Czytaj książkę: «Друид. Том 7. В толще воды»

Глава 1

До дальней купальни от жилого крыла было четверть часа быстрым шагом, и день выдался ясный, с высоким холодным небом. Вениамин порывался идти с нами, но у поворота тропы я остановил его движением руки.

– Всё, ты своё отработал, – сказал я. – Иди отдыхать. Ты ещё понадобишься мне свежим, а свидетелей там и без тебя хватает.

Он оглядывался, но спорить не решился.

У купальни стояли двое егерей, которых Кирсанов поставил сразу по прибытии. Тишь лежала поперёк порога тёмным кольцом.

– Побудь здесь, – попросил я Лизу. – Я войду один.

Она кивнула, и я оставил её у двери и вошёл.

Внутри было тепло, дневной свет падал из двух окошек под потолком, и над водой стоял пар. Гость лежал так, как его устроили: на спине, руки вытянуты вдоль тела, затылок на плоском камне у края. Вода доходила ему до груди.

Теперь я разглядел его без инея и без спешки. Мужчина на вид лет тридцати, худой, с ранней сединой в тёмных волосах, с лицом настолько обыкновенным, что через час его уже не вспомнишь. В любой конторе таких сидит по десятку за соседними столами, и никто не обернётся ни на одного.

Он лежал с открытыми глазами и не двигался. Дышал через раз, грудь поднималась еле заметно. Неопытный лекарь решил бы, что человека достал взгляд Тишь.

Я опустился на корточки рядом с купелью и первым делом прочёл его по-лекарски.

Жизненная сила в этом теле почти не расходовалась, и никаких признаков скорой смерти не было. Оно привыкло существовать в невероятно экономном режиме. За год такого не освоишь.

Второе моё наблюдение вышло заметно хуже первого. На нём не нашлось ни единого шрама, ни оспины, ни следа старого перелома. Тело без истории, чистое. У мужчин тридцати лет так не бывает.

Третье я почувствовал уже как хозяин ключа. Вода из купели уходила в него непрерывно. Пациенты берут мою воду каплями, по глотку силы за целое купание, и даже самым тяжёлым её хватает с избытком. Этот тянул руслом, и тёплый ключ отдавал в него, как в прорву. Пар над купелью не поднимался к потолку, а стелился к его лицу и оседал на коже мелкой росой. Вода тянулась к нему сама, и объяснения этому у меня пока не находилось.

Вывод из всего увиденного мне совершенно не нравился. Передо мной лежало тело, устроенное под единственное ремесло: отдавать жизнь и не умирать. Пленный подрядчик называл это станком, и мой осмотр его слова теперь подтверждал.

Заодно встало на место ещё одно из его показаний. Вернуть велено целой, и повторили это дважды. Тогда, в темнице, я решил, что речь о сохранности вещи, о том, чтобы не разбили при перевозке. Теперь формулировка читалась иначе: школа боялась даже не потерять его, школа боялась получить его повреждённым, потому что второго такого тела у них нет и взять его неоткуда.

– Откуда вы меня знаете? – спросил я первым делом.

– О вас разные слухи ходят, – хрипло ответил он, не повернув головы и не сместив взгляда. – Но узнал я о вас раньше слухов. В том месте, откуда меня похитили.

– Тогда следующий вопрос. Как зовут вас?

– Моё имя вам ничего не даст. Можете называть меня Владимиром.

Я отметил про себя, как это было сказано. Ни отчества, ни фамилии, ни секунды заминки перед ответом. Словно этот разговор был заранее отрепетирован.

– Что ж, посчитаем вместе. Ваша школа стоит без товара несколько лет, и все эти годы вы пролежали подо льдом. И как понимаю, первыми заморозили вас ваши же соратники, а только недавно Штерн похитил вас, точно вещь. Что обо мне можно было услышать до вашей заморозки? Хозяйство я принял меньше года назад, а до того не выезжал дальше Волгина и был интересен разве что кредиторам с моими карточными долгами. Ни санатория, ни источника в его нынешней силе тогда ещё не существовало. А вы ждали этого дня и давно хотели оказаться в этих местах. Объясните мне, как одно сходится с другим.

