Czytaj książkę: «Бернарда»
Город
Переступи порог миров,
Коснись основы мирозданья,
С судьбой отправься на свиданье
И пыль вдохни чужих дорог.
Он ждет тебя, большой и смелый.
Кто – Мир? Мужчина? Кто же он?
А может, предрассветный звон,
Что манит побороть пределы?
Вдохни. Шагни. Доверься сердцу.
Оно подскажет, где твой путь.
И жизни ты познаешь суть,
Открыв лишь внутреннюю дверцу.
Глава 1
– Ганька!
Возмущенный крик кухарки сотряс стены большой уютной комнаты с камином, в эту минуту щедро освещенной зимним солнцем.
– Ганька, убери оттуда лапы!
На крик Клэр отреагировали, казалось, даже засохшие цветы на тумбе, задрожав в вазе, а вот рыжая кошка, именованная сначала Огоньком, потом Фитильком, а затем и Ганькой, не повела и ухом, продолжая с любопытством и усилием проталкивать когтистую конечность в стоящую на диване клетку, наполовину заполненную маленькими круглыми глазастыми существами. Обычно кошка охотно отзывалась на любое из данных ей имен (особенно когда дело касалось очередного приема пищи), но в этот раз хитрый рыжий ум был полностью занят тем, как выудить из клетки хотя бы одну пушистую особь.
– Дина, она всех Смешариков сожрет!
– Если сожрет, тогда Дрейк с меня шкуру спустит, – смеясь, ответила я, входя в комнату и наблюдая за тем, как Клэр стягивает отчаянно цепляющуюся за обивку дивана любимицу. Смешно было еще потому, что брошенное один-единственный раз слово «смешарики» молниеносно прижилось в этом мире и теперь относилось к глазастым существам, сидящим в клетке. Другого названия у них не было все равно.
– Забери, пожалуйста, клетку в спальню. А то не пообедаем сегодня! Уже накрывать на стол пора.
– Хорошо, сейчас унесу. Мне все равно еще нужно раз двадцать перенестись – как раз успею, пока накрываешь.
Клетку с непонятными существами две с половиной недели назад вручил мне Дрейк, заявив о том, что теперь именно с их помощью я буду оттачивать телепортацию разумных объектов. Впервые взглянув на глазастых «нечто», напоминающих не то ожившие плюшевые игрушки, не то безротых и безухих гремлинов, я оторопело ткнула в них пальцем, держась, впрочем, на приличном расстоянии (вдруг где-нибудь в шерсти все же скрывается зубастая пасть?)
– Что это?!
– Не что, а кто. Это искусственно созданный подвид существ, обладающих памятью.
– А почему у них ни рук, ни ног?
– Чтобы не разбегались и не чинили дополнительных препятствий.
– А глаза зачем?
– Чтобы напоминали о том, что они живые.
Я недоверчиво покосилась на клетку, ожидая скрытого подвоха. На меня смотрели несколько десятков пар глаз, выражение которых не поддавалось расшифровке.
– Они мне не нравятся.
– А они и не должны тебе нравиться. Ты будешь их телепортировать с одного места на другое, чтобы мы смогли определить статистику потерь. Ежедневно по несколько сотен раз. Куда и откуда, меня не интересует. В конце каждой недели я буду проверять результаты: количество особей, качество памяти. Когда сможешь производить телепортацию без потерь в течение хотя бы семи дней, позволю работать с людьми. А теперь марш домой. Вместе с клеткой!
Так у меня появились Смешарики. И целый ворох работы дома в виде постоянных скачков по комнатам особняка.
Чтобы не шокировать повариху, одновременно занявшую нишу подруги, пришлось (с разрешения Начальника) посвятить Клэр в особенности моей работы: кто я и на кого работаю. Та, к моей радости, удивлялась недолго, к вопросу подошла прагматично, заявив, что «раз уж и такое на свете бывает, значит, оно зачем-то нужно», после чего со слоновьим спокойствием принялась изо дня в день наблюдать за моей эпопеей с клеткой, подлавливая меня время от времени на кухне, чтобы обсудить меню на день.
Как только клетка была убрана в спальню и накрыта тряпкой (накрывать Смешариков я приучилась из-за постоянно глазеющих на меня очей), а Ганьке вход в заветную комнату закрыт, мы сели обедать.
– Как результаты на этой неделе? – с интересом спросила Клэр, намазывая теплую булочку маслом.
– Хорошо. Пока не потеряла ни одного. А память проверяет Дрейк, тут не знаю.
– Вот молодец! На прошлой неделе пропал один, так?
Оглядев «диетический» стол, ломившийся от блюд, я усмехнулась. Клэр есть Клэр.
– Да. И у одного стерлась память.
– А в первую неделю недоставало аж четырех. Видишь, прогресс налицо!
– Все равно жалко, когда пропадают.
Я аккуратно оттеснила лезущего на колени кота Мишу и вздохнула, вспомнив, как расстроилась, когда обнаружила первые потери. За все время работы со Смешариками, я так и не сумела определить, нравятся мне эти существа или нет. Подумаешь, ни рук, ни ног. Но ведь глаза-то есть… Все-таки живые, хоть и молчат все время. Не сумев прийти к однозначному выводу и теперь, я на автомате погладила Михайло, вытерла шерсть с ладоней салфеткой и принялась за еду.
Если положительный прогресс будет сохраняться, тогда работа с людьми не за горами. Это радовало.
За прошедшие две недели поменялось немногое. Но кое-какие изменения моя жизнь все же претерпела.
Во-первых, она стала более размеренной и спокойной. Во-вторых, в силу того, что теперь большую часть времени я проводила в особняке, я очень сблизилась с Клэр.
Признаться, поначалу на лице у поварихи при упоминании о Комиссии, как и у многих жителей Уровней, появлялось выражение ужаса, которое моя новоиспеченная подруга старательно прятала, но по мере осознания того, что люди в форме не спешат посещать наш особняк толпами, не домогаются без причины и вообще не имеют личных претензий, успокоилась.
По вечерам, когда наступало время отдыха, сидя перед телевизором, мы общались на различные темы, и по мере возрастающего любопытства Клэр осмеливалась задавать все больше вопросов обо мне, моей работе, личной жизни, семье. На одни я отвечала открыто, на другие с виноватой улыбкой пожимала плечами: мол, не могу этого поведать. Она не обижалась. Понимала, что человек, нанятый Комиссией, не способен раскрывать все тайны; мягко уходила от темы, оставляя моим секретам право на неприкосновенность, и вновь погружалась в вышивку, которую очень любила.
Оказалось, у моей подруги имелся настоящий талант украшать ниточными узорами кухонные полотенца и скатерти, переносить на них замысловатые натюрморты или цветочные орнаменты. В искусно вышитые листки и лепестки добавлялся бисер и бусины, после чего готовыми изделиями категорически не хотелось пользоваться, дабы не осквернять красоту.
Клэр на это только смеялась, а Огонек – рыжая бездельница, полностью равнодушная к искусству, – всласть мешала творческому процессу: воровала из коробочки нитки, загоняла их под все плоскодонные предметы, такие как диваны, кресла и холодильники, силилась поймать за хвостик снующую туда-сюда в ловких руках яркую веревочку, пыталась забраться по свисающему с коленей краю скатерти на ноги, чтобы получить очередную порцию ласки, чем неизменно вызывала поток добродушных укоров со стороны хозяйки.
Миша степенно и несколько укоризненно наблюдал за всем этим с моих коленей, но рыжую соседку все же любил. Иногда они вместе носились до дому, после чего вповалку спали на диване, сложив друг на друга лапы и хвосты. Дружба, да и только.
К слову сказать, утренние пробежки в парке к этому моменту я полностью забросила.
На дворе стоял декабрь – и энтузиазма похрустывать по снегу подошвами кроссовок не было. К тому же старые вещи теперь болтались на мне, как на вешалке, и Клэр прямо заявляла о том, что никаких «диет» с этого момента быть не должно, одно лишь здоровое питание, приготовлением которого она исправно занималась.
Я, признаться, была рада тому, что могу вновь побаловать себя кусочком шоколадки или пирожного – не тонной, как раньше, а в разумных пределах, – зная, что следующий поход в «реакторный» зал быстро выжжет из организма излишки. А учитывая, что Клэр имела слабость к приготовлению фруктовых и шоколадных лакомств, подобные поблажки без укоров совести были мне, бывшей сладкоежке, настоящим подарком.
Таким образом, в моей достаточно размеренной жизни днями я была занята телепортированиями Смешариков, отвлекаясь только на насущные дела и перекусы, а ближе к вечеру – если позволяла погода – гуляла по городу, практикуя полученные от Дрейка советы. Следила за эмоциональным состоянием, позитивным настроем, тем, что и как говорю, пребываю ли в настоящем моменте.
И только ближе к ночи позволяла себе немного потосковать, о чем, конечно же, никому не признавалась.
Забравшись в постель, я часто думала о том, как сильно соскучилась по Начальнику. Этот сложный мужчина-загадка продолжал притягивать к себе, словно магнит, и влечению сопротивляться не было ни сил, ни желания. За последние недели мы виделись всего лишь дважды (в обоих случаях для того, чтобы сканировать состояние Смешариков), едва ли обмениваясь парой фраз на сторонние темы. Дрейк был постоянно чем-то занят и даже замкнут, поэтому я не старалась провоцировать новые встречи, вместо этого пытаясь втихую работать над собственным фоном в надежде на то, что однажды он изменится настолько, что позволит мне коснуться вожделенного объекта.
Долгие минуты, а иногда и часы, я проводила лежа в постели, изменяя внутренние установки и убеждения.
«Я могу его коснуться, и ничего мне не будет. Совершенно спокойно могу его коснуться… В любое время, без последствий…» Но, признаться, знакомой уверенности и «клика» в голове почему-то не слышала. Будто схемы и соединения из влияющих на мир символов не спешили меняться. Отчего так? Кто бы знал… Но я продолжала работать над этим с упертостью барана. Однажды все равно «кликнет». Должно, ведь так? А когда это произойдет, я позволю себе первый эксперимент и прикоснусь к мужчине, которого люблю.
Думая об этом, я счастливо вздыхала и куталась в одеяло. Нужно просто еще поработать и еще подождать. Терпение – и все придет.
По дому, каким бы странным это ни казалось, я почти не скучала. Там, для застывших во времени жителей родного города, все оставалось тем же самым: недавно выпавший снег, начало ноября, привычные заботы и хлопоты. Иногда я задумывалась над тем, чтобы вернуться и погулять по знакомым улицам, посидеть на кухне с мамой, переночевать в своей постели или навестить бабушку, но что-то удерживало меня. Возможно, страх того, что родня в очередной раз что-то заметит и этим вынудит меня обратить взор внутрь, к сущности, способной помочь в критический момент посредством изменения еще чьей-нибудь памяти. А я не чувствовала себя к этому готовой. Проще говоря, боялась того, что «творец» вновь откроет глаза. Поэтому находила всевозможные мысленные отговорки для совести, чтобы та не настаивала на срочном исполнении дочернего долга.
Временами попыткам заснуть мешала не только совесть или образ Дрейка, но и странное шуршание, доносящееся из-под накрытой клетки: то, как я поняла позже, копошились непонятные существа, обожающие на меня глазеть. Что еще им оставалось делать, если кроме глаз Создатель ничего не дал? Ведь если есть память, есть разум. Если есть разум, наверное, есть желания. А они все время в клетке и клетке. Так ведь и со скуки умереть можно…
Однажды я даже поднялась с кровати, включила лампу и сдернула тряпку, разглядывая молчаливых существ. Шуршание тут же унялось. На меня привычно уставились многочисленные глаза.
Выдержав паузу и отчего-то чувствуя себя неловко, я спросила:
– Вы хоть спите иногда?
Тишина и куча немигающих взглядов были мне ответом.
Присев у клетки, я задумалась. Вот было бы хорошо, если бы эти существа могли больше, чем просто глазеть. Например, понимать меня, чувствовать, как-то себя вести, полноценно жить… Возможно, Дрейк не сказал мне всей правды, и где-то у них был свой мир, своя планета? И что случится, когда эксперимент по переносам будет завершен? Вероятно, их уничтожат… Неприятная мысль.
Я вздохнула. И для того, чтобы им не было слишком одиноко, представила, что укутываю их светящимся одеялом, состоящим из любви и ласки. Если доброе слово приятно и кошке, то почему бы оно ни было приятно Смешарикам? Чем черт ни шутит, может быть, почувствуют.
Пожелав им вслух спокойной ночи (при этом чувствуя себя глупо, будто пытаюсь говорить с пластиковой куклой Барби), я уже было собралась накрыть клетку, когда в воображении вдруг возникла круглая миска, доверху наполненная свежими ягодами. Застыв на секунду в непонимании, я тряхнула головой. Откуда в мыслях ягоды? Неужели хочу сама? Покопавшись в ощущениях, решила, что не хочу, после чего завесила клетку и отправилась спать, чтобы через минуту полностью забыть о непонятном видении.
А еще через несколько дней после того случая, я приучилась постоянно говорить со Смешариками. Здороваться утром, объяснять, что собираюсь делать днем, убеждать, что совершенно не хочу их терять во время переносов, благодарить за то, что они не пропадают, желать спокойной ночи перед отходом ко сну и неизменно кутать их в светящееся одеяло. Отчего-то казалось, что непонятные существа все понимают и даже чувствуют, хотя видимых признаков этого не подают. И еще несколько раз на ум приходили ягоды. Почему-то всегда вблизи клетки.
Клэр слушала мои недоуменные комментарии по этому поводу и встревожено спрашивала:
– Может быть, они есть хотят?
Подобные мысли приходили и мне, в чем я не спешила признаваться, вместо этого отговариваясь:
– Так ведь у них ртов нет.
Клэр кивала.
– Да и клетку тогда, наверное, придется открывать…
А делать этого по молчаливому согласию нам не хотелось. Кто их знает, этих гремлинов? Раскатятся по дому, потом до вечера не соберешь, а ведь еще Ганька…
Поэтому эксперимент с ягодами и Смешариками изо дня в день откладывался.
И вот настал момент, когда третья неделя подошла к концу. Те самые семь дней, за которые я не потеряла ни одного глазастика из клетки.
А это, судя по всему, сулило перемены.
Назавтра предстояла очередная встреча с Дрейком.
* * *
Телефонный звонок прорезал тишину в половине второго ночи.
Вынырнув из успевшего захватить меня в сладкие объятья сна, я попыталась в темноте нащупать невежливо орущий на всю спальню сотовый, вслепую шлепая рукой по прикроватной тумбочке.
Какой гад мог звонить в такое время? В Нордейле редко ошибались телефонными номерами. А ведь мне с утра вставать, ехать в Реактор на встречу с Начальником…
Гладкая поверхность наконец-то попала в пальцы, яростно вибрируя и издавая неприлично громкие для такого времени суток трели. Черт, как только закончу разговор, сразу же сменю звонок на колыбельную.
Наугад ткнула в кнопку ответа. Попала.
– Алло… – хриплость моего голоса могла соперничать со «звездами» телефонного секса или же алкоголиком в период простуды. – Алло, говорите…
В трубке поначалу никто не ответил, но раздался какой-то шум. Затем еще и прерывистое дыхание.
Что за шутки? Неужто бытовое баловство? Разозлившись, я уже было открыла рот, чтобы разом нарушить все заученные заповеди Дрейка, когда голос человека на том конце все же раздался.
– Бернарда… – прохрипел он до того натужно, что волосы на моей голове моментально встали дыбом, – …приведи… (тяжелый вздох, звук бьющегося стекла на фоне) …Лагерфельда…
Сон мгновенно слетел, как не бывало, я резко откинула покрывало и села на кровати. В окно светил яркий белый круг луны.
Кто этот человек? Почему я не узнаю голоса? Откуда он знает мое имя и телефон и почему просит привести доктора? Что вообще происходит?
– Кто вы? Куда я должна привести Лагерфельда?
В ответ лишь очередной выдох.
– Пожалуйста, ответьте!..
На том конце раздался хрип и глухой звук чего-то тяжелого, упавшего на пол (тела?!), а затем телефон, по-видимому, выпал из руки мужчины.
Что за черт! Очевидно, кто-то ранен. Но кто?
