Czytaj książkę: «Остролист Начало»

ПРОЛОГ

Лондон горел четыре дня.

Сентябрь 1666 года выдался сухим и ветреным. Дождей не было с августа, Темза обмелела, и город стоял деревянной клеткой, набитой трутом, ожидая только искры.

Искра упала на Пудинг-лейн в ночь на второе сентября.

Пекарня Томаса Фарринера вспыхнула, как свеча. Огонь побежал по соломенным крышам быстрее чумы. Люди выскакивали из домов в одном белье и бежали к реке, но огонь был быстрее.

Элиас Райн узнал о пожаре на рассвете третьего дня.

До этого он два дня копал могилу для старого Генри Таббса, который умер у него на руках в тот самый час, когда загорелась пекарня. Земля была сухой, твёрдой, как камень. Лопата отскакивала от неё, оставляя только царапины. Элиас работал от зари до зари, лишь иногда останавливался, чтобы вытереть пот со лба и посмотреть на восток — оттуда, не переставая, тянуло дымом. Где-то там, в этом аду, на Грейсчерч-стрит, остались его жена и дети.

На третий день, когда он уже почти закончил, к кладбищу прибежал чумазый мальчишка в обгоревшей рубахе.

— Мистер Райн! Мистер Райн! Там ваш дом! Там всё горит!

Элиас выпрямился, всё ещё сжимая лопату. Сердце оборвалось и рухнуло куда-то в живот.

— Где? — спросил он, но голос прозвучал глухо, будто не его.

— На Грейсчерч-стрит! — выкрикнул мальчишка, размазывая слёзы по грязным щекам. — Весь квартал! Я оттуда! Там уже ничего не осталось!

Элиас бросил лопату и рванул.

Он бежал через весь город, задыхаясь от дыма, который уже застилал небо. Улицы были запружены людьми — кто-то торопился к реке, кто-то, обезумев, тащил вещи обратно в огонь. Телеги с добром сталкивались, люди ругались и плакали. Всё было как в дурном сне.

Грейсчерч-стрит он узнал только по уцелевшей печной трубе — она торчала из груды обгоревших брёвен, как надгробный камень. От его дома, куда пятнадцать лет назад он привёл Марту, где родились его дети, не осталось ничего. Только пепел, в котором угадывались страшные очертания.

Элиас опустился на колени прямо в горячую золу. Руками, сбитыми в кровь о лопату, начал разгребать пепел. Жар обжигал ладони, но он не чувствовал боли. Нашёл обгоревшую детскую туфельку — маленькую, с медной пряжкой, которую сам купил дочери на прошлое рождество.

Он сидел в пепле и сжимал эту туфельку, а мимо проходили люди с телегами, гружёнными трупами. Кто-то окликнул его, спросил, не нужна ли помощь. Он не ответил.

Потом встал, спрятал туфельку за пазуху и побрёл назад, на кладбище. Под старым дубом он вырыл три могилы. Пустые. Символические. Чтобы было куда приходить.

Теперь он стоял на коленях перед свежими холмиками. Пахло землёй и сыростью, будто ничего не случилось. Элиас не плакал. Осталась только пустота.

— Ты виноват. — Раздался голос за спиной.

Элиас вздрогнул и резко обернулся.

Надгробие, возле которого он сидел, принадлежало некоему Аластору Блэку, умершему два года назад от чумы. Но сейчас на камне сидел кто-то другой — старик в истлевших лохмотьях, полупрозрачный, с глазами, горящими холодным зелёным огнём. Сквозь него просвечивал крест.

Элиас отшатнулся, вскочил на ноги. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Что… — выдохнул он. — Что это? Кто ты?

— Я был первым смотрителем этого места, — ответил призрак. Голос его звучал глухо, как из пустого склепа. — Много веков назад. Я умер и не ушёл. Потому что был проклят. И ты теперь проклят тоже.

— Что ты такое? — Элиас отступил на шаг, сжимая кулаки. Голос его сорвался на крик. — Я только что потерял семью! Жену, детей! Всё, что у меня было, сгорело в этом чёртовом пожаре! А ты приходишь и говоришь про какие-то проклятия?

Он шагнул вперёд, вскинул руку, чтобы ударить, но кулак прошёл сквозь призрака, не встретив сопротивления. Элиас пошатнулся, едва удержав равновесие.

— Господи… — прошептал он, глядя на свою руку. — Что это?

— Мёртвых нельзя тронуть, — спокойно сказал призрак. — Только служить им.

— За что мне это? — выкрикнул Элиас. В голосе его слышалась боль и отчаяние. — За что мне это? Я ничего не сделал!

— Ты выбрал мёртвых, а не живых, — ответил призрак. — Когда твоя семья умирала, ты был здесь. Ты копал чужую могилу, пока твои дети кричали, сгорая заживо. Мёртвые это увидели. Они тебя приняли. И они сказали: теперь этот человек принадлежит нам.

— Я не выбирал! — Элиас рухнул на колени. Голос его дрожал, по лицу наконец потекли слёзы. — Я должен был работать! Если бы я бросил, нас бы выгнали! Я не знал! Я не знал, что они… — Он замолчал, сжимая руками голову.

— Это неважно. — Призрак навис над ним. — Выбор — это не одно решение. Это то, кем ты становишься день за днём. Ты стал смотрителем мёртвых задолго до того, как умерла твоя семья. Теперь ты будешь служить им вечно.

— Чему служить? — Элиас поднял заплаканное лицо. — Чего ты от меня хочешь?

— Будешь помогать тем, кто застрял тут после смерти, — сказал призрак. — Выполнять волю мёртвых. Передавать слова. Смотреть, как они мучаются, и не иметь права уйти. Слушать их жалобы, их проклятия, их мольбы. Терпеть тех, кто озверел от смерти. И никогда не пытаться покинуть это место навсегда.

— А если уйду?

— Умрёшь. Но даже смерть не освободит тебя. Останешься здесь навечно, как я.

Элиас посмотрел на могилы жены и детей. На холмики, под которыми ничего не было.

— Проклятие ляжет на весь твой род, — сказал призрак. — На твоих детей, на внуков, на правнуков. На всех, кто родится от твоей крови. Пока не прервётся твой род.

Элиас молчал. Смотрел на свои руки, на туфельку, торчащую из-за пазухи. Потом перевёл взгляд на призрака.

— Знай ещё одно, Элиас Райн. Мёртвые не так безобидны, как могут показаться. Нас тронуть нельзя, и ты в этом убедился, но мы можем. Пройти сквозь живого человека и забрать его душу. Кусок за куском. Лучше не испытывай терпение усопших.

— Как тебя зовут?

— Мёртвым не нужны имена. Но можешь звать меня Первым. Я был первым смотрителем. Но ты не будешь последним.

Призрак начал таять, растворяясь в утреннем тумане.

— Подожди! — крикнул Элиас. — Что мне делать?

— Живи, — донёсся слабеющий голос. — Женись снова. Роди детей. Проклятие должно жить. А когда придёт время — научи их тому, что знаешь сам.

Он исчез.

Элиас остался один под старым дубом, глядя на пустоту там, где только что стояла тень. Мёртвые выходили из-за надгробий, смотрели на него, шептались и уходили. Они уже знали: этот человек теперь их.

Через год Элиас женился снова. На вдове, потерявшей мужа и детей в пожаре. Её звали Маргарет. Они не любили друг друга. Они просто не могли больше быть одни.

Через год родился сын. Роберт.

Элиас учил его всему, что знал сам. Учил слушать шёпот мёртвых не ушами, а нутром. Учил не бояться тех, кто приходит ночью. Учил, что проклятие — это не наказание, а долг.

Сын рос с этим. Для него кладбище стало домом, а призраки — соседями.

Когда Элиас умер, сыну было семнадцать. Он стал смотрителем.

Потом у него родились дети. Потом внуки. Потом правнуки.

Проклятие передавалось по крови — от отца к сыну, от сына к внуку, от внука к правнуку.

Сто двадцать восемь лет спустя праправнук Элиаса, Томас Райн, сидел в той же сторожке, пил холодный чай и смотрел, как за окном собираются тени.

Ему было двадцать девять лет.

Он не знал, что через три дня проклятие, длившееся больше века, даст трещину.

ГЛАВА 1

Февраль 1794 года

Кладбище Святого Михаила, Лондон

Томас Райн вышел из сторожки затемно.

Как выходил каждый день последние пятнадцать лет, с тех пор как отец не проснулся утром, оставив его одного с проклятием и сестрой, которой через год тоже не стало.

Февраль выдался сырым. Туман стелился по земле, цеплялся за надгробья, заползал в щели склепов, облизывал каменные кресты. Он был не просто густым — он казался осязаемым, влажным и холодным, как мокрая шерсть, которой накрыли лицо. Райн вдохнул, и воздух царапнул горло, оставляя после себя привкус сырой земли и прелых листьев.

Райн застегнул плащ на все пуговицы. Холод здесь чувствовался иначе. Он шёл не с неба, а из-под земли, из тех глубин, где гниют доски гробов и истлевают кости. Он был частью этого места, как трава, как камни, как тишина.

