! Эта моя музыка недалеко ушла.

«Собачий вальс» – небольшая незатейливая пьеса для фортепиано. Порой с него начинается обучение игре на фортепиано. Авторство «Собачьего вальса» достоверно не установлено, но некоторые средства массовой информации приписывают его… Фридерику Шопену. Музыковеды считают, что это недоразумение вызвано тем, что у Шопена есть вальс ре-бемоль мажор (опус 64, № 1), который он сам назвал «Вальсом маленькой собачки». Камиль Бурникель, один из первых биографов Шопена, утверждает, что на создание пьески композитора вдохновило наблюдение за песиком Жорж Санд Маркизом, ловящим свой хвост. Есть, впрочем, и другая версия, согласно которой Шопен по просьбе самой Жорж Санд экспромтом сочинил вальс в честь ее любимой собачки Маркиза. В любом случае, мелодии «Собачьего вальса» и «Вальса маленькой собачки» совершенно разные.

Петр Маркевич был музыкально одарен, но, похоже, никто, кроме Чюрлёниса, не обращал на это внимания, и, поддавшись воле родителей, он «пошел по совершенно чуждому для него пути». Годы спустя Петр Осипович в Гродно возглавит Польский банк.

Именно с Петром у Чюрлёниса сложились наиболее теплые отношения. Петр, как пишет Ядвига Чюрлёните, был «привязан к Кастукасу и любил его всем сердцем». Разница в возрасте была невелика, но Кастукас относился к Петру несколько снисходительно, а он к нему – уважительно.

Завсегдатаями на вечерах у Маркевичей были и знакомые Чюрлёниса по Друскеникам: Зигмонт, Гражин и София Креновские, Петр О’Бриен де Ласси – дети весьма зажиточных родителей; по этой причине в Варшаве Чюрлёнис в их окружении чувствовал себя неловко и постепенно начал отдаляться.

Да и вообще веселым компаниям и праздному времяпровождению Кастукас предпочитал прогулки, преимущественно по окрестностям Варшавы. Любил гулять в лесу, по «диким», неблагоустроенным берегам Вислы. Он не расставался с этюдником и, когда был один, время от времени останавливался то тут, то там и делал карандашные зарисовки.

Компанию ему могли составить и кто-то из близких друзей. Тот же Евгений Моравский.

Природа располагает не только к философии, но и к откровениям.

В Лазенках на прогулке «под луной» приглушенный шум города, пробивавшийся и в глухие закутки парка, напомнил Чюрлёнису морской прибой.

– Генек, как жаль, что ты не знаешь, что такое море, – высказал он сожаление Моравскому. – Когда-нибудь море зазвучит в симфоническом оркестре в произведении, сочиненном мной.

– А я буду писать о человеке! – резко сказал Моравский.

– Писать о человеке – превосходная идея! – поддержал друга Чюрлёнис. – Но я буду писать о том, чего не в силах охватить человеческий разум, что может подсказать только интуиция.

– Как это? – остановился Евгений.

– Пока не знаю.

В один из досужих вечеров, показав Моравскому свои новые рисунки, Чюрлёнис поделился с ним тайной мечтой – учиться еще и живописи. Евгений встревожился – он испугался, что Кастусь (напомним: так звали Чюрлёниса варшавские друзья) перестанет серьезно заниматься музыкой, бросит институт.

Жизнь и судьба распорядятся так, что и Евгений Моравский, окончив Варшавский музыкальный институт по классу композиции, будет изучать мастерство живописи в Варшавской школе изящных искусств и впоследствии одновременно с музыкой станет заниматься живописью и скульптурой.

Перебираясь с семейством на дачу, Аркадий Моравский настойчиво предлагал Чюрлёнису:

– Молодой человек, вы непременно должны навестить нас в Закрочиме. И не раз! Сами убедитесь: Закрочим – один из красивейших уголков в окрестностях Варшавы. Там волшебные места!

При первом же посещении Закрочима Чюрлёнис убедился: старик Моравский прав – холмы, поросшие лесом, полого спускались к берегу Вислы, за которой до горизонта простирались луга и поля, и не преминул подтвердить:

– Действительно, места волшебные!