Не успела я отнять телефон от уха, чтобы взглянуть на номер, как в трубке раздался всхлипывающий женский голос:
– Я не знаю, кто вы, но Халк просит вас привести к нему Стивена Лагерфельда. Вы можете?
Девушка снова всхлипнула.
– Кто просит?
– Халк Конрад. Не знаю, он почему-то набрал ваш номер. Он ранен, скорее всего умирает, пожалуйста, быстрее…
Не на шутку встревожившись, я судорожно покивала темной комнате.
– Конечно-конечно… Сейчас. Уже иду. Ждите.
Отключив звонок, я затравленно оглядела спальню.
Куда идти? Черт! Что делать вообще?
Бросив телефон на еще хранившее остатки тепла одеяло, забегала по комнате в поисках какой-нибудь одежды, одновременно раздумывая над тем, стоит ли связаться с Начальником. По всему выходило, что стоит, иначе головомойки не избежать.
Натягивая на голову первую попавшуюся в шкафу майку, я пыталась собрать разлетевшиеся вспугнутой птичьей стаей мысли в подобие порядка.
Переместиться сначала к Дрейку? Спросить лично? Но куда? Если он в Реакторе, который перемещается в пространстве, то снова попаду в другой кабинет, где засяду до выяснения деталей в озоновую клетку. А если Начальник уже дома? Не перемещается ли его особняк в пространстве так же, как и Реактор? Нет, рискованно. Тогда что?
«Представителям Комиссии вообще не требуются дополнительные средства связи. Ни ноутбуки, ни телефоны. Мы способны общаться между собой телепатически…» — всплыла в голове оброненная когда-то Дрейком фраза.
Ну конечно! Не нужно даже звонить, глупая я голова! Тем более что такая простая вещь, как сотовый телефон, вообще почему-то вылетела из памяти.
Так или иначе, быстрее всего было отправить мысленный запрос, чем я и занялась.
Усадила себя на кровать, закрыла глаза, скрестила пальцы на удачу и торопливо отправила Начальнику послание следующего содержания:
«Халк в опасности. Срочно нужен врач. Могу я действовать на свое усмотрение?»
Следующие несколько секунд показались мне самыми долгими в жизни. Глаза словно в замедленном кинофильме успели выхватить скомканное одеяло, лежащую на нем, будто прочерченную толстым карандашом, изогнутую тень от окна, белесые росчерки лунного света на ковре и мерцающий нефритом удивленный кошачий взгляд с подушки. Миша, лежащий в изголовье кровати, никак не мог уразуметь, из-за чего в спальне вдруг случился переполох.
Ответ от Дрейка пришел тогда, когда я протянула руку к подушке, чтобы погладить кота. В голове ярко вспыхнули белые строки текста, заставив пульс ускориться.
«Действуй. Под свою ответственность.»
Ох! Коротко и емко. Весьма и весьма в духе Дрейка – дать разрешение и тут же напугать возможными последствиями в случае ошибки. Но на то он и Дрейк, чтобы всегда быть в своем репертуаре. Главное, разрешение получено.
Подскочив с постели и сделав три круга по спальне, я успела несколько раз подумать об одном и том же: ни разу не посещая дом Лагерфельда, я не могла его отыскать. Как не могла я прыгать в штаб уровня Война лишь для того, чтобы поинтересоваться, не там ли врач? Все это безнадежно глупо и непродуктивно. А если Лагерфельд там, но находится где-нибудь на поле боя? Тогда что – лезть под пули?
Как ни крути, не зная места прыжка, можно было прыгать только непосредственно к самому объекту, взывая к Богу о том, чтобы не приземлиться куда-нибудь за борт корабля или вертолета (нужное подчеркнуть), а еще не угодить ногой в медвежий капкан или на мину. Но риск есть риск. Придется действовать так же, как когда-то с Мишей: вызывать в памяти лицо объекта и пытаться сигануть в неизвестность.
Мама моя! Только не опять… Как тогда, в залив, рядом со статуей Свободы… Но других вариантов нет. Времени на раздумья тоже. Надо действовать.
В какой-то момент я прервала нервное хождение по спальне, задавшись леденящим кровь вопросом: а помню ли я лицо Стивена Лагерфельда?
Оказалось, помню.
* * *
Это была чужая спальня. Тоже темная, но гораздо больше по размерам. И мужская.
Понять это можно было не только по огромному плазменному экрану на стене, утонувшему под горой бумаг письменному столу, большому кожаному креслу рядом с ним и разбросанным по ковру носкам (вполне различимым при свете все той же луны), но и по тому, что на кровати, откинув одеяло в сторону, лежало обнаженное мужское тело.
Стоя в чужом доме в абсолютной тишине, я судорожно сглотнула.
Присмотревшись, почувствовала некоторое облегчение: тело было не совсем обнаженным. В трусах.
Да, точно – дом Лагерфельда. И, судя по всему, доктор собственной персоной. Спящий.
В нужное место удалось перенестись – это здорово, но что делать дальше?
Подкрасться, схватить за любую выступающую конечность и постараться вспомнить лицо Халка Конрада? Но ведь Лагерфельд – тоже тренированный боец: даже спящий съездит по голове и только потом будет разбираться, на чье имя заказывать надгробие.
Неслышно переступив с ноги на ногу, я попыталась унять трясущиеся руки. Ну и работа мне досталась! Но выхода нет, нужно подойти ближе и попытаться провернуть все, как можно быстрее.
От паники желудок скрутило, а ноги сделались желеобразными сосисками.
Быстро! Главное, все делать быстро… Меньше думаешь – быстрее делаешь.
К Лагерфельду я подобралась на цыпочках. Лежит ровно, не храпит, но вроде бы дышит. Одна из рук, напоминающая по толщине бревно и бугрящаяся мышцами, находится ближе всего ко мне.
«Вот за нее и схвачусь…»
Все, произошедшее после, я помнила едва ли.
Не успела я коснуться доктора, как запястье мое было перехвачено жестким и, признаться, болезненным захватом, тело перелетело через спящего (как я думала) мужчину и упало по другую сторону кровати, голова пропечатала подушку до самого матраса, после чего сам Стивен за секунду оказался верхом на мне с занесенным для удара кулаком.
Я пронзительно завизжала и зажмурилась, одновременно вызывая в памяти лицо Халка.
Очнулись мы в той же позе, но на полу чужой гостиной. Злой взгляд медовых глаз, пришпиленный к моему лицу, взъерошенные со сна русые вихры и отведенный для удара кулак. Точно Лагерфельд. При ярком свете ламп и все еще в одних трусах.
Я едва не обмочилась от паники, но визжать все-таки перестала, промычав что-то нечленораздельное: язык в формировании слов отказывал.
Рассмотрев, наконец, кто под ним находится, доктор недоброжелательно выругался, опустил руку и поспешил подняться с меня. Шумно дыша и едва помня себя от ужаса, я последовала его примеру. Руки тряслись так, будто я сутки напролет водила гоночный болид не по асфальтированной дороге, а исключительно по лесам и полям.
– В следующий раз будешь у меня в спальне, не забудь представиться! – процедил Стивен, вытерев губы голым плечом.
Я протянула дрожащую руку и даже сумела съязвить.
– Бернарда, ваш телепортер. Здравствуйте.
В ответ мою руку никто не пожал.
– Ба! – вдруг раздался со стороны знакомый баритон. – Это что за шоу нудистов! Стив, а мы тебя ждем! Не знал, что ты носишь боксеры с кармашком спереди. Балда-то не вываливается?
Черт, Эльконто! Я досадливо сморщила нос. Конечно, кто же еще мог так шутить? И как он успел оказаться в доме Халка еще до меня?
– Такая, как у меня, не вываливается, – едко отозвался Стив, отыскав взглядом коллегу.
– Ты ее к бедру что ли пристегиваешь цепочкой?
– К колену, – съязвил заспанный врач и огляделся. – Кто-нибудь объяснит мне, какого черта я здесь делаю?
– Я объясню… – послышался женский голос, тот самый, что говорил со мной по телефону, – и все, словно по команде, посмотрели в ту сторону, откуда он доносился.
Халк Конрад – светловолосый блондин, виденный мной до того лишь единожды, – лежал у кресла. Лицо его было серовато-синего оттенка, шея и одежда в крови. Рядом с ним на полу сидела девушка с заплаканным лицом. Рыжеватые кудри вздрагивали на плечах, когда та пыталась сдержать рыдания. Ковер вокруг был бурым от крови, неподалеку блестел осколками треснувший стакан, запачканная красным книга и телефон (видимо, тот самый, с которого мне звонили).
– Он умирает, да? Как же так… – причитала девушка, смахивая слезы. – Стивен, помогите ему. Пожалуйста, спасите!..
Лагерфельд быстро направился к креслу и склонился над телом. После чего хлестко скомандовал:
– Всем выйти из комнаты!
Оказалось, девушку Халка звали Шерин. После того, как мы покинули кабинет, переместившись в соседний зал, она попросила прощения и ускользнула в ванную. И только оставшись наедине с «ежиком», я впервые смутилась, осознав, что именно все это время было на мне надето – короткая, едва доходящая до пупка розовая майка с выложенными стразами двумя клубниками на груди. Для ходьбы по дому (своему дому, конечно) самое то. По-крайней мере, именно так я подумала, когда увидела ее в одном из магазинов Нордейла. Но теперь, когда комплектом ей служили белые кружевные полупрозрачные трусики и более ничего, настало время густо и жарко покраснеть. Особенно под тем взглядом, которым наградил меня Эльконто.
– Очень даже ничего! – подвел он итог, закончив осматривать абсолютно все – от взъерошенных волос до накрашенных розовым лаком ногтей на ногах. – Ты всегда в таком виде работаешь по ночам?
– Нет. Только когда есть вероятность того, что ты попадешься на моем пути.
– Ох! – завернутый в черный плащ пепельный блондин выглядел весьма польщенным, несмотря на сочившийся сарказмом ответ. – Хочешь, я буду попадаться на пути очень часто?
– Нет. Вместо этого я хочу, чтобы ты объяснил, как оказался здесь еще до меня. Ведь Халк набрал только мой телефонный номер, разве нет?
– Все так, – глаза «ежика», присевшего в кресло, сделались серьезными, из них ушла всякая веселость. – Халк действительно позвонил только тебе, так как понял, что ты – единственная, кто сможет привести к нему Лагерфельда за минуты. А минуты – это все, что у него было. Ну, теперь, когда с ним рядом Стив, все будет в порядке. Этот из могилы поднять сможет…
– Правда?
– Нет. Но пока есть хоть какая-то надежда, Стив вытянет обратно к жизни. Нет врача лучше, чем он.
– Понятно. Так как же ты…
– Как я появился здесь до тебя? Халк успел так же нажать общий сигнал тревоги, который сообщает всем членам отряда о том, что случилась беда. Я был ближе всех, сразу же повернул сюда, уже успел осмотреть дом. Кто бы ни полоснул Конрада по шее, он уже ушел. Ни следов, ничего. А полоснули сильно, почти до смерти, чем-то невероятно острым, да еще и так, чтобы ни один из нас не успел среагировать. Это очень неприятная загадка. Очень…
Он задумчиво постучал кончиками пальцев по подлокотнику.
– Сейчас здесь соберутся все. Тогда и решим, как действовать.
– Все?!
* * *
Черные глаза обожгли обнаженную кожу презрительным взглядом. Задержались на кружевных плавках, поднялись до уровня клубничек и снова встретились с моими, не менее злыми, нежели у обладателя роскошной темной шевелюры.
– Может, все снять, чтобы удобнее было рассматривать? – прошипела я, глядя на недавно ставшего заклятым врагом мужчину.
– А тут есть что снимать? – губы Баала скривились в жесткой усмешке.
Колыхнув полами длинного плаща (Демон, да и только), он прошел вглубь комнаты, чтобы поговорить с Дэйном и прибывшим следом Реном. Лагерфельд все еще находился рядом с Халком и в кабинет никого не пускал.
Стоило мне только подумать о том, что через пару минут здесь появятся другие члены спецотряда, лицо заполыхало от прилившей к щекам крови. Боже мой! Какого черта я не завернулась хотя бы в банный халат? Спасительное решение пришло мгновенно: нужно прыгнуть домой, одеться и вернуться сюда. Навряд ли кто-то заметит мое минутное отсутствие. Ведь не перед всеми же я еще опозорилась, так чего ждать?
Не успела я закрыть глаза и дать деру, как в дверном проеме показались три новые мужские фигуры, одетые в серебристую униформу. Идущий уверенной и быстрой походкой впереди, конечно же, оказался Дрейком.
Твоего папу!
Втянув в легкие как можно больше воздуха, нацепив на лицо (насколько позволяли нервы) равнодушное выражение и вытянувшись по стойке «смирно», я слушала, как приближаются шаги и шорох серебристой одежды.
Начальник остановился напротив.
Я не удержалась и коротко взглянула на него.
Уголки губ Дрейка дрогнули, когда взгляд достиг полупрозрачных трусиков. Я густо покраснела.
– Хорошо сработано.
Неожиданная похвала застала меня врасплох, и я против воли расцвела от радости, как политый дождем кактус.
– Только оденься во что-нибудь.
Дрейк и его свита прошагали в кабинет, а я со вздохом закатила глаза.
Как выяснилось позже, Халк оказался не единственным человеком, на которого этой ночью было совершено покушение.
Когда в особняке Конрада собралось столько мужчин, что даже просторная комната начала напоминать тамбур вагона, а представители Комиссии по приказу Дрейка раскинули над ней защитную сеть (которую, похоже, кроме меня никто не видел, да и я ее не столько видела, сколько чувствовала); выяснилось еще несколько любопытных подробностей.
Начал Дэлл.
Только сейчас я заметила, что его одежда выглядела несколько потрепанной – новой, но порванной (прогоревшей?) в нескольких местах; на лице виднелись темные разводы, будто от сажи. Блондин рассказал, что как только получил сигнал тревоги, сразу же кинулся к выходу из дома, к автомобилю, стоявшему на подъездной дорожке. Сев в машину, он вставил ключ в замок зажигания и услышал незнакомый щелчок, – а после поворота ключа, машина не завелась. Для подрывника по специальности этого признака оказалось более чем достаточно – Одриард мгновенно выкатился из салона и едва успел укрыться за живой изгородью, обрамляющей подъезд к дому, когда раздался взрыв. Как результат – от машины один лишь плавленый метал, окна с фронтовой части дома выбиты на первом и втором этажах, вокруг взрыва земля и растительность выгорела полностью, проплавились даже булыжники. Добираться до места ему пришлось на первой попавшейся попутке, которую удалось остановить на дороге. Двумя другими машинами, стоявшими в гараже, без проведения дополнительно осмотра он воспользоваться не решился.
Мда-а-а. Я успела подумать, что это несколько глупо, пытаться заминировать машину того, кто сам занимался тем же. Но комментировать вслух не стала, лишь поплотнее запахнула халат, который, вернувшись из ванной, выдала мне хозяйка дома до того, как снова исчезнуть в кабинете, где находился раненый Халк. Вероятно, к тому моменту Лагерфельд уже завершил оказание первой помощи, так как теперь с раненым находилась только Шерин.
Обведя взглядом комнату, я поежилась: хмурые, даже злые лица, внимательные глаза, сжатые губы. Одежда самая разношерстная – от домашней до уличной; врач до сих пор в боксерах, сверкает голым торсом (мощным торсом, надо сказать). Несколько раз я ловила на себе изучающий взгляд доктора, но делала вид, что не замечаю его.
Пахло озоном и чем-то еще. Видимо, та самая сеть, о наличии которой большинство находившихся в комнате ничего не подозревало. Для чего она? Скорее всего, защита от проникновения и, возможно, прослушки извне. А то, что прослушивающих устройств не было внутри, я знала точно: видела, как подручные Дрейка применяли какой-то странный метод для их поиска, обшаривая пол, поверхности предметов и даже стены. Интуитивно я полагала, что даже если бы жучки и были, то все равно не смогли бы протолкнуть сигнал сквозь то, что теперь опоясывало комнату, но людям в форме было видней. Кто-кто, а представители Комиссии в совершенстве владели секретными методами блокировки любого типа волн (и кто знал, чего еще… Тут даже богатая фантазия Жуля Верна наверняка оказалась бы попыткою амебы предположить строение Вселенной…)
Баал, сняв плащ, стоял ко всем спиной, вглядываясь в темноту за окном; его черные волосы спадали на могучие плечи, сливаясь с тканью шерстяного свитера. Эльконто так и сидел в кресле, подперев указательным пальцем висок – герой компьютерной игры, принявший позу Софокла, не иначе… Остальные распределились вокруг; мне были видны по большей части спины, так как своим месторасположением я выбрала дальний угол широкой гостиной. Аллертон, Канн, Логан… здесь были все, с кем я уже однажды встречалась в Реакторе.