Он не ответил и на это, и взгляд его даже не дрогнул.

Про себя я прогнал варианты, и каждый следующий выходил хуже предыдущего. Первый: он слышал сквозь остановленное время, и тогда неизвестно, что ещё он услышал в подвале Часовщика. Второй: о Дубровских в его школе говорили задолго до меня, и тогда я въехал в чужую войну на правах наследника, не читая завещания. Третий вариант я додумывать не стал, потому что речь в нём шла уже про меня самого и про то, о чём в этом мире не знала ни одна живая душа.

На третьем варианте я себя оборвал и задал вопрос ребром.

– Вы принадлежите этой организации? Служите ей по своей воле? Даже несмотря на то, что они с вами сделали?

– Кого волнует человеческая воля? – В его голосе не прибавилось ни силы, ни выражения. – Важен лишь исход бытия и то, кто в конце останется на вершине. И какие решения будут принимать эти люди, чтобы не угробить всех остальных.

– Это не ответ.

– Это ответ человека с высоты не одной сотни прожитых лет.

Я понял, что простым этот разговор не будет. За переговорным столом и таких встречал: собеседник отвечает не на заданный вопрос, а на свой собственный, и продолжает в том же духе, пока ты сам не начнёшь спрашивать то, что ему выгодно. Работает это ровно до тех пор, пока второй стороне некуда спешить. А вот мне спешить было ровным счётом некуда.

– Тогда новость с земли, с её малой высоты, – сказал я. – Йозеф фон Штерн мёртв. Рассыпался серым песком у меня на глазах, в собственном зале.

Ни одна черта на его лице не сдвинулась, и только пальцы правой руки, лежавшей в воде, медленно сошлись и разошлись, будто пересчитали между собой что-то своё.

– Я знаю, – ответил он.

– Откуда? Вы пролежали подо льдом до последней минуты его жизни.

– Оттуда же, откуда знаю вас.

Круг замкнулся, и замкнул его он сам, спокойно, одной фразой. Я убрал этот ответ туда же, где уже лежали три моих варианта, и решил про себя, что торопить эту загадку бессмысленно. Загадки такого сорта вскрываются, как долгие контракты: по одному пункту за встречу, и горе тому, кто подмахнёт всё сразу.

– Вы спасли меня, господин Дубровский, – продолжил он, не дожидаясь нового вопроса. – А потому я поделюсь с вами частичкой знаний. Вода есть жизнь. Всегда была и всегда будет.

– Чем же она отличается от магии жизни? Той, что разлита в этом лесу?

– Магия жизни есть энергия. А сама жизнь берёт начало из воды. Там она зародилась, там она и образуется по сей день. Но не только там. Магия жизни имеет разные истоки, и владеть ею могут разные маги. Вопрос умений. Вопрос крови. Иногда даже вопрос души.

На последнем слове его взгляд впервые сдвинулся с потолка и упёрся мне в лицо.

Я выдержал.

Квартирант мой при всём этом разговоре молчал. В саратовском подвале он рвался к лежащему на камне так, что мою руку тащило по столешнице, а здесь, в двух шагах от цели, не подавал голоса вовсе, впервые за все месяцы. Из всего увиденного в купальне это понравилось мне меньше всего. То, что положило целую жизнь на поиски бессмертия, легло на дно и старалось, чтобы о нём забыли. Словно… испугалось.

– Будьте осторожны, господин Дубровский, – сказал Владимир, и взгляд его вернулся к потолку. – Потому что от вас не отстанут.

– Кто не отстанет? Сколько их и где они сидят?

– Этого я вам не скажу.

– Это всё, что вы можете сказать за своё спасение?

– Да.

– Этого мало. – Я поднялся с корточек. – Мы поговорим позже. Я найду способ вас разговорить. А может быть, мы сможем найти общий язык.

Он на это уже ничего не ответил. Взгляд его остановился окончательно и подёрнулся стеклом, как у кукол из штерновского дома. Дыхание снова ушло на самое дно, и вода в купели застыла так неподвижно, будто в ней лежал камень.

Я задержался у двери, наблюдая. За минуту он моргнул один раз, медленно, и больше в нём не двинулось ничего. Разговор был окончен с его стороны так же ясно, как если бы он встал и вышел, и в этом умении заканчивать беседу без единого слова чувствовалась школа подороже любой купеческой.

