Czytaj książkę: «Истории питомца кота Граф и Детектива»
Глава 1.
Конец XIX века. Санкт-Петербург затянут в привычную осеннюю пелену, но на сей раз туман был особенным – густым, молочным, не желавшим рассеиваться даже к полудню. В таком тумане звуки теряли направление, а силуэты приобретали зловещие очертания. Идеальная пелена для преступления.
Тимофей Ильич Бережной, отставной следователь особых дел, сидел в своем кабинете, уставленном книгами и диковинками, и разминал ноющее колено. Напротив, на бархатной подушке, восседал Граф – персидский кот цвета воронова крыла, с глазами, словно два кусочка янтаря, вмурованных в бархат. Его плоская мордочка была невозмутима, лишь кончик пушистого хвоста вздрагивал в такт тиканью маятника на стене.
В дверь постучали. Вошел перепуганный лакей в чужой, явно дорогой ливрее.
– Господин Бережной? Ради Бога, помогите! Барин мой… барин мой исчез. Но он прислал записку. После того, как исчез.
Дело оказалось странным. Барин – молодой коллекционер древностей Алексей Владимирович Рокотов – накануне вечером заперся в своем кабинете-сокровищнице, куда имел ключ только он. Утром комнату нашли пустой. Окна наглухо закрыты изнутри, дверь заперта. Посредине письменного стола лежала записка, написанная его почерком: «Оно нашло меня. Провидец не солгал. Не ищите». А на персидском ковре под столом темнело крохотное пятно – не кровь, а что-то темно-коричневое, липкое, пахнущее ладаном и медью.
Бережной взялся за дело. Граф, как всегда, отправился с ним, восседая на плече, словно живое эполете. В доме Рокотова витала атмосфера страха. Кабинет был настоящей пещерой Али-Бабы: древнее оружие, римские монеты, египетские скарабеи, иконы в окладах. Воздух был густ от пыли и тайны.
Тимофей Ильич осматривал комнату. Граф спрыгнул с плеча и начал свой обход, обнюхивая каждый уголок с видом знатока. Он прошел мимо витрины с греческими амфорами, мимо стеллажа со старинными фолиантами… и вдруг остановился у камина. Тот был старинным, из черного мрамора, с резной фигурой химеры на карнизе. Граф замер, выгнул спину и издал тихое, низкое урчание – не угрожающее, а сосредоточенное.
– Что там у тебя, дружище? – Бережной приблизился.
Кот протянул лапу и осторожно тронул выпуклый глаз химеры. Раздался легкий щелчок, и одна из боковых панелей камина бесшумно отъехала в сторону, открывая узкую, темную щель. Потайная дверь. Запах оттуда шел тот самый – ладан и медь, но теперь к нему примешивалось что-то сладковато-тошнотворное.
Спичка осветила крохотную комнатку-молельню. Стены были завешаны тканью с вышитыми пентаклями и оками Гора. В центре на небольшом алтаре стояла странная статуэтка – человечек с головой ибиса, отлитый из темного металла. Перед ней лежал клочок старого пергамента с рисунком того же божества и надписью на латыни: «Тот, хранитель скрижалей, забирает должное». А у стены, завернутый в плащ, сидел сам Алексей Владимирович. Живой, но с остекленевшим, безумным взглядом. В руке он сжимал кинжал с причудливой рукоятью.
– Он здесь… – прошептал коллекционер, не отрывая взгляда от статуэтки. – Он пришел за скрижалью. Я купил ее у того провидца, но она была не для продажи… Она была ключом. И теперь страж ключа пришел.
Бережной быстро осмотрел помещение. Никого. Но холод в комнатке был неестественным, леденящим кости. Граф же не сводил глаз с угла за алтарем. Его шерсть встала дыбом, а янтарные зрачки расширились, уловив то, что не дано было видеть человеку.
– Что там, Граф? – тихо спросил детектив.
Внезапно тени в углу сгустились, заклубились, приняв форму высокой, сгорбленной фигуры с длинной птичьей головой. Воздух затрепетал. Алексей Владимирович вскрикнул и замер.