Следом за Дэллом в разговор включился Логан.
– Сегодня ночью, еще до сигнала от Конрада, на первом этаже моего дома, где установлены перекрестные лазеры, кто-то появился. Сработало оповещение, камеры записали происходящее, но информации там не много. Кто бы то ни был, скрылся сразу же, как напоролся на лазер…
– Все записи ко мне, – приказал Дрейк и тут же повернулся к врачу, – в чем дело, Стивен?
Доктор пригладил пальцами взъерошенную шевелюру и процедил:
– За день до сегодняшнего вечера кто-то украл мой браслет. Плечевой чип был поврежден на Войне, на прошлой неделе, новый я еще не успел поставить в лаборатории. Поэтому я бы не смог услышать ни сигнал Халка, ни чей-то еще. Не думаю, что это была случайность…
Начальник поджал губы и холодно кивнул.
– Против нас сработала команда. Канн, собрать всю информацию – и мне на стол! Лагерфельд, срочно в лабораторию, Конрада туда же. Декстер, Аллертон, Одриард и остальные, усилить охрану домов. Ты, – кивнул он Дэллу, – получишь помощь для осмотра места взрыва. Соберите все данные о составе взрывчатки возле дома, ничего не упустите…
Команды сыпались как из рога изобилия. Приказы получили все, кроме меня. Мужчины один за другим начали расходиться.
– Бернарда, – наконец «око Саурона» обратилось в мою сторону, – телепортируй Стивена и Халка в здание Комиссии. Затем на сегодня свободна. Утром ко мне.
Кивнув Начальнику, я встретилась взглядом с медовыми глазами Лагерфельда.
Доктор, качнув рыжеватой шевелюрой, указал на кабинет.
* * *
Количество экранов поражало воображение.
Особенно удивляли те, что разворачивались прямо в воздухе, выдавая кучу информации на непонятном языке. Буквы чередовались не только с цифрами, но и со странными символами, в которых никак не удавалось признать ни один из языков родной планеты.
Глаза Дрейка скользили по ним с невероятной быстротой, напомнив мне магазинный сканер штрих-кодов. Клетка со Смешариками стояла в центре стола (металлический верх в данный момент был откинут в сторону), и ее планомерно по вертикали и горизонтали бороздили стерильно-белые лучи.
Ну и утро.
Выспаться удалось едва ли: стоило продрать глаза, как пришлось на всех парах нестись в Реактор. Вчерашняя ночь оставила после себя ворох разноплановых воспоминаний и кучу загадок. В лабораторию Халк попал уже с затянувшейся раной на шее, но жутковато выглядящим свежим шрамом, однако лицо коллеги порозовело: то была заслуга вовремя доставленного врача – и я даже немного гордилась собой. Конрад поправится, теперь я была в этом уверена. Не знаю каким образом, но Лагерфельд безо всяких инструментов умудрился вытащить его практически с того света (вот уж не думала, что с такими ранами можно выжить, хотя какой с меня медик…).
Тишина в кабинете прерывалась редким пиканьем в те моменты, когда экраны меняли одни строки на другие, в остальное время было совершенно тихо. Дрейк умудрялся читать что-то не только с панелей, висящих перед ним, но и с листков бумаги, что держал в руках.
Наконец, не отрывая взгляда от бумаг, он проговорил:
– Результаты практики хорошие. При телепортации за последнюю неделю потерь нет.
Лучи, слепящие пушистых существ вот уже несколько минут, будто повинуясь молчаливой команде, погасли.
– Теперь ты можешь безбоязненно переносить людей. Их ДНК (рука Дрейка указала на Смешариков) на порядок сложнее человеческого, но многочисленные переносы не причинили вреда клеткам и не создали сбоев в их строении и работе.
Я потопталась в облегчении, а потом задала вопрос, тяготивший меня со вчерашнего дня:
– Дрейк, а почему Халк позвал первым делом меня, а не тебя?
Меняя один лист на другой и продолжая читать (а еще говорят, многозадачности не существует!), Дрейк ответил:
– Спецотряду дана команда в любых условиях выживать за счет друг друга. В какой-то момент я могу оказаться занят более сложными делами, и Конрад это знал. Он принял правильное решение первым позвать того, кто быстрее всего сможет доставить к нему доктора, воспользовался наличием новичка в команде. Ты же просто привыкла к тому, что можешь отвлекать меня в любое время, у других такой привилегии нет.
Если честно, я так и не поняла, угадывалась ли в последних словах начальника ирония или нет, но для себя тут же решила в спорном случае выбрать наиболее понравившийся вариант. Нет, иронии не было. (По-крайней мере, для себя я решила именно так.) Ведь если посмотреть со стороны, я действительно довольно часто дергала Дрейка не по особо важным делам, и вообще… Судорожно сглотнув, решила про «вообще» пока не думать…
Начальник выглядел усталым, вероятно, впервые за все то время, что я его знала. Наверное, всю ночь обсуждал, принимал важные решения, собирал данные, руководил.
– Отдохни.
– Что? – Дрейк на секунду застыл, прервав чтение бумаг.
– Тебе тоже нужно иногда отдыхать, – мягко пояснила я. – Даже суперкомпьютерам следует время от времени остужать процессор.
Он смотрел на меня долго, и то был взгляд подвисшей посреди выполнения программы, будто Глава Комиссии впервые услышал подобные слова, обращенные к нему, что вызвало в сознании деление на ноль.1 Затем удивленно тряхнул головой, как будто подобный жест мог помочь избавиться от забившегося в шестеренки песка, и сменил тему.
– Твое официальное вступление в должность можно считать состоявшимся. Будь готова к тому, что теперь любой из членов отряда может обратиться к тебе в любое время суток. Со вчерашнего дня твоя зарплата удвоена, ты получишь новые документы и привилегии. Тренировки по работе с материей будут продолжены, но не сегодня. На данный момент первый приоритет – найти тех, кто совершил покушения на Халка и других ребят; я ожидаю, что ты окажешь в этом максимальное содействие.
– Конечно.
«Он точно устал…»
Почему-то в этот момент Дрейк напомнил мне машину, работающую на автомате: человеческая составляющая отключилась, вместо нее бразды правления взяла на себя холодная отточенная логика руководителя.
– Что-то конкретное требуется от меня прямо сейчас? – уточнила я на всякий случай, втихаря поглядывая за спину начальника на клетку со Смешариками, которые, почему-то (показалось или нет?) сгрудившись в кучу, начали мелко дрожать, все как один, глядя на меня с непонятным выражением.
– Нет. Можешь идти.
Я занервничала.
– А что будет с ними?
Дрейк обернулся, посмотрел на стол с клеткой и пожал плечами.
– Они больше не нужны. Эксперимент завершен.
Теперь в глазах пушистиков читался откровенный ужас. Значит, они все-таки прекрасно понимали, о чем шла речь.
– Можно я заберу их с собой?
– С какой целью?
– Я хотела бы продолжить оттачивание навыков…
Чувствовалось, что Начальник начал раздражаться. Ему явно было не до размышлений о комках шерсти, сидящих взаперти.
Еще секунда – и Дрейк (я почему-то чувствовала это) наверняка ответил бы «нет», но в этот момент пикнул один из экранов, выдав порцию новых непонятных символов. Внимание Начальника тут же переключилось на него.
– Спасибо! – поблагодарила я, осторожно пробираясь к клетке. Дрейк, передернув плечами, наградил меня еще одним раздраженным взглядом, но сказать ничего не успел: схватив Смешариков, я моментально испарилась из кабинета.
Пусть только попробует перенестись ко мне домой и сделать выговор.
Мои! Никому не отдам!
* * *
Экраны, расположившиеся на стенах и в воздухе, продолжали вещать в цифровом формате и пять минут спустя, однако Дрейк, сидевший в кресле, больше не смотрел на них. Вместо этого он задумчиво водил по поверхности стола кончиком пластиковой ручки – туда, по невидимой дуге, обратно, по той же самой дуге. Полностью бессмысленное занятие, за которым и застал его вошедший в кабинет Джон Сиблинг.
Положив на стол еще одну стопку бумаг, он деловито пояснил:
– Вот сканы следов из дома Конрада. Не особенно много информации, должен признать. Вроде бы люди, но несколько странный фон, модифицированный…
Дрейк, казалось, полностью пропустивший фразу мимо ушей, задумчиво спросил:
– Джон, как ты думаешь, мне надо отдохнуть?
Сиблинг перестал перебирать испещренные буквами листки, добытые в лаборатории, и посмотрел на начальника.
– Что-то не припомню, чтобы слышал от тебя подобные фразы раньше, – он огляделся вокруг, – а где клетка? Ты сказал, ее нужно уничтожить.
– Она забрала ее домой.
– Кто?
– Бернарда.
– Как забрала… Забрала Фурий?
Дрейк, прекратив водить ручкой по столу, прокрутился в кресле и сложил руки на поясе:
– Она не знает, что они – Фурии. Она зовет их Смешариками.
Джон Сиблинг какое-то время недоверчиво смотрел на сидящего в кресле мужчину, после чего покачал головой.
– Тебе точно надо отдохнуть.
Глава 2
Старое полуразрушенное здание продувалось насквозь.
Ветер гулял по щербатым камням, шуршал в разбитых оконных проемах, перебирая пыль, складывая ее в унылые серые узоры: другого занятия все равно не было. Разве что еще доставать сидящего в прохудившемся кресле мужчину. Кресло с местами рваной кожаной обивкой натужно поскрипывало, выдавая нервные движения большого тела.
Мужчина злился и оттого покачивался.
Впрочем, злился он столько лет подряд, что давно забыл, какие еще состояния могли присутствовать в человеческой душе – все вариации ограничивались либо яростью и гневом, либо скупой и застарелой, как старый шрам, тоской. Даже мягкие женские пальцы, перебирающие спутанные жесткие волосы, не могли унять вспыхнувшего раздражения.
– Ирэна, оставь меня!
Потрепанная жизнью, но все еще красивая женщина равнодушно пожала плечами и отошла в сторону. Даже она, привыкшая к постоянным вспышкам спутника, с неудовольствием признала, что подобный тон слышала крайне редко.
Андэр дернул косматой головой и с рыком поднялся с насиженного, единственного теплого места в комнате и сжал огромные кулаки.
– Как подобное могло получиться?! Один из них уже был бы мертв… Я еще понимаю шутки нашего придурочного подрывника: захотел проверить смекалку ныне действующего коллеги. Болван! Неуправляемый идиот! А вот Дикки – молодец: сумел отвлечь их параноидального хакера; если бы не новая база, мы бы вообще не узнали про эту сучку, которая спасла Конрада. Вот мерзость…
Мужчина смачно сплюнул прямо на пол и грязно выругался.
– Эта… эта… спасла сенсора, привела врача. Как, Ирэна!?
– Бернарда, – раздался спокойный женский голос от окна. – Ее зовут Бернарда, и она новенькая в их команде.
Щелкнуло колесико зажигалки. Залетевший в этот момент порыв ветра пригасил пламя. Ирэна потрясла зажигалкой в воздухе, после чего высекла искру еще раз и прикурила. Халат она так и не сняла. Зачем, если снова в лабораторию?
Висевшее на стене потемневшее зеркало отразило все еще соблазнительный зад биохимика и генетика Ирэны Валий. Годы, проведенные на этом чертовом уровне, не добавили ее коже здоровья, но все же пощадили роскошную копну шоколадных волос, некогда так любимую Андэром. Точнее Андариэлем Вейеросом. А так же когда-то и Баалом… От этой мысли Ирэна поморщилась и тут же привычно заткнула ее в дальний угол сознания, как делала уже много раз до того. Память – как протекающая заплатка на водопроводной трубе – нет-нет да пропустит пару капель, от которых, кроме ржавчины, пользы никакой.
Накрашенные темно-вишневой помадой губы скривились, выпуская струйку дыма.
– Если бы мы знали, что Дрейк нашел телепортера, то спланировали бы все иначе. Но у нас была старая база данных, Андэр. Новая появилась только вчера вечером.
Мужчина злобно вскинулся, отчего светлые спутанные пряди рассыпались по плечам веревками; белесые глаза его сверкнули в полутемном помещении. Ирэна никак не могла привыкнуть, что после многочисленных экспериментов прежний цвет к ним так и не вернулся.
– Старая база данных! – заорал Андэр, сотрясая холодный воздух. – Мать твою! Я столько лет спал и видел, как вырежу их всех до единого… не сразу, по одному, мечтал и видел, как Дрейк будет скрипеть зубами от бессилия и злости. И я найду, поверь мне, найду способ отомстить ему. Нужно узнать все про эту новенькую! И если это правда, что она – телепортер, нужно убрать ее первой.
Ирэна поморщилась от единственного звука, нарушающего тишину, – звука скрипящих зубов Вейероса; и стряхнула пепел прямо на подоконник.
* * *
Посасывания, причмокивания и шуршание.
Причем, причмокиваний больше всего – странных непривычных звуков, напоминающих губы младенца, обхватившие материнский сосок.
В данном случае соска не было, а были ягоды земляники, высыпанные прямо на паркет. И куча пушистых непонятного происхождения существ, впервые выпущенных из клетки. Именно они теперь жадно и торопливо смаковали мытые пузатые ягоды, оставляя на полу только зеленые шляпки и розовые влажные капли сока, в которых сами же вымазывались, перекатываясь с одного места на другое. Впрочем, за еду не дрались.
– Значит, все-таки есть у них рты….
– И ягод хотели для себя.
– Проголодались…
– Сколько же можно было сидеть взаперти? Кто угодно проголодался бы.
– А я во рту зубов не вижу, только маленькие розовые язычки.
– Я тоже не вижу.
– А рук и ног, правда, нет…
– Интересно, какие они на ощупь?
То был мой диалог с Клэр, все же решившейся купить ягод и провести первый эксперимент. Сидя на полу у дивана (кошки были предварительно заперты в спальне), мы с интересом наблюдали за первой трапезой Смешариков.
– Почти все съели…
– Теперь, поди, нагадят где-нибудь?
Клэр, являвшаяся по совместительству и домработницей, несмотря на романтическую нотку, оставалась до мозга костей прагматичной особой, и я прыснула в кулак.
– Не хотелось бы…
– Смеешься? А ведь их еще как-то обратно в клетку надо собирать.
– Да уж, задача…
Пока мы разглядывали глазастых пушистиков, они полностью расправились с ягодами и принялись глазеть на нас.
Мы переглянулись. Тишина и замешательство продолжались какое-то время. Наконец, я прочистила горло и, повернувшись к комкам шерсти, неуверенно спросила:
– Надеюсь, на какое-то время вы наелись. А спать где хотите?
После моего вопроса Смешарики (разрази меня гром, если это было не так!) переглянулись. И через секунду в моей голове возникло изображение плетеной корзины с мягкой подушкой на дне.
– Ты это видела?! – обернулась я к Клэр.
– Корзина, – кивнула она удивленно. – Они хотят корзину.
На какое-то время мы снова ошарашено притихли. Потом Клэр неуверенно высказалась:
– Думаю, такую корзину можно найти в магазине. А подушку я могу сама сшить, это не…
Не успела Клэр закончить фразу, как в этот момент в комнату, крадучись и озираясь по сторонам, вошла Ганька. Следом за ней из-за косяка показалась белая морда Михайло.
– Все-таки выскреблась из-за двери, рыжая разбойница!
Не успели мы сорваться с места, чтобы отловить Огонька и снова поместить за дверь, как кошка узрела Смешариков, выпущенных на свободу, и радостно направилась прямо к ним. Стоило ей оказаться на расстоянии метра, как Смешарики одновременно раскрыли беззубые рты и угрожающе зашипели. Ганька тут же встала на дыбы и попятилась боком, недобро сверкая зелеными глазами.