Снаружи Лиза шагнула мне навстречу раньше, чем я прикрыл дверь.

– Ну что?

– Ничего конкретного. Философия, вода и одно предупреждение на прощание. – Я оглянулся на приоткрытую дверь и понизил голос. – Зато я узнал, чем он дышит. Твоей водой, Лиза. Он берёт её так, как не берёт ни один наш пациент, и ключ работает на него вторые сутки без передышки.

– Я заметила по температуре. – Она сложила лист с записями вчетверо и убрала за манжету. – И что мы с этим делаем?

– Пока наблюдаем. Кормить его надо?

– Я пробовала с вечера, ещё до того, как он заговорил. – Лиза качнула головой. – Бульон с ложки он не взял, губы не разомкнул, а вода в нём держится сама, и пульс от неё наполняется лучше, чем от любого бульона. Он ест твой ключ, Сева. Ложка ему без надобности.

– Тогда записывай и расход ключа тоже. Мне нужно знать, сколько он берёт за сутки и растёт ли это число. Если растёт, у нас с тобой появится срок, только я пока не знаю чего, – девушка кивнула, а я обернулся. – Кирсанов!

Тот вышел из-за угла купальни, где проверял своих, и по лицу его было видно, что половину разговора он слышал через стенку и ничуть этого не стыдится.

– Наблюдение за ним постоянное, – велел я. – Любое движение, любое слово: сразу докладывать мне, в любой час.

– Сделаем, Всеволод Сергеевич.

– И второе. – Я повернулся к Лизе. – Ты к нему одна не заходишь. Совсем.

– Сева, он ложку не удержит. Какая от него опасность?

– Без сил он лежит не первый год. И кому-то все эти годы было очень нужно держать его именно в таком виде, целым и беспомощным. Пока я не пойму, кому и зачем, правило простое: одна ты туда не входишь.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на упрямого пациента, и кивнула. Спорить она умела, а ещё лучше умела понимать, когда спор ничего не стоит.

К поместью я пошёл один, отослав обоих по своим делам.

Дорога вела мимо флигеля, где отлёживался после боя Данила, и через окно я разглядел у его кровати Фому с перевязанным предплечьем.

Холод над лесом стоял чистый, октябрьский, от которого дыхание становится видимым даже в полдень. По дороге я разобрал в голове бумаги на остаток дня.

Донесение блюстителю откладывать дальше было нельзя: теперь под него лёг саратовский протокол с благодарностью. Подавать следовало обе бумаги разом, нападение и Саратов одной связкой, чтобы у читающего сложилась готовая картина с началом и концом. Вопросы задают тому, чья история обрывается на середине, а законченные истории подшивают в дело и забывают.

Оставался у меня и долг поближе, прямо во флигеле. Магу смерти я обещал купель и честный ответ ещё до Саратова. Слово хозяина земли стоит дороже любых бумаг, и тянуть дальше было нельзя: ещё до темноты его поведут к малому ключу под конвоем, и Вениамин получит своё обещанное зрелище. Заплатил этот человек за мою науку честно, показаниями, и расчёт по сделке полагался ему сполна.

Думал я по дороге и о том, что война моя за минувшую неделю переменилась целиком. Ещё месяц назад я считал врагов поштучно: Часовщик со своим договором, Норов со своими покупками на аукционах. Теперь ростовщик рассыпался песком в собственном зале, а вместо него на моей земле лежала причина всей этой войны и пила мою воду. Школа придёт за ним.

На половине пути к дому я обернулся. Захотелось посмотреть на результат своих трудов. Посмотреть не только на проблемы, но и на что-то хорошее.

Санаторий выглядывал из-за осенних деревьев тёмными крышами корпусов, и по дорожкам между ними уже прогуливались первые пациенты. Я смотрел на него, и счёт в голове сложился сам собой. Меньше года я в этом теле, а дело стоит на ногах и работает.

Даже два дела. Поскольку торговля травами даёт ровный доход от сезона к сезону. Всё было бы совсем хорошо, если бы на эту землю не претендовала тайная школа, у которой я до сих пор не знаю ни имени, ни числа людей, ни адреса.