Райн остановился у крыльца, прислушиваясь. В темноте, среди могил, всегда кто-то шевелился. Он научился различать эти звуки — шорох призрачных одежд, тихий шепот, иногда всхлипы. Сегодня было тихо.

Он постоял, вглядываясь в серую муть. Тишина давила на уши.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Вдох — выдох. Отец учил его так начинать каждый день: «Мёртвые чувствуют твоё дыхание, Томас. Если дышишь ровно — они знают, что ты спокоен».

Кладбище Святого Михаила занимало три акра на окраине Лондона.

Три акра мёртвецов.

Если считать по головам — почти пять тысяч тел за сто с лишним лет. Пять тысяч историй, пять тысяч смертей, пять тысяч душ, большинство из которых ушли дальше, но некоторые застряли.

Райн знал здесь каждую тропинку, каждый камень, каждое имя, стёршееся от времени. Знал, где лежат те, кого хоронили вчера, и те, чьи кости превратились в труху ещё до Великого Пожара. Знал, кто из мёртвых говорит, кто молчит, кто опасен, а кто просто тоскует.

Обход занимал час. Иногда больше — если призраки хотели говорить.

Он пошёл по центральной аллее, туда, где старые надгробья стояли плотнее, почти рядом друг с другом, как солдаты в строю. Каблуки сапог стучали по утрамбованной земле — звук был глухим, без эха, будто кладбище проглатывало его, не желая отдавать.

Слева от него, за покосившейся оградой, лежала семья кузнецов Грейвзов. Трое: муж, жена и сын. Отец с сыном погибли в один день — напали разбойники на большой дороге, когда те возвращались с ярмарки. Мать умерла через год, от горя, как говорят, но Райн знал правду: она просто не захотела больше жить.

Райн замедлил шаг, когда проходил мимо их участка. Кузнец-старший стоял у своей могилы каждый день. Смотрел на сына в надежде, что тот хотя бы обернётся. Хотя сын стоял в десяти шагах от него, тоже смотрел, но никогда не поворачивал головы к отцу.

— Райн, — сказал кузнец, когда Томас поравнялся с ним.

Голос его звучал глухо, как молот по сырой земле.

— Зайдёшь потом? Дело есть.

— Зайду.

Райн всегда заходил, когда кузнец звал. Кузнец был из тех, кто не просил просто так. За те годы, что Райн знал его, он попросил только дважды: один раз — передать письмо его другу, другой — узнать, как там внук. Райн выполнил обе просьбы.

Он пошёл дальше, сворачивая к западным воротам. Туман здесь был гуще — тянулся с реки, смешиваясь с кладбищенской сыростью. Воздух стал таким плотным, что Райн почти физически ощущал его сопротивление, будто продирался сквозь невидимую паутину. Райн любил это место. Здесь было тихо, даже призраки появлялись редко.

У самых ворот, там, где дорога уходила в сторону Лондона, стоял старик.

Райн узнал его сразу — Уильям Харпер, бывший торговец рыбой на Биллингсгейтском рынке, упокоившийся три года назад от чахотки. При жизни Уильям был говорлив и любил пиво, мог рассказывать байки часами, пока слушателям не надоест. После смерти он молчал. Только смотрел.

Сейчас он смотрел сквозь чугунные прутья ворот туда, где за полосой тумана угадывались редкие огни — свечи в домах Лондона. Там жила его дочь. Там рос внук, которого он ни разу не видел.

Райн остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство — даже мёртвые его имеют.

— Уильям.

Старик не обернулся. Его полупрозрачная рука легла на прутья — и наткнулась на невидимую преграду. Райн видел, как дрогнула эта преграда, как воздух пошёл рябью, но не пропустил руку. В этом месте воздух был другим — не плотным, а каким-то пустым, ватным, и пальцы Уильяма утопали в нём, не находя опоры. Граница была глуха ко всем: к тем, кто тосковал, к тем, кто злился, к тем, кто ещё не понял, что умер.

— Я просто смотрю, — сказал старик, не оборачиваясь.

Голос его звучал тихо, как шум дождя по крыше. Райн помнил этот голос при жизни — громкий, басистый, перекрывавший шум рынка. Теперь от него остался только шёпот.

— Ты же не запретишь смотреть?

Райн молчал.

Он не мог запретить. Он вообще мало что мог.

Проклятие рода Райнов, которое Первый объяснил его прапрадеду сто двадцать восемь лет назад, звучало просто: служи мёртвым, пока не ляжешь к ним сам. Помогай тем, кто застрял. Терпи тех, кто озверел. Передавай слова, будь их голосом в мире живых. И никогда, никогда не пытайся уйти насовсем.

Прадед пробовал. Ничего не получилось.

Дед не пробовал. Просто пил двадцать лет, пока не сгорел от боли в печени. Перед смертью он шептал: «Только не оставь дочь здесь, Томас. Вытащи её».

Райну было тогда семнадцать. Сестре — двенадцать.

Он не вытащил.

Элинор умерла через год — простуда, которую она подхватила в городе, перешла в горячку, а ближайший доктор ехал три часа, потому что была метель. Райн просидел рядом с ней три дня, меняя холодные компрессы и слушая её бред. Он помнил, как её кожа горела под его пальцами — сухим, нездоровым жаром, от которого у него самого кружилась голова. На четвёртый она перестала дышать.

Теперь Элинор лежала в дальнем углу, под старым дубом, рядом с могилами прадеда, деда и отца. Райн не ходил к ней. Бесполезно. Её там не было. Невинные уходят сразу, легко и без оглядки, как птицы улетают на юг.

Ему повезёт, если он уйдёт так же.

— Уильям, — повторил Райн мягче. — Иди в тень. Рассвет скоро. От солнца больно мёртвым.

Старик не ответил.

Райн постоял минуту, глядя на его сгорбленную спину, на руку, всё ещё прижатую к невидимой стене. Потом развернулся и пошёл дальше.

Западная часть кладбища, где хоронили до Великого Пожара, была самой старой.

Здесь земля хранила память о тех годах — тяжёлую, гнилую, въевшуюся в камни. Надгробья здесь покосились, имена стёрлись, склепы поросли мхом. Здесь лежал Аластор Блэк — тот самый, на чьём надгробии прадед Элиас встретил Первого. Райн иногда заходил к этому месту, садился на камень и просто молчал. Аластор молчал в ответ. Может, ушёл. Может, просто не хотел говорить.

Сегодня Райн не стал задерживаться. Прошёл мимо склепа лорда Эшби, который умер от пьянства в сорок лет и теперь бродил по ночам вокруг своей гробницы, проклиная слуг, которые не доливали ему вина при жизни. Лорд Эшби был безобиден, только шумел по ночам. Райн привык.

Мимо могилы Сары Мейпл, молодой вдовы, которая каждую полночь садилась на камень и гладила живот — там, где должна была расти жизнь, которую она унесла с собой в могилу. Сара не говорила с ним никогда. Только смотрела и гладила.

Мимо семейного захоронения Грейвзов, где отец и сын, убитые в один день, стояли плечом к плечу и молчали уже десять лет.

Кузнец-старший повернулся, когда Райн проходил мимо. Он уже не стоял у своей могилы, а сидел на перевёрнутой наковальне — той самой, что ржавела в кузнице уже сорок лет.

— Томас. Зайди сейчас. Дело есть.

Райн свернул с аллеи и подошёл к кузнице.

Кузница Грейвзов располагалась на кладбище, где при жизни они ковали кресты, оградки, подковы и плуги, а после смерти — просто стояли и смотрели, как ржавеют их инструменты. Горн давно остыл, мехи сгнили. Но для призраков это не имело значения. Они видели своё место таким, каким оно было при жизни.

Райн перешагнул через порог. В нос ударил запах ржавчины и старой золы.

Старший Грейвз, Ричард — сидел на перевёрнутой наковальне и смотрел на свои руки. Они у него были большие, мозолистые, в чёрных точках от въевшейся окалины. При жизни он мог согнуть подкову голыми руками. После смерти руки стали прозрачными, и сквозь них, как сквозь мутное стекло, проступала поверхность наковальни.

Райн присел на чурбан. Он был настоящий, деревянный, покрытый мхом и липкой на ощупь плесенью. Сквозь него не просвечивало ничего, кроме земли. Призраки не могли сидеть на настоящих вещах, но кузнец как-то ухитрялся. Может, потому что при жизни слишком много времени провёл здесь.

— Пришёл, — сказал кузнец.

— Пришёл.

— Спал?

— Нет.

— Я тоже. Мы вообще не спим.

Райн усмехнулся. Усмешка вышла короткой, безрадостной.

Кузнец был из немногих, с кем можно было так — просто, по-человечески поговорить. Он не просил невозможного. Не играл в игры. Не смотрел голодно, как смотрели тёмные. Просто существовал здесь, потому что так вышло.

— Что за дело? — спросил Райн.