– Так! Это что такое? – разозлилась я на всех действующих лиц. – Ну-ка, дуйте отсюда! (это было адресовано кошкам) А вы… (это уже Смешарикам) вы что?! Ганька и Миша – это семья! У вас есть мозги, у них… тоже есть, но не такие развитые…
Виновато покосившись на вытянувшееся лицо Клэр, я пояснила:
– … ну, так Дрейк сказал. Что они умные, и у них какой-то сложный генотип. Поэтому учить будем Смешариков, а не кошек.
После чего, повернувшись к пушистикам, нахмурила брови и, надеясь на то, что меня не только услышат и поймут, наставительно заявила:
– Жить будем в мире! Иначе унесу вас всех и оставлю между мирами, понятно? Кошек надо защищать, а не драться с ними, поэтому чтобы никаких склок. И пока у вас нет корзины, будете жить в клетке. А-ну, марш обратно!
Изобразив из себя статую Ленина с указующим перстом, я хмуро воззрилась на выводок меховых яиц с круглыми глазами.
Прошло несколько секунд.
Напуганную шипением Ганьку сжимали цепкие пальцы Клэр, Миша наблюдал за действом сидя у косяка, рационально решив не приближаться без крайней необходимости.
Затем раздалось мягкое шерстяное шуршание. Один за другим Смешарики, с грустью косясь на зеленые шляпки от ягод, выстроились в цепочку и покатились в направлении клетки.
Я вздохнула с облегчением.
Ворочаясь тем же вечером в постели, я надеялась лишь на одно: дали бы выспаться. Днем закрутилась – прилечь не вышло, а теперь глаза слипались. Если опять вызовут на задание, делать буду не разлепляя век.
Знакомо светил в комнату белесый лунный диск, свернулся на соседней подушке Миша. Клетка стояла рядом с кроватью. Шорох, после удачно прошедшего первого контакта со Смешариками, теперь не волновал и не раздражал. Я привычно укутала всех, кто пытался уснуть за прутьями, светящимся одеялом и вслух пожелала им доброй ночи.
В ответ перед глазами появилась картинка кланяющихся глазастиков (и тебе, мол, того же). Я хмыкнула и улыбнулась. Затем, почему-то отложив желание поспать, повернулась на бок и с любопытством посмотрела на клетку.
– Скажите, а у вас есть своя планета? Мир, откуда вы пришли?
В голове возник образ телевизора с пробегающим по экрану шумом.
– Что это? Это означает, что вы не помните?
Тишина в ответ. И темнота в голове.
– А что вы помните?.. Ну, где-то же вы родились?
Накатила чья-то грусть – не моя, чужая. А потом перед глазами стали быстро меняться странные изображения: белые халаты, колбы, стол, укутанные масками склонившиеся лица врачей и яркий свет ламп…
– Лаборатория? – воскликнула я в темноте спальни громче, чем следовало, отчего Михайло тут же поднял голову и сонно приоткрыл один глаз. Снизив тон, я спросила:
– Вас сделали в лаборатории Реактора? Для чего?
И снова телевизор с шумным экраном и чья-то грусть в воздухе.
– Так, получается, у вас нет ни планеты, ни мира, ни дома?
В воображении появился мой собственный особняк – кухня, гостиная, спальня… Будто с облетом камеры по плавной дуге. Красиво.
– Дом? – осторожно спросила я, – мой дом – ваш дом?
Грусть тут же неосязаемо сменилась радостью.
Ясно. Мой дом – это единственное, что у них есть. Несложно предположить, что с ними стало бы, не забери я их себе. И пусть жилье теперь несколько напоминало зверинец, все же новых друзей я отдавать не собиралась. Выведенные, по всей вероятности, только для проведения экспериментов по телепортации, они никому больше не были нужны. А ведь поначалу я надеялась, что Дрейк их не создал, а принес откуда-то, куда собирался потом вернуть. Ан-нет.
– Хорошо, дом… – проворчала я, соглашаясь. – Только как быть с Огоньком и Мишей? Я что-то переживаю…
В голове с готовностью всплыло новое изображение: спящие на диване кошки в окружении Смешариков, спящих там же. Идиллия, не иначе.
– И вы всерьез думаете, что это возможно? Или они вас сожрут, или вы их…
Качающие в воображении головой Смешарики, похожие на смайлики. Мол, нет, все будет хорошо.
Я зевнула и закрыла глаза, пробормотав «посмотрим».
Прежде чем заснуть, успела еще раз увидеть корзину с подушкой на дне.
– Я помню-помню… – ответила то ли вслух, то ли мысленно, после чего соскользнула в сон.
Проснулась в четыре утра.
Снился дом. Мой дом, тот, прежний… Какое-то время я прислушивалась к тишине в спальне, борясь со странным желанием доделать что-то. Потом поднялась с постели и долго смотрела в окно на заснеженную улицу, притихшую под светом фонарей.
Почему не спится? Отчего необъяснимая тоска на душе? Через минуту, повинуясь непонятному порыву, включила настольную лампу, подошла к шкафу и нашла старую одежду. Натянула ее на себя – большую и разношенную, словно картофельный мешок, – вернулась к кровати, погладила кота, поцеловала его белую макушку и выключила лампу.
– Скоро увидимся.
Нашла старые ботинки, зажала в руке.
Пора «дожить» то самое затянувшееся воскресенье. Дожить тот день до конца, чтобы он, напоминающий «день Сурка», уже, наконец, закончился.
И прыгнула домой.
Дальше шло на автопилоте.
Сознание забилось в маленький бронированный отсек, чтобы не реагировать на окружающий абстракционизм, и вместо Бернарды появилась привычная прежняя Дина – уже не настоящий человек, а надувная кукла. Так… для отвода глаз. И эта кукла о чем-то говорила с мамой, ходила в магазин, убиралась в комнате, помогла вытрясти во дворе ковры…
– Толь, а в прошлой серии этот мужик начал чинить заговор Грызлову, помнишь?
Мама с интересом смотрела вечерний сериал, забравшись на диван с ногами. Отчим в соседнем кресле читал газету, изредка поглядывая на экран, где разворачивалась некая криминальная драма. Действие проходило под Москвой: хорошие дома, джипы, бритые бандюки, ласковоголосые злодеи, одетые под депутатов…
Господи, какой бред!.. Казалось бы, криминалы есть и в Нордейле. Их, судя по всему, множество на Уровнях, тогда отчего же такой поразительный контраст? На экран смотреть было тошно, и я смотрела на старую стенку-гарнитур, с приклеенными круглыми ручками на дверках (в прошлом они много раз отрывались). Находиться «здесь» стало сложно. Хуже всего, что я не могла понять, почему так происходит.
Идя в магазин, я всматривалась в лица прохожих, в выражения глаз, на одежду – все будто в первый раз. В супермаркете – яблоки с проплешинами, лежалые мандарины, написанные от руки ценники; на улице – описаные многочисленными собаками ножки лавочек и урны, заиндевевший асфальт, жухлые листья и вечная газовая дымка, молча и ядовито плывущая над городом.
Родина…
Герои на экране заливались матерками и исходили угрозами, тыкали друг в друга дулами пистолетов и сотрясали кулаками. Как дешево и глупо. Почему-то подумалось, что будь здесь Дрейк, он бы не стал говорить – уложил бы всех разом потоком супер-энергии…
Я потерла лицо. Господи, я, наверное, схожу с ума. Раньше это место было домом, а теперь отторгалось вместе с укладом, людьми и даже родственниками. Грустно? Чуть-чуть. Не настолько, как могло быть. Прежняя Дина валялась бы в рыданиях, скажи ей, что однажды все изменится вот так; а новая смотрела на все с легким налетом грусти и раздражения, как на старые марочные наборы, на коллекционирование которых ушло столько лет. Пустая трата времени? А когда-то было интересно… Наверное, так же чувствует себя человек, уехавший из деревни работать в Столицу – новые места, знакомые, привычки. Новая речь, новое лицо – и запертое в дальний шкаф провинциальное прошлое. А иногда ведь надо приезжать, надо навещать. И смотрит тот человек на свою детскую комнату, смотрит на постаревшие знакомые лица родни, живущей привычной жизнью, и понимает, что два раза в одну и ту же реку не войти. Но, может, оно и к лучшему.
– Дочь, ты какая-то уставшая…
– Ага, мам, и не говори.
Она была все той же. Это было и хорошо, и плохо. На ум неизменно приходили кадры из фильма «Искусственный разум», где мальчик-киборг мечтал вернуться в один-единственный день своей жизни, чтобы прожить его с мамой. Даже если это всего лишь иллюзия, даже если это все уже больше не настоящее. Но хоть так.
Неприятное сравнение, но очень точное. Никто не заметил никаких изменений. Никто вообще ничего не заметил, потому что не мог. Потому что в этом мире ни один человек не поверил бы, что время может стоять, что разум может видоизменять вещи, что возможно однажды прыгнуть в воображаемую чашу фонтана. Захлестнула ностальгия и горечь.
Захотелось вернуться туда, где меня понимали. Где думали так же, как я, где жили по-другому, где могли чему-то научить. Но еще не время. Я хотела дожить этот день до конца, и я его доживу.
– Пойду спать, мам.
– Ладно. Тебе же завтра на работу? Разбудить тебя?
(Работа? Ах, да! Работа… Это не тот самый чип в плече, а бюро переводов…)
Застыв лишь на мгновенье, я кивнула:
– Разбуди.
* * *
Мне точно всегда нравилась эта узкая и жесткая кровать?
* * *
Они смотрели на меня как на чужую.
А я улыбалась.
Оказывается, лица коллег почти забылись, выцвели и вытерлись, равно как и половина английских слов за ненадобностью. И на тот сертификат о чьем-то замужестве, который требовалось перевести, я все равно не смотрела. Качалась на стуле, праздно глазела на ставший непривычным офис, игнорируя удивленный взгляд Валентины Олеговны.
Как пыльно, тускло и занудно. И какая-то безнадега в воздухе. Вечное стучание пальцев по клавишам, отбывание безрадостных рабочих часов «от» и «до», чтобы попытаться найти утешение в сумерках вечера, а утром начать все по кругу: подъем, умывание, завтрак, автобус, офис и снова вечер.
Татьяна старательно прятала нездоровый интерес к моей изменившийся внешности, но в какой-то момент не удержалась.
– Диночка… – елейно начала она.
– Бернарда, – холодно поправила я.
Таня на мгновение замерла, получив по носу невидимый щелбан. Но любопытство взяло верх, вопрос все-таки прозвучал.
– …Ты каких пиявок наглоталась, чтобы за выходные так похудеть?
– Хороших. Заморских. – спокойно ответила я, составляя один-единственный документ, над которым было желание работать. – Только вот от злости они не избавляют, а посему тебе не помогут.
Она осела, отступилась, даже не решилась пойти в дальнейший бой. Просто дала задний ход, как мелкая гиена, чувствующая близкое присутствие по-настоящему сильного хищника, тягаться с которым себе дороже. Забилась за свой стол, утихла, не разозлившись, а больше растерявшись.
Я же допечатала документ, вывела его на принтер и положила еще теплый лист на стол администраторше.
– Заявление об уходе? – оторопело прочитала та. – Ты это серьезно?
Офис ошеломленно притих.
Я снова улыбнулась.
Все. Это все больше не мое. Не вернусь сюда, даже если в жизни не останется ровным счетом ничего. Хватит с меня пыльной скуки. Да и дело было не столько в пыли, сколько в осознании того, что я изменилась. Видимо, насовсем.
Ближайший пункт обмена находился неподалеку, за углом. Кутаясь в старый необъятный пуховик, я пересекла улицу. Чадили автобусы, крутились у киоска, покупая сигареты, подростки, кряхтела от непосильно тяжелой сумки пытающаяся вскарабкаться на тротуар бабка. Я ловко плыла в общем потоке людей. Болтали о своем симпатичные студентки, говорили по телефону в показушно дорогих авто «бизнесмены». Чванливо так, с затаенным выражением брезгливости и превосходства на лицах.
Мне было не до них.
Скрипнула тяжелая металлическая дверь – дохнуло спертым теплом.
Вытащив из кармана деньги, я обратилась к кассирше:
– Мне сто евро и сто долларов, пожалуйста.
Искаженный в динамике женский голос назвал нужную сумму в рублях, которую я положила в лязгнувший царапанный лоток.
Денег при увольнении выдали немного, но достаточно для осуществления пришедших в голову идей. Сложив валюту во внутренний карман, я вынырнула на стылую улицу. Так, что дальше? Покрутила головой, осмотрела промозглый проспект – газетный киоск нашелся у магазина. Продавщица внутри читала «Мою семью». При стуке в окошко щелкнула замком, неохотно впуская в маленькую утепленную будку холодный воздух, посмотрела поверх очков.
Я успела подумать, что в детстве тоже мечтала быть продавщицей в газетном киоске: свой маленький мирок, отдельный островок, состоящий из мелочей, своя империя карандашей, календарей, маленьких китайских игрушек и лет тридцать назад вышедших из моды тройных одеколонов; и я – королева, царь горы, сидящая посреди «богачества». Мда-а-а. Дети просты в своих желаниях.
– Мне, пожалуйста… – на секунду задумалась о количестве, затем кивнула сама себе, – …пять билетов «Русского Лото».
Этого достаточно. Если бы один, то подозрительно, а пять – это все-таки шанс. Принесу больше – будет выглядеть перебором.
Женщина протянула в окошко пять ярких бумажных полосок – билеты на розыгрыш в следующее воскресенье.
– Спасибо.
Я расплатилась. Окошко захлопнулось.
Раньше бабушка покупала себе по билетику каждую неделю. Были деньги – покупала по два, по три. Выигрывала редко, почти никогда – на моей памяти какие-то мизерные суммы по двести-триста рублей, – но верить в чудо, как и многие, продолжала исправно. Потом цены поднялись, а пенсия нет – билетики перестали быть постоянным атрибутом к воскресному завтраку, и, тяжело вздыхая, Таисия Захаровна отказалась от надежды на манну небесную.
Я заговорщически улыбнулась.
А вот как бы позвонить?
Телефон, испарившийся когда-то между мирами вместе с сумочкой, новым так и не заменился. Не позволяли финансы. Не позволяли они и теперь; пересчет наличности удовлетворения не принес: осталась тысячная и пятисотенные бумажки и несколько сотенных купюр с копейками.
Я снова огляделась вокруг.
Телефоны-автоматы изжили себя во время девяностых. Нет, тогда они еще имели место быть, но с приходом доступной сотовой связи резко сократили свое количество на улицах. А те, что еще отваживались стоять, красовались отсутствием трубок или были хорошо замаскированы.
Пока я раздумывала над проблемой, решение подоспело само собой в виде мужчины, разговаривающего по мобильнику. Хищно сверкнув глазами, я терпеливо дождалась, пока он купит в том же киоске журнал «За рулем», после чего, не дав отойти, протянула ему сторублевую купюру.
– Простите, можно мне сделать один звонок с вашего телефона? Свой я забыла дома.
Тот сначала недоверчиво покосился на мое лицо, потом на деньги, затем покачал головой, отказываясь от оплаты, но телефон, после секундного размышления, все-таки протянул.
Я радостно поблагодарила и, не глядя на мужчину, принялась набирать нужный номер. Выждала привычные пять гудков, после чего услышала голос Таисии Захаровны:
– Алло, я слушаю.
Притворившись самым беззаботным и радостным созданием на планете, я проговорила:
– Бабуль, это я! Хочу зайти через полчасика. Вот звоню предупредить, чтобы ты ставила тесто на пончики, сделаешь?
Восторженное кудахтанье было мне ответом.
Еще раз поблагодарив незнакомца за доброту, я отдала мобильник, потуже затянула шарф и зашагала вдоль магазинов по улице. Пока пройдусь, бабушка как раз успеет начать жарить, и не будет сетовать на то, что встретила внучку пустым столом и отсутствием угощения.
«Эх, Клэр… знала бы ты, сколько масла она наливает в сковороду!»
Я усмехнулась.
