Асан

Нет мне изгнанья ни в рай, ни в ад, долгое дознанье, кто виноват, дело-то простое, гора костей, Господи, не стоит судить людей. Ежели ты выжил – садись на коня, что-то было выше, выше меня, я-то проезжаю вперед к огню, я-то продолжаю свою войну. (И.Бродский)

Неблагодарное занятие – анализировать недавние события. Гораздо удобнее переждать, пока безошибочная оценка не выкристаллизуется из суммы чужих мнений, а потом обобщить и водрузить её на вершине доксы, поставив окончательную, уже неопровержимую единичными усилиями жирную точку.

Тем не менее, Владимир Маканин рискнул высказаться о событиях, обделенных вниманием, и о предательски неоднозначных моментах. Его роман – о чеченской войне вообще, о существовании личности в контексте этой войны, о бессмысленности усилий оставаться собой, одновременно встраиваясь в тотальный ход вещей.

Фраза «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!» воплотилась здесь с точностью до наоборот. С иррациональной жестокостью неявленный бог войны ввергает в беды каждого, кто попадется на его пути, – вне зависимости от убеждений, намерений, мотивов своих еще ничего не подозревающих жертв. Неотвратимость зла и неизбежность кровопролития пройдутся тяжеловесным катком по окрестным городам и селам. Расползаясь опухолью, разъедая кислотой, распространяясь стремительной коррозией, расстилаясь пожаром, накрывая удушьем и приступом паники, война проникает в душу и тело каждого, кто соприкоснулся с её ядовитой сутью. Которая выворачивает наизнанку. Как квинтэссенция пренебрежения гуманизмом, как следствие новой расстановки приоритетов, как торжество ложных ценностей, как апогей цинизма – деньги и власть важнее человеческих жизней. Здесь своеобразные понятия о чести, и товаром может оказаться всё, что угодно, – от поношенных сапог до людей, живых или мертвых.

И главный герой романа майор Жилин, вроде бы человек принципов и приверженец морали, окажется не в силах противостоять массовому безумию. Ведь вопрос выживания всегда соотносится с тем, насколько гармонично личность сможет встроиться в общество. А если общество сошло с ума, то лучше и самому стать безумцем, потому что ущербность психики порой оказывается наиболее предпочтительным вариантом. Даже если не окончательно впасть в помешательство, то имитировать его, как притворяется мертвым почуявший опасность жук.

Комедию я должен был играть. Мое имя обязывало, и я сейчас был не я, а Сашик. А Сашик не мог выгнать их пинками и криком… Сашик человек достойный, и Сашик должен был говорить о жутковатом деле — как о деле. Беседовать. И, возможно, обсуждать условия. Иначе бы уже завтра старики перестали Сашика уважать.

Конечно, вне зависимости от того, что происходит вокруг, вопрос о чистоте совести остается принципиальным. Пусть даже понятия долга и чести безнадежно размыты и похоронены так глубоко, что никто вокруг не вспомнит о их существовании; а если и вспомнит, то лишь для того, чтобы цинично посмеяться. Самоуважение надежно сцеплено с убежденностью в том, что по крайней мере нравственные обязательства перед самим собой останутся нетронутыми небывалым распадом, что есть некая основа, точка опоры, которая не позволяет земле уходить из-под ног. И главный герой пытается сохранить для себя хотя бы эту часть своей личности. Жаль, что даже лучшее в нем все равно сыграет против него.

Можно ли было избежать участи, которая ждала героя в финале? Маканин словно доказывает, что у того, кто остается непосредственно причастным к водовороту событий, шансов практически нет. Боевое братство пронизано разложением сверху донизу, и в этом заключается умозрительная разница между кавказскими войнами – нынешней и прошлых веков. Только бежать из эпицентра, только самоустраниться от кровавой дани… но армейская субординация – не для того, чтобы ею можно было так просто пренебречь. Безоговорочная подчиненность, на которую подписывается любой солдат и офицер, автоматически вовлекает его в клешни подслеповатого рока. И встреча с финитой – исключительно вопрос времени.

Поэтому логичен вывод – если мы не строим государство, то оно строит нас. А потом строем отправляет в самое пекло, потому что в его глазах ничтожна и сама личность, и ценность её мнения. Историческая парадигма убедительно доказывает порочность принципа «моя хата с краю». Но вопреки ей, тот, кто пойман на удочку стремления быть в стороне, снова и снова пытается построить узкий мирок благополучного быта на чужом горе.

