Czytaj książkę: «ВТОРАЯ ДУЭЛЬ»
ПРОЛОГ. ВТОРОЙ ВЫЗОВ
Снег начался после четырёх и к вечеру успел сделать Петербург тише.
Он лежал на карнизах, забивал щели между булыжниками, белел на чёрных крышах экипажей и медленно превращался под копытами в серую кашу. Возле Фонтанки извозчики ругались вполголоса, лошади тяжело переступали в мокром месиве, а редкие прохожие шли быстро, втянув головы в поднятые воротники.
Пётр Николаевич Архаров вышел из кареты за квартал до назначенного места.
Ему было пятьдесят семь. Когда-то он служил в гвардии и там познакомился с Александром Ратниковым, который был моложе его почти на шестнадцать лет. Сначала Архаров относился к нему как старший офицер к способному, слишком уверенному в себе молодому товарищу. Позднее между ними возникла дружба — не та, при которой люди ежедневно бывают друг у друга, а более редкая и, возможно, более прочная: они могли не видеться месяцами, но каждый знал, что в действительно серьёзном деле вправе прийти к другому без приглашения.
В молодости Ратников дрался слишком часто.
Архаров несколько раз был его секундантом и дважды сумел закончить дело примирением ещё до того, как противники взялись за пистолеты. Ратников тогда ворчал, что Пётр Николаевич портит ему репутацию.
Архаров отвечал:
— Я стараюсь сохранить вам жизнь достаточно долго, чтобы вы успели испортить её самостоятельно.
В 1772 году примирить Ратникова с Григорием Вяземцевым не удалось.
Архаров стоял возле него и в тот день.
Поэтому, когда пятнадцать лет спустя ему сообщили, что кто-то снова расспрашивает о той дуэли и прежде всего о Ратникове, он пришёл на встречу.
— Ждать здесь? — спросил кучер.
— Нет. Езжай домой.
— А обратно?
— Найду извозчика.
Кучер посмотрел на снег.
— В такую погоду?
Архаров сунул ему монету.
— В такую погоду люди тоже хотят есть.
Кучер пожал плечами, тронул вожжи, и карета медленно ушла вдоль улицы.
Архаров постоял несколько секунд, слушая удаляющийся стук колёс.
Ему было пятьдесят семь, и последние десять лет он особенно ценил две вещи: тёплый дом и отсутствие необходимости куда-либо идти после наступления темноты.
Сегодня пришлось отказаться от обеих.
Он повернул к Фонтанке.
Дом, возле которого ему назначили встречу, стоял немного в глубине. Первый этаж занимала закрытая на зиму лавка, над ней темнели четыре окна. У ворот горел фонарь.
Человек ждал под аркой.
— Вы один? — спросил он.
— Если бы был не один, вы бы уже ушли.
— Возможно.
Архаров подошёл ближе.
Лица собеседника почти не было видно. Высокий воротник закрывал подбородок, шляпа была надвинута на глаза.
— Ваше письмо меня не обрадовало, — сказал Архаров.
— Оно и не должно было.
— Тогда зачем вы его написали?
Человек оглянулся на улицу.
— Потому что снова спрашивали о семьдесят втором годе.
Архаров перестал улыбаться.
— Кто?
— Люди, которых я предпочёл бы больше никогда не видеть.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Архаров несколько секунд смотрел на него.
— Пятнадцать лет никто не вспоминал об этой истории.
— Вспоминали. Просто не при вас.
— Обо мне спрашивали?
— Нет.
— О Вяземцеве?
Человек помедлил.
— О Ратникове.
Архаров едва заметно нахмурился.
Из темноты улицы донёсся звон колокольчика. Проехали сани.
— Что именно хотели знать?
— Где живёт. С кем встречается. Стреляет ли ещё. Бывает ли в офицерских клубах. Поддерживает ли старые знакомства.
— Кто спрашивал?
— Я уже сказал.
— Вы сказали, что боитесь назвать имя.
— Это несколько иное.
Архаров усмехнулся.
— В моём возрасте различие между осторожностью и трусостью становится особенно хорошо заметно.
Человек не обиделся.
— В вашем возрасте, Пётр Николаевич, следовало бы особенно хорошо различать трусость и желание дожить до утра.
Архаров хотел ответить, но промолчал.
Собеседник подошёл ближе.
— Предупредите Ратникова.
— О чём?
— Пусть не принимает никаких вызовов.
Архаров покачал головой.
— Вы плохо его знаете. Александр Сергеевич уже пятнадцать лет не дерётся.
— Вы хорошо его знаете?