В сенях на плечо мне спрыгнули сверху, с вешалки, и вцепились в сукно всеми лапами разом.

– Ты что, гимнастику тренируешь? – не удержался я.

– Белка обязана быть гибкой для сбора орехов, – с достоинством отозвался Пушок у меня в голове. – Кстати, ты обещал запас на зиму.

– Я обещал за хорошее поведение.

– Так я хорошо себя вёл! Целую неделю! Ни разу не подслушивал, не таскал сушёные яблоки у Степана и даже к этой твоей ящерице не лез, хотя она первая начала на меня смотреть. Два кулька лесных и один грецких, вот моя цена.

– Цена за что? С каких пор хорошее поведение оплачивается отдельно?

– С тех пор, как оно у меня появилось! – Пушок перебрался ближе к моему уху и понизил голос до заговорщицкого. – Ладно, слушай. Орехи не за поведение. Я, между прочим, нашёл один секрет Валерьяна.

А вот это уже звучало по-настоящему интересно.

– Сначала товар, потом оплата. Ты уж прости, но предоплата с тобой не работает со времён яйца.

– Одно единственное яйцо, и мне будут припоминать его до конца дней! – возмутился он на всю мою голову. – Между прочим, из него вылупилось прекрасное здоровое чудовище, так что по итогу я ещё и молодец!

– Пушок. Точно не врёшь? Как этот секрет не всплыл при перестройке? – перевёл я тему в нужное русло.

– Так он его не в доме спрятал! – Пушок перебрался на другое плечо и завертел хвостом. – В дупле дерева. Идём, покажу, тут рядом.

Двор стоял пустой, в тени у забора ещё держался иней, и из кухонной трубы поднимался дым: Степан готовил обед и, судя по запаху, с размахом. Пушок скакал впереди по хрусткой траве, оставляя цепочку мелких следов, и хвост его горел на осеннем солнце рыжим огнём.

Он привёл меня к старому дубу, к тому самому, с которым я здоровался в первый свой день на этих землях и под которым хоронил замученных духов из подвала. Дупло темнело в стволе невысоко, чуть выше моей головы. Я подобрался, подтянулся на нижнем суку и запустил руку внутрь.

Пальцы легли на дерево. Из дупла я достал шкатулку, очень старую, тёмную, с крышкой без единого узора, и лишь посередине крышки темнело глубоко врезанное клеймо. Символ семьи Дубровских, тот же, что на печатях и на воротах.

– Ну я же говорю! – торжествовал Пушок. – Только Валерьян мог оставить такое в дупле дуба. Больше никто бы не додумался!

Я спрыгнул на землю и повернул находку к свету.

Первое, что бросилось в глаза: дуб держал её по-хозяйски. Кора вокруг дупла наросла за годы валиком и шкатулку не выдавила, хотя живое дерево выталкивает из себя любую чужую вещь. Эту вещь оно приняло за свою собственную.

Второе я понял, когда попробовал открыть крышку. Замка на шкатулке не было, а крышка сидела намертво, будто её вырезали заодно с корпусом. И третье касалось уже меня самого: пальцы у меня стыли, и октябрь был здесь ни при чём.

Я осторожно качнул находку из стороны в сторону, прислушиваясь. Внутри не отозвалось ничем, ни стуком, ни шорохом, хотя по весу шкатулка была заметно тяжелее пустой. Либо содержимое было уложено так, что не сдвинешь, либо весило само дерево.

– А что внутри, ты знаешь? – спросил я Пушка.

– Откуда? – Он даже обиделся. – Я её первый раз вижу!

Деда поблизости не оказалось. Что ж, потом у него полюбопытствую.

Я примерился к крышке второй раз, уже с умом, через силу рода. Дуб под ладонью отозвался тёплой волной от корней до кроны. Шкатулка на то же тепло не отозвалась никак. Сила рода проходила сквозь неё, как свет проходит сквозь стекло, не зацепившись ни за что внутри, и по этому равнодушию я понял, что открывается она чем-то другим.

Позади, с санаторной тропы, меня окликнули по имени, и голос я узнал раньше, чем обернулся.

– Всеволод Сергеевич!