«Дачей» Моравские называли крестьянский дом, который снимали на лето. Дом был самый обыкновенный, а вот сад при нем – райский.

Моравские каждый раз везли в Закрочим пианино и фисгармонию. Евгений и Константинас в четыре руки, часто до позднего вечера, играли – симфонии Бетховена, Чайковского, прелюды и фуги Баха – из сборника «Хорошо темперированный клавир», по очереди – сонаты Скарлатти, произведения Тартини и Корелли. Исполняли и собственные произведения – и Константинас, и Евгений.

Влодзимеж Моравский вспоминал, как вместе с братом Станиславом они до полуночи слушали музыку, лежа на возу с сеном, а «звездное небо навевало волнующие мечты».

Вблизи Закрочима во время маневров стояли российские военные. Как-то вечером братья Моравские и Чюрлёнис, притаившись в леске, слушали доносившееся из лагеря пение солдат.

 
Солнце всходит и заходит,
А в тюрьме моей темно.
Дни и ночи часовые
Стерегут мое окно.
 
 
Как хотите, стерегите,
Я и так не убегу,
Мне и хочется на волю,
Цепь порвать я не могу.
 

Чюрлёнис не сдерживал эмоций.

– Как трогательно! До слез! Какое прекрасное многоголосое пение! Восторг! – более своих друзей восхищался Чюрлёнис. – Чем отблагодарить «солдатушек – бравых ребятушек»? Угощу-ка я их папиросами.

И отправился на бивуак.

«Этот человек не для тебя!»

Марыля, Марыся, Маруся, Марийка… Возможны и другие варианты имени Мария. Марией звали первую любовь Чюрлёниса. Братьям Моравским она приходилась сестрой.

Получилось так, что Чюрлёнис впервые увидел Марию во время своего первого визита в Закрочим.

Мария была во дворе, когда во двор вошли Евгений и Константинас.

– Маруся, я приехал на каникулы. Как видишь, не один. Знакомьтесь, – моя сестра. – Повернулся к другу: – Кастусь… Прости, дружище! Микалоюс Константинас Чюрлёнис! Маруся, я пойду в дом, поздороваюсь с остальными, а ты… не дай моему другу заскучать с первых минут пребывания в Закрочиме.

Мария и Константинас, смущенные и растерянные, какое-то время стояли молча. Мария смотрела куда-то вдаль. Чюрлёнис прервал затянувшее неловкое молчание:

– Что видят ваши очи?

– Лес. Лес и… красоту.

Чюрлёнис подметил: у Марии красивый голос, но – прежде, что она «на редкость красива».

Мария Моравская была высокая, черноволосая. В ее облике «сохранились определенные черты от матери-гречанки»: «живое выразительное лицо» с огромными черными глазами.

О внешности Чюрлёниса большинство тех, кому это имя что-то говорит, судит по знаменитой фотографии, сделанной во время подготовки художественной выставки в 1908 году, на которой он, по словам сестры Ядвиги, выглядит гораздо старше своих лет. Она объясняет это тем, что Константинаса снимали уставшим от нагрузки и бессонных ночей при подготовке экспозиции. (Правильнее взять во внимание другую «официальную» фотографию, сделанную в 1899 году.) В книге воспоминаний Ядвига Чюрлёните дает словесный портрет Чюрлёниса.

«Брат был среднего роста, крепкого сложения. Волосы тонкие, пушистые с золотым отливом, редкие усы. Выразительные серо-зеленые глаза. Лоб высокий, густые брови, кожа желтого оттенка (от матери). Лицо не фотогенично, как большинство выразительных лиц с живым темпераментом».

Ядвига Чюрлёните также замечает: «Все последующие попытки воссоздать образ Чюрлёниса очень мало имеют общего с его внешним обликом».

Микалоюсу Константинасу Чюрлёнису 21 год. Марии Моравской – 18. Оба хороши собой! И он, и она – натуры романтичные!

Лето 1896 года Чюрлёнис провел в Закрочиме.

Десятилетие спустя, году в 1906-м, он напишет Евгению Моравскому:

«Что ты теперь делаешь, Геня, наверное, спишь? Пусть тебе приснятся самые лучшие деньки в Закрочиме…»

В Закрочиме Чюрлёнису было хорошо. И не только ему…

Константинас постоянно делал радостные для себя открытия в Марии: она музыкальна, неплохо играет на фортепиано, широко эрудированна, любит рисовать.