Тимофей Ильич, человек науки и факта, почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Но он помнил слова старого друга, оккультиста: «Сущности, привязанные к предмету, черпают силу из веры и страха. Лишите их этой подпитки».
– Граф, – сказал Бережной твёрдо, – познакомься с «провидцем».
Перс сделал шаг вперед. Он не зашипел, не выгнулся. Он просто сел, поднял голову и уставился прямо в то место, где плавала тень с головой ибиса. Его взгляд был не просто взглядом кота. В нем была древняя, невозмутимая уверенность существа, которое видело духов в солнечных лучах и ловило сны на лету. Он смотрел с холодным, почти царственным презрением на эту бесплотную фантасмагорию.
И случилось необъяснимое. Тень заколебалась, словно встретив неожиданное препятствие. Форма ее начала расплываться, терять очертания. В воздухе послышался звук, похожий на отдаленный крик птицы, полный досады и злобы. И всё рассеялось. В комнате стало немного светлее и заметно теплее.
Оказалось, что «провидец» – мошенник-оккультист, продавший Рокотову поддельную «скрижаль Тота», пропитал ее особым наркотическим составом, вызывающим галлюцинации и внушаемость. Потайной ход он знал, планируя «явиться» божеством и выманить у коллекционера деньги за «снятие проклятия». Но он не учел силу самовнушения жертвы и… кота.
Граф же, успокоившись, подошел к статуэтке, равнодушно потерся о нее щекой, а потом вернулся к камину, дав понять, что сеанс окончен. Мистика рассеялась, как тот петербургский туман, оставив после себя лишь простое, пусть и изощренное, преступление.
По дороге домой Бережной нес Графа на руках, почесывая за ухом.
– И как ты понял, что это тень от большой вазы за тканью, а не дух? А? Или понял, что это неважно – дух или не дух, главное, что он нахал и нарушает порядок?
Граф благосклонно мурлыкал, глядя на фонари, зажигавшиеся в вечернем тумане. Он просто делал свою работу – охранял своего человека от всякой нечисти, земной и потусторонней. В старом Петербурге ее всегда хватало.
История появления Графа в жизни Тимофея Ильича Бережного была окутана тем же флером тайны, что и большинство их дел.
Это случилось пять лет назад, в мрачном ноябре. Тимофей Ильич вёл запутанное дело о пропаже редкой инкунабулы из библиотеки одного эксцентричного князя. Подозрение пало на старого переплетчика, жившего на окраине города, в доме, более похожем на лабиринт. Когда Бережной вломился в его мастерскую, его встретил не хозяин – тот уже лежал бездыханный на полу от апоплексического удара, – а тишина, запах кожи, клея и… горящей свечи, упавшей в стопку бумаг.
Вспыхнувший пожар быстро пожирал драгоценные книги. Бережной, откашлявшись, уже хотел отступить, как вдруг услышал жалобный звук из-под развалившегося стеллажа. Среди клубов дыма он разглядел крохотный пушистый комочек угольно-черного цвета. Котенок был так мал, что едва держался на лапах, но не пытался убежать. Он сидел, прижавшись к обгоревшему фолианту в бархатном переплете, и смотрел на Бережного огромными, полными слез и нечеловеческого понимания глазами.
Тимофей Ильич, человек суровый и одинокий, никогда не заводил животных. Но в тот момент что-то дрогнуло. Он схватил котенка, сунул за пазуху шинели и выбрался из горящего дома, чувствуя на груди слабое, трепетное тепло.
Назвал он его Графом почти сразу – за невероятное, врожденное достоинство. Даже будучи слепым котенком, покрытым сажей, тот не жался и не плакал, а лишь тихо мурлыкал, уткнувшись мордочкой в ладонь.
