Czytaj książkę: «Жестокий развод. Кровная месть»

Глава 1

Эта ночь запомнится моей семье надолго. Мы все проснулись от крика матери внизу.

Подскочив с кровати, я практически кубарем скатываюсь вниз, где застаю родителей и брата в гостиной. Остановившись на последней ступеньке, не решаюсь сойти вниз, застигнутая врасплох диалогом.

– Я убил его.

От слов брата мои внутренности покрываются коркой льда. Рука непроизвольно взлетает в груди, за которой сердце пропускает удар.

Мама ахает и опускается на диван, как подкошенная.

Я вдруг начинаю остро ощущать происходящее вокруг. Ночь. На улице хлещет дождь. Мой брат с синяками и ссадинами на лице, промокший насквозь, стоит в центре гостиной с опущенной головой.

Мой любимый Хасан. Мой защитник. Сейчас он выглядит измотанным и непривычно напуганным.

– Кого… – выдаю хрипло и теряю голос. Спускаюсь с последней ступеньки и замираю. На ноги как будто гири привязали. Не могу двигаться. – Хасан, кого ты убил?

– Шира Сулейманова, – не поднимая головы, отвечает брат, а у меня внутри все обрывается.

Шир – младший брат Имрана Сулейманова. Грозы всей страны. Самого жестокого и страшного из людей. Человека, для которого жизни других людей ничего не значат. И Шир был его единственной семьей. Единственным кровным родственником, оставшимся в живых после того, как одна из семей объявила им кровную месть. Больше от той семьи не осталось ничего. А от Сулеймановых – только Шир и Имран. А теперь и вовсе только старший брат.

– Как это случилось? – спрашивает папа таким голосом, что у меня по коже прокатываются мурашки. Каким-то глухим, загробным.

Обычно отец говорит намного увереннее и жестче. А тут словно из него выкачали жизнь.

– Возле ресторана была потасовка. Я даже не видел, что это Шир. Я ударил всего раз, клянусь! Но он неудачно упал. Ударился виском о камень. Скорая пыталась спасти, но… Отец, я пойду к Имрану. Покаюсь. Может, он оставит в живых остальных.

– Нет! – рявкает тот в ответ. – Мы пойдем вместе, как положено. По традициям.

– Куда?! – вскрикивает мама, пытаясь подняться, но ноги подкашиваются, и она обрушивается на диван. – Он убьет вас всех, а потом и за маленьким Алифом придет! Горе нам! – подвывает она и раскачивается из стороны в сторону. – Ой, горе! Просила тебя жена, не ходи! Не ходи!

– Лейла! – рявкает на нее папа.

– Что случилось? – по ступенькам, придерживая большой живот, спускается беременная жена моего брата, а у меня сердце кровью обливается. – Хасан! Хасан, что случилось?

– Джума, – выдает он сдавленным голосом. – Девочка, все хорошо.

Обнимая свой семимесячный живот, она торопится к мужу. Хватает его за щеки и заставляет поднять голову, чтобы он посмотрел на нее.

– Я же просила, – злится. – Ох, Хасан. Опять подрался? Да когда же это уже закон…

– Молчи, – строго перебивает ее брат. – Не смей так со мной разговаривать.

– А как? – не унимается она. – Ты скоро второй раз отцом станешь, а все никак…

– Я Сулейманова убил, – выдает он, а она испуганно пятится. – Шира.

– О, Аллах, – выдает она хрипло. – Хасан, он же…

– Я завтра пойду к Имрану. Ты остаешься дома. Сидишь с сыном и не высовываешься. Отец защитит тебя, когда я… когда меня…

– Фаттах! – в дом врываются мои дяди со своими женами. – Фаттах, это правда?

В доме начинается сумасшествие. Мужчины уходят в кабинет отца. Женщины подвывают.

Все знают, что грозит нашей семье.

Все знают, что Имрану Сулейманову будет недостаточно убить моего брата. Он захочет всех мужчин семьи.

Кровную месть.

Вот что может успокоить его ярость.