К дому бежал Кирсанов.

– Говори.

– Пропал! – Он остановился в трёх шагах и первый раз на моей памяти замялся, подбирая слово. – Пленник. Пропал.

– Как пропал? Он же без сил в купели лежал.

– А вот так, барон. – Кирсанов сглотнул. – Моя смена началась. Я глаз с него не сводил, как и приказано. Так вдруг вода вокруг него пошла рябью без всякого ветра, а потом его в ней просто не стало. Взял и растворился в ней!

Шкатулка в моей ладони сделалась вдруг очень тяжёлой.

Глава 2

До купальни я добежал быстро. Внутри всё оказалось ровно так, как доложил Кирсанов. Купель стояла полная, тёплая, и пар над ней поднимался к потолку ровным столбом. Вода была обычная, и лишь едва заметно от неё фонило магией.

Ни тела, ни мокрых отпечатков на камне. Человек, который час назад лежал здесь, исчез из запертой купальни на глазах у караула.

– Не мог же он просто раствориться, – прозвучал у меня в голове голос Пушка.

– Ещё как мог, – мысленно ответил я.

– Ну как такое возможно? Он же не кусок мыла!

– Судя по всему, мы имеем дело с магом воды. И с очень сильным.

– Так он даже ложку удержать не мог! – Пушок перескочил с моего плеча на бортик купели и заглянул в воду с таким видом, будто беглеца там просто плохо искали. – Его же на руках сюда несли!

– Тело его ложку удержать не могло, тут ты прав. Но наша купель быстро всё исправила. А что это так – он просто не показывал виду. Либо же физические силы не нужны для такого фокуса.

– То есть у нас по поместью теперь ходит вода, которая думает. – Пушок поёжился всем телом, от ушей до хвоста. – Знаешь, Дубровский, я как-то сразу расхотел пить из ручья.

Кирсанов стоял у двери и ждал, пока я закончу осмотр. Выправка у него оставалась уставной даже сейчас, только желваки на скулах выдавали, чего ему стоила эта пропажа на его собственной смене.

– Что думаете, Всеволод Сергеевич? – спросил он.

– Думаю, что растворился он в самом прямом смысле. И что искать его нет смысла.

– Как это нет смысла? – Кирсанов даже подался вперёд. – Прикажите, поднимем всех, прочешем берег, пруды, колодцы…

– Вода есть везде, Кирсанов. – Я присел у купели и провёл ладонью над самой поверхностью. – Даже человек по большей части состоит из воды.

Кирсанов поморщился так, будто я сказал ему что-то неприличное про его собственный организм.

– Не переживай, в тебе он сидеть не станет, ты ему без надобности. – Я поднялся. – А вот пройти он мог где угодно. Через самые мелкие щели в почве, вниз, к подземным водам. А там иди куда хочешь, подземные течения выведут его очень далеко отсюда. Хоть к Волге, хоть за неё.

Кирсанов помолчал, переваривая услышанное, и по лицу его было видно, что мир, в котором нельзя выставить караул против воды, нравится ему заметно меньше прежнего.

В дверях появилась Лиза с журналом наблюдений под мышкой, и по её лицу я понял, что новость она уже знает. К купели она подошла, посмотрела на пустую воду и раскрыла журнал на последней странице.

– Сева, взгляни. Я записывала расход ключа, как ты велел. – Палец её пошёл по столбику цифр снизу вверх. – Первые сутки он брал ровно. А со вчерашнего утра расход пошёл в рост, к вечеру почти вдвое. Я собиралась сказать тебе за завтраком.

– Он копил, – кивнул я. – Набирал воду в себя. Разговор со мной он вёл, а сам уже собирался в путь.

– Выходит, я кормила его в дорогу. – Лиза захлопнула журнал, и уголки губ у неё побелели. – Своими же руками, по твоему же приказу.

– Выходит, мы оба вели себя с ним как радушные хозяева. Не грызи себя, без воды он ушёл бы точно так же, только позже. Зато теперь у нас есть его расписание, и по нему видно, что решение он принял ещё вчера утром.

Лиза посмотрела на журнал у себя в руках так, будто впервые увидела в нём пользу, и спорить не стала.