— Достаточно, чтобы несколько раз стоять рядом с ним под чужим пистолетом.
— Тогда тем более предупредите.
— Почему сами не можете?
— Потому что вам он поверит.
Архаров посмотрел внимательнее.
— А вам?
— Мне не должен.
— Теперь это начинает мне не нравиться.
— Оно и раньше не должно было вам нравиться.
— Что случится, если Ратников просто откажется?
— Не знаю.
Человек сказал это слишком быстро.
Архаров заметил.
— Лжёте.
Собеседник промолчал.
— Вы знаете, — продолжил Архаров. — И именно поэтому пришли ко мне.
— Предупредите его сегодня.
— О чём?
— О том, чтобы он ничего не принимал, пока не поймёт, что именно ему предлагают.
— Вы говорите о дуэли?
— Я говорю о вызове.
— Это разные вещи?
Человек не ответил.
Архаров сделал шаг к нему.
— Послушайте. Ратников мне не сын и не младший брат. Он взрослый человек, который большую часть жизни успешно сопротивлялся чужим советам. Если вы хотите, чтобы я его остановил, мне понадобится не загадка, а причина.
Человек тихо произнёс:
— Старые счета иногда предъявляют дважды.
Архаров нахмурился.
— Что это значит?
Но человек уже отступил в глубину арки.
— Постойте.
Тот остановился.
— Если хотите, чтобы я вам поверил, дайте мне хоть что-нибудь.
После паузы человек сказал:
— Вспомните, кто находился возле Вяземцева после выстрела.
— Врач. Его слуга. Несколько наших людей.
— Не только.
— Кто ещё?
— Вот это и вспомните.
Он повернулся и исчез во дворе.
Архаров не пошёл следом.
Несколько секунд он стоял под аркой, глядя в темноту.
Потом медленно вышел на улицу.
Снег усилился.
До дома он добрался около семи.
Слуга снял с него мокрое пальто.
— Ужин подавать?
— Через полчаса. И принеси бумагу.
— В кабинет?
— Да.
Архаров поднялся наверх.
В кабинете было тепло. В камине потрескивали дрова, на столе стоял графин с коньяком.
Он налил немного, но пить не стал.
Сел.
Перед ним лежал чистый лист.
Пятнадцать лет.
Он действительно почти не вспоминал тот день.
Тогда всё произошло слишком быстро.
Сначала была ссора, потом вызов и безуспешная попытка Архарова уладить дело. Вяземцев упрямился, Ратников — ещё сильнее, и в конце концов они отправились за город, где встали друг против друга в двадцати шагах. Вяземцев стрелял первым и промахнулся. Ратников — нет. Архаров помнил звук попадания, кровь на рубашке и то, как Вяземцев отшатнулся, будто его резко дёрнули назад. Но теперь особенно ясно вспоминалось другое: почти сразу появились чужие люди, словно находились где-то рядом и только ждали выстрела.
Тогда Архаров решил, что кто-то из людей Вяземцева заранее позаботился о враче.
Теперь ему впервые пришло в голову:
а если они ждали не ранения?
Если они ждали именно выстрела?
Он взял перо.
«Александр Сергеевич.
За годы нашего знакомства я достаточно часто советовал вам не стреляться, чтобы вы имели полное право не читать дальше. Всё же на этот раз прошу сделать исключение.
Сегодня мне сообщили обстоятельство, касающееся нашего старого дела с Григорием Вяземцевым. Пока не знаю, насколько сведения достоверны, но считаю необходимым предупредить вас...»
Архаров остановился.
Написал дальше:
«Если в ближайшие дни вы получите вызов на поединок, независимо от имени вызывающего, прошу ничего не предпринимать, пока мы не увидимся».
Подумал.
Добавил:
«Особенно если вызывающий вам знаком».
Это выглядело нелепо.
Но Ратников знал его достаточно хорошо, чтобы понять:
Архаров не стал бы писать подобное ради шутки.
Он сложил лист, запечатал его и позвонил. Вошёл слуга.
— Отнеси Александру Сергеевичу Ратникову. Лично в руки.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Хорошо, Пётр Николаевич.
Архаров протянул письмо.
Слуга ушёл.
Только после этого Архаров выпил коньяк.
Через сорок минут слуга вернулся.
Без шапки.
Архаров поднялся.
— Что случилось?
— Письмо отняли.
— Кто?
— Не знаю.
— Как это — не знаешь?
Слуга тяжело дышал.
— Возле Литейной двое. Один толкнул меня к стене, второй вырвал письмо. Я закричал. Они убежали.