Идти полчаса. Но на душе было хорошо, а в таком настроении любая прогулка не в тягость.
* * *
– Целых пять билетов, Диночка! Ты чего? Это ж так дорого!
– Мне зарплату дали, бабуль (последнюю). И выходной.
Грохот кастрюль, шкворчание кипящего масла на сковороде и изумительный аромат сахарного теста.
– В воскресенье не забудь посмотреть розыгрыш.
– Не забуду, не забуду. Только как же я… если бы за одним последить или, на худой конец, за двумя. А в пяти-то я не успею числа проверить…
На то и был расчет.
Из прежнего опыта я знала, что бабушка для подобной задачи соседку привлекать не станет: к лотерее она относилась, как к нижнему белью – свое должно оставаться своим, незачем малознакомых людей посвящать в приватную жизнь. А потому попросит именно меня проверить пару билетов через интернет – никому другому не доверит, так уже было раньше. А вот когда я буду их проверять и выяснится, что…
– Диночка, ты ведь мне поможешь? Посмотришь, какие я не услежу, через монитор?
Я довольно крякнула.
Монитором она называла компьютер. Ей казалось, что именно в том громоздком ящике, что ставится на стол, и заключена магическая вычислительная сила. А в том, что такое системный блок, бабуля разбиралась едва ли. Я не стала ее поправлять.
– Конечно, посмотрю.
Мою худобу она не заметила.
Некоторое время я терзалась мыслью: повезло или помогли приложенные усилия?
В конце концов я потратила почти тридцать минут, которые у меня были, изменяя собственные убеждения: «Я всегда была такой, как сейчас. Всегда. Стройной, красивой. Я никогда не худела… никогда не была коровой, этого всего никогда не было. Не было…».
И что-то менялось вокруг. Шли круги по невидимой воде, что-то кликало, перестраивалось, работало. Прав был Дрейк: для того, чтобы изменить реальность, нужно изменить себя, а точнее собственное представление о самом себе. Принудительно вмешиваться в сознание бабушки, как однажды было проделано с мамой, не хотелось. Точнее, такой метод был поперек горла. Пришлось попробовать иной.
Он, вроде бы, сработал. Немного странно и с натяжкой (потому что бабушка иногда косилась в мою сторону, щурясь через очки, удивленная), но сработал. Она ни о чем не спросила, а я не стала вдаваться в ненужные объяснения.
Нам было хорошо: она радовалась мне – я радовалась ей. А тут еще билеты – один из самых любимых подарков, скрашивающих будни пенсионеров.
Зубы вонзались в сочную сладкую мякоть пончиков с неземным наслаждением. Масло было на губах и подбородке, сахарная пудра на носу и джинсах, а на душе – рай. Скоро бабушка станет немного богаче… Нужно только дождаться воскресенья.
Четвертый пончик был умят, когда раздался вопрос:
– Дин, а помнишь тот крем, что ты мне купила в аптеке?..
(В голове тут же включился вспоминательный процесс: Нордейл – аптека – крем для рук.)
– …Так вот он оказался очень хорошим. У меня не только пятна исчезли, но и смотри, кожа стала не дряблой, а прямо… – показывая мне запястье, бабушка удивленно провела пальцем по тому месту, где еще недавно была экзема, – … как у молодой стала. Я Клавдии Васильевне с четвертого этажа показала тюбик, она снесла его в аптеку, хотела себе такой купить, а там говорят, нету такого, как так? Ты же вот только недавно брала.
– Я взяла последний, – спокойно ответила, протирая губы салфеткой. – Может, попозже завезут еще.
– Надо же, – бабушка убрала сковороду с маслом на соседнюю плиту, – как нам повезло…
* * *
– Люди, которые оставили следы у Халка в особняке, ушли в портал, но после этого не появились ни на одном из доступных моему зрению уровней. Я не могу их засечь, как в воду канули.
Аарон Канн разложил в кабинете на столе карты и покачал головой, глядя на Мака Аллертона. Постучал по обведенному красным месту.
– Или в воду, или на Уровень «F». Так, Дрейк?
Начальник кивнул.
Канн был прав: это был единственный уровень, который создали для отбросов – тех, кто не хотел или не мог жить в ладах с законом. Комиссия соблюдала пакт о невмешательстве в дела живущих на нем людей, если, конечно, существование, которое они там влачили, можно было назвать жизнью. Само по себе развитие криминалов при полнейшем беззаконии было интересной областью для наблюдения. Даже такое невозможное, как выживание в полнейшем хаосе, становилось возможным тогда, когда над головой висела близкая кара за совершенные преступления. Не желавшие платить по счетам Комиссии имели шанс укрыться – о, да! Комиссия давала и такой шанс, но укрыться без права на возврат к нормальной жизни в других местах. Только в гнилой дыре, в которую много лет назад превратился Уровень «F».
– Кто-то нашел способ использовать порталы для возврата. – Дрейк прищурил серо-голубые глаза. – Мы не будем нарушать правила, установленные нами же, но это не значит, что мы позволим наслаждаться жизнью тем, кто дважды нарушил закон, выбравшись на поверхность. Поставить наблюдение на всех точках…
Продолжая говорить, он чувствовал ее. Каждым волосом на затылке, каждой клеткой, начинающей звенеть.
Бернарду.
Она стояла за дверью кабинета вот уже какое-то время, не решаясь постучать и тем самым нарушить ход дискуссии. Его тактичная Богиня.
Все то время, пока Дрейк отдавал указания, его невидимые уши-локаторы были повернуты к двери, а все сенсоры ощущений были направлены на улавливание волн, исходивших из-за стены. Она пришла с каким-то вопросом, но настроилась ждать. А еще слушать. Маленькая хитрюга.
– Подождите меня, я сейчас вернусь, – с этими словами Начальник направился к двери.
Она стояла, привалившись к стене, немного растрепанная долгим хождением где-то, но оттого не менее красивая.
Дрейк прикрыл за собой дверь и незаметно принюхался. Ноздри его затрепетали, улавливая то, что обычный человек никогда бы не смог уловить.
– Ты пахнешь другим миром.
Она улыбнулась – не застенчиво, как обычно, а по-другому, по-взрослому – устало и немного иронично:
– Другим миром, это не другим мужчиной, правда?
Он не ответил. Вообще не дал этой фразе проникнуть внутрь, дабы избежать волны уже придвинувшихся ближе эмоций.
– Ты о чем-то хотела спросить.
– Да. Могу я получить часть своей зарплаты в валюте моего мира?
– Можешь. Отнеси в лабораторию образцы.
– Уже иду, спасибо.
И она покинула его. Легко и изящно, не замечая того, как покачиваются в такт со стройными бедрами длинные локоны, оставляя на ковре пыль незнакомой планеты и сладкий шлейф недосказанности, напоминающей о том, что все еще впереди.
* * *
Идя к лаборатории, я размышляла над тем, что услышала у кабинета.
Уровень «F» – что это такое? Оказывается, есть какой-то рассадник для отбросов, откуда путь заказан? И почему «F» – Fucking Forbidden Floor?2
Не самый лучший перевод, но другого в голову не приходило.
Глава 3
Дошивая цветастую наволочку для подушки, которой предстояло лечь на дно корзины для пушистиков, Клэр с притворным недовольством ворчала в кресле напротив телевизора.
– …Вот если бы меня предупредили, что сегодня будет столько гостей, я бы напекла не овсяного печенья – жесткого и диетического, как привыкла делать для тебя, а приготовила бы малиновые пудинги. А так скормила всю ягоду Смешарикам, на десерт не осталось, и этой Шерин пришлось грызть твое сухое…
Я расслаблено сидела на диване, поглядывая в телевизор. Хотелось отдохнуть: день и вправду выдался долгим и насыщенным. А ведь еще и восьми нет. Дикторша на экране бубнила о том, что в городе резко возрос уровень правонарушений и никто не может дать прогнозов, когда же эта волна спадет.
– Если бы я знала, что придет Шерин, то обязательно бы предупредила тебя. А ведь она даже не позвонила, просто пришла с огромной подарочной корзиной…
Девушка Халка Конрада действительно нагрянула без приглашения, принеся в качестве благодарности подарочный набор доверху набитый шоколадом, душистыми сырами и какими-то редкими коллекционными винами, которые нам непьющим – мне и Клэр – скорее всего, удастся сохранить до второго пришествия.
– Так-то она хорошая девочка. И тебя к ним в дом пригласила, и вообще, как будто подружиться хотела. И мне кажется не из-за того, что ты ее мужчину спасла, а так, по личной симпатии.
Я вяло кивала, слушая повариху. В руках той неустанно мелькала иголка – вверх-вниз, стежок, прокол, шуршание нитки за иглой…
– А вот зачем пришел второй гость – доктор этот? Нет, я ничего не говорю – очень симпатичный мужчина, но тоже без звонка, и непонятно, чего хотел…
Это точно. Лагерфельд пожаловал в мой дом впервые. Тоже без звонка и приглашения (сговорились они что ли?), тоже с коробкой конфет, но хотя бы без вин. Посидел, попил чаю (покрасневшая до корней волос Клэр не решилась ставить перед гостем все то же овсяное печенье), поговорил считай что ни о чем и, смущаясь, довольно быстро ушел. Вспоминая об этом, я до сих пор чувствовала, как горят щеки. Странный то был визит, непонятный… Пришел знакомиться с коллегой при свете дня и в одежде?
От этих мыслей хотелось глупо хихикать.
Еще один звонок в дверь раздался уже около десяти вечера. Сунув босые ноги в тапки, я пошла открывать. Спустившись вниз, прежде чем протянуть руку к замку, выглянула в окно: на подъездной дорожке стояла серебристая машина Начальника.
По телу тут же прошло нервное возбуждение.
На его волосах блестели снежинки, серебристая форма уступила место элегантному зимнему пальто и шарфу, лишь суровое привычное выражение лица осталось прежним. Дрейк вообще не баловал кого-либо разнообразием проявляемых эмоций, лишь в глубине глаз и в невидимом поле угадывались оттенки и тона – сложные составляющие его настроения.
Без какого-либо приветствия он протянул мне пахнущие новизной хрустящие купюры, после чего сказал:
– Будь осторожна с этим. Да, серийные номера разные, но, так или иначе, они не числятся в банках твоего мира. Если поймают, проблем не избежать. В следующий раз лучше найти иной способ добычи денег. Легальный.
Переминаясь с ноги на ногу, я кивнула и взяла протянутые евро и доллары, не зная, то ли пригласить начальника внутрь, то ли постараться сберечь нервы Клэр, которая снова примется тихонько шипеть на меня из-за отсутствия предупреждения о гостях.
– Спасибо. Может быть…
– Овсяное печенье? Нет, спасибо, – в глазах Дрейка мелькнули смешинки. – Я должен идти. Завтра с утра жду в спортзале.
Оторопело кивнула я уже его спине. Как он узнал про печенье?
Хлопнула водительская дверца. Заурчал мотор.
Отодвинув ногой высунувшую на улицу розовый нос Ганьку, я закрыла входную дверь и какое-то время просто стояла возле нее, не в силах разобраться, о чем, собственно, пытаюсь думать.
Часть ночи прошла в размышлениях о том, что деньги есть, но их нет.
Бабушка… Совсем не хотелось, чтобы у старенькой Таисии Захаровны на руках были «грязные» деньги. Придется придумать, как снизить риск и сделать так, чтобы бабушке было не о чем беспокоиться. А еще придется придумать, как проводить достаточно времени в своем мире, чтобы наконец настало воскресенье – день розыгрыша ее билетов.
Раньше казалось, подумаешь, два мира! По-разному идущее время? Ерунда! А теперь становилось все тяжелее. Я чувствовала себя словно пытающийся удержаться на двух разъезжающихся в разные стороны плитах акробат. Вот-вот почва вывернется из-под ног – и придется лететь куда-то вниз.
Кутаясь в одеяло, вздыхала. Когда-то тот факт, что время в моем мире стоит, радовал (родственники не стареют, им ничего не грозит), теперь же это перестало вызывать положительные эмоции. Все заметнее становился разрыв между «там» и «здесь».
Черт… Что же делать?
Безмолвно покоились на тумбочке деньги – евро, доллары, рубли – на любой вкус. Настоящие и нет. Так же безмолвно взирал на стоящую у кровати корзину Михайло. Я погладила его белую голову и прошептала:
– Да, дались они тебе? Чего не спишь? Они обещали, что будут хорошо себя вести.
Коту мои слова не помогали: его зеленые глаза неотрывно следили за мирно шебаршащимися на мягкой подушке Смешариками. Те получили вожделенную корзину в одиннадцать вечера, когда Клэр закончила с цветастой наволочкой. Клетку открывали с осторожностью – вдруг какие инциденты? Но нет, все прошло тихо и мирно. Выбравшись из заточения, меховой отряд дружно прокатился по ковру, а подъехав к плетеному бортику, принялся запрыгивать(!) – один глазастик за другим – на мягкую подушку.
Мы стояли, разинув рты. Никто не ожидал, что Смешарики обладают умением прыгать (да, похоже, что и высоко прыгать…) И, как только все особи переместились в корзину, в моей голове возникло изображение собственной спальни.
Я возмущенно уперла руки в бока:
– Что? Еще и я вас туда неси? А нельзя было сначала унести туда пустую корзину, а потом уже и вы бы в нее забрались?
Смешарики, все как один, восторженно смотрели на меня золотистыми глазами. Клэр засмеялась.
– А ведь им нравится моя корзина!
– Еще бы… Им вообще все нравится, не заметила? И ягоды, и корзина, и подушка… Быстро как прижились! – покачав головой, я взялась за плетеную ручку и со знаменитым Гагаринским «поехали» понесла меховую орду в спальню.
* * *
Оказалось, что работа с материей – это самое сложное из всего, чем мне доводилось заниматься в жизни, и я мысленно негодовала так, как это делал бы детсадовец, которому на день рождения подарили учебник по Геометрии. То есть со вкусом, толком и расстановкой, а главное, постоянно.
Дрейк в ответ только щурил глаза и наседал еще жестче.
Если раньше мне казалось, что Начальник по какой-то причине начал меня игнорировать, то теперь я молилась, чтобы те золотые времена вернулись.
Нет, я его не разлюбила. Я наслаждалась обществом Дрейка, как и в прежние дни: млела от близости, ловила взгляды, вбирала запахи, постоянно сдерживала желание коснуться, когда тот был на расстоянии вытянутой руки (зря я столько времени потратила на изменение внутренних установок?). Невероятно хотелось проверить, что все-таки произойдет…
Но все эти мысли с реактивной скоростью вылетали из головы, стоило только услышать из его уст очередное задание.
Поменяй цвет стеклянного кубика на столе!
Что?
(Дрожь в коленях…)
Как?!
Ему было плевать как. Перепредставь! Сделай так, чтобы замененный мысленный образ обратился реальностью. А стеклянный кубик – не дурнее паровоза – меняться совершенно не спешил. Я корежила голову и скрипела зубами, мысленно сквернословила и потела. На то, чтобы добиться хоть каких-то результатов в первом задании, у меня ушло три дня – в какой-то момент кубик чуть посинел. Дрейк был доволен. «Да, это тебе не привычная телепортация», – усмехнулся он и тут же поставил передо мной новый ребус.
Измени форму пластикового теннисного шарика. Снова перепредставь? Я отчаянно пыжилась, пытаясь родить этот каменный цветок до тех пор, пока, однажды не разозлившись, просто не топнула по нему ногой. Шарик сплющился.
Дрейк зло сжал губы.
Начали все сначала…
Нагрей воду в стакане (да что я нагреватель, что ли?) Хоть палец туда суй, чтобы температура поднялась. Ах, нет? Палец нельзя? Мысленно? Вот черт…
Домой я возвращалась пошатывающаяся и с плывущей головой. Сознание из-за постоянных попыток перепредставления грозилось уйти в коллапс. Это ему – Дрейку – все давалось просто! Захотел, чтобы кубик из прозрачного стал красным – он тут же и стал. А я хоть пукни с натуги – все одно, не работает!
Дома тоже был бардак.
А все потому, что у Смешариков выявились новые способности – превращаться.
Только этого еще не хватало.