Кузнец поднял голову. Лицо у него было тяжёлое, грубо вылепленное, с глубокими морщинами, которых при жизни не было — смерть добавляет морщин тем, кто много думает. Вокруг глаз собралась сетка мелких трещинок, будто кожа высохла и пошла рябью, как старая краска. В глазах — боль. Не призрачная, не показная — настоящая, острая, въевшаяся.

— Сын мой Джон. Ты знаешь.

Райн кивнул.

Джон Грейвз-младший лежал в той же могиле, что и отец — они погибли вместе. Райн помнил тот день: два гроба, вдова, которая не плакала, потому что слёз уже не осталось, и мальчишка лет шести, который смотрел на гробы и не понимал, почему отец и дед лежат неподвижно.

— Он здесь, — продолжал кузнец. — Ты знаешь.

Райн снова кивнул.

Младший Грейвз стоял в дальнем углу кладбища, у самой стены. Он был тихим, как и при жизни — рослый парень, который стеснялся своего роста и никогда не заговаривал первым. После смерти он стал ещё тише. Почти не выходил из тени.

Райн видел его каждое утро, когда обходил восточную стену. Джон стоял, прислонившись спиной к камням, и смотрел на Лондон. Там, за стенами, жила его жена. Там рос его сын, которого он никогда не видел.

— Он уйдёт скоро, — сказал кузнец. — Я чую. Молодые уходят быстрее. Им легче простить себя.

— А ты?

Кузнец помолчал. Посмотрел на свои бессильные руки.

— Я не уйду, пока не сделаю одно дело. Живое дело.

Райн ждал. Он знал, что кузнец скажет. Знал уже по тону, по взгляду, по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.

— У него есть сын, — сказал кузнец. — У Джона. Мой внук. Он родился через месяц после того, как нас убили. Я никогда его не видел.

Голос кузнеца дрогнул. Впервые за десять лет, что Райн знал его.

— Я хочу, чтобы ты навестил его.

— Хочешь, чтобы я передал ему кое-что?

— Слова. Только слова.

— Какие?

Кузнец встал. Прошёлся по кузнице — сквозь горн, сквозь наковальню, сквозь груду ржавого железа. Его тело проходило сквозь предметы, не встречая сопротивления, но каждый раз, когда он проходил сквозь наковальню, его очертания на миг искажались, будто металл всё же забирал у него частицу. Пальцы его прошли сквозь камень, не оставив следа. Он уже десять лет пытался к чему-то прикоснуться и не мог. Десять лет смотрел, как вещи, которые он создавал своими руками, ржавеют и рассыпаются в прах.

— Я был плохим отцом, — сказал он, не оборачиваясь. — Работа, работа, работа. Джон рос сам по себе. Я не научил его главному.

— Чему?

— Терпению. Он был горячий, как угли. Бросался в драку, не думая. Лез под нож, не видя ножа. Я думал — перерастёт. Не перерос.

Кузнец повернулся к Райну. В глазах его стояли слёзы — призрачные, не падающие, но видимые. Они собирались в уголках глаз, делая взгляд влажным и живым, но не скатывались по щекам — застывали на месте, как капли росы на паутине.

— В тот день на дороге он бросился на троих с одним ножом. Я — за ним. Они убили нас обоих. Он — сразу. Я — через час, пока кровь вытекала. Я лежал на земле и смотрел, как он умирает. И не мог ничего сделать.

Райн молчал. Он вспомнил Элинор, как она металась в горячке, как звала маму, которой не было. Как он сидел рядом и ничего не мог сделать.

— Теперь его сын растёт без отца. И без деда. Скажи ему, Томас. Скажи этому мальчику — пусть учится ждать. Пусть считает до ста, прежде чем ударить. Пусть знает, что сила — не в кулаках, а в умении их не сжимать.

— Как его найти?

— Кузница на Хай-стрит. Та, что рядом с собором Святого Павла. Там теперь работает мой брат, Эдвард. Он взял мальчика в подмастерья. Мальчику сейчас девять. Имя — Тим.

Кузнец замолчал. Смотрел на свои руки, потом снова на Райна.

— Скажи ему, что дед его любил. Что дед гордился бы им. Что дед просит прощения. За всё.

Райн кивнул. Поднялся с чурбана.

— Передам.

Он повернулся и пошёл к выходу из кузницы. Но на пороге остановился.

— Томас. — Окликнул кузнец.

Голос его дрогнул ещё сильнее.

— Берегись тёмных.

Райн замер.

— Они что-то затевают. Я чувствую. А последнее время здесь пахнет живыми. Не похоронами — другим. Чем-то другим.

— Чем? — спросил Райн.

— Не знаю. Но что-то приближается. Морвуд улыбается чаще обычного. Это плохой знак.

Райн кивнул и пошёл дальше.

Он обошёл оставшуюся часть кладбища быстро, почти бегом. Но внутри уже поселилось беспокойство. Кузнец редко ошибался в таких вещах. Если он говорил, — значит, так и есть.

У восточной стены, где граница была особенно зримой — воздух там дрожал, как над раскалённой печкой, хотя февральский холод пробирал до костей, — он увидел то, что заставило его замедлить шаг.

Группа призраков стояла полукругом, глядя на него.

Они не двигались. Вообще. Шесть фигур застыли в абсолютной неподвижности, и только их глаза — пустые, чёрные провалы — следили за каждым движением Райна. От этого взгляда двенадцати неживых глаз у него по спине пробежал холодок, липкий и неприятный, как прикосновение мокрой тряпки.

Райн узнал не всех. Некоторые лица были ему незнакомы — может, из старых, ещё допожарных захоронений. Но в центре, чуть впереди остальных, стоял тот, кого он знал слишком хорошо.

Сайлас Морвуд.

Райн никогда не видел Морвуда при жизни, но слышал историю от отца. Историю эту на кладбище передавали шёпотом, стараясь не привлекать внимания Морвуда.

Сын обедневшего дворянина из хорошей семьи, которую разорил отец-картёжник. В двадцать три года убил восемь человек — семь женщин и одного мужчину, который пытался защитить сестру. Ловили его три года, судили два дня, повесили через час после приговора. Он улыбался и сам накинул петлю на шею.

Похоронили его здесь, в безымянной могиле, без камня, без креста, без молитвы.

Но он не ушёл.

Морвуд улыбнулся.

У него было красивое лицо — тонкие черты, острый подбородок, тёмные глаза, в которых даже после смерти горел ум. Он носил камзол, который повесили вместе с ним, и кружевное жабо, давно истлевшее в земле, но здесь, на границе миров, сохранившее форму. Кружево на его шее было идеально белым, нетронутым тлением, и это выглядело страшнее любых лохмотьев. Он выглядел как дворянин, собравшийся на бал. Только на шее темнела полоса от верёвки — багровая, вздутая, будто её сдавили только вчера.

— Смотритель, — сказал Морвуд.

Голос его звучал мягко, почти ласково. Так говорят с детьми или с любимыми женщинами.

— Прогуливаешься?

Райн не ответил. Прошёл мимо, стараясь держаться ровно, не ускорять шаг. Он чувствовал их буравящие взгляды на спине. Шесть пар глаз, провожающих его до поворота, в которых не было ничего, кроме голода.

Там, где тропа уходила к южным воротам, он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких со свистом — он даже не заметил, что всё это время не дышал.

Морвуд и его свора. Тёмные.

Так называли их остальные призраки. Они не делали ничего запретного. Они просто ждали.

Райн не знал чего, но это «чего» пугало его сильнее, чем любое проклятие.

Томас дошёл до сторожки, когда небо на востоке начало светлеть.

Внутри было холодно, пахло вчерашним чаем. Запах остывшего жира и золы въелся в стены, смешиваясь с сыростью, и теперь висел в воздухе тяжёлым, осязаемым облаком. Райн разжёг очаг, повесил котелок с водой и сел на единственный стул. Дерево под ним жалобно скрипнуло, но выдержало.

В окно было видно кладбище. Надгробья выступали из тумана, как зубы из больной десны. Где-то там, у восточной стены, Морвуд смотрел на Лондон так же, как Уильям Харпер у западных ворот. Только Уильям смотрел с тоской, а Морвуд — с голодом.

Райн отхлебнул холодного чая из кружки. Чай был горьким и отдавал жестью.

За воротами, на дороге, ведущей в Лондон, зажглись первые фонари. Там начинался день. Здесь начиналось то же, что всегда.

Тишина.

Райн сидел и смотрел, как свет медленно заливает кладбище, как призраки уходят в тени, как туман поднимается к небу. Он думал о кузнеце, о его внуке, о словах, которые нужно передать. Думал о Морвуде, о его улыбке, о голоде в глазах.

Свет за окном становился всё ярче, золотил верхушки крестов, но в сторожке всё ещё было сумрачно и холодно. Райн сидел, сжимая в пальцах пустую кружку, и слушал, как за стеной начинается новый день.

Он не знал тогда, что этот день станет последним спокойным днём в его жизни.

Что через неделю он впервые увидит девочку с остролистом в руках.