— Ты видел лица?
— Нет. Шарфы.
Архаров подошёл к окну. Теперь сомнений почти не осталось.
— Никому не рассказывай.
— Но...
— Никому.
Он быстро написал второе письмо.
На этот раз короче.
Не стал запечатывать его обычной печатью.
Сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман.
— Позови Матвея.
— Кучера?
— Да.
Через несколько минут в кабинет вошёл пожилой широкоплечий человек.
Архаров сказал:
— Поедешь к моему брату. Передашь ему это.
— А он?
— Пусть утром лично отвезёт Александру Сергеевичу.
Матвей взял письмо.
— Почему через него?
— Потому что первое не дошло.
Кучер ничего больше не спросил.
Он давно служил Архарову.
Когда дверь закрылась, Пётр Николаевич впервые почувствовал себя немного спокойнее.
Ненадолго.
Около десяти принесли ещё одно письмо — без имени отправителя, на плотной бумаге. Архаров вскрыл его, прочитал и затем перечитал ещё раз.
«Пётр Николаевич.
Вы должны мне один выстрел.
Завтра, в одиннадцать часов вечера.
Старая дорога за Выборгской стороной.
Н. Беклемишев».
Архаров медленно опустился в кресло.
Николай Беклемишев умер девять лет назад.
Архаров это знал точно.
Он сам стрелял в Беклемишева, видел кровь, присутствовал у постели, когда врач сказал, что надежды нет, а затем стоял на похоронах.
На следующий день Архаров никому не рассказал о письме.
До вечера он несколько раз доставал его из кармана.
Смотрел на подпись.
Убирал обратно.
Он мог послать вместо себя человека, сообщить властям или просто остаться дома. Последнее было разумнее всего.
В половине десятого Архаров приказал подать карету.
Не столько из храбрости, сколько из раздражения.
В пятьдесят семь лет он уже слишком хорошо знал собственные слабости и потому не называл любопытство мужеством.
Ему хотелось увидеть человека, решившего притвориться мёртвым Беклемишевым.
Старая дорога была почти пустой.
Карету Архаров оставил у последнего трактира.
Дальше пошёл пешком.
Снег прекратился.
Между облаками иногда появлялась луна.
Впереди темнела небольшая роща.
Человек стоял возле двух голых лип.
Архаров остановился.
Даже на расстоянии сходство было поразительным.
Рост, плечи, посадка головы — всё было знакомым. Когда человек шагнул вперёд, Архаров увидел лицо и на мгновение действительно увидел Беклемишева. Почти.
— Добрый вечер, Пётр Николаевич.
Голос тоже был похож.
Архаров медленно снял перчатку.
— Николай?
— Вы удивлены?
— Чрезвычайно.
— Я надеялся.
— Вы умерли.
Человек улыбнулся.
— Как видите, слухи оказались несколько преувеличены.
Архаров подошёл ещё на два шага.
Теперь он видел лицо лучше.
Работа была очень хорошей: грим почти не замечался.
— Девять лет, — сказал Архаров.
— Девять.
— И всё это время вы ждали?
— Некоторые долги требуют терпения.
Архаров посмотрел на его левую руку.
— Рука по-прежнему болит?
Замешательство длилось всего мгновение, но Архарову этого хватило.
— Иногда, — ответил человек.
Архаров улыбнулся.
— Тогда вы не Беклемишев.
Человек не двинулся.
— Почему?
— Потому что я прострелил ему правую руку.
Тишина.
Архаров продолжил:
— А левая у него никогда не болела.
Лицо напротив изменилось едва заметно, но Беклемишев исчез. Перед Архаровым снова стоял незнакомый мужчина.
— Неплохо, — сказал Архаров. — Голос особенно хорош. Вы актёр?
Незнакомец отступил.
Архаров услышал хруст снега за спиной.
Обернулся.
Из темноты вышел ещё один человек.
Он был широкоплеч, в тяжёлом пальто, и двигался спокойно, без торопливости.
Архаров медленно сунул руку под полы сюртука.
— Значит, всё-таки двое.
Новый человек сказал:
— Не надо.
— Что именно?
— Доставать пистолет.
— Тогда вам следовало оставить меня дома.
Архаров выхватил оружие.
Первый человек бросился в сторону.
Второй оказался быстрее, чем можно было ожидать от его тяжёлой фигуры.
Ударил Архарова по руке.
Пистолет выстрелил в снег.
Архаров ударил противника рукоятью по лицу.
Тот отшатнулся.
Архаров развернулся, пытаясь добраться до дороги.
Не успел.