Кастусь и Мария проводили вдвоем целые дни. Гуляли по лугам, в лесу, по берегу Вислы.

В одном кармане легкой куртки Кастусь носил этюдник, в другом – нотную тетрадь. В этюднике они с Марией часто рисовали поочередно. Кастусь как более опытный тут же подправлял ее рисунки. (Придет время, и Мария будет учиться живописи у Фердинанда Рушица в Варшавской школе изящных искусств.)

Марии он признался, что с детства мечтает стать художником, но не хотел бы ограничивать себя только изобразительным искусством:

– Хочу научиться рисовать по-настоящему! Но хочу творить и музыку, писать стихи. Чувствую, что без этого всего не мог бы жить!

На берегах Вислы Чюрлёнис неожиданно обратил внимание Марии на два высоких тополя:

– Эти деревья – двое грустных людей, глядящих в небо.

– Кастусь! Ты – поэт! Только поэт так может сказать.

В поле Мария сорвала пару одуванчиков:

– Смотри, какие они – нежные и тихие.

– Они – как человеческая жизнь; неизвестно куда улетает, исчезает. Они чутки ко всяким переменам, только покой может их сохранить.

– Счастье, дружба, любовь – нечто чрезвычайно хрупкое – как эти пушинки.

– Да, очень хрупкое, как стеклянный шар, наполненный светом. Его надо нести осторожно, чтобы малейшее дуновение не сломало, не погасило волшебный свет.

У края ржаного поля Кастусь и Мария присели на траву. Первой заговорила Мария:

– Послушай, какой странный шорох. Ты заметил: колосья ржи шуршат иначе, чем овес?

– Рожь не шуршит, а звенит, как колокольчик, – поправил Марию Кастусь. – Я заметил: ты с какой-то особой чуткостью относишься к природе.

– Родители считают меня странным, экзальтированным ребенком.

Почти звенящую тишину нарушили раскаты грома.

– Кажется, гроза собирается прервать наши беззаботные игры.

– Побежали домой!

Ливень настиг их в чистом поле. Промокли насквозь. Кастусь пошел не спеша, запрокинув голову, подставив лицо под дождь. Сбавила шаг и Мария. Омытые дождевой водой их лица светились счастьем.

– Дождь вымочит – солнышко высушит!

Сушиться пришлось дома у Моравских. Чюрлёнису на время сушки его одежды предложили надеть брюки и рубашку Евгения. Они были ему велики. Чюрлёнис закатал рукава, подвернул брюки, но они висели на нем мешком. В таком комичном виде он и предстал перед семейством Моравских – все рассмеялись. Чюрлёниса это нисколько не смутило.

– Хляби небесные разверзлись, когда мы с Марией были в чистом поле. Нас просто залило водой, но утонул-то я… в брюках Генека!

«Хляби небесные» оказались непродолжительными.

– Бежим на луг! – предложила Мария. – Босиком!

На лугу Кастусь вдруг остановился, погладил траву:

– Совсем как шелковая!

В другой раз в вечернем лесу Чюрлёнис насобирал светлячков и украсил ими волосы Марии.

– Ты выглядишь, как жрица!

Обычно, вернувшись с прогулки, Чюрлёнис садился к пианино и, как рассказывала впоследствии Мария, «воссоздавал в музыке то, что видел и слышал в лесу, в поле, в саду и в облаках».

Евгений в студенческие годы, чтобы материально не зависеть от отца, давал частные уроки. Не прекращал давать уроки он и во время летних каникул и возвращался в Закрочим поздним вечером – дачная жизнь проходила без его участия. Но не заметить романтических отношений между другом и сестрой он, как и другие, не мог, – влюбленные не скрывали своих чувств, Мария отвечала Кастусю взаимностью.

На свадьбу дочери соседа-крестьянина они отправились, взявшись за руки. Когда молодым в знак сытой жизни преподносили хлеб и соль, Кастусь спросил:

– Как думаешь, у нас с тобой свадьба будет?

Мария потупила очи:

– Откуда я знаю. Это зависит только от отца.