Возможно, захочет не только мужчин убить, но и женщин.

Как же страшно! Меня всю трясет от ужаса.

Я же понимаю, что пройдет совсем немного времени, и Имран обрушит на нашу семью небо. Он растерзает нас всех. Никто не умрет быстрой смертью. Сулейманов не позволит. Он захочет, чтобы мы все погибали в муках.

В мои ноги врезается малыш Алиф, и я вздрагиваю.

Больше всего жалко его и нерожденного малыша брата. Они не заслужили такую судьбу! Не обязаны расплачиваться за грех своего отца. А они будут, если Имран решит, что без этого искупления не будет.

Наступления утра все ждут с содроганием.

В доме становится все тише и тише, пока не затихает все настолько, что кажется, будто он опустел. Но я точно знаю, что в кабинете папа, мой брат, дяди и их сыновья. А в гостиной – все женщины семьи.

Даже маленький Алиф притих, словно чувствуя, что совсем скоро нашей семьи может не стать.

Джуму накачали успокоительным. Ей стало плохо в какой-то момент, так что ей дали таблетки, и теперь она отдыхает в комнате для гостей на первом этаже. На второй ее не пустила я, чтобы не упала с лестницы, если закружится голова.

После обеда папа идет посмотреть, когда закончатся похороны. После этого возвращается мрачнее тучи.

– Приехали… партнеры Сулейманова, – говорит он. – Такое ощущение, что все бандиты страны стеклись в наш город. Идем, – добавляет, и все мужчины разом поднимаются.

Снова в доме плач и крики. Из гостевой выходит Хасан. Белый, как полотно.

Я обнимаю папу, братьев, а потом и Хасана. Так крепко сжимаю его в объятиях, как будто хочу раствориться в брате, чтобы он взял меня с собой.

Слез нет. Я не проронила ни одной. От напряжения не могу плакать. Только горло дерет и трясет всю.

– Позаботься о них, – хрипло говорит брат. – О маме и моей семье. Камила, только на тебя могу надеяться, если мы не вернемся.

– Будь уверен, Хасан. Но я молю Всевышнего, чтобы это не понадобилось.

Брат сжимает побелевшие губы и кивает.

После ухода мужчин в доме снова все стихает. Только мама тихонько всхлипывает, раскачиваясь из стороны в сторону, и шепотом читает молитвы.

Больше нам ничего не остается. Только умирать от страха и читать молитвы. Еще надеяться на человечность Имрана Сулейманова, но эта надежда совсем крохотная, учитывая его репутацию.

Больше всего я боюсь того, что вместо наших мужчин приедет машина и свалит тела перед воротами. Почему-то именно так мне представляется исход этой встречи со страшным человеком.

Когда я слышу, как щелкает калитка, вскакиваю с дивана и бегу к входной двери. Внутри все вибрирует так, что я задыхаюсь.

Распахиваю дверь и смотрю в сторону калитки.

Наши мужчины возвращаются. Они заходят во двор и в полной тишине пересекают его на пути к дому. На моем лице расцветает улыбка.

Не будет кровной мести! Он принял их извинения! Понял, что Хасан убил его брата ненамеренно.

Вот только когда брат поднимает взгляд, меня окатывает ледяной волной.

– Не принял, – тихо произносит он и проходит мимо.

А я оседаю по стене на пол.

Это конец…

***

– Три дня, – говорит отец в гостиной. Хоть он произносит это тихо, я все равно хорошо слышу его. Каждое слово звенит у меня в ушах. – Через три дня он примет решение. А пока в его доме люди, которые пришли почтить память Шира, он не будет ничего делать и встречаться с нами.

– Ну вы на колени-то встали? – спрашивает тетя Майсарат.

– Встали, – кивает отец. – Он прогнал нас. Сказал, что три дня не будет ни с кем разговаривать.

В этот момент я слышу шум двигателей и, вскочив на ноги, тороплюсь к окну. Мои глаза становятся просто огромными, когда я вижу, как напротив нашего двора останавливаются несколько угрожающего вида черных джипов с тонированными стеклами.

