Czytaj książkę: «Собор»

Кто её строил? Пора далека,

Слава растерзана…

Б. Чичибабин

1. Царь

Царь лежал ниц перед иконой Божьей матери и истово молился Богородице. Предстоял поход на Казань. Уже дважды пытался Грозный завоевать её, и оба раза безуспешно. Нужна была царю эта победа, очень нужна.

– Матушка, помоги! – взывал Иоанн, – Только помоги, а уж я тебе, я тебе… Я тебе храм воздвигну! Да храм! Небывалой красоты! Небывалой!

С пола царь поднялся умиротворённый. Он верил, дошла до Богоматери его молитва! Этот поход будет успешным!

2. Псков

В трактире было малолюдно. Михайло Кряж неторопливо ел похлёбку и слушал, как спорили за столом два его подмастерья. Эти двое всегда спорили. Ждана он знает уже три года. Хороший он мастер. Зодчеству у фрягов учился. Знает много, основательный человек, степенный. На него положиться можно: как скажешь, так и сделает. Да, хороший мастер! А вот, Ивашка…хм, Ивашка! Мастер он, конечно, хороший. И фряжскую школу тоже прошёл. И знает, и умеет он не меньше Ждана. Этого у него не отнимешь! Но… неудобный он человек! Скажешь ему: делай так! А он обязательно в ответ: дядька Кряж, а давай вот так сделаем. Так ведь пригляднее будет! Пригляднее! А заказ уже обговорён и заказчик вполне доволен. Ему, заказчику, надо, чтобы было построено, как положено, а не как хотелось бы Ваньке. Да! И весёл он чересчур, вечно смеётся. А хорошо ли это при таком богоугодном деле, как строительство храмов? Нет, серьёзнее надо быть! Он взглянул на парней и подумал: вот и сейчас Ждан, пререкаясь с Иваном, сердится, из себя выходит. А Ивашка ухмыляется, его раздражение друга вроде бы даже веселит.

– Ладно, паря! – Михайло поднялся. – Надо идти, купцы, наверное, уже собрались. Заказ хороший, нельзя опаздывать.

Со встречи с купцами Кряж возвращался довольный, заказ попался очень выгодный. Им предстояло построить красавицу церковь. Да и денег это сулило немало. Скоро можно будет приступать к строительству. А Михайло любил свою работу, он становился раздражительным, если долго был не у дел. Зодчий вошёл на постоялый двор, где остановился со своей артелью, и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Там располагались гостевые горницы.

– Дядька Кряж!

Он оглянулся и увидел человека, встающего из-за стола у окна.

Кряж подошёл к незнакомцу и вгляделся в его лицо.

– Постник? – неуверенно спросил он, – Постник Яковлев?

– Узнал! – обрадовался собеседник, – Узнал, учитель! Я по твою душу, Михайло! Присядешь?

– Угостишь квасом, присяду.

Постник махнул рукой служке, и они уселись на лавки. Пока не принесли квас, сидели молча, пытливо поглядывая друг на друга. Кряж смотрел на Постника и вспоминал. Тот когда-то был его любимым учеником: талантливый, приветливый, послушный Кряжу во всём. Как сын он ему был. Как сын. Столько сил было в него вложено. Столько надежд на него возлагалось! Когда Постник решил уйти, это было как удар ножом в сердце. Михайло тогда не сразу и понял, что говорит его любимец. А когда понял, не сказал больше Постнику ни слова. В тот же день разогнал других своих учеников и ушёл один скитаться по городам и весям без всякого дела, нигде надолго не останавливаясь и ни с кем не общаясь. И только через полгода, проходя через одну из деревень, увидел он, как мужики строят церковь, и понял вдруг, как соскучился по любимому делу… Да! Не чаял он больше встретить своего неверного ученика!

– Ты слышал, что царь ищет зодчих для постройки дивной церкви? – начал Постник.

– Ну как же, слухами земля полнится!

Опять помолчали. Наконец, Постник осторожно спросил:

– Ты не хочешь попробовать?

Кряж проглотил сухой комок в горле. Этот чудак ещё спрашивает. Конечно, он хочет! Работать вместе с Постником! Снова вместе работать! Старый мастер забыл свою горькую обиду и месяцы бесприютных скитаний! Главное, что Постник его вспомнил! И его, именно его зовёт работать вместе! Они построят этот храм! Храм дивной красоты! И вдруг откуда-то выскочила ехидная и безжалостная мысль: «Ты ведь уже помышлял о царевой задумке и знаешь: не по Сеньке шапка!». Михайло чуть не задохнулся от горечи и глухо произнёс:

– Опоздал ты, друг! Я уже принял заказ на строительство храма, здесь в Пскове. Да!