Взаимное притяжение Марии и Кастуся было замечено и Аркадием Моравским. Поведение дочери стало раздражать отца. Будто бы мимоходом он сказал ей:

– Только, ради бога, не влюбись в него! Этот человек не для тебя.

Отец опоздал с предупреждением.

Осенью Моравские вернулись в Варшаву. Домашние концерты продолжились. Как и прежде, Евгений и Кастусь играли на рояле: могли, сменяя друг друга, а могли и в четыре руки. Мария пела под аккомпанемент Кастуся. Чюрлёнис писал для нее песни, посвятил ей несколько фортепианных произведений.

Аркадия Моравского, да и его супругу отношения Марии и Кастуся сильно настораживали. Не такую пару они представляли для любимой дочери. Да, Чюрлёнис – хорошо воспитанный молодой человек, талантливый пианист, возможно, и композитор. Аркадий, как мы помним, с предубеждением относился к профессиональному будущему старшего сына. Примерно такими же он представлял перспективы и Чюрлёниса.

– Художник, музыкант, зарабатывающий на жизнь репетиторством, – это будет жалкое существование, а не жизнь, – объяснял Аркадий дочери.

Моравский-отец резко изменил свое отношение к Чюрлёнису. Константинас, понимая, чем это вызвано, стал реже бывать в доме Моравских. Заходил разве что по делам и то ненадолго.

Однако отношений с возлюбленной не разорвал.

Годы спустя Мария напишет:

«Нам не хотелось расставаться. Мы часто встречались на Повонзковском кладбище. За несколько лет до того я купила березу и велела садовнику посадить ее на могиле сестры Шопена, четырнадцатилетней девочки. Береза прекрасно разрослась. Я повела туда Константина, и мы стали под самой березой… Моросил мелкий дождь, с листьев березы капли как слезы падали на наши лица… Мы уже изрядно промокли, когда Константин, указывая на небо, сказал: “Капли, падающие на нас, – это благословение, которое нам дано, мы это чувствуем, и в наших душах это останется”. Когда мы, промокшие, возвращались домой, наши души были полны покоя. Этот незабываемый день остался в моей памяти».

Свидания Константинаса и Марии стали редкими весной 1899 года совершенно по другой причине. Подготовка к выпускным экзаменам в институте отнимала у Чюрлёниса много времени…

Его дипломной работой была кантата для большого хора и симфонического оркестра «De profundis» («Из глубин»; «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…» – 129-й псалом Давида). Это, скорее, романтическое сочинение, чем духовная музыка, каковой задумывалась. Кантату принято считать одним из первых произведений профессиональной симфонической литовской музыки. К сожалению, свое первое симфоническое произведение, как, впрочем, и последующие, Чюрлёнис так и не услышал в оркестровом исполнении. Первое исполнение кантаты «De profundis» состоялось в 1912 году в Петербурге.

Кастусь много работает – в параллель с «De profundis» он пишет более двадцати (по другим источникам – тридцати) произведений, небольших и «сравнительно крупных» для фортепиано, квартетные вариации.

Музыкальный институт окончен. У Чюрлёниса на руках документ, официально удостоверяющий: он – дипломированный композитор! Композитор! Не об этом ли мечтал? Но его будущее и в профессиональном плане – туманно. В письме Евгению Моравскому – нескрываемая растерянность:

«Диплом, говоришь? Зачем он мне? Он мне не поможет ни польку, ни мазурку написать, а служба “музыкального руководителя” не по мне. Не умею управлять людьми, и говорить нечего. Разве только могу быть водителем трамвая (читай – извозчиком)?»

Появившись в Закрочиме, как оказалось, в последний раз, Чюрлёнис объявил Моравским: у него «длинные каникулы», погостив несколько дней, он на все лето уезжает в Друскеники.

Дом на улице Надозёрной

Без малого два десятилетия многодетная семья Чюрлёнис жила в Друскениках, не имея, что называется, собственного угла. В 1896-м Константинас и Аделе решились приобрести дом. К этому их склоняли и Маркевичи; доктор обещал, что уговорит – и уговорил свою состоятельную кузину пани Просинскене дать им взаймы денег.