Внутри все холодеет, если там еще осталось что-то теплое.

Я жду, кто выйдет из машин, но ничего не происходит.

– Папа, – выдаю сдавленным голосом.

Он встает рядом и, сжав челюсти, смотрит на улицу.

– Люди Сулейманова. Следят, чтобы мы не сбежали. Как будто от него возможно убежать.

С этого момента моя семья ставит жизнь на паузу. Джума с братом почти не выходят из гостевой комнаты. Только чтобы поесть и попросить меня присмотреть за племянником.

Я даже не представляю себе, что испытывает моя невестка, зная, что в любой момент ее мужа может не стать. У меня сердце разрывается, а она вообще, наверное, умирает внутри.

Мама с тетками готовят, сидят на диване в гостиной или во дворе на скамейках. И постоянно молятся. Мне кажется, без остановки.

Мужчины делают вид, что занимаются привычными делами, но по факту просто бродят из угла в угол. Мрачные, с тяжелыми взглядами.

А я…

А меня уже нет.

Если Сулейманов заберет наших мужчин, мы пропали.

Кто возьмет меня в жены? Кому я буду нужна?

Конечно, не это пугает больше всего, а возможная потеря близких. Но и это тоже.

Вечером второго дня я смотрю на свою семью, собравшуюся за большим столом. Все молча едят свой ужин. Никто не смотрит друг на друга. Все настолько погружены в свое горе, что не замечают малыша Алифа, который слепил из хлеба лошадку. В обычный день его бы ругали за то, что играет с едой. А сегодня никому нет до этого дела.

К тому же, если Сулейманов решит расправиться со всей семьей, то Алиф больше никогда не слепит лошадку. Пусть хоть сейчас наиграется.

Внутренности сжимаются так сильно, что снова тяжело дышать. И кусок в горло не лезет.

Тихо благодарю за ужин и, встав, выношу остатки еды отцовским собакам.

На улице снова хлещет ливень. Словно природа оплакивает наше семейное горе. Рыдает вместе с нами.

Остановившись под крыльцом с пустой тарелкой, смотрю в грозовое небо.

Почему-то подумалось об Имране Сулейманове. Но не как о чудовище, каким его знает весь Кавказ. А как о мужчине, оставшемся в этом мире одиноким. Без единого родственника. Без единой женщины в семье. Даже оплакать его потерю некому.

Идея, которая приходит мне в голову, буквально пролетает в мыслях кометой. Сердце, которое едва стучало эти дни, вдруг начинает так быстро тарахтеть, что меня начинает трясти. Хватаюсь за опору крыльца и часто дышу, глядя на лужу, в которую с сумасшедшей скоростью влетает дождь.

Может, если с ним разделить его горе… если поддержать его… оплакать его брата вместе с ним… Может, тогда он смягчится?

Ну не может же такого быть, что в человеке нет ничего живого. Никаких чувств и эмоций, кроме слепой ярости. Наверняка он чувствует и боль утраты, и скорбь. Просто их ему не с кем разделить.

Я сама боюсь своих мыслей и того, что могу сделать.

Колеблюсь.

И с ужасом жду завтрашнего дня. Потому что завтра решится судьба моей семьи.

А что, если я могу решить ее уже сегодня?

Что, если мой поступок поможет отвести беду от нашего дома?

Папа меня, конечно, не отпустит. Поэтому я должна пойти сама. Тайно.

Последним аргументом для меня становится Алиф. Я заглядываю в окно. Племянник скачет хлебной лошадкой по подоконнику. Увидев меня, он улыбается своей лучистой улыбкой и машет ручкой.

Я тоже тяну улыбку. А потом прикладываю палец к губам, показывая малышу, что он должен вести себя тихо. Алиф улыбается шире и с готовностью кивает. Для него это игра, а с ним уже давно никто не играл. Конечно, он с радостью согласится на это.

Оставив на пороге тарелку, прямо в домашнем платье, платке и с наброшенным на плечи отцовским пиджаком я выпрыгиваю под дождь. Оббегаю дом с другой стороны и выскакиваю через вторую калитку. Пробегаю между домами и вырываюсь на ту улицу, где стоит особняк Сулейманова. Замираю на пару секунд.