Что через месяц начнётся охота, которая изменит всё.

ГЛАВА 2

Дождь начался после полудня и не прекращался до вечера.

Райн чинил крышу сторожки — старая дранка сгнила за зиму, и вода текла прямо на кровать. Он возился с досками уже третий час, промокший до нитки, злой на дождь, на крышу, на весь мир, когда почувствовал его.

Это было как удар под дых — внезапный, без предупреждения. Воздух вокруг стал тяжёлым, спёртым, будто кто-то невидимый накрыл всю сторожку стеклянным колпаком. Райн замер, не дыша.

Мёртвые всегда появлялись иначе, чем живые.

Живые издавали звуки — шаги, дыхание, шорох одежды. Живые пахли потом, духами, едой, дымом. Живые были тёплыми, и даже в темноте их можно было почувствовать кожей.

Мёртвые приходили в тишине.

Сначала менялся воздух. Он становился тяжелым, словно перед грозой, только без электричества — с чем-то могильным. В горле появлялся привкус сырой земли и старой известки, как если бы Райн стоял у только что вырытой могилы и жадно вдыхал испарения. Потом тускнел свет — даже в пасмурный день становилось темнее, будто кто-то набрасывал на мир полупрозрачную вуаль. И наступала тишина. Абсолютная.

Райн замер с молотком в руке. Доска, которую он прибивал, повисла криво, гвоздь торчал наружу. Вода сбегала с козырька крыши прямо за шиворот, но он этого не чувствовал — только ледяной ком где-то в груди.

Томас обернулся и увидел призрака человека, которого повесили.

Райн видел таких раньше. Повешенные всегда выглядели одинаково: голова чуть набок, словно верёвка всё ещё держит шею, тёмная полоса на коже, глаза навыкате. Но этот отличался. Обычно повешенные смотрели вниз — на руки, на землю, на могилу, из которой вышли. Стыдились. не могли забыть последние мгновения. Этот смотрел прямо. В глаза.

Он был выше Райна, худой. Одежда висела на нём лохмотьями, но сквозь прорехи просвечивало не тело, а серая муть, как сквозь запотевшее стекло. Самое страшное было в лице — красивое, тонкое, с правильными чертами, оно казалось живым, пока взгляд не опускался ниже подбородка. Там, на шее, темнела верёвка. Она была частью его — чёрная, толстая, с узлами, въевшаяся в кожу так глубоко, что казалось, он родился с ней.

Райн спрыгнул с крыши. Он наступил в лужу, но не обратил внимания. Холодная вода мгновенно пропитала сапоги, обожгла щиколотки. Дождь хлестал по лицу, но он не сводил глаз с призрака.

— Томас Райн, — сказал призрак.

Голос у него был сиплый, с хрипотцой — верёвка повредила гортань, и смерть сохранила этот звук навсегда. Он резал слух, как ржавое лезвие по стеклу. Райн слышал такие голоса у всех повешенных. Со временем привык.

— Кто ты? — спросил Райн.

— Меня звали Джонатан Крич. При жизни.

— И что тебе нужно, Джонатан Крич?

— Ты носишь письма, смотритель. Я знаю. Ты носишь слова от мёртвых живым.

Райн молчал. Он не отрицал — бесполезно. Призраки всегда знали правду.

— Не всем, — сказал он наконец. — И не всегда.

— Всегда.

Призрак протянул руку. В ней возник конверт — плотная бумага, каких сейчас не делают, сургучная печать с оттиском, который Райн не разглядел, и даже чернила, которые при жизни давно бы выцвели. Здесь, на границе миров, вещи сохраняли форму дольше, чем люди. Иногда — навсегда.

Томас взял письмо. Бумага была не просто холодной — она обжигала, как лёд, который невозможно выпустить из рук. Конверт лежал в ладони тяжёлый, плотный, настоящий — единственная реальная вещь в этом неестественном мире.

— Кому? — спросил он.

— Эрику Патчу. Таверна «Старый дуб» на Грейсчерч-стрит.

Райн кивнул. Спрятал письмо во внутренний карман плаща. Призрак не уходил. Стоял под дождём, который теперь снова стучал по крыше, по земле, по надгробьям.

— Что-то ещё? — спросил Райн.

— Знаешь, за что меня повесили?

— Не интересно.

— За то, что я делал людям больно. Получал от этого удовольствие.

Крич улыбнулся — щербатым ртом, чёрным от смерти. Улыбка была неправильной — слишком широкой, слишком радостной для мёртвого лица. Глаза при этом оставались пустыми, как у рыбы на прилавке. В улыбке его не было ничего человеческого. Только память о том, что когда-то было удовольствием.

— Три женщины, смотритель. Три. Я держал их в подвале по неделе. А потом резал. Медленно. Чтобы слушать, как они кричат.

Райн молчал.

Он слышал такие признания не в первый раз. Мёртвые любили хвастаться своими грехами — живым было страшно, мёртвым всё равно. Но в голосе Крича было что-то особенное. Не гордость. Была тоска. По тем минутам, когда он чувствовал себя живым.

— Знаешь, что хуже всего в смерти, смотритель? — продолжал Крич. — Не отсутствие боли. Я боли не боялся. Отсутствие возможности сделать больно другим. Здесь мы только смотрим. Только помним и ждём.

Он шагнул ближе. Райн не отступил. Смотреть в глаза убийце, чувствовать его дыхание — если у мёртвых есть дыхание — было страшно, но показывать страх нельзя. Мёртвые чувствуют страх. Мёртвые питаются страхом.

— Я бы всё отдал, — прошептал призрак, и в голосе его впервые проступило что-то настоящее, не игра, — всё отдал, чтобы снова вдохнуть воздух свободы. Хотя бы раз. Хотя бы глоток. Чтобы снова чувствовать ветер на лице. Снова стоять под дождём. Снова дышать.

Райн молчал.

Он понимал это чувство. Не желание убивать — желание чувствовать себя живым. Иногда по ночам, когда призраки замолкали и кладбище затихало, он выходил на крыльцо, подставлял лицо ветру и просто дышал. Глубоко, жадно, пока не начинала кружиться голова. Потому что знал — когда-нибудь он тоже станет тенью и забудет, каково это.

— Ты живой, — продолжал Крич. — Ты ходишь туда, куда хочешь. Ты дышишь и чувствуешь. А я — тень. Я буду здесь всегда. Даже когда ты умрёшь, я останусь. И другой смотритель будет носить мои письма. И другой. И другой. Вечность, Томас. Ты понимаешь, что такое вечность?

— Понимаю, — сказал Райн. — Мой род здесь сто двадцать восемь лет.

Крич посмотрел на Томаса. В его пустых глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? — и погасло. Потом кивнул — словно признавая поражение в этом споре — и начал таять. Растворился в воздухе, как туман под солнцем, оставив после себя только запах сырой земли и гнилой верёвки.

Райн постоял под дождём, глядя на то место, где только что был призрак. Вода стекала по лицу, затекала в глаза, но он не морщился. Смотрел на пустоту и думал о том, что Крич прав — он будет здесь всегда. Потом поднял доски, отнёс под навес и пошёл в сторону восточной стены.

Ему нужно было пройти мимо них, чтобы добраться до выхода в город. Это был единственный путь.

Они ждали.

Морвуд стоял у своего любимого надгробия — склепа лорда Грегори Торнтона, умершего сто лет назад от сердечного приступа прямо за обедом.

Торнтон, кстати, тоже был здесь — толстый, заплывший жиром призрак, который теперь вечно сидел на ступенях своего склепа и смотрел на руки, словно искал в них застрявшую вилку. Он был безобиден, как большинство старых мертвецов. Просто сидел и ждал, сам не зная чего.

Но сегодня Торнтон не интересовал Морвуда.

Он стоял в центре своей своры — пятеро призраков, которых Райн знал в лицо, но не по именам. Убийцы, насильники, те, кто при жизни перешагнул черту и после смерти не нашёл покоя.

Когда Райн поравнялся с ними, разговоры смолкли. Тишина упала, как топор гильотины. Все головы повернулись к нему. Шесть пар глаз, пустых и голодных, следили за каждым его шагом, за каждым движением ресниц.

Морвуд улыбнулся своей неизменной улыбкой.

— Смотритель.

Райн кивнул и пошёл дальше, не ускоряя шага. Он чувствовал их взгляды на спине — холодные, липкие, изучающие. Они не просто смотрели — они ощупывали его, пробовали на вкус, прикидывали, сколько в нём жизни. Они ничего не сказали. Просто смотрели.

Только когда Райн миновал ворота и вышел на дорогу, ведущую в Лондон, он позволил себе выдохнуть. Воздух здесь был обычным — пахло дымом из труб, мокрой собакой, прелым сеном. Живым.

Город встретил его запахом дыма и навоза.

Райн редко ходил в Лондон. Не потому, что не мог. Просто город напоминал ему о том, что он потерял.

Здесь можно было встретить знакомых. Здесь можно было выпить в таверне. Здесь можно было почувствовать себя живым.