Резкая боль вошла под левую лопатку.
Он сделал ещё два шага.
Ноги перестали слушаться.
Упал на колено.
Человек за спиной выдернул клинок.
Архаров посмотрел на снег.
Очень белый.
Почему-то это показалось ему важным.
— Уходим, — сказал актёр.
— Подожди.
Тяжёлый мужчина наклонился к Архарову.
— Кому вы написали?
Архаров поднял голову.
— Екатерине Алексеевне.
Мужчина ударил его.
— Кому?
Архаров засмеялся.
Кровь попала на губы.
— Государыне. Просил передать, что вы плохо воспитаны.
Мужчина выпрямился.
— Обыщите его.
Архаров понял:
они знают о втором письме.
Значит, Матвей мог не успеть.
Или успел.
Он уже ничего не мог изменить.
Но мог оставить ещё одно сообщение.
Правую руку он положил на снег.
Совсем рядом была кровь.
Архаров медленно повёл пальцем.
Р.
Потом А.
Мужчины спорили в нескольких шагах.
Т.
Сил почти не осталось.
«РАТ...»
Не просто фамилия.
Последний человек, которого Архаров ещё мог попытаться предупредить.
И, возможно, единственный человек, который поймёт, почему старый секундант перед смертью вспомнил именно о нём.
Палец перестал слушаться.
Архаров закрыл глаза.
Рядом кто-то быстро прошёл.
Что-то тихо упало в снег.
Маленький металлический предмет.
Никто не заметил.
На одной стороне была римская цифра II, перечёркнутая тонкой горизонтальной чертой.
На другой — две маленькие точки.
Через несколько минут дорога опустела.
Снег снова начал падать.
Сначала он припорошил следы.
Потом кровь.
Но три буквы возле руки Архарова ещё долго оставались видны.
РАТ...
ГЛАВА I. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БОЛЬШЕ НЕ ДЕРЁТСЯ
«Мы редко замечаем цену спокойствия, пока кто-нибудь не постучит в дверь».
Из записной книжки неизвестного
Крыша протекала третий день.
Первые два Александр Сергеевич Ратников считал это временным неудобством. На третий Степан Прохорович поставил посреди кабинета медный таз и объявил, что временное неудобство получило постоянное место жительства.
Капля падала примерно раз в десять секунд.
Ратников некоторое время прислушивался.
Кап.
Он перевернул страницу газеты.
Кап.
Поднёс чашку ко рту.
Кап.
— Степан Прохорович.
— Слушаю.
— Она нарочно?
Степан стоял возле печи и перекладывал поленья с таким выражением, будто каждое из них лично нанесло ему оскорбление.
— Кто?
— Вода.
— Не знаю. Я с ней не разговаривал.
— Попробуйте. Вы умеете убеждать.
— Я вчера с кровельщиком разговаривал. Вода оказалась понятливее.
Ратников посмотрел на потолок.
На штукатурке расползалось желтоватое пятно.
Дом был хорошим, тёплым и достаточно старым, чтобы каждую осень напоминать хозяину: собственность отличается от аренды главным образом количеством расходов.
— И что сказал кровельщик?
— Сказал, что до весны делать нечего.
— Разумный человек.
— Потом сказал, что может сделать завтра.
— Уже подозрительно.
— За восемь рублей.
Ратников опустил газету.
— За восемь рублей я сам могу подняться на крышу.
— Можете.
— И починить.
— Нет.
— Почему такая разница в оценке моих способностей?
Степан закрыл печную дверцу.
— На крышу вы залезете. В этом я нисколько не сомневаюсь. А дальше начнёте рассуждать, почему вода течёт именно сюда. Потом решите проверить. Потом провалитесь.
— Вы удивительно невысокого мнения о моих практических способностях.
— Я тридцать один год наблюдаю ваши практические способности.
Ратников снова поднял газету.
— Хорошо. Семь рублей.
— Он просит восемь.
— Значит, предложите шесть.
— Почему?
— Чтобы сойтись на семи.
Степан посмотрел на хозяина.
— А если не согласится?
— Найдите другого.
— Другой просит девять.
— Тогда возвращайтесь к первому. Он покажется честным человеком.
Степан покачал головой и ушёл.
Ратников улыбнулся.
Утро было серым, холодным и совершенно обыкновенным.
Именно такие утра он любил больше всего.
За окном медленно просыпалась улица. Проехала телега с дровами. Извозчик бранился на лошадь, лошадь относилась к этому равнодушно. Женщина в тёмном платке тащила за руку мальчика, который упорно пытался идти по краю тротуара. Из булочной напротив вынесли корзину хлеба, и даже через закрытое окно Ратникову на мгновение показалось, что он чувствует тёплый запах.