Воспитание было делом своеобразным. Бережной, привыкший к логике и порядку, попытался применить их и к питомцу. Он купил книги по фелинологии (редкость по тем временам), обустроил уголок с мягкой лежанкой, но быстро понял тщетность усилий. Граф спал где хотел – чаще всего на стопке самых важных дел или на пледе у камина. Игнорировал дорогие игрушки, предпочитая гонять по паркету пробку от дорогого коньяка или с важным видом наблюдать за пляской пылинок в солнечном луче.
Но была одна вещь, которая их объединяла – тишина. Тимофей Ильич не был болтлив, Граф – и подавно. Их общение начиналось с наблюдения. Детектив, чья профессия строилась на чтении людей, начал читать кота. Он научился различать оттенки мурлыкания: глубокое и размеренное – «все хорошо»; прерывистое, тревожное – «что-то не так»; тихое, на высокой ноте – просьба или любопытство. Он изучил язык хвоста: легкое подрагивание кончика – сосредоточенность; медленные, веерообразные взмахи – раздражение; высоко поднятый, с загнутым кончиком – чувство превосходства и полного удовлетворения.
Понимание мыслей пришло не через звуки, а через взгляд. Граф обладал гипнотической способностью смотреть прямо в глаза, не отводя взора. И в этих янтарных глубинах Бережной начал улавливать не просто эмоции, а почти что образы. Однажды, размышляя над картой города, пытаясь вычислить маршрут преступника, он поймал на себе пристальный взгляд Графа. Кот сидел на карте, положил лапу на переулок у Сенной площади, а затем медленно перевел взгляд на стоявшую на полке миниатюру корабля. Ассоциация: вода, каналы, бегство. Это навело Бережного на мысль проверить причалы – и там они нашли следы.
Он стал советоваться с котом вслух, излагая логические цепочки. И хотя Граф обычно в ответ лишь умывался или зевал, иногда он совершал действие – подходил к определенной книге, трогал лапой какой-то предмет на столе, смотрел в определенный угол комнаты. Эти «подсказки» часто казались случайными, но Бережной, развив в себе чутье, начал им доверять. Он понял, что кот воспринимает мир иначе: не через логику, а через тончайшие связи запахов, едва уловимых звуков, напряжений в воздухе и, возможно, то, что наука назвать отказывалась – «настроение» пространства, остаточные эмоции, следы прошлого.
Рос Граф, превращаясь из забавного котенка в величественное создание. Его воспитание было взаимным. Граф научил Бережного терпению, тишине и умению слушать не только ушами. Бережной научил Графа (насколько это возможно) понимать некоторые слова-сигналы: «идем», «опасность», «ищи». Но главное, что между ними возникло что-то вроде телепатии привычки. Они понимали друг друга с полувзгляда, с полужеста.
Однажды ночью Бережной проснулся от того, что Граф сидел у него на груди, тяжелый и неподвижный, уставившись в темноту за дверью спальни. В доме не было ни звука. Но по напряжению в мышцах кота, по его абсолютной, звенящей тишине детектив понял: в доме кто-то есть. Он успел схватить револьвер из-под подушки как раз в тот момент, когда дверь бесшумно отворилась.
С тех пор они стали не просто хозяином и питомцем. Они стали партнерами. Граф – молчаливый, проницательный, видящий то, что скрыто, гений интуиции. Бережной – логик, аналитик, переводчик кошачьих озарений на язык улик и фактов.
И когда в туманном Петербурге случалось что-то по-настоящему темное и необъяснимое, они шли на дело вместе – человек с тростью и проницательным взглядом, и его черный перс с глазами древнего духа, восседающий на плече, как живое, мурлыкающее предостережение для любой нечисти.
Глава 2.
Предыстория Тимофея Ильича Бережного была соткана из петербургских туманов, запаха старой бумаги и отголосков далёких странствий.
Он родился в 1840 году, в семье, где сочетались, казалось бы, несочетаемые вещи. Его отец, Илья Фёдорович, был военным врачом, дослужившимся до штаб-лекаря, человеком сугубой науки, материалистом до мозга костей. Мать, Софья Павловна, происходила из обедневшего дворянского рода, чьи корни уходили в глубь русской провинции, овеянной легендами. От неё Тимофей унаследовал любовь к старинным сказаниям, тихим песням и тонкому, почти мистическому чувствованию природы. Детство его прошло между строгими отцовскими учебниками по анатомии и материными историями о домовых, леших и пророческих снах.