Выходит, свою благодарность за спасение Владимир заплатил намёком. Вода есть жизнь, сказал он мне тогда со своим стеклянным спокойствием. Теперь этот урок читался просто: сила жизни есть не только в моём лесу. Она есть и в воде, и школа, имени которой я до сих пор не знаю, всю жизнь брала её именно оттуда. Брала она эту силу через него, через тело, устроенное под единственное ремесло.

А потом что-то пошло не так, и брать они больше не могут.

Версий того, что у них сломалось, выходило две. Первая: Владимир захотел выйти из дела, и его заморозили свои же, чтобы станок не ушёл с фабрики на своих ногах. Держали силой, вне времени, и доставали к работе. Вторая: с его способностями что-то случилось само, от возраста или от обстоятельств, о которых я не знаю. Мир вокруг магический, случиться в нём может всё что угодно.

Первая версия нравилась мне заметно больше второй. Она объясняла и «похитили» в его рассказе, и то, с каким спокойствием он произнёс «кого волнует человеческая воля».

Но одно я понимал точно, без всяких версий. Бежал Владимир в первую очередь от своей школы, где пролежал замороженным, и лишь во вторую от меня с моими вопросами. Он лучше всех на свете знает, что школа придёт сюда, и очень скоро.

А значит, готовиться к этому приходу надо уже сейчас.

Была в этом раскладе и ещё одна строка, самая неприятная. Что остаётся школе, потерявшей производство дважды за один месяц? Остаётся замена, о которой им уже докладывали. Друид с привкусом высшей магии, у которого время растёт само.

Оба следа этой истории вели ко мне, и по обоим уже шли.

– Позови ко мне старшего наёмников, – бросил я Кирсанову.

Тот кивнул и вышел, и по тому, как быстро он это сделал, я понял, что приказ готовиться к бою нравится ему куда больше приказа ловить воду решетом.

Через несколько минут от флигеля ко мне подошёл высокий мужчина. Левую руку его от локтя заменял артефактный протез тёмного металла, и работа была дорогая: пальцы двигались плавно, без рывков. Также я уже знал, что хоть глава наёмников и не маг, но эта особенность давала ему некоторые преимущества в бою.

Звали его Захаром, и это было всё, что он о себе сообщал. Фамилию свою старший из наёмников считал сведениями служебными, и я эту манеру уважал.

– Пройдёмся, – сказал я ему и повернул на тропинку, ведущую к соляной пещере.

До первого поворота мы шли молча, каждый думая о своём. Тропа здесь была выложена ещё Архипом, аккуратно, с дренажными канавками по краям, и Захар оглядывал её на ходу тем взглядом, каким военный человек оценивает чужие укрепления.

– Захар, не стану от тебя скрывать, – начал я. – Беда идёт на мои земли, большая.

– Понимаю, – кивнул он без всякого удивления. – Разборки среди дворян дело привычное. Земли в Российской империи хоть и много, да она ограничена. А человеческая натура так устроена, что хочет большего, и всегда ей будет мало.

– Здесь я с тобой полностью соглашусь. Только им мало даже не земли. Ты не представляешь, чего они хотят. Всего того, что в ней скрыто.

Захар пожал плечами, и протез повторил движение живого плеча с небольшим запозданием.

– Я уже понял, что у вас много тайн, Всеволод Сергеевич. Ещё в первые дни понял. Расстояние здесь ощущается по-разному: идёшь час, а по солнцу выходит четверть. Деревья двигаются, я сам видел дважды и оба раза был трезв. Да и дышишь этим воздухом, будто лет на десять моложе становишься. – Он усмехнулся в усы. – Любой дворянин захочет получить такую землю. Вы, главное, сюда императора не пускайте. Он ведь тоже захочет.

Я усмехнулся в ответ, только весёлого в моей усмешке было мало. Если однажды эти земли захочет не тайная школа, а корона, противостоять ей будет задачей совсем другого порядка.

– Шутки шутками, а разговор у нас сейчас серьёзный. В ближайшее время на поместье будет нападение. Лес будет на моей стороне, ты его силу видел. Но мне нужны верные люди. Помню, что контракт у тебя с другим нанимателем скоро начнётся. Так вот, я его перекупаю. Целиком.