На столе стояли яйца, холодная телятина, хлеб, масло и кофе.
Ратников ел медленно.
Газета была вчерашней.
Свежую Степан ещё не принёс, но Александр Сергеевич не видел в этом большой беды. Большинство событий становились понятнее на следующий день, а некоторые — через несколько лет.
На первой странице обсуждали очередные распоряжения, касавшиеся порядка в столице. На второй помещались известия из Европы. Дальше шли объявления, сообщения о продаже домов, найме слуг, пропавших вещах и лошадях.
Ратников задержался на небольшой заметке о наказании двух молодых офицеров за участие в поединке.
Прочитал.
Перевернул страницу.
Степан вернулся с пачкой бумаг.
— Это ещё что?
— Счета.
— Уберите.
— Я только принёс.
— Тем более. Не успели привыкнуть.
Степан положил бумаги рядом с тарелкой.
— Дрова.
— Знаю.
— Мясник.
— Предполагаю.
— Вино.
Ратников посмотрел поверх газеты.
— Вот это уже серьёзно.
— Кровельщик.
— Мы его ещё не наняли.
— За осмотр.
— Он берёт деньги за то, чтобы посмотреть на мою крышу?
— Да.
— Хорошая профессия.
— Можете попробовать.
Ратников отложил газету.
— Степан Прохорович, вы сегодня особенно недовольны жизнью.
— Я жизнью доволен. Я вашими расходами недоволен.
— Это совершенно разные области философии.
— Для человека, который платит по вашим счетам, не очень.
Ратников взял верхний лист.
Посмотрел.
Второй.
Третий.
— А это?
— Сапожник.
— Я ему заплатил.
— В прошлом месяце.
— Значит, он должен помнить это с благодарностью.
— Он помнит. Поэтому прислал новый счёт.
Ратников положил бумагу обратно.
— Через неделю.
— Вы это говорили неделю назад.
— Значит, я последователен.
Степан вздохнул.
В дверь позвонили.
Он вышел.
Ратников снова взял газету.
Кап.
Капля ударила в таз.
На этот раз звук почему-то раздражал.
Через минуту Степан вернулся с небольшим конвертом.
— Вам.
— От кого?
— От Елизаветы Андреевны.
Ратников протянул руку.
Конверт был светло-серый, простой, без герба и украшений.
Почерк он узнал сразу.
Елизавета Ростовцева писала аккуратно, но быстро, словно не считала необходимым делать из каждой буквы доказательство хорошего воспитания.
Ратников повертел конверт в пальцах.
Положил рядом с газетой.
Степан остался стоять.
— Что?
— Ничего.
— Тогда почему вы не уходите?
— Жду.
— Чего?
— Когда прочитаете.
— Почему это вас интересует?
— Потому что Елизавета Андреевна в прошлый раз просила ответить ей до четверга.
— Сегодня среда.
— Сегодня пятница.
Ратников посмотрел на окно, будто там могло находиться независимое подтверждение.
— Уверены?
— С утра была.
— Странно.
— Что именно?
— Неделя прошла подозрительно быстро.
Степан кивнул на письмо.
— Читайте.
— Потом.
— У вас всё потом, Александр Сергеевич.
— Это позволяет сохранять большое количество нерешённых вопросов.
— И неоплаченных счетов.
— Вот видите. Метод универсальный.
Степан покачал головой.
— Елизавета Андреевна не кровельщик.
— Я заметил.
— Кровельщик хотя бы приходит второй раз.
— Вы сегодня решили заняться моей личной жизнью?
— Нет. Крышей. Но письмо лежит рядом.
Ратников взял конверт.
Несколько секунд смотрел.
Потом всё-таки вскрыл.
«Александр Сергеевич.
В воскресенье у меня будут Ростовцевы и несколько старых знакомых. Если вы снова намерены ответить мне в понедельник, что непременно пришли бы, если бы получили письмо вовремя, предупреждаю заранее: письмо отправлено в пятницу утром.
Е. Р.»
Ниже была приписка:
«И не спрашивайте Степана Прохоровича, какое сегодня число».
Ратников рассмеялся.
— Что?
— Ничего.
— Придёте?
— Возможно.
— Это значит нет.
— Это значит возможно.
— У вас «возможно» означает «нет», а «потом» означает «никогда».
Ратников сложил письмо.
— Вы удивительно хорошо изучили мой язык.
— Приходится.
Он положил письмо во внутренний карман сюртука.