Первой это заметила Клэр, когда попыталась взять лежащую рядом поварешку, а та, обернувшись меховым глазастым сгустком, со смехом скатилась со стола. Да-да! Оказалось, они еще и смеялись, шутники пушистые. Точно говорят: как лодку назовешь, так она и поплывет. Напугали кухарку едва ли не до инфаркта, отчего та целый вечер накачивалась успокоительным, рассказывая мне свои эмоции по пятому кругу в деталях.
Я, помнится, верить поначалу не особенно спешила.
Но до подтверждения правдивости ее слов ждать пришлось недолго. Как-то утром у меня на тумбе появился букет алых цветов, стоящий сам по себе, без вазы; а стоило мне продрать глаза и с удивлением потянуться к нему – как цветы тут же приняли форму глазастиков и стремительно раскатились по всем углам, дабы не схлопотать по пушистым попам от недоброй (в предвкушении нового рабочего дня с материей) меня.
Впрочем, в корзину у кровати на ночь они собирались исправно и делали вид, что ничего особенного за день не произошло. Ну, подумаешь, повисели на стенах дополнительными картинами или встали на полке дополнительными книжками? С кошками ведь не подрались и ничего не испортили.
Сначала мы с Клэр пугались, бывало, даже злились. Но потом привыкли и потихоньку начали посмеиваться.
Все-таки способности пушистых существ оказались сногсшибательными.
Вот уж кто в совершенстве владел работой с материей… Мне оставалось только позавидовать. Как из меха, плоти и крови (если, конечно, она там была) обращаться в железо или пластмассу? И ведь на ощупь каждая «подделка» выглядела очень даже близкой к оригиналу.
Пришлось выработать новое правило: если видишь что-то, чего пять минут не стояло, не лежало, не висело (и вообще здесь не находилось), то не трогай: это Смешарик.
Балаган, да и только.
Но этот балаган, как ни странно, помогал моему разуму лучше принять убеждение о том, что все возможно. А это, в свою очередь, помогало достичь больших результатов на уроках с Дрейком. Воспоминания о проделках домашних питомцев подстегивали мой быстро угасающий в случае неудач энтузиазм, подталкивая к новым пробам и попыткам.
Мысль о том, чтобы избавиться от Смешариков, мне в голову не приходила. И тому было несколько причин. Во-первых, кошек они, как и обещали, не трогали. Иногда даже пытались вместе играть, а если в дело вступали Ганькины когти, то быстро оборачивались чем-нибудь мокрым, шипящим или колючим – кошачий интерес к таким предметам моментально таял. Во-вторых, избавиться от глазастиков можно было только одним способом – вернуть в реакторную лабораторию, где их ждала бы смерть. А в-третьих, мне было любопытно и забавно иметь таких существ дома: вреда они не чинили (шутки не в счет), жить не мешали, по вечерам мило собирались в корзине и пытались вести диалоги в картинках. В общем, мы прикипели друг к другу.
Гости, приходившие в дом, ровным счетом ничего не замечали. Да и кто обратит внимание на новый ряд кактусов на подоконнике, кучу свечей по всей комнате или ворох разноцветных тапок у входа в коридоре? Подумаешь, причуды у хозяйки… Ведь никто не знал, были они там до этого или нет.
Одно я со временем подметила совершенно точно: посторонним Смешарики показываться не спешили и при чужих ничем себя не выдавали. Никогда. Из-за такого поведения и я осторожничала с рассказами о них. Даже Дрейку.
Несколько раз тот спрашивал о том, как поживают новые питомцы, и я осторожно уходила от детальных ответов, ограничиваясь улыбками и неизменными словами «хорошо, спасибо». Дрейк щурился, думал о чем-то, но вслух ничего не говорил.
Я списывала это на то, что помимо работы со мной, Начальник оставался постоянно занят чем-то иным, что не позволяло ему надолго сосредотачиваться на теме Смешариков. Но это было к лучшему.
Пока я корпела над изменением физических форм с помощью мысли, мои коллеги тоже подвергались безжалостным физическим нагрузкам: иногда мы сталкивались в коридорах, где они, взмыленные и пышущие тестостероном, одевшись после душа, расходились по домам. Несколько раз, следуя по коридорам за Дрейком, я видела их стрельбище – тир, размером со стадион, в котором вместо привычных статичных мишеней использовались движущиеся тени – псевдо-фантомы, как объяснил Начальник. В этом помещении постоянно менялось освещение и перестраивалось пространство с учетом того, чтобы декорации никогда не повторялись и у ребят не было возможности действовать по памяти. Так же, по словам Дрейка, ранения, полученные в этом месте, были вполне настоящими, поэтому двигаться и защищаться нужно было так же активно, как это пришлось бы делать в реальной жизни.
Мда-а-а. Жестоко. А я еще сетовала на трудность своих уроков. Хотя, когда дело доходило до физических нагрузок в спортзале, я тут же забывала чужие проблемы, выматываясь до седьмого пота.
Времени на посещение своего мира выдавалось мало. Я старалась бывать там, один раз даже ночевала в старой спальне, но по большей части приходилось упорно трудиться в Нордейле.
В один из вечеров, не справившись с заданием во время урока, я взяла трудовой материал домой – им оказался пластмассовый кубик, которому следовало придать треугольную форму. Материя, как и раньше, почти не давалась мне, выматывая силы и нервы без какой-либо отдачи взамен. Редкие результаты казались мне больше совпадением, нежели влиянием силы воображения на реальный предмет.
Уставшая и измотанная, дома, в гостиной второго этажа, я выложила пресловутый кубик на стол, и, радуясь тому, что Клэр куда-то уехала на Нове (машина уже какое-то время пребывала в нашем общем пользовании), я села на диван, закрыла глаза и принялась представлять, что когда открою их, на столе вместо куба будет стоять треугольник.
Что ж… Результат превзошел все ожидания.
Когда я открыла глаза, на столе стоял один пластмассовый кубик и штук двадцать пластмассовых треугольников. Я всплеснула руками:
– Я, конечно, понимаю ваше желание мне помочь, но таким методом мне Дрейка не обмануть. Кыш!
Все «бывшие» треугольники тут же скатились со стола, расстроено поглядывая на меня золотистыми глазами.
– Ну и зоопарк…
Я разочарованно покосилась на оставшийся стоять на столе кубик и покачала головой.
Еще минут тридцать было убито в бесплодных попытках явить миру чудо, после чего хлопок входной двери начисто убил остатки вдохновения, известив о том, что вернулась Клэр.
Шурша пакетами, она поднялась на второй этаж, принеся с собой аромат морозного воздуха и улицы.
– Привет! А ты знаешь, что этот сброд пытается начать говорить?
– Что?
Меховой «сброд» в это время крутился вокруг ног поварихи, не давая прохода.
– А вот смотри! – Клэр перевела взгляд на Смешариков. – Я ягод купила. Пойдем есть?
– Есь! Есь! Есь! – тонко и вразнобой запищала орава.
– Только этого еще не хватало! – обреченно закатив глаза, я снова покачала головой, искренне надеясь, что писк и гвалт в скором времени не наполнит все этажи особняка; после чего убрала со стола злосчастный кубик. – Тогда я тоже хочу «есь». У нас «есь» что-нибудь?
И мы обе засмеялись.
* * *
– И как?
– Что «как»?
В невысоком стакане с виски, что держал в руке Стивен Лагерфельд, глухо звякнули льдинки.
– Как выглядит ее дом?
– Нормально выглядит. Аккуратный, чистый… обычный. В нем нет явных признаков тщеславия или сумасбродства. Обычный дом обычной девушки. Прекрати во всем видеть умысел, Баал.
Поставив ногу на каминную ступеньку и опершись локтем на колено, Регносцирос задумчиво смотрел на огонь. Казалось, жар, идущий от пламени, не трогал его. Темные волосы ширмой с двух сторон скрывали лицо, отчего Лагерфельд никак не мог увидеть его выражение и определить настроение друга.
«Мрачное, как обычно, – подумал он. – Как и все в его доме».
– Как ты можешь любить этот склеп? – уже не в первый раз спросил сидящий в кресле врач, оглядывая темно-вишневую мебель, черную кожу диванов и выкрашенные в непонятный безрадостный оттенок стены. – Я бы сказал, что это у тебя проблемы, судя по обстановке.
Мужчина у камина передернул плечами; волосы его качнулись в такт движению.
– Она пыталась с тобой флиртовать?
– Нет.
– Как-то заигрывать?
– Нет.
– Встретила в соблазняющей одежде?
– Да нет, черт бы тебя подрал! Как она могла встретить меня в соблазняющей одежде, если я пришел без приглашения? Повелся на твою дурную просьбу. Она больше смутилась, чем что-либо еще. Вот и все.
– Угу… – неопределенно согласился Баал. – Она слишком умна, чтобы так просто себя выдавать.
Стивен продолжал буравить глазами широкую спину в темном пуловере.
– О чем ты?
– Пытаюсь понять, через кого из нас она попытается манипулировать. Значит, не через тебя.
– Манипулировать кем? – Лагерфельд почувствовал, что начинает злиться.
– Дрейком, кем же еще. Она уже близко к нему подобралась, но ей хочется еще ближе. Чтобы двинуть все в правильном направлении, она попытается вызвать в нем ревность, используя одного из нас…
– Ты совсем рехнулся…
– Это я-то рехнулся? – Регносцирос резко выпрямился, откинул упавшие на лицо волосы назад и со злобной усмешкой посмотрел на друга. – Бабы коварны, Стив, все без исключения. А эта сразу просекла, к кому надо подкатывать, чтобы урвать больше всего привилегий. Она покрутится с милым выражением лица вокруг него, даст к этому привыкнуть, а потом вильнет задом, показывая, что нашла кого-то еще – и тогда он взвоет.
Лагерфельд какое-то время молча смотрел на Баала, пытаясь понять, верит ли он в логику друга или нет. Бернарда не выглядела в его глазах коварной, нет. Да и Дрейк никогда не был идиотом. Он вообще не сумел бы подняться так высоко без умения предугадывать намерения потенциального противника за десять ходов вперед. А то и за сто… Конечно, между этими двумя иногда сквозило что-то странное, но оно было настолько неосязаемым и неопределенным, что любые выводы выглядели бы слишком поспешными. Да и Дрейк… Стивен никогда не подумал бы, что кто-то сможет раскрутить Начальника на эмоции – будь то Бернарда или Королева иной планеты.
– Нет, я не верю. Дрейк не дурак, чтобы не увидеть замысла…
– Мы все не дураки до определенного предела! – вдруг взорвался Баал. Горечь и злоба, смешавшиеся в его голосе, сотрясли стены темной гостиной. – Все, Стив! Мы думаем, что контролируем ситуацию до той поры, пока не обнаруживаем, что уже давно не контролируем ее! Одна змея уже появлялась в отряде и разрушила его. А теперь появилась другая, и все снова развалится. Только теперь уже начиная с самого верха! Неужели ты не видишь?!
Лагерфельд сжал челюсть. Может быть, он чего-то не видел, но уж точно не того, как его друг изъедал злым взглядом фотографию, стоящую на каминной полке. Справа темноволосый улыбающийся Баал собственной персоной (Стив никогда не видел его улыбки воочию), слева высокий мужчина с длинными белыми, как снег, волосами, а между ними – жгучая красивая брюнетка в красном, обтягивающем пышные формы платье, имени которой Лагерфельд так и не смог выяснить за все прошедшие годы довольно тесного общения.
Одно было ясно: что бы ни творилось в душе Регносцироса, но его сердечная травма каким-то образом была связана с этой фотографией и этой женщиной. Однако еще никому не удалось вытянуть из Баала детали: тот, когда хотел, бывал невероятно упертым бараном. Хотя слово «бывал» можно было полноправно заменить на «был им всегда».
– Знаешь, что? – Стивен, которому уже порядком надоели все эти скелеты в шкафу и тайные душевные раны, допил виски и поднялся с кресла. – В следующий раз, если тебе вдруг захочется выяснить еще какие-нибудь детали, пойдешь туда сам, понял? Я – пас.
* * *
Джон Сиблинг неторопливо постучал кончиками пальцев по рулю, лениво оглядывая щедро освещенную фонарями улицу. Мороз крепчал, видимо, он и загнал по домам всех пешеходов. Через несколько минут входная дверь особняка, на чьей подъездной дорожке стоял автомобиль, хлопнула, и, впустив в салон клуб холодного воздуха, в машину сел Дрейк.
– Ну, что, посмотрел? – поинтересовался Джон.
Начальник кивнул.
– Не стал забирать?
Жесткий рот Дрейка скривился в подобии улыбки.
– Нет, не стал. Представь себе, она прижилась с ними. Я настоял на том, чтобы посмотреть на Фурий и на то, как они живут. Оказывается, у них уже есть своя корзина для сна рядом с кроватью, они исправно кормятся ягодами, балуются по дому, учатся говорить и, похоже, горой стоят за обитателей дома. Если сейчас попробовать их забрать, они станут пуще своры злобных собак. Я сочувствую тому, кто попробует прийти в этот дом без добрых намерений.
– Как ей удалось? – удивленно спросил Джон, в давности наслышанный о том, кем именно являлись на самом деле «Смешарики». Об их опасности слагали легенды еще в те времена, когда у Фурий был собственный мир.
Дрейк пожал плечами.
– Мы возродили их из ДНК, потому что на них можно было отлично оттачивать телепортацию; их память настолько развита, что позволяет отследить малейшие детали во время переносов. Никто не собирался выпускать их из клетки. Никто… кроме нее. Бернарда имеет привычку находить лучшее в худшем. Ей стало жаль Фурий, они показались ей милыми. А те, в свою очередь, не имея никого и ничего во враждебном им мире, отозвались на ласку и решили, что нашли друга и дом. Вот и представь, что из этого вышло. При ней они балуются, как дети, причем, безбоязненно перевоплощаются во все подряд…
– А как же кошки? Ведь они не любят чужеродных созданий.
– Теперь, судя по всему, любят. Потому что играют с ними и спят рядом. При том, что могли бы избавиться от них за несколько секунд. Но каким-то образом в этом доме наступил симбиоз. Фурии вообще редко привязываются к кому-либо…
Дрейк задумчиво посмотрел на приветливые желтые окна двухэтажного дома, излучающие тепло и уют.
– Вот такой вот парадокс, – он посмотрел на Джона и усмехнулся.
Сиблинг тоже неотрывно смотрел на безмолвные окна, будто льющийся из них свет притягивал взгляд.
– Ты не стал ей рассказывать, кто они?
– Нет. Уж в чем я уверен, так это в том, что если Фурии выбрали себе друга, то никогда не причинят ему вреда. А вот пользу принести могут… Время покажет.
Дрейк в последний раз взглянул на особняк, оглядел улицу и повернулся к Сиблингу.
– Поехали, Джон.
В следующие тридцать минут тишина в салоне автомобиля не нарушалась. Водитель сосредоточился на дороге, а Начальник Комиссии скользил по плывущему за окном пейзажу невидящим взглядом. Ему было о чем подумать. Например, о том, почему за последнюю неделю тот, кто обитал на Уровне «F», притих и больше не показывал носа наружу. Не иначе, как узнал о том, что на порталах установлено наблюдение. Как узнал? Через кого? Надо бы выяснить.
Спецотряд по приказу Дрейка усилил охрану домов и больше не подвергался нападениям лично, но зато все мелкие криминалы четырнадцатого уровня вдруг начали собираться под какого-то одного анонимного хозяина, причем зачастую собираться принудительно, под давлением. Кто-то втихаря раскинул новую бандитскую сеть над городом и осторожно переманивал на свою сторону силы.
Дрейк имел некоторые соображения на сей счет, но, прежде чем действовать, хотел убедиться. Хотел, чтобы тот, кто обнаглел настолько, чтобы покушаться на его людей, допустил еще одну ошибку. А в том, что она последует, Начальник не сомневался.
Главарь этой новой (да и новой ли?) группировки, находящейся на закрытом уровне, некогда имел тесный контакт и с Комиссией, и со спецотрядом, иначе бы не смог даже составить план, который едва не стоил жизни Халку Конраду. Однако старая база данных не позволила им вовремя узнать про Телепортера. Теперь они, скорее все, знают. А значит, следующий ход можно предугадать: они попробуют достать Бернарду.