Учёба давалась ему легко, но неровно. В гимназии он блистал в логике и истории, но скучал на латыни. Его ум жаждал не просто знаний, а связей между ними – почему битва при Фарсале описана у одних авторов как триумф стратегии, а у других как цепь зловещих предзнаменований? Он рано научился читать между строк и видеть неочевидное.
По настоянию отца он поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Право привлекало его стройностью логических конструкций, но душа тянулась к кафедре истории или даже медицины. Именно на юридическом он впервые столкнулся с криминалистикой – тогда ещё робкой, только формирующейся наукой. Его дипломная работа была посвящена косвенным уликам и психологии преступника, что вызвало скепсис у консервативных профессоров.
Путешествие и война стали для него суровой школой. Получив образование, молодой Тимофей, томимый жаждой увидеть мир за пределами Петербурга, устроился секретарём к дипломату, отправлявшемуся с миссией в Персию. Годы на Востоке перевернули его сознание. Он увидел иной тип логики – не линейной, а причудливой, ковровой, где всё было связано узорами, невидимыми глазу европейца. Он наблюдал, как местные следопыты читали историю по пыли на ковре, по следам на глине, по поведению птиц. Там же, в садах Шираза, он впервые ощутил почтительное, мистическое отношение к кошкам. Старый дервиш, с которым он беседовал о философии, как-то сказал, указывая на спящего на стене перса: «Он ходит по грани. Его глаза – окна, через которые в наш мир смотрит древнее знание. Он видит ветер и помнит тени».
Затем грянула русско-турецкая война 1877-1878 годов. Тимофей Ильич, уже не юноша, отправился на фронт не солдатом, а следователем при полевом суде. Его задачей было расследование мародёрства, диверсий и прочих преступлений в прифронтовой полосе. Там, среди хаоса и крови, его навыки отточились до бритвенной остроты. Он научился выявлять ложь по дрожанию ресниц, читать историю боя по расположению трупов и осколков. Но был и другой опыт. В болгаринской деревне, разорённой башибузуками, он встретил старого серба-чабана, чья собака не просто охраняла отару, а могла по команде искать раненых в кустах и безошибочно отличать своего от чужого по едва уловимому, как утверждал хозяин, «запаху намерения». Это была первая системная встреча с возможностями животных, выходящими за рамки дрессировки.
Возвращение и работа в столичной полиции после войны было логичным шагом. Тимофей Ильич быстро заработал репутацию человека, способного раскрывать самые безнадёжные дела. Он применял методы, казавшиеся коллегам странными: мог часами изучать место преступления в разное время суток, обращал внимание на расположение вещей, на тишину или звуки дома, на поведение домашних животных. Его первым «негласным консультантом» стал не кот, а старый ищейка по кличке Варяг, с которым он работал над делом о контрабандистах. Пёс не просто шёл по следу – он вёл Бережного через лабиринт двориков, явно предвосхищая повороты, словно читал карту в воздухе. Тимофей начал вести дневник наблюдений: «Животное реагирует не на факт, а на аномалию. Нарушение привычного порядка вещей. Оно чувствует напряжение, страх, ложь – как изменение запаха, тока воздуха, тишины».
Но полицейская система с её бюрократией, взятками и нежеланием копать слишком глубоко в итоге стала ему тесна. После громкого дела о коррумпированном высокопоставленном чиновнике, которого Бережной всё-таки вывел на чистую воду, но получил за это выговор «за нарушение субординации», он подал в отставку. Так родился частный детектив Тимофей Ильич Бережный.