Он зло посмотрел на Постника, потом наклонился к нему и тихо, почти шёпотом сказал:

– Я думал об этом. Кто же не хочет построить церковь невиданной красоты? Да! Но, я не смогу. Я никому не скажу этого, только тебе, ученик! Я не смогу. Я умею строить хорошие церкви. Мне за них не срамно. Но я строю так, как строили до меня. Ничего нового я придумать не могу. А ты, значит, можешь, ученик?

– Мне страшно, – тоже тихо ответил Постник, – Но я думал, что вместе мы сможем.

– Нет, не сможем. Зря ты пришёл.

– Чего уж там! – Постник махнул рукой и поднялся.

В дверях трактира появились Ждан и Иван. Увидев их, Кряж, неожиданно для себя, протянул руку и схватил зодчего за рукав:

– Постой-ка, ученик. Видишь в дверях рыжего парня? Это Ивашка Барма. Это тот, кто тебе нужен.

Постник посмотрел на высокого, худого, лыбящегося парня и перевёл оторопелый взгляд на Кряжа.

– Уж поверь мне, ученик. Просто поверь! – грустно промолвил Кряж.

Рука Яковлева непроизвольно сжалась в кулак. Медленно, с усилием разжав кулак, Постник пошёл прочь.

А Кряж, след уходящему Постнику, усмехнулся, – Это мой подарок тебе, неверному.

3. Москва

Постник и Барма отвесили царю земной поклон и встали, опустив очи долу. Царь же внимательно осматривал зодчих. Оба высокие, белобрысый – старше, рыжий – моложе. Белобрысый – здоровый, крепкий, а рыжий – худой, мослы торчат из под рубахи. У обоих длинные волосы прихвачены через лоб ремешками. Значит, вот эти мужики могут построить ему храм лучше, чем это сделали бы фряги?! Ну-ну, интересно, где их митрополит Макарий нашёл? А может, стоит попробовать? Неужто наши против иноземцев не сдюжат? Ведь ничем же не хуже! И рост, и красота – всё у них есть! А мастерства, выходит, нет?

Царь прошёлся по палате, потом резко остановился перед зодчими и спросил:

– Так вы можете построить мне дивный храм? Лучше, чем иноземцы? – он грозно смотрел на мужиков. Те, молча, уставились в пол. И вдруг рыжий поднял голову, взглянул царю прямо в глаза и, улыбнувшись, сказал:

– Вестимо, можем, Государь! – и поклонился в пояс.

– Ты что ухмыляешься, смерд? – рассвирепел царь.

Лицо митрополита стало бледным. А рыжий, не убирая улыбки с лица, ответил:

– Великая радость видеть Государя нашего царя Иоанна! Сердце поёт!

– Ишь, ты! – оторопел царь: «Смелый! Или хитрый? А может, чует смерд за собой правоту? Знает, что есть у него силы построить невиданной красы церковь?» – царь посмотрел на зодчих. Оба стояли, смиренно опустив головы.

– Ладно, пошли прочь!

После того, как мужики вышли, Иоанн повернулся к митрополиту, тяжело опёрся на посох и сказал:

– Будь по-твоему, митрополит! Пусть эти весёлые холопы построят мне храм. Ведь лучше, чем фряги сделают, не так ли?

– Я верую в это, великий Государь! – перекрестился митрополит.

– Мы все в это веруем! А если они нашу веру порушат, мы над ними посмеёмся, не так ли? – и, глядя на митрополита, Грозный улыбнулся. И почувствовал Макарий, как от этой улыбки, все внутренности в его животе сжимаются в тугой комок, а ноги отказываются держать тело. «Господи, сохрани и помилуй!» – промолвил он про себя, изо всех сил стараясь не упасть.

4. Град небесный

Несколько дней они спорили не переставая. Идей было много, но образ храма не вырисовывался.

– Ну как? Хорошо ведь? – радостно спросил Постник, рассказав свою задумку.

– Хорошо. Только какой же это град небесный, о котором говорил нам Владыка? Стоит одна церковь и всё!

– Надо же с чего-то начинать! Пусть для начала будет эта церковь! – горячился Яковлев.

– Это похоже на то, что вы вместе с дядькой Кряжём делали.

– Да где похоже-то, где? – упавшим голосом спросил Яковлев.

– А купола?

– Да все купола похожи! – ответил Постник. Потом, обиженный, отвернулся от друга и погрузился в раздумья.

А то Иван, вскочив утром с постели, улыбаясь, заявлял:

– Смотри, что я придумал!

– Угу, хорошо! – угрюмо отзывался Постник. И улыбка сползала с лица друга.

Как-то раз, возбуждённо пробежавшись по комнате туда-сюда, Постник неожиданно остановился перед Бармой и воскликнул:

–Ну, давай, давай подумаем, давай вспомним, что говорил нам Владыка о строительстве храма!