Глава 4
Андариэль Вейерос не любил плохие новости.
Более того – он их ненавидел.
Но сами плохие новости не вызывали у него настолько сильных приступов бешенства, в отличие от тех, кто их приносил. Вот и сегодня Андэр едва удержался, чтобы не скрутить шеи двум бледным, трясущимся при его виде сосункам. В его время мужчин учили держаться стойко: не пасовать, не отступать, иметь стержень и силу отстаивать собственное мнение – будь оно правильным или нет в глазах начальства.
Вот Андэр и отстаивал. А потом долгие годы платил.
И до сих пор платит… Но это мысли в сторону.
Сосунки взбесили его отсутствием выдержки, и он задал им головомойку по программе «чтобы-всегда-помнили», но минуту спустя, когда они исчезли с глаз долой, Андэр забыл о них.
Как же так? Три попытки передать конверт провалились. Чисто так, аккуратно провалились. Казалось бы, идеальный план: передать телепортеру конверт с фотографией, ложным «заданием от Дрейка», дождаться ее появления в указанном месте и прошить парой пуль. Делов-то на пару долларов! Ну, хорошо… на четыре доллара: пули подорожали.
Ан-нет… Каждый раз, стоило людям Андэра приблизиться к особняку, кто-то снимал их с горизонта. Перехватывал на подходе без права на возвращение. Не иначе гребаная Комиссия! Значит, Дрейк предусмотрел такой вариант. Хорошо хоть Андэр позаботился о том, чтобы часть памяти у посыльных была начисто стерта без возможности восстановления: старый сенсор еще кое на что годился, хоть и слишком много пил.
Но три человека! Люди, а тем более хорошо тренированные люди – это не зерна в мешке: кончилась горсть – взял еще одну… Где набрать новых, когда старых выводят из строя так быстро? Это не верхний мир, тут одни отбросы. Черт бы подрал гребаную власть и ее Начальника.
Вейерос грязно и смачно выругался, после чего почувствовал себя лучше.
Хорошо.
Хорошо, что в запасе всегда есть пара неразыграных тузов, иначе жизнь была бы скучна. А что ты скажешь насчет сыворотки невидимости, Дрейк? Зря что ли Ирэна все это время так старалась? Да, пусть всего два часа, но за это время вполне можно дойти от портала до нужного дома и уложить твоего драгоценного сотрудника. Не хочешь по-хорошему – сделаем по-плохому: ударим из-за спины. Ты ведь сам напросился, Дрейк… Как больно будет осознавать, что ты не всемогущ и не всесилен, а-а-а? Больно? Да-а-а! Очень больно! Но зато ты поймешь, не все, конечно, но хоть чуток, как больно было мне…
Андэр не заметил, что уже давно начал говорить вслух, а за его спиной, укоризненно качая головой и погрузившись в размышления о своем, стоит печальная темноволосая женщина.
* * *
Иногда Дрейку казалось, что именно уязвимые места делают человека человеком.
Не допусти он бреши в сердце по отношению к Бернарде, и не испытывал бы сейчас того клубка эмоций, которые неотвязно преследовали его вот уже не первые сутки. Нежелательных, к слову сказать, эмоций.
Откупорив бутылку с вином и наблюдая за тем, как льется темная жидкость в бокал, Дрейк принялся классифицировать испытываемые чувства.
Номер один – Негодование. А все оттого, что вот уже две недели дел было столько, что времени на личную жизнь не оставалось вовсе. И если раньше этой самой личной жизни у него не было, то теперь Начальник искренне негодовал, что не может выкроить свободной минуты даже на совместный обед с Ди. Даже времени похвалить ее сегодня он так и не нашел. Именно отсюда и проистекла первая эмоция. Черт бы подрал эти бесконечные дела…
Тень саркастичной улыбки искривила губы. Раньше бы Дрейк был только рад отсутствию застоя – теперь же это раздражало. Очеловечивание налицо.
Начальник взял бокал и прошел к удобному креслу, где привык думать. Сейчас вокруг кресла лежали стопки бумаг: схемы, формулы, зарисовки тока энергии через человеческое тело, снова формулы…
Посмотрев на результаты бесполезных ночных трудов, Дрейк разочарованно втянул носом воздух.
Эмоция номер два – Уныние. Он не мог понизить свой энергетический фон, даже если бы очень захотел. Приглушить на несколько секунд – максимум три-четыре – да. Но не понизить совсем на более-менее долгий промежуток времени. Изменившийся фон тела не имел тумблера «Вкл/Выкл». Если уж ты стал тем, кем стал, то и будь им. Раньше такой расклад был не просто приемлемым – он был желанным. Теперь – нет.
Вино бархатисто скользнуло в желудок. Сарказма по поводу себя прибавилось.
Эмоция номер три – Безысходность. Ну, не чудный ли получался букет? Безысходность шла оттого, что и фон Бернарды он тоже не мог изменить. Все эти ночные бдения над новыми формулами, все эти мысли, идеи – все пустое. Ничего не сработает. Прямое вмешательство в энергетические центры убьет ее, непрямое сделает свою работу лет за четыреста. Да и то, не факт… Предыдущие попытки влияния на женский организм провалились все до единой. Где гарантия того, что Ди окажется крепче? Риск себя не оправдывал. Да и где взять столько терпения, когда его уже на сутки не хватает?
Исходя из всего вышеперечисленного, вывод напрашивался сам собой: нужно отбросить ложные надежды, поговорить начистоту о том, что совместного будущего быть не может и продолжить заниматься важными делами и руководить Уровнями. Все просто и понятно. Да. Безупречно.
Но это был логический вывод.
И вот тут в дело вступала еще одна эмоция, четвертая – Ярость. Ярость при мысли о том, что придется от нее отказаться, отдать кому-то другому. Знать, что Ди обнимает и балует кто-то другой. Что кто-то другой укачивает ее на руках, уговаривая уснуть, кто-то другой укрывает полотенцем, когда она выходит из душа, кто-то другой слушает смех и смотрит в глубокие умные глаза… Слишком умные для обычного смертного. Слишком глубокие для любого, кроме него, Дрейка.
Прищуренный ровный взгляд серо-голубых глаз, направленный в бокал, притворно спокойные руки… Обманка. Ярость Дрейка была более чем опасным чувством. Слишком нехорошим. И ее следовало тщательно контролировать. Он – не человек. Он тот, кто при неконтролируемых чувствах может схлопнуть огромные пласты энергии, причинить невосполнимый ущерб созданному миру, распылить, уничтожить, разобрать на молекулы. А так нельзя. Слишком глупо после стольких лет жизни вновь становиться зеленым юнцом. Кто-то из-за одной подобной вспышки может заплатить неоправданно высокую цену.
Да, наверное, стоит просто поговорить. И отпустить Ди. Выкинуть этот чертов клубок изнутри, успокоиться, очистить голову и вернуть все на круги своя.
Так правильно. Так логично. Так нужно сделать.
Но почему тогда при мысли об этом опутывает Отчаяние? Пятое чувство, коррозией проедающее рационализм. Все крушится под его напором, логика становится трухлявым каркасом, привычное становится ненужным, и хочется просто идти и идти… куда глаза глядят. Чтобы просто уйти куда-то далеко.
Он свихнулся. Да, он совсем свихнулся, если хоть на секунду ловит себя на подобных мыслях.
Допив вино, Дрейк откинул голову на спинку и закрыл глаза. На его губах, будто найдя себе новый дом, застыла ироничная, отдающая горечью усмешка.
* * *
Обреченность – это не предчувствие и не недоверие к собственным возможностям, и даже не страх. Обреченность – это осознание того, что скоро случится беда и ты не сможешь этому помешать. Даже при большом желании изменить ситуацию, мотивировать себя, ободрять, уговаривать идти вперед, тешить ложными надеждами о счастливом конце и бравурно смеяться перед другими, все равно в глубине души будешь знать, что провал неизбежен. Именно это и есть обреченность.
Шипы были настоящими.
Настолько настоящими, насколько это вообще было возможным – холодными, острыми и равнодушными. До них было метров пять – как раз хватило бы для того, чтобы полностью и качественно насадиться на них и лежать с дырами в груди, шее, конечностях, глазах. Как акульи зубы, они торчали на дне ровными терпеливыми рядами – мол, давай, мы ждем, прыгай…
– Нет, Дрейк! – я отпрянула от края ямы поближе к стене. – Я не буду этого делать!
– Будешь, – начальник исподлобья взирал на меня, стоя на той стороне и сложив руки за спиной. – Считай это некоторой контрольной точкой в достижении первого этапа знаний. Еще раз повторяю: перейдешь через яму – и свободна. Прыгать на эту сторону не разрешается – поэтому я установлю защитный экран. Трансформировать яму нельзя, замуровывать тоже, все должно остаться тем же, а ты должна пройти над ней.
– Как?! По воздуху?
– Как угодно.
– Но там же шипы!
– Да, там шипы. Но они настолько материальны, насколько ты в это веришь.
– Боже мой… это шутка? – я застонала и подкатилась к краю ямы, достала монетку из кармана: она завалялась там с тех пор, как я пыталась найти в Реакторе кофейный автомат (к слову говоря, не нашла). – Веришь – не веришь. Смотри!
Монетка сорвалась с пальцев и, сверкая полированным металлом под сероватым светом, льющимся из окон, полетела вниз. Секунда… две… и лязг металла о сталь. Попав ребром прямо на кончик одного из шипов, она отлетела в сторону, задела еще один, после чего провалилась между ними на далекий, почти невидимый отсюда пол.
– Они настоящие!
– Настоящим делается все, во что ты веришь.
– Неправда. Ангелы не делаются. Сколько не пыталась их увидеть в детстве, а так и не увидела.
– Кто такие ангелы?
– Мифические существа моего мира.
– А ты в них верила?
– Не знаю… – я вздохнула. – Не важно. Я не смогу, Дрейк, я просто это чувствую… пожалуйста, давай будем делать что-нибудь другое…
Начальник остался непреклонен.
– Бернарда, на прошлом занятии ты показала отличный результат. Я бы сказал – поразительный. У меня нет причин сомневаться, что и с этим ты справишься не хуже. Твои способности выше, чем ты сама о них думаешь, но их нужно продолжать развивать, иначе они станут в лучшем случае бесполезны, в худшем – принесут вред.
Сухие слова похвалы мало подействовали на меня. Чувство обреченности не ушло, скорее, усилилось. Он что правда думает, что я пройду по воздуху над ямой, истыканной шипами? Дрейк просто не знал, что с тех самых пор, как только в Советском Союзе появились видики, дети только и делали, что смотрели подобные ужасы: какой-нибудь дурак валится в такую вот яму, а потом лежит внизу бездыханный, со струйкой крови изо рта и стеклянными глазами, проткнутый в двадцати местах. Нет, нет и нет! Я же не настолько дурная, чтобы поверить в возможность пройти по воздуху?
Дрейк не стал смотреть на мои душевные терзания. Просто растянул по периметру зала озоновую сетку, чтобы предотвратить мои потенциальные прыжки и ушел.
Я съехала спиной по стене и села на пол.
Замечательно! И снова я наедине с собой. Я, четыре стены и яма… на этот раз с шипами. Ах, да! И озоновая сетка – защита от побегов.
Ну, что за жизнь?
Тридцать минут спустя.
Я долго щурила глаза и рассматривала их под разным углом.
Они настоящие. Эти чертовы шипы самые что ни на есть настоящие!.. Вон как блестят, переливаются, сверкают. Холодные, жуткие, отталкивающие. Свесила один кроссовок вниз – до шипов не достать, не проверить на прочность, вниз не спрыгнуть, по дну не перейти.
А может быть, где-то есть невидимый мост?
Тщательно ощупала край ямы и воздух за ней. Ничего.
Вздохнула и снова откатилась к стене думать.
Это подвох, обманка! Не может такого быть, чтобы Дрейк и правда надеялся на переход по воздуху! Может, он ждет чего-то еще? Других методов решения, других мыслей, творческого подхода?
И… если я попробую и свалюсь, то над шипами ведь натянута невидимая страховочная сетка… правда? Монетка просто прошла сквозь нее, а я удержусь. Ведь так?
В горле образовался ком, внутри стало холодно и зябко; тишина давила на плечи. Почему Дрейк не помог мне, почему не поддержал, не подсказал, почему просто ушел?
Я положила голову на подтянутые к груди колени. Чувство одиночества совсем не способствовало полету мысли.
Час спустя.
У Индианы Джонса была цель – грааль!
У меня цели нет. И мотивации тоже нет! Он ступал в пустоту с надеждой и верой, хотел исцелить отца, а я? Зачем я вообще сравниваю реальную жизнь и фильм? Да, ситуации похожи: и ему, и мне следовало шагнуть в пропасть, но концовки фильмов известны заранее, положительным героям экранов хэппи-энд обеспечен, а мне? Я не в фильме, я в странном мире, где многое возможно, но где находится тонкая грань между «возможно» и «так будет»?
Время капало сквозь пальцы – медленно двигалась стрелка по циферблату наручных часов. Так же медленно двигались по полу размытые пятна от солнца.
Где-то там, за окном, ходили люди… Шли домой или на обеденный перерыв, общались, смотрели в экраны компьютеров. И чего мне не сиделось в привычном офисе бюро переводов? Там не было ямы, не было шипов, не было озоновой сетки. Там была мама и знакомая спальня, там все было просто и понятно.
Мой взгляд застыл на раме одного из окон. Контраст между солнечным светом и темной балкой завораживал и вгонял в прострацию.
Да, там не было моего особняка, Клэр, пушистиков, яркого сверкающего Нордейла… Там не было новой жизни, новых возможностей, не было Дрейка… Почему? Почему всегда приходится выбирать?
Нужно было как-то собраться и начать пробовать что-то делать, действовать, создавать мост, шагать в яму, но страх парализовал, намертво склеил движения.
Я продолжала сидеть на полу, равнодушно наблюдая за окном.
Неопределенное время спустя.
Он придет и увидит, что я даже не пробовала…
Ведь на самом деле – пальцем о палец не ударила, чтобы справиться с заданием. Поднимайся, Дина, поднимайся, Бернарда! Хватит отсиживать пятую точку, пора действовать!
И началось…
Я воображала, домысливала, визуализировала, представляла, заставляла себя мысленно поверить. Потом подошва кроссовка наступала в пустоту – и я судорожно отскакивала от края. Пыталась нащупать дорожку на другой край ямы медленно, с толком, с расстановкой, успокаивала сердце и дыхание, пробовала вновь и вновь.
Представляла и золоченый мост, и узкую тропку, и кирпичную дорогу и отдельные плавающие островки – все равно нога проваливалась в никуда. Начинала сначала, бесконечно долго концентрировалась на твердой почве под ногами, пыталась шурупом ввертеть в сознание мысль о реальности создаваемых объектов – тщетно. Страх перед падением не угасал, будто назло разгорался с новой силой.
Веревочный мост, деревянные планки с перилами, светящаяся пыль, бетонные блоки – ничего из этого не воплощалось в реальность.
Как, где и почему я прокалывалась? В чем была причина планомерной череды неудач?
Не сдаваться, пробовать еще…
Тени в зале удлинялись, солнце начинало клониться к закату – плевать на время. Нужно пробовать снова и снова. По спине катился пот, виски взмокли, локоны на них стали завиваться в колечки (и почему работа мысли так выматывает тело?) – раздраженное движение рукой, чтобы убрать волосы с глаз – еще, нужно пробовать еще! Нужно как-то пробиться через трудности.
Ни кряжа, ни выступа, ни деревянной полоски у стен – яму не обойти со стороны. Я едва не рычала в голос. Прочь предательские мысли! Следует честно выполнять задание, а не тратить время на то, как его обойти.
Расстроилась? Передохнула? И снова в бой!
Я пробовала пройти через яму и нахрапом, и медленно, несколько раз едва не свалилась в нее, один раз поскользнулась на краю так, что больно ударилась копчиком и кое-как сумела уцепиться за край, чтобы не соскользнуть вниз. Каждый раз сердце билось перепуганной птичкой, а перед глазами стояло собственное повисшее на шипах тело.
Хотя я не сдавалась настолько долго, насколько могла, время все равно выигрывало у результатов всухую.