Степан это заметил, но благоразумно промолчал.
За окном проехала карета.
Потом ещё одна.
Капля снова ударила в таз.
Кап.
Ратников поднялся.
Ему было пятьдесят два года, хотя человек, впервые увидевший Ратникова, обычно давал не больше сорока. Самого его это никогда особенно не занимало. В молодости он был худее, резче лицом и значительно хуже характером; с годами характер улучшился лишь настолько, чтобы окружающие научились терпеть его добровольно. Волосы оставались почти без седины, лицо — сухим и подвижным, глаза — серыми.
Двигался он легко, хотя уже много лет не упражнялся так регулярно, как прежде.
Пятнадцать лет назад его знали прежде всего как человека, который прекрасно стреляет и слишком охотно это доказывает.
Теперь его иногда всё ещё узнавали.
Обычно люди сначала смотрели на лицо, затем на руки.
Будто ожидали увидеть там пистолет.
Пистолета не было.
Ратников больше не дрался.
Не потому, что дал клятву или испугался, и даже не потому, что однажды убил человека.
Просто в какой-то момент он понял вещь, которая в двадцать лет кажется трусостью, а после сорока — здравым смыслом:
если человек хочет тебя убить, совершенно необязательно облегчать ему задачу, встав напротив на заранее отмеренном расстоянии.
Он подошёл к окну.
— Степан Прохорович.
— Что?
— А воскресенье действительно послезавтра?
— Если календарь опять не изменят.
— Напомните мне утром.
— В воскресенье?
— Завтра.
— Чтобы вы успели придумать причину не идти?
— Чтобы я успел решить.
— Это и есть причина не идти.
В дверь снова позвонили.
На этот раз иначе.
Сначала два коротких звонка, затем, после паузы, ещё один.
Степан нахмурился.
— Рано для визитов.
— Возможно, кровельщик снизил цену.
— Он так не стучит.
Степан вышел.
Ратников услышал приглушённые голоса в передней.
Один принадлежал Степану.
Второй был мужской, низкий.
Через несколько секунд дверь открылась.
— Александр Сергеевич, к вам Павел Андреевич Корсаков.
Ратников обернулся.
Улыбка исчезла.
Корсаков не относился к людям, которые приезжают утром поговорить о погоде.
— Просите.
Павел Андреевич вошёл, сняв перчатки.
Он был немного старше Ратникова, невысок, аккуратен и одет с той неброской тщательностью, которая почти всегда стоила дороже показной роскоши.
— Простите за ранний визит.
— Если вы пришли просить денег, Степан уже забрал всё.
— Боюсь, причина хуже.
— Тогда кофе?
Корсаков посмотрел на стол.
— Если можно.
— Степан Прохорович!
— Уже несу, — раздалось из-за двери.
Корсаков сел.
Ратников остался стоять.
— Что случилось?
Корсаков не ответил сразу.
Степан принёс чашку, поставил перед гостем.
Взглянул на обоих.
Ушёл.
Только тогда Корсаков сказал:
— Сегодня ночью нашли Петра Николаевича Архарова.
Ратников не шевельнулся.
— Где?
— За Выборгской стороной.
— Жив?
Корсаков посмотрел ему в глаза.
— Нет.
За окном кто-то громко крикнул на извозчика.
Где-то в доме хлопнула дверь.
Капля упала в таз.
Кап.
Ратников медленно сел.
— Как?
— Ножевое ранение. Возможно, сначала была драка. Рядом нашли разряженный пистолет.
— Его?
— По всей видимости.
— Деньги?
— При нём.
— Часы?
— Тоже.
— Значит, не грабёж.
— Поэтому я здесь.
Ратников некоторое время молчал.
Последний раз он видел Архарова месяца три назад.
Они встретились случайно возле книжной лавки, пошли обедать и два часа спорили о том, что хуже: молодость без опыта или старость с привычками.
Архаров утверждал, что второе.
Ратников — что первое.
Расстались, договорившись продолжить спор.
Не продолжили.
«Потом».
Он машинально коснулся кармана, где лежало письмо Елизаветы.
— Кто нашёл?
— Возчик утром. Увидел человека у дороги.
— Следы?
— Есть.
— Много?
— Достаточно, чтобы запутаться.
— Свидетели?
— Пока нет.
Ратников посмотрел на Корсакова.
— Павел Андреевич, почему вы пришли ко мне?
— Вы знали Архарова.
— Его знала половина старой гвардии.
— Вы знали его иначе.
— Это уже ближе к правде.
Корсаков сделал глоток кофе.