Я продолжаю тихо. Я хочу подсказать ему ключевое, главное, и совсем-совсем тихо — ты, Коля, маленький человек. Мы с тобой — маленькие люди.

Можно ли порицать главного героя за его вынужденную склонность к товарно-денежным отношениям в зоне военного конфликта? Маканин как будто заявляет, что его симпатии – на стороне майора Жилина. С учетом всех обстоятельств и скрытых душевных порывов Асан Сергеич милосердно остается за рамками осуждения автором, но окончательный приговор вынесен и приведен в исполнение самой реальностью.

Нельзя не отметить своеобразный, скупой, временами лаконичный и рубленый слог, которым повествует писатель от имени своего героя. Этот стиль на редкость уместен своим соответствием смысловой основе романа. Лишенный всякой изощренности, текст подчеркивает суровую простоту действительности, жестокость и непритязательность будней, обнаженность тривиальных истин. Подводя к итогу прямолинейно и непреклонно. С неумолимостью смерти.

Асан. Древнечеченский бог. Бог войны.

Дальше СПОЙЛЕРЫ

Александр Сергеевич Жилин (помните Льва Толстого с его "Кавказским пленником"?), офицер российской армии. Тыловик и снабженец, король мазута, солярки, авиационного керосина и 92-го бензина. Являясь королём всего этого добра, наладивший "мелкую" торговлишку ГСМ, наладивший дело, Бизнес. Имеющий со всего этого приличный навар, который он отправляет любимой жене, строящей на берегах неназываемой большой Реки двухэтажную дачку. Выкупающий насколько это возможно из зинданов рабов и просто пленных. Выкупающий, на первый взгляд, не потому, что человеколюбец, а потому, что, будучи посредником выкупа, имеет с этого свою долю. Поставивший это дело на определённый поток и создавший для успеха этого дела маленькую эффективную рабочую группу, куда входят и русские, и чеченцы. Са-ашик!Александр Серге-е-ич! Алесан Сергеич! Асан... — так зовут его уважительно и боязливо чеченцы. Уважительно потому, что от него зависит, будет у них бензин, чтобы доехать на рынок в Грозный. Или не будет. Боязливо оттого, что они уверены и знают, что единым своим звонком по мобиле Асан может в любой момент поднять в воздух боевые вертолёты, которые в мгновение ока перепашут и любую их автоколонну, и любое их село. Асан. Бог войны... И никто не знает, какой он на самом деле, этот вездесущий и всемогущий майор Жилин, С-а-ашик, Асан... Бог Войны. Бог этой прОклятой и проклЯтой Войны. Великолепная мужская книга. Книга, которая помогает увидеть истиное лицо современной наполовину гражданской войны. Книга с великолепным богатым текстом и не менее богатым содержанием. Книга, которую можно читать и как современный боевик. И как нечто более глубокое и осмысленное. Рекомендую для чтения мужской составляющей LL однозначно. Книгу в любимые, автора в поиск и скачивание! 10 из 10!

У меня буквально пару фраз. О книге уже и так много чего сказано. Если честно, стараюсь не читать книги в которых автор повествует об исторических событиях современности. Как по мне, не всегда удается в таких случаях написать историю непредвзято, объективно, отбросив личную позицию, не забыв о мнении всех участников происходящего. Это была первая моя книга о Чеченской войне. Интересно, что вся история рассказана от имени снабженца. У него своя война. Он воет за свою правда, ради своей цели. И цель у него хорошая такая... Автор молодец. Легко так написал. С расчетом на широкую аудиторию. Эту книгу не зафукают за море кровищи. В ней нет огромного наслоения сюжетных линий. Так все просто, но, если призадуматься, за этой простотой слишком много недосказанного, такого, о чем станет известно в лучшем случае уже нашим потомкам.

СТАРАЛАСЬ БЕЗ СПОЙЛЕРОВ)))))))))))