Свой выбор Чюрлёнисы остановили на том имении, с которого, собственно, и начиналась жизнь в Друскениках в далеком 1878-м.

Назвать приобретение Чюрлёнисов «усадьбой» было бы правильнее, но у читателя может сложиться ложное представление, поскольку усадьба в понимании многих – это отдельное поселение, комплекс жилых, хозяйственных, парковых и иных построек, а также, как правило, – усадебный парк, составляющий со строениями единое целое.

Имение состояло из двух бревенчатых домов: один, выходивший фасадом на улицу, был более или менее в приличном состоянии; второй – в плачевном, из щелей между бревнами торчал мох, двор походил на деревенское гумно.

Сумма требовалась немалая – тысяча рублей!

Пани Просинскене дала деньги с рассрочкой на десять лет, без каких-либо процентов; выплачивать следовало по 100 рублей в год.

Сильно забегая вперед, скажем следующее. По причине болезни, а затем и смерти нашего героя, Константинаса (сына), Чюрлёнисы не смогли выплатить всю сумму в срок. Последние 100 рублей были готовы отдать только в 1912-м. Госпожа Просинскене отказалась принять деньги:

– Зная о постигших вашу семью несчастьях, я не могу их принять…

Оба дома продавались без земельного участка. Землей владели трое крестьян, и участок приходилось арендовать, выплачивая 18 рублей в год.

Константинас и Аделе решили сдавать ближний к улице дом на лето дачникам или курортникам (нужно же содержать семью и копить деньги на погашение долга), а жить в дальнем, сделав перепланировку и ремонт.

Отец семейства, человек, казалось бы, совершенно далекий от хозяйственных и тем более строительных дел, непривычный к физическому труду, засучил рукава и с воодушевлением взялся за перестройку дальнего дома. С помощью друзей и старших детей он превратил его в уютное трехкомнатное жилище. Аделе в ремонте участия не принимала – она была беременна Валерией.

Привели в порядок и дом, предназначенный для сдачи. Чтобы не отпугнуть потенциальных съемщиков, нужно было облагородить неприглядный фасад.

Промозглым осенним днем, когда руки ни к чему не лежали (да и должен же человек когда-то отдыхать от трудов праведных!), Константинас (отец) пошел прогуляться по Друскеникам. Шел по тихим улочкам и присматривался к домам. Перед одним из них остановился, походил туда-сюда и – быстрым шагом – к себе на Надозёрную.

– Я знаю, как будет выглядеть наш дом! – сказал он с порога Аделе.

– Какой? Этот? – спросила жена.

– Нет, тот, что будем сдавать.

На следующий день Константинас с помощью детей уже обшивал фасад досками. Дом выкрасили в песочный цвет. Той же краской покрасили забор, ворота и калитку. Стены дальнего дома просто побелили.

Дом следовало сдавать меблированным – приобрели кровати, столы с красивым орнаментом, мягкие кресла и платяной шкаф в прихожую.

Весна! Константинас приступил к копке грядок. Вообще-то по договоренности с женой огородом должна была заниматься Аделе, но Константинас старался помочь ей в тяжелой работе, тем более что у Аделе на руках была годовалая Валерия. Себе Константинас «присвоил» сад. С особым удовольствием он занимался разбитым перед домом цветником, ему помогали дочери. Проходившие мимо отдыхающие поинтересовались у играющих во дворике детей:

– Здесь живет садовник?

Девочки, смеясь, отвечали:

– Нет, здесь живем мы. Папа наш – органист. Как он играет, можете услышать в костеле.

– Ну а цветами-то вы торгуете?

– Нет, не торгуем, но если вам так нравятся наши цветы… – девочки быстренько собирали букет и протягивали курортнику или курортнице: – Пожалуйста, возьмите!

– Что вы!

– Берите, берите! Цветов у нас столько, что всем хватит.

В заборе с дальней стороны огорода имелась калитка. Она, по словам Ядвиги Чюрлёните, была для детей «волшебной дверью», которая позволяла им оказаться «наедине с природой».

Дети любили убегать в небольшой березнячок: те, что постарше, лежа на траве, там читали, младшие любили просто поиграть и поваляться. Глядя в небо, давали волю фантазии – спорили, откуда и куда плывут облака, какое облако на что похоже.