– Что тут помнить-то! – рассердился Барма, – Вот, слушай, Владыка сказал: создать вроде как Град небесный из нескольких церквей, одну церковь посвятить Богородице и 8 церквей посвятить восьми дням решающих боёв за Казань, восьми святым, почитаемым в эти дни. Всё ясно, всё понятно! Да ведь всё просто, и ничего тут сложного-то нет! – Иван в сердцах стукнул кулаком по столу.

– Сложность тут в том, как это сделать! Как объединить все эти церкви одним замыслом – тоже сердито ответил Яковлев, – А ты лучше думай, а не стучи кулаками по столу. Это делу не поможет!

Оба примолкли и глубоко задумались.

Наконец, Постник не выдержал, схватил шапку и сказал:

– Всё, пошли на площадь, там будем решать, на месте!

Вот голова! – воодушевился Барма. – Знамо дело, на месте виднее.

Они исходили Троицкую площадь вдоль и поперёк, несколько раз обошли вокруг деревянного храма Покрова. Смотрели, прикидывали. Нет, не давался им образ храма, мелькал и ускользал, мерещился и пропадал. На второй день они шли на площадь уже без прежнего воодушевления.

– А ведь казнят нас, пожалуй, если царю не угодим, а Ивашка?

– Казнят! – спокойно ответил Иван, – Если мы своё обещание не выполним, что ж делать? Казнить придётся.

– Тьфу, на тебя! А всё ты! Кто тебя за язык тянул? Ты зачем обещание давал? Вестимо, можем, Государь! – передразнил он друга.

– А что я должен был говорить? – рассмеялся Барма. – Нет, батюшка Государь, не можем! А сюда пришли на тебя поглазеть!

– Нет, конечно, – вздохнул Постник, – А всё-таки, надо было как то по-другому.

– Вот ты бы и говорил – начал Иван и вдруг затих, пристально глядя на собор. – Слушай! А если так: восемь церквей кругом, а в центре – девятая церковь – самая высокая. Как тебе?

Яковлев тоже посмотрел на храм, улыбнулся, перевёл взгляд на друга и хлопнул его по плечу:

–Верно, и можно сделать так: четыре церкви расположить по осям, по сторонам света, вот так вот, – он сложил руки крестом, – А ещё четыре – между ними, и эти церкви сделать поменьше и пониже осевых. Ну, как?

– Хорошо, друг! Восемь церквей покрыты главками, а церковь в центре венчает высокий шатер! Да, и каждая из церквей должна быть своеобразна, а…

– А вместе чтоб смотрелись как единый храм! – подхватил Яковлев.

Вокруг толпился народ. Люди сновали туда-сюда мимо Постника и Бармы. Они же, не замечая никого, радостно кричали что-то, хлопали друг друга по плечам, улыбались.

– Эй, мужик! – кто-то ткнул Постника в плечо, – У тебя шапка упала, как бы не сперли!

Яковлев, всегда спокойный, серьёзный и аккуратный, конфузливо посмотрел вокруг, поднял с земли шапку и виновато улыбнулся:

– Пошли домой, Ивашка! Не дело это, стоять тут и руками махать.

По дороге домой, после непродолжительного молчания, Постник задумчиво спросил:

– Слушай, Иван, ты видел на площади двух иноземцев?

Барма, весь в мыслях о храме и предстоящем строительстве, озадаченно глянул на товарища:

– Каких иноземцев? О чём ты?

– Я, когда за шапкой наклонялся, почувствовал, что кто-то смотрит на меня. Глянул в бок, а шагах в пяти от нас два человека, обличья не нашего, стоят и смотрят на нас. Как-то странно смотрят. Поняли, что я их увидел, быстро отвернулись, как будто мы им и не интересны вовсе.

– Ну и что тут странного-то? Иноземцы смотрят, как два московита посреди толпы людей шумят, руками машут. Занятно, видать, мы смотрелись. Брось ты об этом думать. У нас такое дело!

– Ну, может ты и прав! – вздохнул Постник.

5. Волхв

Истома поджог костёр. Бережно завернул кремень и кресало в тряпицу, спрятал её в торбу и присел на старый дубовый пень. Он смотрел, как разгорается пламя, охватывая погребальный костёр, на котором лежал верховный волхв Радомир. Последний волхв. Старая религия покидает этот мир.

Сегодня утром он пришёл в святилище и оторопел, всё вокруг было разорено: жилище жреца разграблено, идолы повалены и порублены. Только высокое, в два человеческих роста изваяние Сварога повалить полностью не удалость. Оно наклонилось на уровень головы Истомы и, казалось, что грозный лик бога гневно смотрит в лицо человека. А посреди всего этого разора лежал волхв.

Истома бросился к нему, упал на колени, воззвал громко, в голос:

– Владыка, слышишь ли ты меня?