– Как у тебя всё просто, барин, – снова усмехнулся Захар.

Манера у него была такая, усмехаться через слово, и обольщаться на её счёт не стоило. За этой усмешкой сидел человек, который потерял руку, сохранил отряд и держал цены на наручи ниже рынка только тогда, когда сам этого хотел. Я подобных переговорщиков знал: усмешка у них вместо папки с документами, чтобы собеседник расслабился раньше времени.

– Просто у меня только цифры, – ответил я. – Жалованье против нынешнего контракта в полтора раза, довольствие моё, лечение в санатории для твоих людей без счёта. Срок до весны, дальше пересмотрим по обстановке. Всё остальное сложно, и ты это знаешь лучше меня.

– А спросить, с кем воевать придётся, мне позволено? – Захар глянул на меня искоса. – Или это тоже из ваших тайн?

– Спросить позволено, ответить пока могу немного. Противник умеет открывать проходы, ты видел раму с порталом. Бьют слаженно, ходят отрядами по двадцать человек, среди них маги. И люди это не местные, за ними стоит организация с деньгами, для которой сжечь состояние на одну дверь в порядке вещей.

– Значит, снова по-серьёзному. – Захар потёр подбородок живой рукой. – Что ж, хоть не скучно у вас, барин.

Захар остановился у входа в соляную пещеру, потрогал живой рукой белёсый налёт на камне и растёр его между пальцами.

– Останусь, – сказал он. – Только не из-за денег, барин, хотя от денег не откажусь, не подумай. Земли эти и мне помогли, и бойцам моим. Мы здесь всего ничего стоим, а здоровье у людей поправилось так, как не поправлялось за годы. У Прохора рука перестала сохнуть. Клим спит ночами, а он после Туркестана не спал вовсе нормально. В наших же интересах тут задержаться. Глядишь, ещё и помолодеем.

Он помолчал, глядя в тёмный зев пещеры, и добавил уже другим голосом, ровным и тихим.

– А там, может так выздоровлю, и потомством дело закончится. Я ведь давно смирился с тем, что детей у меня не будет. Лекаря в трёх губерниях руками разводили. А тут воздух ваш подышал, воды попил, и что-то во мне спорить начало с теми лекарями.

– Гарантировать не могу, – честно сказал я. – Но шанс есть. Эта земля возвращает отнятое, я такое видел уже не раз.

– Ну вот и проверим. – Усмешка вернулась на место. – Я тебе потом отпишу о результатах.

Мы ударили по рукам, живая ладонь у него оказалась твёрдой, как его протез, и двинулись обратно к поместью.

Дорогой я прикидывал, что у меня теперь есть. Землю мою держат духи по договорённости с Мохом. К ним добавились наёмники Захара, обстрелянные и на всё насмотревшиеся. Егеря мои с охотниками Виктора стоят третьей линией. Всё вместе это складывалось в силу приличную.

В прошлый раз мы дали отпор целому отряду с порталом ценой в целое состояние.

Посмотрим, что враг придумает в этот раз.

У крыльца меня ждал Виктор с готовым вопросом на лице, и я решил его раньше, чем вопрос прозвучал.

– Собери к вечеру егерей и охотников, посидим все вместе над картой. Захар остаётся со всеми своими людьми, встанете с ним по постам заново, теперь с расчётом на воду. Ручьи, пруд, берег у купален. Всё, где можно вынырнуть.

– Вынырнуть? – Виктор сдвинул брови, потом сообразил, о ком речь, и брови его поднялись обратно. – Понял. А пить-то нам что прикажете?

– Колодезную. И вели на кухне кипятить. – Я поднялся на крыльцо и добавил уже от двери: – Степану скажи, что это от осенней воды, для здоровья. Незачем пугать дом раньше времени.

Вернувшись в кабинет, я запер дверь и достал шкатулку.

Её крышка по-прежнему сидела намертво, будто вырезанная заодно с корпусом, и сила рода проходила сквозь дерево, не зацепившись ни за что. Сейчас я взялся за крышку без всякой надежды, просто чтобы проверить ещё раз перед тем, как убрать находку до лучших времён.