Кастукас, приезжающий в родительский дом при первой возможности, частенько выходил за калитку или, опершись на забор, любовался закатом. Солнце словно скатывалось за песчаный, поросший можжевельником, холм, возвышающийся за березняком. Позже, приезжая с варшавскими друзьями, вел их за калитку:

– Такой закат вы не увидите нигде и никогда!

Ядвига Чюрлёните пишет: самый большой в семье праздник был приезд Кастукаса, и рассказывает, как и что обычно происходило.

«Дверь внезапно широко раскрывается, а миг спустя Кастукас уже сидит у пианино и играет какую-то бравурную мелодию. Это его традиционное приветствие. Хотя и безделушка, но какая милая и веселая. А называется она “У попа была собака”.

Проиграв приветствие, Кастукас кричал: “Громче!” – и вот тут начинается праздник. И откуда столько шума? Кажется, дома не несколько человек, а сотни. Всех надо перецеловать, кое с кем обменяться тумаками, а то и волосы потрепать. А возчик Янкель стоит и только моргает своими маленькими глазками…

На столе появляется сырокопченый окорок – любимое блюдо Кастукаса и черный вкусный хлеб маминой выпечки. И еще масло.

Рассказы, смех, шум! Отец высыпает на стол гору яблок… Если нет яблок, тогда идут в дело грибы, маринованные боровички. Едим грибы и вспоминаем, как шумит древний сосновый бор в Райгардасе. А еще подается брусника и, наконец, разносится обольстительный аромат кофе.

Ох, как хорошо дома, в Друскениках! А теперь настала пора обо всем решительно разузнать: как отцу везет со щуками, все еще мама такая же “лентяйка”, продолжает ли Прачка, как и прежде, играть по вечерам “Пропала я, матушка”, “Кормил я коня” и мазурки Шопена, о чем думает милый Волчок…»

Для каждого у Кастукаса есть прозвище, а для кого-то и не одно. Мария – Парусная Ладья, Юзе – Прачка, Вале – Волк, Волчок, Волчишка, Валькирия, Йонас – Жук, Повилас – Аист (он длинноног) или Осел (упрям), Стасис – Кобылка, а Пятрас – и Самсон, и Петух, и Эфроим, и Философ. Позже самая младшая Ядвига тоже удостоится нескольких прозвищ – Воробей, Стоножка, Австралия, Дзиньдзика, пани Врублевская.

Не у каждого прозвища есть история возникновения. Какое-то просто сорвалось однажды с языка. Никто – ни Волк, ни Жук, ни Аист, ни даже Кобылка – на Кастукаса не обижается. Это всего лишь игра. Отношения между братьями и сестрами, между старшими и младшими, были самые добрые.

Ядвига Чюрлёните вспоминала, как мать с Кастукасом и ею, полуторагодовалой, поехали в Ригу к «дядюшке Радманасу». В дороге она заболела.

«Ночи напролет Кастукас носил меня на руках, уверяя, что это наилучший способ лечения. Носил, когда я бредила и когда спала, твердо веря, что это мне поможет. И помогло. Я довольно быстро поправилась, и мы втроем вернулись домой», – рассказывала Ядвига со слов матери.

Однажды из Варшавы в Друскеники Кастукасу пришлось ехать раньше запланированного – из дому передали: мать тяжело заболела! Примчался. Вбежал в дом, бросился к постели матери, разрыдался, да так, что отец, старшие дети стали переживать еще и за него.

Оставался в родительском доме до полного выздоровления матери.

Летом 1899 года «дверь внезапно широко не раскрылась» – Кастукас предварил свой приезд телеграммой. Дети слышали, как родители переговаривались:

– Кастукас приезжает с дипломом?

– С дипломом.

Младшие дети спрашивают у старших:

– Диплом – так чемодан называется?

В чемодане в предыдущие приезды Кастукас привозил родителям, братьям и сестрам подарки, сласти, игрушки.

– Нет, это его новый товарищ! – смеются старшие.

Дом украсили как на престольный праздник. Старшие сестры сплели цветочные гирлянды, братья подвесили их под потолок, гирляндами оплели двери.

В Поречье на станцию за Кастукасом поехал Янкель.