Райн шёл по мокрым улицам, вдоль стен, мимо закрытых ставень и редких прохожих, кутавшихся в плащи от дождя. Булыжники под ногами блестели от воды, кое-где стояли лужи, в которых отражались редкие огоньки свечей в окнах. Где-то играла музыка — из трактира доносились пьяные голоса и звуки скрипки. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Жизнь кипела, как всегда, не обращая внимания на дождь и холод.

Грейсчерч-стрит находилась в восточной части города, недалеко от Тауэра. Райн шёл быстро, пряча лицо от дождя, стараясь не смотреть по сторонам. Город изменился после Великого Пожара — его отстроили заново, шире, чище, каменнее. Но Райн помнил старый Лондон из рассказов отца — деревянный, кривой, вонючий, но живой. Теперь Лондон стал холоднее. Как кладбище.

«Старый дуб» оказался грязным заведением на углу Грейсчерч-стрит и Литл-Истчип. Вывеска с изображением дуба давно выцвела и покосилась, стёкла в окнах были мутными от копоти, из двери несло прокисшим элем — тем самым, который Райн учуял ещё на подходе.

Райн толкнул тяжёлую дубовую дверь. В лицо ударила волна тёплого, спёртого воздуха, смешанного с запахами пота, дешёвого табака и жареного сала. Гул голосов накрыл с головой — здесь говорили все одновременно, перекрикивая друг друга, и от этого шума после кладбищенской тишины заложило уши.

Он вошёл внутрь.

В таверне было людно — вечер пятницы, рабочие и мелкие торговцы выпивали после трудового дня. Райн пробрался к стойке, заказал эль и сел в углу, откуда был виден вход. Деревянная скамья под ним была тёплой — нагрелась от многих тел, сидевших здесь до него. Райн отодвинулся от стены, чтобы не касаться спиной тёплых досок. Непривычно.

Он не знал Эрика Патча в лицо. Только имя и адрес. Придётся ждать и надеяться, что нужный человек объявится сам.

Эль оказался кислым, но тёплым. Напиток обжёг язык привкусом солода и дрожжей. Райн пил маленькими глотками, растягивая удовольствие — не от вкуса, от самого процесса. Живые пили эль. Мёртвые не пили ничего.

Он сидел и наблюдал. Люди входили и выходили, смеялись, спорили, хлопали друг друга по плечам. У одного из посетителей, толстого мясника с красным лицом, так тряслись щёки при смехе, что Райн невольно засмотрелся — давно не видел ничего такого живого, такого настоящего. Все они были живые. И ни один из них не знал, что всего в часе ходьбы отсюда, на старом кладбище, мёртвые ждут своей очереди.

Через час он увидел его.

Грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и мутными глазами вошёл в трактир, огляделся и направился прямо к стойке. Судя по тому, как уверенно он двигался, как кивнул человеку за стойкой, как взял кружку, не спрашивая цены, — он был здесь своим.

Райн подождал, пока мужчина сделает первый глоток, потом поднялся и подошёл.

— Эрик Патч?

Мужчина обернулся. Глаза его, мутные и красные от недосыпа, расширились, зрачки на мгновение стали огромными, как у испуганной лошади. Взгляд его был настороженным — такие взгляды бывают у людей, которые ждут неприятностей.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто принёс письмо от твоего мёртвого друга.

Райн положил конверт на стойку. Бумага глухо стукнула о мокрое дерево. Патч уставился на него и краска схлынула с его лица так быстро, что он стал похож на призрака. Даже губы побелели.

— Это шутка?

— Нет.

— Крич мёртв. Я сам был на суде. Я сам слышал, как захлопнулась крышка гроба.

— Мёртв, — согласился Райн. — Письмо всё равно просил передать.

Патч протянул руку. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва удержал конверт. Бумага шелестела в его руках, как осиновый лист на ветру. Сломал печать, развернул письмо, пробежал глазами.

Райн наблюдал за его лицом. Сначала испуг. Потом удивление. Потом — облегчение. Такое явное, такое человеческое, что Райну стало почти противно. Патч даже выдохнул — шумно, со свистом, будто всё это время не дышал.

— Что там? — спросил он.

— Не твоё дело, — огрызнулся Патч. Но тут же смягчился, увидев взгляд Райна. — Он пишет, что молчал. Что на суде никого не выдал. Что я могу спать спокойно.

— Ты боялся, что он заговорит?

— Мы вместе работали, — быстро сказал Патч. — Дела кое-какие. Не совсем законные. Я думал, он на меня покажет, чтобы срок скостить. А он молчал.

Райн смотрел на него. Понимал всё. Патч был не убийцей, но подельником. Тем, кто помогал, прикрывал, получал долю. Таких обычно не вешают.

— Передай ему… — начал Эрик. — Передай, что я…

— Ты можешь передать сам, когда умрёшь, — перебил Райн. — Если повезёт встретиться.

Он допил эль, поставил кружку на стойку и направился к выходу. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Эрика — то ли облегчение, то ли начинающаяся астма.

На улице дождь кончился. Но сырость висела в воздухе, тяжёлая, как мокрое одеяло. Туман поднимался от земли, цеплялся за ноги, путался в полах плаща.

Райн шёл назад, к кладбищу, и думал.

Он только что помог убийце. Человеку, который при жизни делал людям больно и получал от этого удовольствие. Человеку, которого повесили заслуженно.

Райн передал его письмо. Успокоил его подельника. Сделал доброе дело для злого человека.

Таков был его долг.

Но когда он проходил мимо восточной стены, возвращаясь на кладбище, Морвуд снова улыбнулся ему. И на этот раз в улыбке было что-то новое. Что-то, от чего у Райна похолодело внутри.

— Слышал, ты носишь письма, — сказал Морвуд. — Интересная работа. Мы, может, тоже попросим. Когда придёт время.

Райн прошёл мимо, не ответив.

Но всю ночь он не мог уснуть. Смотрел в потолок и слушал, как дождь снова барабанит по стеклу. Капли стучали по крыше ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

А перед глазами стояло лицо Джонатана Крича. И верёвка на его шее. И голод в глазах.

И голос Морвуда: «Когда придёт время»

ГЛАВА 3

Эмма

Октябрь 1781 года

Кладбище Святого Михаила, Лондон

Утро было серым и тихим.

Томас проснулся от того, что отец уже одевался. Дождь, начавшийся ночью, так и не кончился, только перестал барабанить по крыше. За окном всё ещё моросило — мелко, противно, по-осеннему.

— Лежи, — сказал отец, заметив, что Томас открыл глаза. — Рано ещё.

— Ты куда?

— В город. Дело есть.

Томас сел на лежанке, кутаясь в одеяло. Одеяло было старым, колючим, но тёплым — маминым, как говорил отец. Томас не помнил маму, но одеяло любил.

— Возьми меня, — попросил он.

— Нельзя. — Отец натягивал плащ, застёгивал тяжёлые пуговицы. — Дождь. Простынешь.

— Я не простыну.

— Сказал — нельзя.

Отец подошёл, потрепал его по голове. Рука у него была большая, тёплая, пахла табаком.

— К вечеру вернусь. Сиди в сторожке. На улицу без меня не выходи.

Томас кивнул. Он всегда кивал. И почти всегда не слушался.

Отец ушёл. Дверь закрылась с глухим стуком, заскрипели ступени крыльца, потом шаги затихли вдали.

Томас посидел на лежанке ровно до тех пор, пока не перестал слышать отцовские шаги. Досчитал до ста — как учил отец, чтобы убедиться, что он далеко. Потом откинул одеяло, натянул штаны, куртку, обулся и вышел.

Морось тут же облепила лицо, затекла за воротник. Томас поёжился, но назад не вернулся. Он любил это время — когда отец уходил, и кладбище оставалось только его. Можно было ходить где хочешь, смотреть на что хочешь, никто не дёргал, не учил, не запрещал.

Он спустился с крыльца и пошёл по центральной аллее.

Мокрый гравий хрустел под ногами. Слева тянулись свежие могилы — те, где ещё не успела вырасти трава, где холмики были ровными, а кресты новыми. Томас знал, кто здесь лежит. Отец иногда рассказывал, когда был в настроении. «Здесь старый Таббс, — говорил он. — Добрый был человек, сапожник. Умер от чахотки. Здесь миссис Грейвз, её муж и сын погибли на большой дороге, она за ними следом ушла». Томас слушал и запоминал. Ему казалось важным знать, кто под этими холмиками.

Дальше начиналась старая часть.

Отец запрещал туда ходить. «Там могилы ещё до Великого Пожара, — говорил он. — Там те, кто давно истлел. И те, кто не спит».

Томас не знал, что значит «не спит». Но сегодня решил проверить.

Он свернул с аллеи и пошёл между старыми надгробьями. Здесь было иначе. Трава росла редко, камни стояли криво, многие покосились, некоторые упали и лежали, вросшие в землю. Воздух здесь был холоднее — даже дождь, казалось, моросил гуще.