Огромный дом за темными воротами сейчас выглядит еще более зловещим, чем днем. В нем не горит свет. Только, кажется, пара окон на первом этаже, но отсюда плохо видно. И он возвышается, как мрачный памятник горя, которое в нем случилось.

Если простою еще хоть минуту, точно не решусь сделать то, что собиралась. А я должна. Если есть хоть крохотный шанс на то, что я смогу спасти свою семью, я сделаю это. Переступлю через свой страх. Отброшу гордость и сделаю это.

Срываюсь с места и несусь через дорогу. За пеленой дождя не видно ничего, и я не замечаю несущейся на меня машины.

Вскрикиваю, когда слышу визг тормозов.

Останавливаюсь, как вкопанная, и бампер огромного черного джипа легонько толкает меня в бедра, после чего машина полностью останавливается.

Из салона вырываются огромные мужчины и рвутся ко мне.

– С ума сошла?! – кричит кто-то. – Мы могли убить тебя! Глупая баба! Пошла прочь с дороги!

Среди этих мужчин мелькает лицо Имрана Сулейманова, и я, недолго думая, падаю на колени.

Глава 2

– Это что за перформанс? – громыхает надо мной голос, от которого внутренности скручивает в тугой жгут.

– Кажется, это дочка Гиреевых.

Кто-то хватает меня за подбородок и грубо задирает голову вверх.

Я щурюсь, потому что дождь теперь хлещет прямо в лицо. Но даже сквозь крохотные щелочки мне удается рассмотреть суровое, мрачное лицо человека, который прошивает меня острым, как бритва, взглядом.

Имран Сулейманов…

Человек, от которого зависит жизнь целого рода Гиреевых.

– Зачем под машину бросилась? – громыхает он, а я опять сжимаюсь.

– Я не бросалась, – отвечаю дрожащим голосом.

– Что? – переспрашивает.

– Не бросалась, – повторяю.

– Не слышу ничего. Проваливай с дороги. Парни, уберите ее, – командует, отпуская мой подбородок, и идет к машине.

Меня подхватывают с двух сторон и вздергивают на ноги.

– Подождите! Имран Султанович! – кричу, срывая голос. – Постойте! Я к вам шла!

Он притормаживает и оборачивается. Смеряет меня взглядом.

Светлое платье облепило ноги, волосы повисли сосульками вдоль лица. Пиджак отца насквозь промок. Наверняка я выгляжу жалко. Но я и не красоваться сюда пришла.

– Выслушайте меня, – прошу.

– Напрасно пришла. Я с женщинами не буду обсуждать убийство моего брата, – еще мрачнее выдает он.

Снова разворачивается, чтобы уйти, а меня накрывает отчаянием. Я могу сейчас упустить единственный шанс на спасение моей семьи.

Рвусь из хватки двух амбалов.

– Прошу вас! Умоляю! Имран… Имран Султанович! Просто послушайте! Вы захотите услышать то, что я скажу! – выкрикиваю последний аргумент.

Он уже открывает дверцу, но задерживается на секунду.

Кивает своим громилам, и те оттаскивают меня в сторону.

– Пожалуйста! – срываю голос, глядя на то, как Сулейманов садится в машину, захлопывает дверцу, и джип трогается с места. – Послушайте! Всего пару минут! Ну что вам жалко?!

– Да не ори ты, – говорит один из амбалов. – Он согласился принять, идем.

– Правда? Согласился? Как вы знаете? – спрашиваю, когда меня волокут к воротам, через которые заводят в огромный двор.

Справа в вольерах рвут глотки доберманы.

Слева домик с охраной, возле которого стоят двое вооруженных людей. От вида пистолетов на их поясе у меня волоски на теле встают дыбом.

Двор у Сулейманова красивый. Везде подсветка фонарей и фонариков. Огромная территория засажена деревьями и кустами, между которыми вьются мощеные дорожки. От ворот до дома и к большому въезду в гараж ведет широкая дорога.