Когда прочитала книгу в первый раз, лет 6 назад, больше всего была в шоке от того, как мог настолько убедительно, правдоподобно рассказать о чеченской войне автор, который наверняка даже не ездил в Чечню, чтобы общаться с солдатами, собирать материал... Роман показался снятым с жизни и абсолютно достоверным. Сейчас, разумеется, видно эту "повествовательную рамочку", видны литературные приемы, ради которых не нужно никуда ездить - достаточно лишь быть великолепным профессионалом. Мастером своего дела, сродни "бензиновому королю" майору Жилину. Если ориентируешься в создании художественного пространства так же безукоризненно, как ГГ в чеченских дорогах, если можешь организовать сюжет так же отточено, без малейшего промаха, держать читательское внимание на каждой странице с неумолимой цепкостью - как Жилин организует безукоризненно четкие поставки солярки и "чичам", и "федералам" - зачем куда-то ездить?) Всю нужную информацию, все детали, придающие повествованию достоверность, можно найти в репортажах. А держаться сюжет все равно будет на воображении автора и его мастерстве в организации повествования. Я не читала других произведений Маканина - и не хочу, после "Асана", предпочитаю, чтобы он остался для меня автором именно этого романа - но его писательский профессионализм и мастерство в конструировании художественной действительности стали для меня неоспоримы.

Другой момент, изменившийся при повторном прочтении - понимание проблематики романа. В первый раз я была настолько потрясена цинизмом и, так сказать, "всеобъемлющестью" распила в чеченской кампании, что роман однозначно стал для меня произведением о распиле. А зловещая "п-п-пачка" денег, сыгравшая роковую роль в судьбах двух персонажей романа - вполне одушевленным существом, в которое можно стрелять, в которое так хочется стрелять, видя именно в ней средоточие и причину всех бед и зол войны. Но это прежнее понимание было слишком однобоким, недооценивающим талант и психологизм Маканина. "П-п-пачке" денег противостоят чувства и привязанности. Автор, устами ГГ майора Жилина, армейского снабженца, распильщика средней руки, опровергает представление, что на войне все решают деньги, а чувствам нет места. Отнюдь. Чувства значат очень многое, и часто перевешивают соображения корысти.

Война полна суррогатных чувств. Без них нельзя… И как бы ни играли в игру основные инстинкты, подай душеньке (душе) какое-никакое теплое чувство. И чувство вдруг возникает… Окопное или не окопное — неважно. Кореш почему-то тот мужик, а не этот… А ненависть почему-то к толстому повару… Тоже чувство /.../ Чувства, получувства, а то и просто странные чувствишечки возникают там и тут, как живые искорки, — они искрят, они пробивают наш ежедневный страх смерти… Война — дело чувствительное… И всякое невнятное чувство, как приблудная собачонка. Увидел ее — и на сердце теплее. Надо же кого-то погладить, подергать за ухо, приговаривая хрипло и ласково: «Ах ты, сука… сучоночка…» — и пусть виляет хвостом, лижет руку или даже уссытся от ласки. Или дать легкого пинка. Хоть бы и тупому, заснувшему на посту солдату (порежут взвод)… Тоже жуть как охота дать ему пинка… И тоже, оказывается, кстати. Солдат становится роднее! Если дать ему пинка… Потом даже извиниться, покурить с ним вместе… Чувства возникают слепо. Чувства на войне слепые.И, может быть, поэтому так мощно, так сильно подслеповатые чувства вдруг сотрясают нашу душу (что ни говори, припрятавшую для кого-то жалость).

Майор Жилин оказывается перед выбором между расчетом и чувствами. У него есть должник-вертолетчик, обязанный совершить один вылет за поставку солярки. Как правило, этот вылет совершается для прикрытия крупной колонны бензовозов, при поставке особо важной партии с особо крупным наваром для "бензинового короля" Жилина. И есть два "контуженных шиза", которых майор обещал доставить в их "родную" воинскую часть, которые батрачили на него за эту возможность больше месяца, и к которым майор успел по-отечески привязаться, как люди часто привязываются к беспомощным, зависимым от них существам. Майору долго не предоставляется возможность выполнить обещание, и шизы шизеют день ото дня. Воинская часть ребят находится в Ведено - слишком удаленном и опасном участке, майор даже не отправляет туда бензин по заявкам. Не отправляет и ребят - слишком привязался он к ним, чтобы подвергнуть опасности. Тем сильнее он обижается, когда подслушивает их разговор. Ребята не верят, что он вообще хочет их отправить, они считают его бездушным делягой, который эксплуатирует их безвозмездный труд и хочет подольше задержать при себе.

Олег успокаивал, такой рассудительный: — Как только Хворостинин поведет колонну, сразу и мы… Майор нас отправит. Майор Жилин правильный мужик. — Крутит он… Сколько раз он нас надувал. Завтра, завтра! день-два!.. И опять завтра! Олежка повторил: — Он правильный мужик. И он твои деньги взял. — И что? — У него семья. Значит, деньги для него важно… Деньги не просто так. Алик фыркнул: — Деньги?.. Для него сотня долларов не деньги… Они здесь такими тысячами ворочают! Они думают, солдатня ни хера не понимает, кроме как пожрать… А мы понимаем!.. Мы еще как понимаем! Я даже не знаю, зачем он взял мою зеленую бумажку… Подтереться! Олежка: — Я щас дам тебе воды… — Подтереться ему было нечем!.. Вот и взял!