Томас шёл медленно, разглядывая имена. Большинство стёрлись, прочесть было почти ничего нельзя. «Джон… Мэри… Ричард…» Дальше шли только буквы, не складывавшиеся в слова.

Он остановился у маленького камня, почти ушедшего в землю. На нём ещё можно было разобрать: «Эмма. Семь лет». И всё. Ни фамилии, ни дат, ни креста.

Семь лет. Столько же, сколько ему.

Томас присел на корточки, провёл рукой по камню. Камень был холодным, мокрым, поросшим мхом. Мох был ярко-зелёным, почти светящимся на сером фоне.

— Ты умеешь читать?

Томас вздрогнул так сильно, что чуть не упал. Резко обернулся.

Рядом стояла девочка.

Она была почти прозрачной — сквозь неё Томас видел крест на дальней могиле и серое небо. Белое платье висело лохмотьями, но когда-то было нарядным — он разглядел кружево на рукавах, вышивку на вороте. Волосы светлые, распущенные, падали на плечи. Лицо бледное, но не страшное — обычное девичье лицо, с чуть курносым носом и пухлыми губами.

Она смотрела на него с любопытством, склонив голову набок.

— Немного, — ответил Томас. Голос его дрогнул, и он разозлился на себя за это.

— А что там написано? — девочка кивнула на камень, у которого он сидел на корточках.

— Эмма. — Томас посмотрел на камень, потом снова на неё. — Семь лет.

— Это я, — сказала девочка и улыбнулась. Улыбка у неё была приятная, почти настоящая. — Эмма. А тебя как зовут?

— Томас.

— Томас, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Томас. Ты тут живёшь?

— Да. Отец смотрит за могилами.

— А-а-а, — протянула она понимающе. — А я тоже здесь живу. Только под землёй.

Она засмеялась — звонко, по-детски, и от этого смеха у Томаса мурашки побежали по спине. Но не от страха. Оттого что смех был слишком живым для той, кто стояла под дождём и не намокала.

Капли дождя падали на неё, но не задерживались, оставляя после себя лёгкую рябь, будто воздух дрожал.

— Не страшно? — спросил Томас.

— Сначала было. — Она присела на корточки рядом с ним. Теперь они были почти вровень. — Когда только проснулась, было очень страшно. Темно, холодно, никого. Я плакала, но слёз не было. Кричала — никто не слышал. А потом привыкла.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону, где за пеленой дождя угадывались очертания старого дуба.

— Только скучно, — добавила она тихо. — Одной скучно. Я тут многих знаю. Вон там, — она махнула рукой куда-то в сторону восточной стены, — сидит дядька с верёвкой на шее. Он страшный, я к нему не хожу. Вон там, — она махнула в другую сторону, — старик один стоит, смотрит на город. Он тоже молчит. А больше никого и нет. Только я.

Томас слушал и смотрел на неё. На её прозрачные руки, сложенные на коленях. На платье, в котором угадывались складки, хотя никакой ткани не было — только свет, только зыбкое марево. На глаза — серые, с длинными ресницами, такие же, как у живых, только чуть более зыбкие, чуть более туманные.

— А ты видишь мою маму? — спросила она вдруг.

Томас моргнул.

— Какую маму?

— Красивую. — В голосе её появилась надежда — такая явная, такая детская, что у Томаса защемило в груди. — У неё волосы длинные, русые, и платье зелёное, как трава. Она здесь, где-то здесь. Я её видела один раз, когда только проснулась. Она надо мной стояла и плакала. А потом ушла и не вернулась.

Она смотрела на него с такой мольбой, что Томас не выдержал.

— Я поищу, — сказал он. — Если увижу — скажу.

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась — светло, радостно, совсем по-настоящему. Протянула руку, будто хотела дотронуться до него, но в последний момент отдёрнула.

— Я холодная, — сказала она виновато. — Обожгу.

— Ничего, — ответил Томас.

Они посидели рядом ещё немного.

— Ты ещё придёшь? — спросила она.

— Приду.

— Завтра?

— Завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась в последний раз и начала таять. Не сразу — сначала стала ещё прозрачнее, потом совсем призрачной, потом просто тенью в воздухе. А потом исчезла совсем.

Томас остался один под дождём, глядя на камень с именем «Эмма».

Он сидел там долго, пока не замёрз окончательно. Потом встал, размял затёкшие ноги и пошёл назад, к сторожке.

В сторожке он разжёг очаг — отец научил, — повесил мокрую куртку сушиться и сел на лавку, глядя на огонь. В голове было пусто и немного грустно. Он думал о девочке, которой семь лет, как и ему, и которая живёт под землёй уже давно — сколько, он не знал. И о том, что она совсем одна.

Вечером вернулся отец. Мокрый, усталый, но довольный — дело сделал.

— Не замёрз? — спросил он, садясь рядом к огню.

— Немного.

— Гулял?

— Да.

Отец посмотрел на него, но ничего не сказал. Только обнял за плечи и притянул к себе.

— Пап, — сказал Томас тихо.

— М?

— А где мама?

Отец молчал долго. Огонь потрескивал, тени плясали на стенах.

— Там, где все, — ответил он наконец.

— Она тоже под землёй?

— Да.

— И ей там скучно?

Отец посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — боль, усталость, нежность.

— Не знаю, сынок. — Голос его был тихим. — Надеюсь, что нет.

Томас прижался к нему крепче. Пахло от отца дождём, дорогой, табаком. Пахло жизнью.

— Пап, — сказал он, уже засыпая.

— М?

— А можно я завтра ещё погуляю?

Отец вздохнул. Погладил его по голове.

— Можно.

Томас закрыл глаза.

Ему снилась девочка в белом платье. Она стояла у своего камня и улыбалась. А он шёл к ней через туман, и дождь перестал, и выглянуло солнце — впервые за много дней.

ГЛАВА 4

На следующее утро дождь кончился, но небо осталось серым и тяжёлым, как старая оловянная тарелка.

Райн закончил обход раньше обычного — призраки молчали, даже Уильям Харпер не вышел к воротам. Только кузнец кивнул издалека. Подходить не стал. Он стоял у своей кузницы, смотрел на прозрачные руки и, кажется, о чём-то думал. Райн не тревожил.

Он сидел на ступенях сторожки и смотрел, как туман медленно поднимается от могил. Мысли были тяжёлыми, вязкими. О Морвуде, о Криче, о письме, которое он отнёс. О том, что будет дальше.

Чай почти остыл, но Райн продолжал держать кружку в руках, согревая ладони. Любил, когда горячая кружка обжигала пальцы, когда пар поднимался к лицу, когда можно было сделать глоток и почувствовать, как тепло разливается внутри.

Он услышал шаги задолго до того, как увидел её.

Шаги были лёгкими, детскими, но в них чувствовалась усталость. Звук был неровным — то быстрее, то медленнее, будто идущий то ли спотыкался, то ли останавливался, чтобы перевести дух. Райн поднял голову.

По центральной аллее шла девочка.

Райн увидел её сразу — живую, тёплую, нездешнюю. Но она, кажется, не замечала его. Она смотрела по сторонам. И то, что она видела, заставляло её замедлять шаг.

Там, за могилой с ангелом, стоял мужчина. Она отвела взгляд — и когда посмотрела снова, там уже никого не было.

С другой стороны донёсся шёпот. Она не разобрала слов — может, их и не было. Просто звук, похожий на шелест сухих листьев.

Она сжала букет крепче.

Лет десяти-одиннадцати, худая, бледная, в сером платье, которое давно стало мало, и штопано в трёх местах. В руках она сжимала букет — остролист с красными ягодами, уже увядшими, поникшими. Ягоды осыпались, оставляя на пальцах липкий красный сок, похожий на кровь.

Волосы её, русые, выбились из-под старого шерстяного платка и прилипли ко лбу — то ли от пота, то ли от утренней сырости. Платок когда-то был красным, но выцвел до розовато-серого цвета, и на виске, там, где ткань прилегала к коже, остался бледный след — будто краска въелась и не хотела отпускать.

Она шла медленно, оглядываясь по сторонам, но без страха — скорее с любопытством. Как будто кладбище было для неё таким же обычным местом, как рыночная площадь или церковный двор.

Райн встал.

Доски крыльца скрипнули под ним — сухо, резко. Девочка вздрогнула, подняла голову.

Она заметила его, остановилась на мгновение, потом решительно подошла ближе. Туфли её промокли насквозь, подол платья был мокрым и грязным. Она была босая — туфли несла в руке, прижимая к груди вместе с цветами.

Вблизи она оказалась ещё меньше, чем казалась издалека. Худые ключицы выпирали под вырезом платья, шея была тонкой, как у птенца. Но глаза… глаза смотрели не по годам взросло. В них не было детской наивности — только настороженность и какая-то глубокая, въевшаяся усталость.

— Здравствуйте, — сказала она.

Голос у неё был тихий, но твёрдый. Не детский — слишком много в нём было решимости.

— Здравствуй, — ответил Райн.

— Вы здесь работаете?