Машина Сулейманова останавливается у самого крыльца, и из нее выходит хозяин дома. Не бросив на меня даже мимолетный взгляд, он заходит в огромный особняк, и джип тут же отъезжает.

Меня подводят ко входу. Распахивают дверь и заводят в дом.

О том, что здесь кто-то умер, свидетельствует только гнетущая, тяжелая тишина. Не знаю, как до этого ощущался дом Сулейманова, но сейчас он напоминает склеп, в котором похоронили не только человека, но и надежду. От этого внутренности сковывает холодом, и я начинаю дрожать сильнее, чем под дождем.

Меня тащат по первому этажу мимо просторной и на удивление светлой гостиной. Несколько шагов по коридору, и один из амбалов стучит в дверь.

– Заходи, – короткая команда с той стороны, и меня заводят в просторный домашний кабинет.

Стены черные, а мебель коричневая. Мрачное место под стать своему хозяину, который сидит в огромном черном кожаном кресле и смотрит на меня без единой эмоции.

Меня останавливают в центре помещения и наконец отпускают. Сулейманов кивает, и амбалы скрываются за дверью, тихо прикрыв ее за собой.

Имран молча смотрит на меня. Практически не моргает и не дышит.

Напряжение, которое витает в кабинете, могло бы питать города. Я чувствую его каждой клеточкой своего измученного страхами тела.

– Помолчать пришла? – наконец нарушает тишину Сулейманов.

– Простите, я… просто… Мне очень страшно, – признаюсь и чувствую, как лицо сначала бросает в жар, а потом от него отливает вся кровь. Щеки мгновенно становятся ледяными.

– Ты долго будешь заливать мой ковер? Я жду. Зачем пришла? Если просить за брата, можешь проваливать.

– Имран… Султанович, – хрипло произношу. – Я сожалею о вашей потере. – Он вздыхает так, будто я его чертовски сильно утомила. – Знаю, что некому разделить с вами вашу боль. Позвольте мне это сделать. Поделенная надвое ноша переносится легче. Я даже не представляю себе, что вы сейчас испытываете. Но я чувствую вашу боль. Вся моя семья ее чувствует и скорбит вместе с вами.

Он крепко сжимает челюсти, его взгляд становится тяжелее и острее. Что-то подсказывает мне, что я начинаю его серьезно злить. Может, не стоит упоминать о семье?

– Я могу помочь вам справиться с болью, – продолжаю, еще немного смягчив голос.

– Каким образом? – вдруг спрашивает он. – Может, ты дружна с шайтаном и попросишь его вернуть моего брата?

– Нет, – качаю головой. – Но я… могу быть рядом. Вы можете говорить со мной. Делиться своей болью. Я уже молюсь за вашего брата. Но могу оплакать его за вас.

Он криво усмехается. Зло. С жестокостью во взгляде.

– Оплакать? Разве слезы вернут Шира? Разве твое появление в моем доме его вернет?

– Нет, – отвечаю глухо, – не вернет. Он в лучшем из миров. Аллах позаботится о его душе. А я… позвольте мне позаботиться о вашей. Убийство моей семьи вам тоже не вернет брата. Но я смогу облегчить вашу боль.

Понимаю, что пока говорю, он слушает и не прогоняет меня. А значит, все это время мои надежды спасти родных все еще живы. Надо продолжать говорить. Надо не замолкать.

– Имран… – произношу и проглатываю его отчество. Знаю, что могу поплатиться за такую фамильярность, но все же продолжаю и делаю пару осторожных шагов в его сторону. – Вам очень больно. Даже если вы скрываете от всего мира, как сильно болит сердце и как горит душа, я точно знаю, что больно. Но знаете, как говорят? Кто не делится бедой, от нее не избавится. Поделитесь со мной. Я умею слушать. – Еще пара шагов. Темно-синие глаза прошивают меня до дрожи. Но я не останавливаюсь. – Я могу выслушивать вас. Столько, сколько вам понадобится. В любое время суток. Я могу стать тем человеком, который поможет вам пережить это горе.