— И есть ещё одно обстоятельство.
— Какое?
— Место выглядит так, будто там собирались драться.
Ратников чуть прищурился.
— На дуэли?
— Я сказал: выглядит.
— Второй пистолет?
— Не нашли.
— Шпага?
— Нет.
— Секунданты?
— Неизвестно.
— Тогда почему дуэль?
— Расстояние. Следы. Положение Архарова. Его пистолет. Ещё несколько мелочей.
Ратников откинулся на спинку кресла.
— Несколько мелочей обычно оказываются важнее всего остального.
— Именно поэтому я приехал.
— Я больше не занимаюсь дуэлями.
— Вы ими никогда официально не занимались.
— Тем более.
— Мне нужен не следователь.
— Хорошо, потому что я им не являюсь.
— Мне нужен человек, который знает, как выглядит настоящая дуэль и как выглядит попытка её изобразить.
Ратников покачал головой.
— Есть офицеры.
— Есть.
— Есть люди, которые продолжают стреляться.
— К сожалению.
— Вот и спросите их.
— Они расскажут, как принято стреляться сейчас. Мне нужен человек, который помнит старые правила, старые привычки и старых людей.
— Вы пытаетесь польстить моему возрасту?
— Нет. Вашей дурной молодости.
Ратников усмехнулся.
— Так значительно лучше.
Корсаков поставил чашку.
— Александр Сергеевич, после апрельского манифеста любое дело, похожее на тайный поединок среди дворян или офицеров, становится неприятным. Если же кто-то организует такие поединки систематически, неприятность приобретает другой характер.
— Политический?
— Пока нет.
— Тогда зачем вам я?
— Потому что я хочу понять это раньше, чем дело попадёт к людям, которые сначала объявят его политическим, а потом начнут выяснять почему.
Ратников посмотрел на него внимательнее.
— Вы приехали неофициально.
— Совершенно.
— И хотите, чтобы я неофициально посмотрел на место.
— Да.
— Нет.
Корсаков даже не удивился.
— Я предполагал.
— Тогда зачем ехали?
— Потому что вы всегда сначала говорите нет.
— Неправда.
— Хотите привести пример?
Ратников подумал.
— Нет.
— Вот видите.
Несмотря на себя, Ратников улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла.
— Павел Андреевич, Пётр Николаевич был моим другом. Именно поэтому я туда не поеду.
— Объясните.
— Потому что дружба плохо помогает смотреть на кровь.
— Иногда наоборот.
— Нет. Она помогает хотеть найти виновного. Это не одно и то же.
Корсаков не спорил.
— Хорошо.
Он поднялся.
— Я должен был попросить.
— Попросили.
— И получил ожидаемый ответ.
— Рад, что не разочаровал.
Корсаков надел перчатку.
Потом остановился.
— Есть ещё одна вещь.
Ратников посмотрел на него.
— Вы намеренно оставили её напоследок?
— Да.
— Это нечестно.
— Поэтому обычно работает.
Корсаков вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
— Это копия. Оригинал я не привёз.
Ратников взял.
На листе был грубо обозначен участок дороги, положение тела и несколько коротких пометок.
Возле правой руки Архарова стояло:
«Надпись кровью на снегу».
Ниже:
РАТ...
Ратников перестал улыбаться.
— Это точно?
— Видели трое.
— Кто записал?
— Человек, которому я доверяю.
— Архаров мог писать что угодно.
— Мог.
— «Ратуша». «Ратный». «Ратман». Чья-нибудь фамилия.
— Именно.
Ратников поднял глаза.
— Не подсказывайте мне вывод.
— Я ничего не сказал.
— Вы приехали ко мне с тремя буквами.
— Я приехал к вам раньше, чем увидел их сам. Мне сообщили о них уже по дороге. После этого я решил, что отказ выслушаю, но не приму.
Ратников снова посмотрел на лист.
«РАТ...»
Он представил Архарова на снегу: правую руку, кровь и палец, пытающийся оставить последнее слово.
Если это действительно была фамилия...
Нет.
Пока не доказано.
— Есть что-нибудь ещё?
Корсаков помедлил.
— Есть.
— Сегодня вы особенно любите порядок выдачи сведений.
— Мне хотелось сначала услышать ваши вопросы.
Он достал маленький свёрток из плотной бумаги.
Развернул.
На стол упал медный предмет размером чуть меньше обычной монеты.
Ратников посмотрел.
На одной стороне была римская цифра II.
Через неё проходила тонкая горизонтальная черта.
Он не коснулся предмета.
Корсаков заметил.
— Знаком?