По прикидкам родителей, Янкель уже должен был вернуться. Отец с младшими детьми (мать продолжала хлопотать по хозяйству да младшенькая дочь Ядвига в люльке посапывала – не оставишь одну) выходили на улицу.

Константинас (отец) щурился, вглядываясь в даль.

– Не видать ли повозки Янкеля?

– Не видать, – отвечают дети.

И вот наконец:

– Едет! Едет!

– Тпр-р-ру! – Янкель тянет на себя вожжи.

Лошадка послушно останавливается.

Все удивлены: в парусиновой будке никого!

– Константинас, – говорит Янкель, обращаясь к отцу семейства, – сын ваш решил идти пешком. Нет, нет, не от станции. На подъезде к Друскеникам сошел. А чемодан просил доставить по назначению. Чемодан внести в дом?

Константинас кивнул:

– Да, Янкель, занесите, пожалуйста. Аделе нальет вам стаканчик крупника.

Константинас в сопровождении детворы пошел навстречу Кастукасу. Вышли за Друскеники. Из-за придорожных жмущихся к лесу кустов послышалась песня – любимая песня Кастукаса – «Холил, кормил коня». Вот и он сам. Шляпа – в руке, волосы взъерошены.

– Э-ге-гей! Кто быстрее?! – Дети наперегонки устремились к Кастукасу. Набросились, облепили, шагу ступить не дают. Подошел отец, смотрит на старшего сына вроде как с укором. Тот – оправдываться:

– Отец, поймите: как я мог пролететь в коляске мимо такой красоты!

Кастукас девочек гладит по головкам, мальчишек треплет за вихрастые головы.

– Как вы все выросли – пока мы не виделись!

Они – наперебой:

– Кастукас, ты надолго?

– Пока не надоем!

– Ты нам никогда не надоешь!

– С тобой всегда весело!

– А серьезно – надолго?

– Надеюсь, до конца лета!

– Ур-р-р-р-р-а!

«Сосны шумят – как струнный оркестр»

Одна из глав мемуарной книги Ядвиги Чюрлёните «Чюрлёнис» называется «Летний день у Райгардаса». В ней подробно и ярко, пером художника, описывается прогулка Кастукаса вместе с братьями и сестрами по окрестностям Друскеник и позволяет читателю «заглянуть» в «мастерскую» начинающего художника.

«…Весело болтая, мы уплетали грибы с салом и печеной картошкой. Потом спустились к речке напиться, а Кастукас установил мольберт и, взявшись за палитру, принялся смешивать краски и готовиться к работе. Он писал, не отрываясь, до самого захода солнца и с нами не разговаривал, а мы разбрелись кто куда, и каждый нашел себе дело по душе. Так прошли долгие часы. Кастукас работал сосредоточенно и совершенно не обращал внимания на наши проказы и игры. Как всегда в часы работы, он словно бы отключался от всего окружающего, уходил в свой мир, ничего не видел и не слышал. Лицо сосредоточенное, глаза глубокие и далекие-далекие…

Только когда солнце уже изрядно склонилось к земле и от деревьев потянулись длинные тени, мы услышали его сильный и радостный голос, – он всегда теплой волной наполнял наши сердца.

– Эй! Эй! Оп! Оп! – воскликнул Кастукас. – Где вы? Ого-го!

Мы тут же откликнулись и бегом бросились рассматривать картины.

На мольберте были три эскиза Райгардаса, из них третий едва намечен карандашом, а первый уже сверкал красками.

– Еще не закончено, – сказал брат. – Не раз еще придется мне сюда приходить».

В Райгардас Чюрлёнис приходил разными дорогами и тропами, он очень хорошо знал окрестности Друскеник, но домой чаще всего возвращался берегом Немана. Когда время позволяло и представлялась возможность, в поле слушал песни жниц, а в деревне Качергине – песни собирающихся в ночное пастухов.

Во время работы над картиной «Райгардас» Кастукас со Стасисом забрели в деревню Швендубре. Разразилась гроза, ничего не оставалось, как переждать ее у кого-то из местных жителей. Первый, к кому обратились, Антанас Смалюкас человеком оказался гостеприимным. Ливень заканчиваться не собирался. Смалюкас вначале предложил, а потом принялся уговаривать своих нежданных гостей заночевать у него в усадьбе:

– Куда вы в такой дождь, на ночь-то глядя!