Жилин взял "бумажку" Алика чтобы сохранить для него же. Чтобы не отобрали другие солдаты, чтобы не раскрутили парня проиграть деньги... Он собирался вернуть ему стодолларовую купюру в день отправки, чтобы увидеть удивленные глаза Алика. Оскорбленный, разозленный, он отдает было приказ отправить ребят с другой колонной - менее надежной, менее прикрытой, но более ранней. Пусть получат, что хотели, пусть отправятся скорее, и он не будет больше беспокоиться о них. Но потом понимает, что нет смысла обижаться на них, и отменяет приказ. Ребята отправляются с той самой колонной, на которую Жилин истратил свой неприкосновенный вылет, пожертвовав безопасностью будущих прибыльных партий...

Попади в засаду мой бензин, моя солярка… что делать?.. Василек в помощь моей горючке может не вылететь. Если вылет будет уже потрачен… «Сашик, — скажет, — я вроде отработал!»… Он обязательно скажет вроде… Как будто не очень помнит. Но он помнит. И я помню… Мы оба все помним. Конечно, он дружбан, боевой дружбан, и он вполне может вылететь и прикрыть в счет будущего. По-соседски. Может одолжить мне срочный вылет вертолетов… двух, скажем… как одалживают соседу две, скажем, сотни зеленых до понедельника. Может вылететь, а может и не вылететь. Жадность выползла. Слышу, как жаба зажимает мне сердце. И как я отшвыриваю, гоню ее. Смешные мы люди!.. Мне жалко лупоглазых пацанов пополнения, но мне с той же силой жалко мои будущие деньги (мой будущий бензин, солярку)… Пополнение прибудет в Грозный еще и еще, а вылет-то у Василька для меня один!.. Эта жалость к лупоглазым навязчива. Сотня пацанов в камуфляжах и с автоматами… На БТРах, на танках… Сопливые и лупоглазые. Нельзя их жалеть, говорю я себе. Это война… Нельзя жалеть, — повторяю. Это война… Они приехали убивать. Они должны убивать. И война тоже должна убивать их… Они должны убивать, майор Жилин…. И они будут убивать… Даже завтра… Отстреливаясь и попав в засаду. Но ведь еще и мои шизы? А как же они, эти двое?!

У войны свой событийный ряд. Свое течение… А я только человек. Один из. Волна фатализма настигает и накрывает меня. Накрыла… Меня нет… Будь что будет… Война, как вода… Течет и течет… Я никто. Я мелкий и маленький. У меня мои бочки. Мой бензин. Мои склады.

Внезапным движением руки я вдруг разом снимаю с себя тяжесть. (Снимаю умолчание. Грех умолчания.) Вынимаю мобильник. И с этой своей маленькой железячкой отхожу чуть в сторону от своего большого железа, — от громоздящейся горы выгруженных пустых бочек. И от продолжающегося там грохота. Еще и отворачиваюсь. Чтобы лучше слышать. — Василек… Это я… Ты сегодня летишь на Ведено? ... — Пока они кучей… Завтрак кончают. Звездани как следует. — Звездану. Отбой. Зато теперь, когда слова вырвались, мне слова эти жаль по-настоящему — жадность набрасывается на меня вся и целиком. Свирепое чувство. И какая жаба душит!.. Я едва не в голос стону от растраты. От перерастраты! Постанываю… Я ведь в одну минуту потерял ресурс. Бизнесмен, мать твою. Ну, да, да, да, не все измеряется в деньгах… Знаем… Но ведь ресурс. Ведь крылатый Василек мне должен ровно один раз… Случись теперь с бензином, с моей горючкой, кто поможет? Хоть криком кричи!.. Кто вылетит и кто мне отбомбит сраный северный лесок в долг?.. Никто. Еще и посмеются. Так и слышу гнусно-штабные импотентские голоски: мол, вылет надо сос-ты-ко-вать!.. И почему-то мне стыдно. Лупоглазых юнцов пожалел! Почему-то стыдно. Я вижу себя вполне отстраненно. Сорокалетний крепкий мужик майор Жилин, хозяин складов… Хозяин войны… А слабинка обнаружилась. Еще какая! Но что сделано — сделано. Неплохое ж дело оберечь лупоглазых. (И заодно своих двух шизов.) Оберегают же фрукты от мороза. «Сохранение солдат — тоже важный для войны ресурс», — вспоминаю я слышанную как-то в штабе дурацкую обмолвку.