— Можно и так сказать.

— А где здесь похоронена Мэри Пэйн?

Райн вздрогнул. Мэри Пэйн лежала в старой части, у восточной стены. Он иногда проходил мимо, но никогда не останавливался.

— Твоя родственница? — спросил он.

— Прабабушка, — ответила девочка. — Мамина бабушка. Мама говорила, она здесь.

Она сказала это спокойно. Но Райн видел, как дрогнули её губы. Как сжались пальцы на увядших стеблях остролиста. На побелевших костяшках выступила кожа — так сильно она стиснула букет, будто боялась, что его у неё отнимут.

— Пойдём, — сказал он. — Провожу.

Они пошли по центральной аллее к старой части. Райн шёл чуть впереди, закрывая девочку от призраков, которые выходили из-за надгробий посмотреть на живую. Те тянули руки, шептали, но близко не подходили.

Земля под ногами была сырой, идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться на глине. Райн слышал за спиной её дыхание — частое, немного сбитое, но ровное. Она не отставала, хотя ноги её, босые, наверняка коченели от холода.

Эмили видела их. Не всех, но многих. Тех, кто стоял у своих могил и смотрел. Тех, кто бродил между крестами, будто что-то искал. А некоторые тянули к ней руки — и натыкались на невидимую стену там, где проходил Райн.

Она не отводила взгляд. Смотрела им в лица — и они, кажется, этого не ожидали. Некоторые отшатывались сами. Один, старик с пустыми глазами, перестал тянуть руки и просто замер, глядя на неё в ответ.

— Ты их видишь? — тихо спросила Эмили.

— Да.

— Я тоже.

Слева, за покосившейся оградой, кто-то стоял. Мужчина. Высокий, в рваном сюртуке, с лицом, которое было — неправильным. Слишком бледным. Слишком неподвижным. Как у восковой фигуры в церкви.

Эмили замерла на мгновение, потом перевела взгляд — и когда посмотрела снова, там уже никого не было.

Она почувствовала, как волосы на затылке начинают шевелиться. Не от ветра — от чего-то другого. От взгляда, который проходил сквозь неё, но не был злым. Просто… голодным. Голодным до живого тепла.

— Мистер, — тихо сказала она.

Райн не обернулся. Шёл дальше.

— Почему я их вижу?

— Не знаю, — ответил он спокойно. — Не смотри на них.

— Но они глядят на меня.

— Они всегда смотрят.

Ком подкатывал к горлу Эмили. Женщина за надгробием медленно подняла руку — прозрачную. Почти невидимую на сером небе. И поманила.

— Идёмте быстрее, — выдохнула Эмили и дёрнула Райна за рукав.

Он не ускорился. Только покосился на неё — спокойно, будто ничего особенного не происходило.

— Они не тронут, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты со мной.

— Хорошо.

— Добро пожаловать на кладбище.

Они прошли мимо старой часовни. Эмили старалась смотреть прямо перед собой — на спину Райна, на его плащ, на потёртый воротник. Но боковым зрением всё равно видела.

Их становилось больше.

Мужчина в цилиндре, прислонившийся к дереву. Старуха, сидящая прямо на могильной плите и качающая головой. Мальчишка лет десяти, который стоял у куста и смотрел на неё с таким любопытством, будто видел живого человека впервые в жизни.

Эмили споткнулась о корень, едва не упала. Райн подхватил её под локоть.

— Сколько их? — прошептала она.

— Много. Но ты видишь не всех.

— Не всех?

— Самых ярких. Тех, кто хочет, чтобы их видели. Остальные — прячутся.

Эмили вдруг поняла, что дышит слишком часто. Грудь ходила ходуном, как после долгого бега, хотя они шли медленно. Она попыталась взять себя в руки — заставила плечи опуститься, разжала кулаки.

— Я не хочу их видеть, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Можете сделать, чтобы я не видела?

Райн остановился. Повернулся к ней. Впервые за всё время посмотрел в глаза — серьёзно, без насмешки, без той странной отстранённости, которая была в нём с самого начала.

— Не могу, — ответил он. — Если ты их увидела — значит, они тебя выбрали. Не я.

— Выбрали для чего?

Он помолчал. Потом усмехнулся — горько, безрадостно, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ещё не знаю. Может, для того же, для чего выбрали меня. А может, просто так. Иногда они смотрят без причины. Им тоже скучно.

Они пошли дальше. Эмили больше не оглядывалась. Но чувствовала — они смотрят.

Она не обернулась. Но знала — они всё ещё там.

— А почему здесь так холодно? — спросила девочка. — Даже когда солнце светит?

— Земля такая, — ответил Райн. — Мёртвая.

— Вы здесь всех знаете?

— Всех.

— И мою прабабушку знали?

— Нет. Она ушла сразу. Невинные уходят быстро.

— Это хорошо? — спросила она наконец.

— Наверное. Им там лучше, чем здесь.

— А тем, кто здесь? Им плохо?

Райн остановился. Посмотрел на неё.

— Ты много спрашиваешь.

— Мне надо знать. — Она подняла на него глаза. В них не было детской наивности. Была какая-то взрослая усталость, которая появляется только у тех, кто слишком рано узнал, что мир не прощает слабости. — Я теперь одна. Мамы нет, отца нет. Живу у тётки. Она добрая, но у неё своих пятеро. Я там лишняя.

Райн молчал. Он знал это чувство — быть лишним среди живых.

— Вот и думаю, — продолжала девочка. — Если мне здесь, на кладбище, спокойнее, чем дома, — это нормально?

— Не знаю, — честно ответил Райн. — Я здесь пятнадцать лет. Для меня это нормально.

Она посмотрела на него с новым интересом.

— Вы тут живёте? В сторожке?

— Да.

— И не страшно?

— Страшно было в начале. Потом привык.

Она кивнула.

Они подошли к могиле. Небольшой холмик, деревянный крест, уже покосившийся, трава начала расти. Рядом — свежая могила, без креста, просто земляной холмик. Младенец, который не успел родиться.

— Здесь, — сказал Райн.

Девочка опустилась на колени. Сырая земля мгновенно впиталась в подол платья, оставила тёмные пятна на коленях. Но она не обратила внимания. Положила цветы. Замерла.

Она не плакала. Просто сидела и смотрела на холмик. Губы её шевелились беззвучно — она что-то говорила той, кого никогда не знала. Рассказывала о себе, о маме, о том, как живёт.

Райн видел, как дрожит её спина под тонкой тканью платья. Она гладила землю ладонью, раз за разом, будто пыталась согреть её, достучаться до той, что лежала под ней.

Мимо прошла Агнес. Остановилась, посмотрела на девочку, потом на Райна.

— Твоя? — спросила она.

— Нет. Просто пришла.

Агнес покачала головой и растворилась в воздухе.

Райн отошёл в сторону, давая ей время.

Ветер шевелил её волосы — светлые, тонкие, выбившиеся из-под старого платка. Райн отвернулся. Ему стало больно смотреть.

Через десять минут она поднялась. Подошла к Райну.

— Можно вас спросить?

— Спрашивай.

— Вы верите, что мёртвые нас слышат?

Райн помолчал. Посмотрел на могилу, на холмик, на увядшие цветы.

— Некоторые слышат, — сказал он. — Некоторые нет. Твоя прабабушка… она ушла. Я не чувствую её здесь.

— Совсем?

— Совсем. Она не страдает. Не тоскует. Она просто… ушла. Туда, куда уходят все, кто заслужил покой.

Девочка кивнула. В глазах её было что-то новое — не пустота, а принятие.

— Это хорошо, — сказала она.

— Наверное.

Они пошли назад, к выходу.

На обратном пути она шла медленнее. То ли устала, то ли не хотела уходить. Райн сбавил шаг, подстроился под неё. Молчали.

У ворот девочка остановилась.

— Я приду завтра, — сказала она.

— Как хочешь.

— Меня Эмили зовут.

— А меня Томас. Томас Райн.

Она кивнула и побежала по дороге в город. Босая, с мокрыми туфлями в руках.

Райн смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Маленькая фигурка в красном платке долго маячила вдали, то появляясь, то исчезая за деревьями, пока совсем не растаяла в утренней дымке.

— Эмили, — повторил он про себя.

Имя показалось ему знакомым. Он не мог вспомнить откуда.

Вечером, когда стемнело, к сторожке подошла Агнес.

Старая женщина, умершая пятьдесят лет назад и охранявшая детские могилки, была одной из немногих, кто ещё помнил, что значит быть живой. Она приходила редко, только по делу. Райн уважал её — за тихий голос, за спокойные глаза, за то, что она никогда не просила невозможного.

Она возникла из темноты бесшумно, как всегда. Только лёгкое колебание воздуха, только тень, которая стала чуть плотнее, — и вот она уже стоит на пороге. Райн сидел на крыльце и смотрел на звёзды. Почувствовал её присутствие за мгновение до того, как она заговорила.

— Томас, — сказала она. — Ты видел девочку?

— Видел.

— Она ещё придёт.

— Знаю.