– А взамен ты хочешь, чтобы я оставил в живых ваших мужчин, – констатирует он.

Я несмело киваю, не сводя с Сулейманова взгляда.

– Их смерть не вернет Шира.

– Его ничто не вернет. Зато их смерть удовлетворит меня. Это будет гарантией того, что поганый род, убивший моего последнего родственника, не продолжится.

В голове сразу всплывает личико Алифа и его улыбка, которую я видела минут пятнадцать назад, когда он игрался хлебным мякишем. Внутренности снова скручивает так, что нечем дышать.

– Прошу вас, – выдаю сдавленно. – Я сделаю что угодно. Только не убивайте их. Умоляю вас.

Сулейманов прищуривается и пару минут молча смотрит на меня.

А я не дышу.

Пусть он услышит меня! Пусть найдет в моей компании утешение!

Но его следующие слова убивают всякую надежду:

– Пошла вон из моего дома.

Глава 3

– Прошу вас! – выкрикиваю и бросаюсь к разделяющему нас столу. – Имран Султанович! Я на все согласна! Пожалуйста!

Он смотрит на меня без единой эмоции.

– Алим! – рявкает, и в кабинет заходят громилы.

Он кивает, и меня снова хватают за руки. Волокут на выход, а я продолжаю смотреть в лицо жестокого мужчины.

– Ты никогда не будешь счастлив, если убьешь мою семью, Имран Сулейманов! – выкрикиваю в отчаянии. – Убийства не вернут тебе семью! Род Сулеймановых умрет вместе с тобой!

Дверь кабинета хлопает, и меня тащат на улицу.

Там буквально вышвыривают на улицу и с грохотом захлопывают калитку.

Я падаю прямо в лужу на колени. Больно ударившись, всхлипываю, а потом поднимаюсь и плетусь домой.

Надежда, которая ожила во мне, когда меня заводили в этот мрачный особняк, умерла с жестокими словами Сулейманова.

Завтра в это же время мы будем оплакивать своих мужчин.

Завтра моя жизнь закончится.

Завтра прервется род Гиреевых.

Всевышний, как же больно! Как горит внутри! Как хочется умереть вместе с мужчинами нашей семьи. Потому что смысла дальше жить нет.

Захожу в дом, и ко мне бросается тетя.

– Аллах, ребенок, где ты была? Ты насквозь промокла!

– Во дворе, – выдаю потухшим голосом и плетусь наверх, чтобы принять душ и переодеться.

Горячие струи воды, омывающие мое тело, не помогают оттаять моим внутренностям. Такое ощущение, будто у меня в груди глыба льда, и она больше никогда не растает. Меня всю трясет так сильно, что зуб на зуб не попадает.

Вот и все…

Больше никакой надежды нет.

Мужчины ходили, Сулейманов их прогнал.

Я ходила, он и меня вышвырнул из своего дома.

Будь он проклят! Его род оборвется на нем, а он думает о том, как истребить еще больше людей!

Как можно быть настолько жестоким? Особенно в трауре! Он же понимает, что завтра у меня внутри поселится такая же пустота, какую сейчас ощущает он.

Но какое дело всесильному Сулейманову до того, что чувствует какая-то девушка? Плевать ему на чувства других людей. Он и сам едва ли испытывает хоть половину того, что уже ощущаю я, притом что мужчины нашей семьи еще живы.

Выхожу из душа с твердым намерением провести эту ночь с семьей. Завтра такой возможности уже не будет. Никогда больше не будет. От этой мысли внутренности сжимаются.

Вытершись, быстро сушу волосы, одеваюсь и спускаюсь вниз.

Вся семья сидит в гостиной. Ведут тихие разговоры о всяких мелочах. О подорожании мяса, о том, что Исмаиловы удачно выдали младшую дочь замуж, а старшая находится на грани развода. О собаках, новой машине нашего мэра и ценах на продукты.