Его кабинет стал прибежищем для тех, кому правосудие в официальных мундирах было недоступно или слепо. Он брался за дела странные, пахнущие серой и суеверием, потому что видел за ними вполне земные, хоть и изощрённые, преступления. Его метод окончательно сформировался: железная логика отца-медика, подкреплённая интуицией матери и почти мистическим чувствованием связей, вынесенным из путешествий.
А затем появился Граф. И все разрозненные знания – о персидском почитании кошек, о «запахе намерения» сербской овчарки, о чтении аномалий – сошлись в одну точку. В этом чёрном персе с мудрыми глазами Тимофей Ильич нашёл не питомца, а идеального партнёра. Существо, живущее на той самой грани миров, о которой говорил дервиш, существо, для которого тонкие материи страха, лжи и скрытой угрозы были так же осязаемы, как для человека стул или стол.
Он не «обучил» кота. Он научился у него. Их общение стало квинтэссенцией всего пути Бережного: синтезом науки и интуиции, логики и чувства, строгого петербургского рассудка и древней, звериной мудрости. И когда в дверь кабинета стучался очередной клиент с историей о призраках или проклятиях, Тимофей Ильич спокойно поправлял очки, а Граф, свернувшись калачиком на важнейшем из дел, лишь приоткрывал один янтарный глаз, будто говоря: «Ну что, начнём? Опять эти люди со своими жалкими попытками прикинуться нечистой силой».
Глава 3
Первое по-настоящему запретное дело пришло к Тимофею Ильичу не через парадную дверь, а через чёрный ход, в час, когда приличные люди уже спали. Стук был не в дверь, а в оконное стекло кабинета, выходившее на глухой переулок. На подоконнике, искажённый стёклами, стоял юноша лет восемнадцати, бледный как полотно, в просторной, не по росту, одежде. Его глаза были полны такого животного ужаса, что Бережной, не раздумывая, открыл фортку.
– Вас… вас порекомендовали как человека, который не боится… необычного, – прошептал юноша, не переступая порога. – Я не могу войти. Он узнает.
– Кто узнает? – спросил Бережной, жестом указывая на кресло. Граф, спавший на поленнице у камина, приоткрыл один глаз.
– Тот, кто следит. Тот, кто в зеркалах, – голос юноши сорвался на фальцет. Он судорожно сглотнул. – Меня зовут Павел. Павел Игнатьев. Я был учеником в мастерской Егора Семёновича Вальда, реставратора икон и древностей.
Бережной кивнул, вспомнив имя. Вальд был известен в узких кругах как виртуозный мастер и отчаянный спорщик, отрицавший всякую сакральность за образами, над которыми работал. Говорили, он мог «исправить» лик святого, руководствуясь лишь эстетикой.
– Вальд умер неделю назад, – продолжил Павел. – Официально – разрыв сердца. Но это неправда. Его… забрали. Сквозь зеркало.
История, рассказанная юношей, была бредовой, но детали заставляли насторожиться. Вальд получил на реставрацию старинное венецианское зеркало в раме из черного дерева, испещрённой странными, не то растительными, не то звериными орнаментами. Мастер, известный своим скепсисом, будто бы преобразился. Он заперся с зеркалом в своей внутренней мастерской, куда ученикам доступ был воспрещён. Оттуда стали доноситься странные звуки – не стук инструментов, а тихое бормотание, будто бы он с кем-то разговаривал. А однажды Павел, принеся мастеру чай, заглянул в замочную скважину. Он увидел, как Вальд стоит спиной к двери, лицом к зеркалу, а в его отражении… отражение было иным. Оно улыбалось – широко, неестественно, и губы его отражения шевелились, в то время как сам мастер молчал.
В ночь смерти Вальда Павел услышал из мастерской громкий, дребезжащий звук, как будто рвётся серебряная струна. Ворвавшись внутрь (дверь оказалась незапертой), он нашёл мастера лежащим перед зеркалом. Лицо его было застыло в немом крике, глаза широко открыты, но зрачки были… будто затянуты серебристой дымкой, точно в них отражалось что-то иное. А на холодной поверхности зеркала, еще несколько секунд, пока Павел смотрел, держались и медленно сползали вниз, словно слёзы, две капли густой, чёрной, как чернила, жидкости. Потом зеркало стало просто зеркалом.