— Это опасно.

— Для кого?

— Для всех. — Агнес покачала головой. В свете звёзд её прозрачное лицо казалось вырезанным из старого пергамента. — Она — кровь Мэри Пэйн. Прямая наследница. Если кто-то захочет использовать её…

— Кто захочет?

— Я не знаю. Но земля шепчет. Что-то приближается.

Райн вспомнил слова кузнеца. И взгляд Морвуда.

— Спасибо, Агнес, — сказал он. — Я понял.

Она кивнула и растворилась в темноте. Только лёгкий холодок остался на том месте, где она стояла, да запах сырой земли — тот самый, который всегда сопровождает мёртвых.

Райн просидел на крыльце до полуночи, глядя на звёзды и думая о девочке с остролистом.

ГЛАВА 5

На следующую ночь Морвуд сам пришёл к сторожке.

Райн не спал — он почти не спал последние годы. Сидел у окна, пил холодный чай и смотрел, как луна освещает надгробья. Когда воздух дрогнул, он даже не обернулся.

— Входи, — сказал он. — Если можешь.

Морвуд вошёл. Не через дверь — сквозь стену.

В углу комнаты сгустилась тьма — не просто отсутствие света, а плотная, маслянистая чернота, которая впитывала лунное сияние. Потом из черноты начали проступать очертания: плечи, голова, лицо. Он появлялся слоями — будто проявлялся на старой фотографии.

В сторожке сразу стало холодно. Дыхание Райна превратилось в пар. Чай в кружке покрылся тонкой корочкой льда. Морвуд стоял посреди комнаты, и от него веяло холодом — будто открылась дверь в склеп, запертый сто лет назад.

— Ты знал, что я приду, — сказал Морвуд.

— Знал.

— И не боишься?

— Привык.

Морвуд усмехнулся. Огляделся. Сторожка была маленькой, бедной — кровать, стол, стул, очаг. Ничего лишнего. Ничего живого. Только на стене висел старый крест, доставшийся от отца, да на полке стояла потрёпанная Библия, которую Райн не открывал ни разу.

— Тоскливо у тебя, смотритель.

— Мне хватает.

Морвуд сел на единственный стул. Стул под ним жалобно скрипнул, хотя призрак не имел веса — просто звук родился откуда-то из дерева, будто стул помнил, как должен скрипеть под тяжестью живого тела, и повторил это по привычке. Райн остался стоять у окна. Он не хотел сидеть рядом с этой тварью.

— Я пришёл поговорить, — сказал Морвуд.

— О чём?

— Не о чём. О человеке, который скоро придёт. О девочке, которая скоро умрёт. О тебе, который ничего не сможет сделать.

Райн молчал. Смотрел на него.

Морвуд был красив — даже здесь, в тусклом свете свечи, даже с верёвкой на шее. Тонкие черты, тёмные глаза, ироничная улыбка. Он выглядел как аристократ, зашедший в гости к бедному родственнику. Только глаза выдавали — в них не было ничего человеческого. Только холодный, расчётливый голод.

— Сто лет назад, — начал Морвуд, — на этом кладбище был человек. Он пытался провести ритуал воскрешения. Хотел вернуть жену и дочь. Ему нужна была кровь молодой женщины в час её самой большой боли. Он нашёл такую — Мэри Пэйн. Она рожала и умирала одновременно. Идеальная жертва.

Райн слушал, чувствуя, как холодеет внутри. Он вспомнил Эмили, её глаза, её слова: «Я там лишняя».

— Он убил её, — продолжал Морвуд. — Забрал кровь. Начал ритуал. Но не закончил — помешал смотритель того времени. Твой прадед, кажется. Или прапрадед. Человек сбежал, но поклялся вернуться.

— И теперь возвращается?

— Теперь, когда луна встанет в ту же точку, что и сто лет назад, ритуал можно завершить. Он не упустит шанс.

Райн молчал, переваривая услышанное.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он наконец.

— Потому что я хочу с ним договориться.

— О чём?

— О воскрешении.

Морвуд шагнул ближе. От него веяло холодом.

— Он войдёт на кладбище. Проведёт ритуал. А мы — будем его защищать. От тебя, от светлых, от кого угодно. А он за это воскресит нас. Чтобы мы снова почувствовали вкус жизни.

— Чтобы вы снова начали убивать.

— Чтобы мы снова вдохнули воздух.

В голосе Морвуда впервые проскользнуло что-то похожее на искренность.

— Ты не представляешь, каково это — быть тенью, Томас. Видеть мир сквозь пелену. Слышать живых, но не мочь к ним прикоснуться. Чувствовать запах дождя, но не мочь подставить под него лицо. Я здесь сорок девять лет. Сорок девять лет без ветра, без солнца, без единого живого прикосновения.

Он замолчал. Райн смотрел на него и видел — под красивой маской, под улыбкой убийцы, действительно была тоска. Настоящая. Глубокая. Такая же, как у Уильяма Харпера у ворот.

— Я хочу один день, — продолжал Морвуд тише. — Один час. Один вдох. А потом пусть хоть снова в могилу.

— Ты лжёшь, — сказал Райн. — Ты хочешь воскреснуть, чтобы убивать. Это твоя природа.

— Моя природа — быть тем, кем меня сделали.

Морвуд усмехнулся.

В усмешке этой впервые проскользнуло что-то похожее на горечь.

— Ты думаешь, я родился с верёвкой на шее, смотритель? — Он провёл пальцами по багровому шраму. — Было время… Чёрт, как давно это было.

Он замолчал. Взгляд его ушёл куда-то в угол сторожки, сквозь стены, сквозь время.

— Мне было девятнадцать. Отец проиграл всё за одну ночь. Дом на Джермин-стрит, где я вырос, мамины драгоценности, даже шкатулку с серебром, что передавалась по наследству. Утром он застрелился в своём кабинете. Мать слегла и через месяц умерла — врачи сказали, от горя. А я остался один в этом городе с именем, которое ничего не значило, и пустыми карманами.

Морвуд посмотрел на свои руки — красивые, тонкие, с длинными пальцами.

— Я ночевал в подворотнях, воровал еду на рынке, дрался с такими же оборванцами за право спать под мостом. Графский сын, учившийся фехтованию у лучших мастеров, — он усмехнулся, — жрал объедки из помойных вёдер.

Райн молчал. В сторожке стало тихо — даже огонь в очаге, казалось, притих, слушая.

— А потом в одну ночь на меня напали. Трое. В переулке за Севен-Дайалс. Хотели снять с меня сапоги — последнее, что осталось приличного. — Морвуд улыбнулся — странной, отсутствующей улыбкой. — Я не испугался. Знаешь почему? Мне было всё равно. Если бы они меня убили — туда и дорога. Но когда первый замахнулся ножом… во мне что-то щёлкнуло.

Он замолчал надолго. Так надолго, что Райн уже решил, что разговор окончен.

— Я вырвал у него нож, — продолжил Морвуд тихо. — И ударил. Прямо в горло. Кровь хлынула — тёплая, липкая, на руки, на лицо. Он захрипел и осел. А я смотрел на него и… — Морвуд поднял глаза на Райна. В них горел холодный, спокойный огонь. — Тогда я почувствовал себя живым. Понимаешь? Не сытым, не одетым, не в безопасности — а именно живым. Как будто до этого я спал, а тут проснулся.

Он вытащил из-за пазухи потёртый серебряный медальон на тонкой цепочке. Провёл пальцем по крышке.

— Я забрал это у него. Носил потом с собой всегда. Чтобы помнить тот миг. Те двое сбежали, а я стоял над телом и дышал. Впервые за долгие месяцы — дышал полной грудью.

Он спрятал медальон обратно.

— Так что не надо про природу, смотритель. Природа — это то, что в тебе просыпается, когда падать уже некуда. Во мне проснулся зверь. И знаешь, что самое страшное? Мне это понравилось. Но ты прав. Наверное, я буду убивать. Если воскресну. Не могу обещать, что удержусь. Но я хотя бы честен с тобой. А они, — он кивнул в сторону, где спали светлые призраки, — они обещают покой и вечное ожидание. Выбирай, с кем иметь дело.

Райн молчал.

— Я не прошу тебя помогать, — сказал Морвуд. — Я прошу не мешать. Когда человек придёт, отойди в сторону. Дай нам сделать то, что мы должны. А через день мы уйдём — в город, в ад, куда угодно. И кладбище останется тебе.

Он помолчал, давая Райну время подумать.

— Подумай о моём предложении, — донеслось из темноты. — Не мешай нам — и, может, мы оставим тебя и остальных в покое. Решать тебе.

Он начал таять — не сразу, а постепенно, будто кто-то невидимый стирал из реальности. Сначала исчезли ноги, потом туловище, потом руки. Голова держалась дольше всех — лицо ещё висело в воздухе, когда тела уже не было. Последней исчезла улыбка.

Райн остался один.

Он простоял у окна до рассвета, глядя, как медленно светлеет небо, как выступают из темноты надгробья, как туман поднимается от земли.