— Не знаю.
— Вы изменились в лице.
— Это ещё не доказательство знакомства.
— Согласен.
Ратников наклонился.
Металл был тёмным, потёртым.
В одном месте на краю виднелась небольшая вмятина.
Он перевернул предмет кончиком ножа.
На другой стороне были две точки.
Ничего больше.
Ни имени.
Ни герба.
Ни даты.
— Где нашли?
— В снегу возле тела. Не в руке. Не в кармане. Примерно в двух шагах.
— Значит, он мог принадлежать кому угодно.
— Да.
— Архарову?
— Не знаю.
— Убийце?
— Возможно.
— Возчику, который проехал там неделю назад?
— Тоже возможно.
Ратников выпрямился.
— Тогда пока это просто кусок меди.
— Но вы его видели.
Ратников посмотрел на Корсакова.
— Я сказал, что не знаю.
— А я сказал, что вы его видели.
Несколько секунд они молчали.
Степан вошёл за кофейником.
Почувствовал тишину.
Посмотрел на медный предмет.
— Ещё кофе?
— Нет, — сказал Ратников.
Степан перевёл взгляд на него.
— Вы куда-то собираетесь.
— Почему?
— Вы всегда говорите «нет» таким голосом, когда собираетесь.
Ратников встал.
— Тёплое пальто.
— То самое, которое вы вчера называли слишком тяжёлым?
— Сегодня оно стало легче.
— Сапоги?
— Да.
— Пистолет?
Ратников задержался.
— Нет.
Степан посмотрел на Корсакова.
Потом снова на хозяина.
— Хорошо.
Он вышел.
Корсаков спросил:
— Вы едете?
— Я посмотрю место.
— Это уже больше, чем я просил.
— Не обольщайтесь. Я ещё ничего не расследую.
— Разумеется.
— И если эти три буквы не имеют ко мне отношения, я вернусь домой.
— Разумеется.
— И если медная штука ничего не значит — тоже.
— Конечно.
Ратников посмотрел на него.
— Вы ужасно легко соглашаетесь.
— Я уже получил то, зачем приехал.
Ратников взял медный предмет.
На этот раз пальцами.
Металл оказался неожиданно тяжёлым для своего размера. Он перевернул его, снова увидел две точки, затем перечёркнутую римскую двойку.
— Что? — спросил Корсаков.
— Ничего.
— Вы уже второй раз говорите «ничего» и оба раза смотрите на эту вещь так, будто она вам что-то должна.
Ратников положил предмет на стол.
— Бывает неприятное состояние: знаешь, что видел вещь раньше, но не можешь вспомнить где.
— С вами часто такое случается?
— После пятидесяти я стараюсь не вести счёт.
Корсаков указал на медную пластинку.
— Значит, всё-таки видели?
— Я сказал другое. Она мне знакома.
— Разница?
— Огромная. Если я видел именно этот знак — это факт. Если мне кажется, что я видел что-то похожее, — это пока только раздражение.
Он снова посмотрел на перечёркнутую двойку.
В памяти ничего не возникло.
Он не помнил ни лица, ни места, ни самого события — только странную уверенность, что этот простой рисунок, две вертикальные черты, пересечённые третьей, когда-то уже задержал его взгляд. Возможно, знак попадался на бумаге, оружейном ящике, печати или какой-нибудь вещи, которую он держал в руках тридцать секунд двадцать лет назад и больше никогда не видел.
Память особенно охотно обманывала человека именно тогда, когда он слишком сильно хотел вспомнить.
Ратников знал это и потому перестал пытаться.
— Берите, — сказал Корсаков.
— Зачем?
— Может быть, вспомните.
— А если потеряю?
— Тогда у меня появится ещё одно дело.
Ратников завернул медную пластинку в бумагу и убрал во внутренний карман.
Туда же, где лежало письмо Елизаветы.
Из передней донёсся голос Степана:
— Александр Сергеевич!
— Что?
— Тёплые сапоги готовы.
— Видите? — сказал Ратников. — Обратного пути уже нет.
Он направился к двери, но возле порога остановился.
Не обернулся.
— Павел Андреевич.
— Да?
— Вы сказали, что Архаров лежал возле старой дороги за Выборгской стороной?
— Да.
— В каком именно месте?
Корсаков назвал его.
Ратников нахмурился.
Место ему тоже показалось знакомым.
Но Петербург был окружён десятками похожих дорог, рощ, пустырей и загородных домов. За тридцать лет он бывал возле многих из них.
Он ничего не сказал.
Только надел пальто.
В кармане лежали две вещи.