С тех пор Павел чувствовал на себе взгляд. Отражение в любой полированной поверхности – в самоваре, в оконном стекле – запаздывало на долю секунды или делало едва уловимые движения само по себе. Он боялся заснуть, боялся оставаться один. Ученики мастерской были распущены, зеркало опечатано полицией как часть имущества, но Павел знал: оно осталось.
Тимофей слушал молча, куря трубку. Когда Павел, закончив, бессильно обмяк в кресле, детектив спросил:
– Что вы хотите от меня?
– Узнать правду! – вырвалось у юноши. – И… может быть, уничтожить его. Зеркало. Пока оно не забрало кого-то ещё. Но полиция… они меня высмеяли.
После ухода Павла, оставившего адрес дешёвой меблирашки, где он скрывался, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Бережной подошёл к своему книжному шкафу и снял с полки потрёпанный том по средневековой символике. Он уже сталкивался с делами, где преступник использовал суеверия как дымовую завесу.
– Ну что, Граф, – тихо сказал он, – похоже на бред испуганного мальчишки? Или в этом что-то есть?
Кот, неведомым образом оказавшийся на столе, сидел прямо перед детективом. Он не смотрел на хозяина. Его взгляд был прикован к темному, полированному до блеска набалдашнику трости, стоявшей в углу. В нём, как в слабом зеркале, отражался потухающий камин и часть комнаты. Граф медленно, с невозмутимым видом, протянул лапу и накрыл эту отражённую часть набалдашника своей мягкой подушечкой. Затем он поднял глаза на Бережного. В них читался не страх, а холодное, аналитическое любопытство и… предупреждение.
Этого было достаточно. На следующее утро Бережной, с Графом на плече, отправился в квартиру-мастерскую покойного Вальда. Официально – как представитель «заинтересованной стороны», желающей оценить оставшиеся инструменты. Полицейская печать на двери мастерской была сорвана, дверь приоткрыта. Внутри царил беспорядок, но не грабительский, а хаотичный, словно кто-то в панике искал что-то. И в центре комнаты, на мольберте, покрытое простынёй, стояло то самое зеркало.
Бережной осторожно сдернул ткань. Зеркало было прекрасно и отталкивающе. Черная рама, холодная глубина стекла. Его собственное отражение казалось чужим, отстоящим где-то далеко. Воздух вокруг был тихим, густым, как в склепе. Граф, сидевший на плече, внезапно напрягся, впился когтями в шинель и издал глухое, предупредительное урчание, никогда прежде не звучавшее. Он смотрел не на зеркало, а в зеркало, и шерсть на его загривке медленно поднималась дыбом.
И тогда Тимофей Ильич, человек науки, скептик, прошедший войну и видевший самые тёмные стороны человеческой натуры, почувствовал это. Холодок не на коже, а где-то внутри, в самой глубине сознания. Ощущение чуждого внимания, тяжёлого, оценивающего взгляда, направленного на него из той самой серебристой глубины. Это не было суеверием. Это был факт, такой же осязаемый, как холод рукояти револьвера в его кармане.
Он накрыл зеркало обратно. Его руки были устойчивыми, но сердце билось чаще. Он понял, что Павел не лгал. И понял, почему дело было запретным. Оно вело в область, где кончалась логика улик и начиналось нечто иное, непознанное, возможно, опасное. Но отступить было нельзя. Он посмотрел на Графа. Кот, не отрывая взгляда от завешенного зеркала, медленно мигнул, словно говоря: «Я здесь. Смотрим вместе».
Так началось их первое общее дело – не о преступнике из плоти и крови, а о безмолвной, холодной аномалии, заключённой в черной раме. Дело, в котором главными уликами стали бы не отпечатки пальцев, а сдвинутая на полмиллиметра пыль, температура воздуха в углу комнаты, поведение пламени свечи и пристальное, неотрывное внимание персидского кота, видевшего то, что было скрыто от человеческих глаз.