Вот, оказывается, за что должно быть стыдно... За жалость, за человеческое чувство... За растрату ценного ресурса, который используется ради сохранения прибыли, а не чужих жизней. Такова механика войны - даже не механика, душа войны. Неспроста же кровожадный языческий идол Асан, предшествовавший исламу и христианству на Кавказе, хочет теперь уже не крови, а денег. И финал романа можно истолковать так, будто Асан - со всеми своими "аватарами" в романе - окончательно побежден другим идолом "п-п-пачкой". Или не побежден, а слился с ней, перетек, приняв новое обличье, предав всех своих прежних служителей..... А чувства?... Чувства как шли рука об руку с кровью и корыстью, так и будут идти, ничто их не победит и не отнимет... Другое дело, что им не многое дозволено на этой войне и в этой жизни в целом... У них нет права голоса, они просто живут в людях, не влияя на их решения... Лишь изредка прорываясь, и показывая, что здесь главное...

Как писали позже газеты, за журналистку выложили ровно два миллиона зеленых… А не разгони те и эти суки цену, Руслан и я, мы бы выручили талантливую бабенку за десять, ну, двадцать тысяч. И без унижений… Во всяком случае, без публичных. Руслан клялся, что ее замученные глаза были невыносимы. Она открывала глаза и оглядывалась, вероятно, только когда ее окликали. Сзади кто-то… Участливым голосом… Она оглядывалась на звук, на хотя бы малый выплеск в голосе доброты. Но доброты не было и крохи. Оклик был лишь способом заставить ее повернуть лицо на кинокамеру. Чтобы ее унижение зафиксировалось на миллионнодорогой пленке. Как фото на долгую память… Это, как сделать улыбку… Чи-ии-из! Пусть оглянется… Ее опять и опять снимали… меняя ракурс… И она опять и опять думала, что кто-то ее все-таки позвал, пожалел. И через боль унижения она оглядывалась на голос с копеечной надеждой — как знать! Акт? — нет. Побои? — нет. На экране все аккуратно. Не перебрать, не переборщить. (Гнев Москвы может вдруг выйти из берегов.) Ну да, да… Глаза печальны… Но ведь война!.. И все же мелькнуло. Ролик повторяли, но с некоторыми вариациями. Ролик был слеплен из разных кусков… Казалось бы, одно и то же, ан нет!.. На какую-то секунду склейка кадров дала сбой. Как бы… Недосмотр монтажа. Мелькнула она — нагая… На столе… Несколько пышное белое тело. Слишком белое для промелька. И два мужика. Голозадые, тощезадые, с приспущенными штанами, идущие к ней… Обычные мужики. Им мало чего перепадало в жизни задаром. И тут же обрыв кадра… Опять она привычно сидит на постели. Опять в ночной рубашке. Опять ее глаза. Несчастная женщина вдруг взглянула прямо в камеру. Глаза в глаза Руслану. Такие молящие… Так явно просящий милосердия взгляд и столь явная нагота едва не подвели Руслана. Женская мелькнувшая нагота… Его голову охватил туман. В паху заныло. Вот-вот и подвела бы мужская слабость. Сглотнув ком и стыдясь, Руслан быстро вышел вон. Поскорее к выходу… Стыдно, но одновременно его переполняло желание. Чертов экран!.. По пути, во тьме Руслан натыкался на продолжающих смотреть… Как они? ведь тоже мужчины? Поразительно!.. В глазах пялящихся на экран — что чеченцы, что московские журналюги — в их глазах не было, не читалось никакого желания, пусть даже низменного. Руслан расталкивал глазеющих мужиков… Ни даже гаденького сладострастия, подсматривающего за позором женщины… Даже житейской похоти не было в их взгляде. Ничего. Пустота… Что за люди!.. Хотя… Хотя в безразличной пустоте их глаз все-таки плавали какие-то алчные точки… или кружочки?.. Ведь кто-то уже брякнул про цену с шестью нолями. Знакомые кружочки!.. Руслан вдруг догадался: в их глазах плавают нолики. Шесть ноликов. Деньги.

Описание жизни на войне захватывает своей реалистичностью. Но в тоже время кажется невозможно понять как можно такое проживать.