Кастукас со Стасисом понимали: дома будут волноваться, но путь предстоял неблизкий – километров семь по размытой дороге да в темноте! Остаться братья согласились, но наотрез отказались от предложенных им «гостевых» кроватей.

– Нет лучше места для ночлега, чем на сеновале, на свежескошенном сене, – объяснил Кастукас. – Но прежде, чем отправиться на сеновал, мы хотели бы услышать ваш рассказ о Райгардасе.

Антанаса Смалюкаса уговаривать не пришлось.

– Райгардас – самая загадочная долина в Литве. О ней сложено много легенд. Расскажу вам одну.

В стародавние времена был город такой – Райгардас. Ушел он под воду. Почему? Никто из людей этого не знает. Боги знают. И где он точно был, тоже никто не знал, пока однажды здесь, в наших местах, путница не захотела напиться. Наклонилась она над колодцем – посмотреть, далеко ли до воды. Видит она то ли на дне колодца, то ли на самой поверхности – за́мок старинный. Перегнулась через сруб, дотянулась рукой до воды, коснулась замка, взялась за него, как за ледяную корку. А он поддается! Потянула за́мок вверх – из-под воды колокола зазвонили. Испугалась путница, выронила за́мок. Отпрянула от колодца. Перекрестилась. «Ой, чтоб ты пропал!» И он пропал! Потом старые люди скажут ей: «Если бы ты не испугалась, если бы вытащила, был бы здесь красивый город – Райгардас. Колокола-то почему звонили? Райгардас радовался, что его вытаскивают на свет Божий!»

Прогулки, как пешие (Райгардас, Лишкява, Ратнича), так и лодочные, продолжались до самой осени.

В деревню Мизарай, что раскинулась на противоположном от Друскеник берегу Немана, можно было добраться только на лодке. Чюрлёнис часто гостил там в усадьбе своего друга Вайлёниса. Подслеповатая бабушка Вайлёнене, заслышав его голос, спрашивала:

– Большенький ли вырос?

Чюрлёнис смеялся:

– Сколько раз я к вам сюда приезжал, и всегда вы меня встречали одними и теми же словами! А мне ведь уже четверть века!

За накрытым столом неспешная беседа начиналась с дел насущных. Вдруг в открытое окно стала доноситься песня – тихая, спокойная. Многоголосая.

– Чу! – прервал беседу Чюрлёнис, прислушался – услышал:

 
Бегите, покосы,
В край луговины.
Серпами острыми
Мы вас подгоним.
 

– Это жницы поют, – подсказал Вайлёнис.

Чюрлёнис сорвался с места, выбежал из дома, побежал на жатву. Не доходя до покосов, торопливо извлек из кармана нотную тетрадь – поспешил записать мелодию, незначительно отличающуюся от той, на которую пела «Покосы» мать.

Вернувшись в дом, за стол, сказал:

– Народное искусство есть первое проявление любви, первое проявление духовности…

Летом 1899 года Чюрлёнис написал с натуры немало пейзажей. Домочадцы удивлялись, где он научился так «похоже» рисовать.

– Видите, это наш Неман.

– Да что там Неман! Я узнаю даже сосенку на берегу озера!

Ядвига Чюрлёните вспоминала:

«Как великолепен наш старый, друскининский сосновый бор, как любил его Чюрлёнис! Какие удивительные образы будил он в душе, какие мысли приходили в голову под неустанный шум древних сосен! Какие ритмы рождались при взгляде на стройные их стволы, похожие на античные колонны!.. С детских лет брат любил в разное время дня бродить в чаще леса; то он встречал там восход солнца, то слушал полуденную тишину, то бродил по лесу звездной ночью. А когда начиналась гроза, он, накинув плащ, снова торопился в лес, чтобы послушать свирепое завывание бури».

Однажды, вернувшись с прогулки или с пленэра, Кастукас сказал:

– Сегодня я заметил, понял: сосны шумят по-особенному – как настоящий струнный оркестр.

Литовский лес уже звучал в первой литовской симфонии Чюрлёниса «В лесу», которую кроме него еще никто не слышал…