В отсутствие Тимофея Ильича, погружённого в расследование, приём клиентов и прочие светские обязанности вершила Анфиса Петровна, его секретарша.
Анфиса Петровна была идеальна во всём, кроме одного: её отношение к Графу. Она обожала его с той безудержной, удушающей нежностью, на которую способны лишь одинокие сердца, отданные на откуп пушистым тиранам. Для неё Граф был не мудрым партнёром детектива, а «кисюней», «лапулей» и «чёрным солнышком».
Как только Бережной скрывался за дверью, в кабинете воцарялся сладкий, приторный голос:
– Ну, кто тут у нас самый пушистый и хорошенький? Иди к тёте, иди!
Граф, восседавший обычно на книжной полке, как сфинкс на пирамиде, при этом медленно закрывал глаза, выражая бездонное, вселенское презрение. Но Анфиса Петровна была неутомима. Она хватала его, усаживала на колени и начинала гладить. Не так, как Тимофей Ильич – почёсывая за ухом или проводя ладонью по спине, уважая личное пространство. Нет. Это были хаотичные, навязчивые тычки пальцами в бока, бесконечные поглаживания против шерсти, от которых его идеальная чёрная шубка вставала дыбом, и тисканья, от которых в янтарных глазах загорался холодный огонь мщения.
Граф терпел. Он был аристократ. Но месть – блюдо, которое подают холодным, а кот – само воплощение этой кулинарной метафоры.
Он разработал целую стратегию мелких, изощрённых пакостей, сводивших Анфису Петровну с ума, но не дававших прямых улик.
Война с документами.
Зная её маниакальную любовь к порядку в бумагах, Граф дожидался, когда она, наконец, отпустит его и засядет за переписку. Тогда он бесшумно запрыгивал на стол и, делая вид, что потягивается, аккуратно смахивал лапой одну-единственную, но ключевую страницу из стопки – например, с адресом клиента или суммой гонорара. Страница падала за шкаф или, что было хуже, в камин (погасший, но пыльный). Поиски выпавшего листа отнимали у бедной женщины часы.
Призрачный хаос.
Анфиса Петровна обожала расставлять всё по линеечке: ручки параллельно, пресс-папье строго по центру, печать слева. Граф, дождавшись её ухода на кухню поставить самовар, проделывал ювелирную работу. Он не скидывал всё на пол. Нет. Он сдвигал печать на сантиметр вправо. Поворачивал ручку перпендикулярно столу. Выдвигал ящик картотеки ровно на ширину лапы. Возвращавшаяся Анфиса Петровна замирала, чувствуя, что «что-то не так», но не могла понять что именно. Её одолевало ощущение сюрреалистичного беспорядка, который сводил с ума своей точечной точностью.
Диверсия с гардеробом.
Анфисе Петровне было за сорок, и она тщательно следила за своим внешним видом, особенно за сложной причёской с сеточкой. Граф изучил её привычку вешать на спинку стула темный, пушистый бюстгальтер «для полноты фигуры». В момент, когда она, склонившись над бумагами, была беззащитна, он бесшумно снимал его со стула и утаскивал под диван. Позже, собираясь домой, Анфиса Петровна с ужасом обнаруживала пропажу и, краснея до корней волос, на четвереньках облазила весь кабинет, в то время как Граф наблюдал за этим с полки, демонстративно вылизывая лапу с видом невинной овечки.
Саботаж еды.
Он никогда не трогал её бутерброды или пирожки напрямую. Это было бы вульгарно. Вместо этого, когда она отворачивалась, он мог легким движением лапы опрокинуть солонку прямо в её чашку с чаем. Или стереть крошки со стола прямо на её колени, стоило ей встать. Однажды он умудрился незаметно стащить и спрятать её любимую серебряную ложечку для варенья. Она искала её неделю, пока Граф «случайно» не скинул её со шкафа грохотом в её присутствии.