Когда энергия окончательно иссякла, а взгляд упал на часы, не нашлось сил даже на то, чтобы застонать. Шесть вечера.
Болели руки, болели пальцы, копчик и голова. На ногах фиолетово-синими медузами расплывались синяки, глаза закрывались от усталости.
Погасли последние лучи солнца – в зал медленно опустились сероватые вечерние сумерки, с каждой минутой делаясь все плотнее. Лампы под потолком не горели, выключатель был на той стороне; внутри даже не нашлось сил на то, чтобы расстраиваться.
Я подкатилась к стене и затихла.
Проиграла. Да, проиграла, и что теперь?
Проигрывать тоже надо уметь. Я пыталась. Я честно перепробовала все, что могла, но провалилась.
В груди побитой кошкой мяукнул страх. Накажут? Выскажут, отчитают, заставят начинать все с нуля? Лишат чего-то, разочаруются? Ну и пусть. Сил не осталось ни на что. Свернувшись у стены, я равнодушно смотрела на мерцающую под потолком сетку: в темноте она стала отчетлива видна – иссиня голубая, разделенная на квадраты.
Пусть приходит, пусть видит, что я не всемогуща. Пусть отчитывает, пусть качает головой, пусть ругает или читает нравоучения.
Не могу. Даже с пола не поднимусь, так и останусь здесь лежать, придавленная плитой поражения. В этой тишине, в одиночестве, забившаяся в самый дальний угол сознания. У всех есть пределы, и я своего достигла.
Откуда-то из глубины сознания донесся далекий голос Баала: «Дура, ты даже коснуться его не сможешь… Хочешь разбить себе сердце?»
Я горько улыбнулась: я уже его разбила, свое сердце, Баал. Разве не видно? И, может быть, именно глубокое осознание этого факта – того факта, что Дрейку на самом деле до меня нет никакого дела, – и подкосил остатки желания чего-то добиться.
Вспомнились знакомые серо-голубые глаза, чертовски привлекательные и такие же недоступные губы, красивые руки, которых нельзя коснуться. Он ушел. Снова ушел и оставил меня в одиночестве, едва объяснив задание. Кому я вру? На что надеюсь? На чудо?
Чудом было бы, если бы сегодня я все-таки упала на эти шипы.
* * *
Она не увидела, как он пришел. Не услышала открывшуюся дверь, полосу света, на мгновенье мелькнувшую на той стороне зала, его тень, вытянувшуюся до самого края ямы, и снова тихий щелчок дверного замка. Не подняла голову с коленей и не шевельнулась. Подавленная, сжавшаяся, ожидающая худшего.
Дрейк не стал включать освещение. Света уличных фонарей хватало для того, чтобы видеть детали, этого было достаточно.
Восемь вечера. Бернарда на той стороне ямы, озоновая сеть ни разу не сработала, предотвращая прыжок, – значит, проигрыш был честным. Да и проигрыш ли? Дрейк с самого начала знал, что задание сложное и выполнить его можно лишь находясь на эмоциональном подъеме в хорошей физической и ментальной форме.
Физическая форма у Ди была хорошей. А вот ментальная?
Дрейк присмотрелся к сжавшейся у стены фигуре внутренним зрением и почувствовал беспокойство. О каком эмоциональном подъеме могла идти речь при уровне душевной боли в семьдесят шесть процентов?
Он нахмурился.
Откуда так много? Что успело случиться за сутки, ведь вчера днем он видел Бернарду – и такого не было. А утром, к своему недовольству, не успел померить. Что же случилось либо вчерашним вечером, либо сегодняшним утром, что привело к подобному упадку душевных сил?
– Бернарда… – позвал он осторожно, чтобы не напугать.
Никакого движения. Потом волосы качнулись, голова поднялась с коленей – на Дрейка взглянули утомленные погасшие глаза. Способность Начальника видеть в абсолютной темноте сейчас не принесла радости: слишком хорошо он ощутил то равнодушие, которое читалось в направленном на него взгляде.
– Что случилось? – спросил Дрейк, заранее осознавая, что его вопрос не будет понят корректно.
Ди поднялась с пола (наверное, решила, что сидеть перед Начальником неприлично):
– Я не смогла выполнить задание. Не справилась.
Голос грустный, но ровный. И не в невыполнении задания крылась ее боль, Дрейк чувствовал это кожей. Его царапнуло изнутри другое: впервые Ди не обрадовалась его приходу, впервые отвернулась от его лица и схлопнулась изнутри, замуровав даже узкие щели, а не распахнулась навстречу, как всегда бывало до этого. Что же случилось такого за прошедшие двадцать четыре часа? В груди против воли шевельнулась досада. И боль.
Он скучал по ней. Но никогда не говорил об этом вслух. Тянулся к ней, пропитывался теплом ее глаз – молча, но всецельно, каждой клеткой. А теперь столкнулся с равнодушием в глазах и был вынужден признать, что почувствовал себя скверно.
Бернарда молчала. Наверное, ждала, что сейчас он прокинет мост через яму, скажет: «Иди домой, продолжим завтра». И ушла бы, так и не сказав ни слова.
И поэтому он – Дрейк – молчал тоже.
– Что произошло? Расскажи мне, – попросил он мягко, пытаясь понять происходящее.
Она вздохнула и потерла висок.
– Я пыталась представить мост, но у меня не вышло. Я очень старалась, представляла его во всех деталях, но, видимо, боялась упасть вниз. Мне чего-то не хватило, чтобы побороть страх, и поэтому не вышло.
– Мотивации?
Грустная усмешка.
– Может быть.
Они стояли по разные стороны ямы, но на самом деле пропасть между ними была гораздо шире. Он смотрел на нее, она – в сторону.
Да, Дрейк мог бы сказать «хорошо, прыгай на другую сторону» или «сейчас я замурую яму», но ничего из этого не делал. Вместо этого почему-то продолжал смотреть на женский силуэт с поникшими плечами и думал о том, что ни разу не сказал ей, что скучает. Что думал о ней все эти дни, пока молчал, что пытался найти способ, как помочь им обоим, что очень хотел бы, чтобы у них было совместное будущее, что он вовсе не бесчувственный истукан – как она, наверное, думает… Почему-то обо всем этом захотелось сказать именно теперь, когда ее одиноко застывшая на краю ямы фигура источала скрытое душевное страдание.
Он уже хотел было открыть рот, когда Ди опередила его, заговорив, пытаясь что-то объяснить. Она говорила о чем-то Дрейку непонятном: о каком-то Граале, об Индиане Джонсе (кто это?), о том, что он мог шагнуть в пропасть, потому что был болен его отец, а она?
Всплескивала руками, рассержено повышала голос, расстроено затихала.
– Ведь все люди, – говорила она, – делают что-то ради чего-то, а ради чего в пустоту шагать ей? Ради себя не хочется, да и не нужно это…
– А меня?… – хрипло спросил Дрейк и осекся.
Речь на той стороне ямы оборвалась, оставив в воздухе оглушающую тишину и дыхание двоих.
Дрейк чувствовал, что что-то неконтролируемо сорвалось и покатилось с горы.
Слово – камешек вызвало лавину, каменный обвал, непредсказуемый результат.
Он совсем не должен был этого говорить… Внутри на полную мощь взвыла сирена, и в то же время взвилась радость – это было нечестно, неправильно использовать такой метод, но ему хотелось вновь почувствовать ее отклик, ее душу, увидеть ее свет. Это было глупо, не по-взрослому, нужно было остановить себя, пока не поздно, но он не смог, продолжил начатую фразу, несмотря на то, что знал: пробившиеся сквозь барьер губ слова навсегда что-то изменят.
– … Ты смогла бы это сделать ради меня?
* * *
В оглушающей тишине стук собственного сердца казался барабанным боем.
Конечности занемели от волнения, а дыхание сбоило.
Человек на той стороне ямы стоял ровно и смотрел прямо в лицо. Серебристая форма, руки сцеплены за спиной, подбородок чуть опущен.
Зачем… Зачем он сказал то, что сказал?
Ради него… Могла бы я что-то сделать ради него? Да я все что угодно бы сотворила: рай из пустоты, новый сверкающий мир, населенный порхающими бабочками, – превратила бы все пески пустынь в золотую пыль! Ради него я бы шагнула не то что в пропасть – в пасть акуле бы шагнула: выдернула бы той все зубы и преподнесла в качестве подарка.
Я бы… Я бы…
В груди теснило от чувств. Неужели он, правда, это сказал? Но зачем? Неужели ему важно, на что именно я пошла бы ради него, или же это всего лишь один из методов достижения цели? Мотивация нерадивой ученицы, неспособной выполнить задание самостоятельно?
Я почувствовала себя ранимой и уязвленной.
Не нужно забываться. Дрейк – это Дрейк, он никогда ничего не делает просто так, всегда находит кратчайший путь к цели, а его цель – сделать так, чтобы я перешла эту яму. Любыми средствами. И ведь нашел же правильные слова, самое слабое место и, не задумываясь, послал туда ядерную ракету.
Браво, Начальник! Сработало.
Фонтан радости опал, сменившись струями щемящей грусти.
Стоя у края ямы, я чувствовала себя полностью обнаженной. Не физически, но душевно. С меня будто содрали все заслоны, оголили все тайны и теперь нагло и с интересом разглядывали нутро.
«Смотрите, какая Бернарда интересная внутри! А это у нее что? Любовь? О! Так ее можно великолепно использовать!..»
Мда-а-а. Наверное, и так бывает.
Заставила себя посмотреть на стоящего напротив мужчину.
– Это нечестно, Дрейк. Нечестно… понимаешь?
Казалось, что сердце, до того момента сиявшее золотым, вдруг начало сочиться красным – болью. Нет, у меня не было обиды на Начальника. Я не злилась и не сетовала, я просто обнажила себя и теперь никак не могла вернуть на место защитную заслонку.
Грустно улыбнулась, покачала головой, упрекая саму себя. Надо же было так расчувствоваться…
– Не делай так больше, ладно? – попросила тихо. А потом раскрылась до конца: – Я на все пойду ради тебя, Дрейк. Ты просто знай это, хорошо? Знай и никогда не сомневайся. Только, пожалуйста, не используй мое сердце в качестве слабого места, чтобы заставить усвоить урок. Не надо. Это больно. Правда, очень больно.
Как скверно на душе. Хотелось развернуться уйти, спрятаться, закрыться. Но как спрятаться от внутреннего светильника, который из золотого превратился в темно-бордовый, в ноющий сгусток боли? А ведь всего-то одна фраза прозвучала. Зато какая! Надо отдать ему должное: Дрейк всегда умел находить слова. Как жестоко…
– Дрейк, может быть, я не та женщина, которая тебе нужна, и, возможно, я никогда не смогу тебя коснуться, но единственное чего я всегда хотела – это того, чтобы ты был счастлив. Пусть я не умею этого делать или ты считаешь меня недостойной, но я – человек, и у меня есть чувства. Они все для тебя и ради тебя. Пожалуйста, не издевайся над ними…
– Ди.
Это слово прозвучало отдельно, само по себе. Но я точно поняла, что это сокращение от моего имени, и затихла. По сердцу прошла дрожь. Как интимно, как красиво… Жаль, что он никогда раньше меня так не называл. Ради одного этого можно было перескочить эту чертову яму, просто, чтобы услышать его еще раз.
– Посмотри на меня.
Как больно и сладко. Я чувствовала, что лечу бабочкой на огонь. Меня разрежут, разделают, а я буду тонуть в любви умирая. Но посмотреть в его глаза еще раз – что может быть слаще? И я посмотрела. Темнота, пропасть между нами – ничто не мешало мне увидеть того странного выражения, что застыло в них.
– Иди ко мне, – тихо сказал Дрейк.
Я мотнула головой, чувствуя собственные ватные ноги. Бред… Нет… Зачем он говорит таким голосом? Хочет добить изнутри?
– Не надо, Дрейк. Если ради задания…
– Нет.
Еще одна стрела в цель. Я же умру.
– На той стороне ты сделаешь вид, что ничего не было…
– Иди ко мне.
Я нервно рассмеялась.
– Ты – Начальник или ты – Мужчина? Кто ждет меня там?
Я осеклась. Таких глаз, какие были сейчас, я не видела у Начальника никогда до этого: в них застыла гремучая смесь – плавленая нежность, ожидание, желание и частичка боли. И это стало мне лучшим ответом, нежели тысяча слов.
Он ждал. Он любил. В эту секунду я могла бы поклясться в этом.
Господи-Господи-Господи…
Пусть он будет моим всего лишь на секунду, но эта секунда стоила всей жизни, стоила того, чтобы дойти. И я решилась.
Шаг… Другой… Мне стало все равно, что под ногами. Я знала только одно: дойду. Дойду и коснусь его, чего бы это впоследствии ни стоило. Шаг… Твердая ли почва под ногами или ее уже нет – какая разница. Его глаза плавили, тянули, жгли насквозь – все остальное перестало существовать. Я иду к тебе… Иду. Только продолжай так смотреть. Желательно всю жизнь…
* * *
Если бы в его жизни существовало такое понятие, как «семейные вечера», то на одном из них Дрейк обязательно рассказал бы друзьям, что все произошло именно тогда. Рассказал бы, как он смотрел на Бернарду, ступающую по воздуху, как она мягко светилась в темноте, не замечая того, что под ее ногами пятиметровый провал, как она шла ему навстречу, не отрывая глаз; и не было для нее ничего важнее, чем дойти к нему.
Эта секунда отпечаталась в его голове на всю оставшуюся жизнь.
Потому что именно в эту секунду Дрейк полноправно признал, что потерян для общества. Что влюблен. Безвозвратно и навсегда.
* * *
Где кончилась яма? И начиналась ли она?
Кроссовки бесшумно ступали по твердому полу. Еще никогда я не была к нему так близко. Близко не к телу, близко в его душе, близко к Нему…
Я подошла почти вплотную. Впервые позволила себе полюбоваться им открыто, по-настоящему, как Женщина любуется Мужчиной. Какие крепкие плечи, какая мощь, взгляд, плавящий в пыль. Аромат знакомого парфюма и ощутимый лишь порами кожи запах Силы, скрытой агрессии, властности. Женская суть проседала перед ним, растекалась, каждый раз неизменно желая покориться. А этот взгляд, прожигающий насквозь…
– Я пришла, – тихо прошептала.
И всего несколько сантиметров между телами. Воздух искрило от страсти, от едва сдерживаемого желания коснуться. Провела носом возле его щеки, втягивая аромат кожи, чувствуя, как утекают остатки самообладания. Крохотные волоски снова встали дыбом, предостерегая от более тесного контакта. А губы так близко… те самые, мужские, желанные…
– Не делай этого… – хрипло прошептал Дрейк.
– Я стараюсь. Очень стараюсь…
Так близко. Такие сладкие, лишающие воли.
– Однажды я подомну под себя каждую твою клетку…
– Все, что захочешь, милый…
– Не заставляй меня делать шаг назад сейчас.
– А ты не делай.
Он не сделал. А я двинулась навстречу. Миллиметры, разделявшие нас, исчезли. Я коснулась его губ первой, а через секунду уже его губы накрыли мои. Нежные и одновременно жесткие, требовательные и сладкие… Как я мечтала об этом мгновенье! Об этом вкусе, об этом запахе, об этом мужчине. Мои руки обвились вокруг шеи поверх серебристой формы, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке, которые я так часто рассматривала во время лекций, тело стало единым пульсирующим органом, желающим принять в себя мужчину целиком, а душа поняла, что пропала навсегда без права на возвращение.
Нежный и жесткий, приказывающий сдаться и одновременно переполненный любовью – вот таким был этот поцелуй. Таким он запомнился мне за те несколько секунд, которые предшествовали появлению и нарастанию во всем теле неимоверно сильной боли, через мгновенье схлопнувшей сознание черной вспышкой.
* * *
Она лежала на полу, а Дрейк не мог, не смел взять ее на руки, чтобы телепортировать домой. Дурак! Идиот!.. Что он наделал? Поддался страсти, не остановился вовремя, а теперь он – самый сильный и могущественный человек на Уровнях (даже не мог собственноручно ей помочь) – боялся, что еще одно прикосновение убьет ее.
Darmowy fragment się skończył.