Если не знать, что над семьей нависла смертельная угроза, можно подумать, что наша жизнь никак не изменилась. Только голоса стали тише. Обычно когда собирается вся семья, у нас в доме намного громче.

– Камила, иди сюда, – зовет меня папа, встав со своего кресла. – Пойдем, дочка, на пару слов.

Он заводит меня в свой кабинет и закрывает дверь. Подводит к сейфу и вручает ключ.

– Мама… когда все случится, ни она, ни Джума не будут в состоянии думать. Я полагаюсь только на тебя. Позаботься о них и о маленьком Алифе. Если, конечно, Сулейманов оставит его… Гм, – прочищает горло, и я вижу, как по его лицу пробегает тень. – В сейфе документы на дом и машину. Деньги. Не так много, как я хотел бы оставить, но они есть. Забирай все и уезжайте. Сразу после похорон, слышала? Не задерживайтесь тут. Спрячь Джуму. Она может носить сына. Надеюсь, у Сулейманова хватит чести не убивать женщин. Потом продай дом и машину. Этого должно хватить на первое время. Не возвращайтесь сюда никогда. Слышала, Камила? Никогда.

– Хорошо, папа.

– Я знаю, что тебе тоже будет больно, – вздыхает он. – Но не забывай, что мы отправимся в лучший из миров. И умрем как положено мужчинам.

Я бросаюсь к нему, и он крепко сжимает меня в объятиях.

И только сейчас меня прорывает. Слезы нескончаемым потоком льются по щекам, пока я надрываюсь рыданиями, а папа гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее. Я сжимаю его так крепко, что, кажется, сейчас сломаю ему ребра.

Не знаю, сколько времени мы проводим в его кабинете, но выходим оттуда уже практически под утро. Семья так и продолжает сидеть в гостиной, попивая чай и обсуждая всякую чушь.

У меня адски пульсирует в висках, так сильно я наревелась.

Мы снова присоединяемся к остальным членам семьи и сидим так почти до рассвета.

День начинается с молитвы, как и каждый предыдущий. Но от осознания, что для наших мужчин этот день может стать последним, разрывает душу на части.

Никто не завтракает. Даже кофе никто не делает. Мужчины тихо переговариваются, собираясь пойти на верную смерть. Женщины тихо подвывают.

А я как будто превратилась в каменную статую. Смотрю на все происходящее отстраненно, словно наблюдаю за съемками фильма. В голове никак не укладывается, что все это происходит наяву. Что это не дурной сон и не чья-то жестокая шутка.

Когда мужчины уже твердо намерены идти, в доме начинается крик и истерики женщин. Мы опять все обнимаемся и прощаемся. Все как три дня назад, только на этот раз еще страшнее. Тогда мы отправляли мужчин просить прощения, а теперь отправляем на смерть, зная, что видим их живыми в последний раз.

– Сулейманов! – выкрикивает кто-то, и в гостиной мгновенно повисает тишина. – Там стоит Сулейманов.

Двоюродный брат тычет пальцем за окно. Отец торопится к двери и распахивает ее.

– Фаттах! – ревет мама раненным зверем. – Не ходи! Фаттах!

– Имран Султанович, – сухо произносит отец. Сулейманов что-то отвечает. – Проходите, – говорит отец таким голосом, что у меня звенят внутренности.

Вся семья отступает назад в гостиную, когда в наш дом заходит это порождение ада. У нас просторная гостиная, но Сулейманов занимает собой, кажется, чуть ли не половину пространства. И воздуха в помещении мгновенно перестает хватать.

Все замирают в молчаливом ожидании. Смотрят на визитера.

А он обводит взглядом каждого присутствующего, пока тот не останавливается на мне.

– Вчера ночью в мой дом пожаловала гостья, – говорит он, не сводя с меня тяжелого взгляда. – Ваша дочь.

Мама ахает. Все сразу смотрят на меня, а я, не моргая, – на Сулейманова.

– Имран Султанович… – начинает отец.

– Отдайте мне ее в жены, и будем считать, что наш конфликт улажен, – выдает он, а у меня практически подкашиваются ноги.