Вершиной его искусства стал эпизод с важным клиентом – статским советником, человеком нервным и суеверным. Анфиса Петровна, желая показать уют кабинета, воскликнула: «А вот и наш мистический помощник, котик Граф! Он у нас просто душка!»
И протянула руки, чтобы схватить его.
Граф, сидевший на спинке кресла, позволил ей взять себя. Но в тот момент, когда она прижала его к своей пышной груди, начав своё мерзкое, противное шерсти поглаживание, он сделал то, чего никогда не делал. Он не зашипел, не вырвался. Он просто… обмяк. Повис в её руках как тряпичная игрушка, закатил глаза так, что стали видны только белки, и издал протяжный, душераздирающий стон, как умирающая лира из кошачьего ада.
Статский советник побледнел.
– Батюшки! – воскликнул он. – Да он… одержим? Или это дурная примета?
Анфиса Петровна в ужасе отпустила кота. Граф «бессильно» шлёпнулся на ковёр, сделал несколько конвульсивных вздохов, а затем встал, отряхнулся, смерил её ледяным взглядом и гордо удалился под диван, откуда ещё минут десять доносились тихие, похожие на хохот, звуки.
С тех пор она стала побаиваться. Её «тисканья» стали менее навязчивыми, а взгляд, которым она смотрела на Графа, приобрёл оттенок почтительного страха. Она даже начала советоваться с ним шепотом: «Графушка, голубчик, как ты думаешь, хватит ли нам чернил до вечера?».
Граф, конечно, не отвечал. Он просто сворачивался калачиком на стуле хозяина, благосклонно принимая новое, более уважительное расстояние, которое между ними установилось. Месть свершилась. Порядок (его личный комфорт) был восстановлен.
Отношения Графа и Анфисы Петровны после эпизода с «одержимостью» претерпели тонкие, но значимые изменения. Тиранические ласки прекратились, сменившись почтительным трепетом. И постепенно Анфиса Петровна, женщина наблюдательная (иначе Бережной не держал бы её на службе), стала замечать странности.
Она вела журнал посетителей. И однажды, когда к Тимофею Ильичу записался господин с делом о «пропавшем в полночь портрете прадеда, который, по слухам, был масоном», она, заполняя карточку, уловила на себе пристальный взгляд. Граф сидел на углу стола, неподвижный, как изваяние. Его взгляд скользнул с визитки клиента на её лицо, а потом он медленно, очень выразительно, отвернулся и принялся вылизывать лапу с видом глубочайшего презрения.
– Что, Графушка? Не нравится тебе господин? – робко спросила Анфиса Петровна.
Кот лишь фыркнул, спрыгнул со стола и улёгся на полку за её спиной, откуда его было не видно, но откуда он мог всё слышать. Когда клиент пришёл, он оказался франтом с пустыми глазами и запутанной, пафосной историей, в которой не было ни логики, ни конкретики. Бережной, выслушав, вежливо отказался – дело пахло либо вымыслом, либо желанием привлечь внимание. Анфиса Петровна мысленно отметила: Граф был прав.
Следующий случай укрепил её догадку. Пришла дама в трауре, с историей о том, что её покойный муж являлся ей каждую ночь и указывал на спрятанные в доме «кровавые рубли». Она плакала, театрально заламывала руки. Анфиса Петровна, тронутая, уже готова была записать её на приём, как вдруг заметила, что Граф, обычно избегающий её близости, подошёл и уселся у её ног. Не на её юбку, а рядом. И начал мурлыкать. Но мурлыканье было каким-то… насмешливым. А его взгляд, устремлённый на даму, был холодным и оценивающим. Когда дама, вытирая слёзы, выронила из муфты не траурный, а ярко-алый платочек, Граф издал короткий, тихий звук, похожий на «брррр», и отошёл прочь. Анфиса Петровна, осмелев, стала задавать уточняющие вопросы. История дамы начала рассыпаться, и в итоге она, смущённая, ретировалась. Оказалось, она была актрисой из бедной труппы, наслышанной о щедрости детектива и желавшей разыграть драму для денег.