Крышка поддалась от первого же движения моих пальцев. Словно была рассчитана на то, чтобы барин открыл её в полном одиночестве. Хотя ни силы я в неё не вливал, ни слов не говорил, ни крови не ронял. Я просто поднял крышку, и дерево послушалось меня.

Внутри, на тёмном бархате, истёртом до залысин, лежал листок. Деревянный, вырезанный из тонкой золотистой пластины так искусно, что видна была каждая прожилка. Формой он походил на дубовый, только вытянутый, и по краю шла резьба мельче макового зерна. Я осмотрел его лекарским зрением, потом потянулся силой рода, потом просто подержал на ладони, закрыв глаза.

Ответом мне было ровное и глухое ничего. Магии в листке не ощущалось вовсе. На ладони у меня лежала красивая деревянная вещица, и всё.

Но дед не стал бы прятать в дупле такое. И тем более молчать, а Валерьян за всю свою жизнь не забывал ничего.

– Валерьян, – позвал я вслух. – Разговор есть.

Кабинет ответил мне тишиной. Я подождал, позвал ещё раз, громче.

Но старик не показывался.

Я положил листок обратно на бархат, закрыл крышку и решил, что разберусь позже, когда призрак объявится сам. Валерьян исчезал и раньше, на день, на два, по своим призрачным делам, о которых не докладывал, и всякий раз возвращался с таким видом, будто отлучался на четверть часа.

Вечером того же дня мы засиделись над картой поместья до ночи. Виктор разложил её на столе в моём кабинете, и я первым делом взял синий карандаш и прошёлся им по всем водяным жилам своей земли. Ручьи, пруд, купальни, малый ключ, старица за дальним покосом. Когда я закончил, синего на карте оказалось столько, что Кирсанов крякнул.

– Это же не оборона выходит, Всеволод Сергеевич. Это решето какое-то!

– Верно. Поэтому охранять будем иначе. Против самой воды караул бесполезен, и я не хочу, чтобы люди таращились в пруд до рези в глазах и палили по каждой выдре. Если на воде что-то пойдёт не так, нам смогут доложить и духи.

Будут следить не только за землёй, но и за водой.

Неделя после этого вышла у меня плотная. Донесение блюстителю ушло в губернию вместе с саратовским протоколом одной связкой, как я и хотел. Маг смерти получил обещанную купель у малого ключа и мой честный ответ: годы, которые съело его ремесло, вода назад не вернёт, но боль из руки она вытянула уже за два купания, и спать он теперь мог спокойно.

На втором купании я стоял рядом, и наблюдение это окупилось сполна. Маг смерти сидел в воде по грудь, с наручами на запястьях, и вдруг замер, прислушиваясь к чему-то всем своим ремеслом.

– Барон, – сказал он негромко. – Вода у вас странная.

– Чем же?

– Перекошенная она. – Он повёл ладонью под поверхностью, медленно. – Я мёртвое чую, работа такая. В любой воде мёртвое с живым в обнимку ходят: лист гниёт и малька кормит, мошка тонет и в ил уходит. А у вас мёртвое лежит нетронутое, будто его есть некому. Живое из этой воды выбрано до дна, и выбрано недавно. Так бывает, когда через воду прошёл кто-то очень голодный и подобрал всё до крошки.

За это наблюдение я продлил ему купания ещё на неделю, ведь энергетической составляющей его замечание не касалось. И мы оба сделали вид, что это входило в первоначальную сделку.

Наручи Захара разошлись по постам, а колодцы в поместье велел накрыть и запереть, объяснив это осенней листвой. Нет гарантии, что Владимир к своим не вернётся.

Данила к середине недели встал на ноги и запросился в строй, бледный ещё, но упрямый, и я разрешил ему полдня караула через день, под присмотром Фомы. Эти двое теперь ходили парой, переругивались вполголоса на каждом шагу и стояли друг за друга стеной.

Близнецы вросли в санаторную работу так, будто отработка шла у них не первый месяц: Варвара досидела две недели на записях Лизы, получила первые вольности и сияла, а Вениамин после купели мага смерти ходил задумчивый и завёл себе тетрадь, в которую записывал вопросы для меня. Вопросов там копилось на три моих бессонных ночи.