Волхв был мёртв, причём уже давно, дня три. Следов ран и ушибов на теле не было. Да и кто бы смог нанести побои или раны верховному жрецу? В его силах было навести огонь на любого напавшего на него. Да ему и нужды в том не было, его чары делали невидимым святилище для любого непосвященного. Значит, сначала Радомир умер. После этого пали охранные чары, и святилище разорили лихие люди. Стар был волхв, очень стар! А силы, чтобы победить смерть, нет даже у верховного жреца. Пропев прощальную песню над трупом, Истома занялся горестной работой. Отправляясь в святилище, он обычно брал с собой топор. Всегда надо было что-то сделать, отремонтировать, наколоть жрецу дров. В погребе у Радомира был кой-какой инструмент, но Истома любил работать своим, да и в дороге топор всегда мог пригодиться. Сейчас же, оглядывая опустошённый погреб, он радовался своей предусмотрительности. Истома нарубил березовых и дубовых дров, сложил из них четырёхугольный погребальный костёр, обмыл покойного. Надо было бы переодеть мертвеца в белые погребальные одежды, но ничего не нашел Истома в разорённом жилище волхва. Ну что ж, – подумал он, – Придётся отправлять жреца в последний путь в той одежде, что была на нём. Благо, что лихоимцы не стали глумиться над трупом, не посмели раздеть его. Помнят значит, что поднявший руку на волхва, даже мёртвого, проклят будет во веки веков! К закату всё было готово.

Огонь быстро охватил весь костёр. «Не так бы надо хоронить великого волхва, – глядя на огонь, думал Истома, – ох, не так! Неправильно это! А что сейчас правильно? Люди отвернулись от своих старых, истинных богов. И те, покидая этот мир, наказывают беспамятных и неблагодарных людишек. То ли ещё будет!».

Дым от костра поднимался ровно и густо. «Это хорошо, это значит, что Сварог не гневается на жреца и примет его душу в свой мир».

Переночевать Истома решил под стоящей в сторонке одинокой елью, чьи густые ветви опускались до самой земли. Дома его ждала жена, однако идти ночью по лесу было страшно, люди разорившие святилище могли быть где-то поблизости. Здесь оставаться тоже опасно. Разбойники могли видеть дым от костра. Истома это хорошо понимал, но надеялся, что на разграбленное место возвращаться им не захочется.

– Ох, грехи наши тяжкие! – вздохнул мужик, залезая под низкие еловые ветви. И, уже засыпая, прошептал охранное заклинание, – Чур, меня! Чур!

6. Невидимый собеседник

– Что это? – голос прозвучал совсем рядом с Истомой. Мужик испугано открыл глаза, похоже, недалеко от ели кто-то стоял. Истома боялся пошевелиться. Сквозь густые еловые лапы пробивался дневной свет.

– Тут что-то сжигали! – ответил другой голос.

Послышались шаги, человек отошёл от дерева.

– Да здесь идолы. Ваши языческие боги. Какая мерзость! Это языческое капище! Не знал, что соотечественники ваши до сих пор поклоняются истуканам!

Истоме сквозь узкий просвет еловых веток неясно виден был один человек: высокий, худой, в длинном чёрной хламиде и чёрном клобуке, какие носят монахи. Спутника его не было видно.

– Всё разграблено, похоже, поработали разбойники. Интересно! Тут действительно что-то сжигали, – Продолжал монах, – Ну, любезный друг, что вы скажете об этом?

– Не понимаю, как такое возможно. В отечестве нашем язычество истреблено, выведено под корень.

– Ладно, оставим это. Брат передал что-нибудь для меня?

– Вот, возьмите, – ответил невидимый собеседник.

– Ну, что нового в Москве? Как поживает король Иоанн?

– Ваша милость, в нашем отечестве короля называют царём.

– Ах, да-да! Не могу привыкнуть к вашему варварскому языку.

– Ваша милость, слово царь образовано от римского слова цезарь!

Истоме почудилось, что сказавший это усмехнулся.

– Вот как?! – голос монаха был кислым, – так как же поживает царь Иоанн?

– Царь здоров. А в Москве царским повелением начали возводить новый храм в честь взятия Казани.

– Как, ещё один? На Троицкой площади уже стоит церковь в честь славной победы царя!

– О, нет! Это деревянный храм сносят, а вместо него воздвигнут новый, необыкновенный собор, собор невиданной красоты!

– Да, царь Иоанн очень ценит свою победу над Казанью! Строить будут итальянцы, конечно?

– Нет, ваша милость! Зодчие – русские.

– Это что-то неслыханное! Чего можно ждать от русских? Царь Иоанн сошёл с ума!

– О, не смейте говорить такое, ваша милость, даже в лесу! – испуганно вскрикнул невидимый собеседник монаха, – Молю вас, будьте осмотрительнее в своих речах!

– Хорошо, хорошо! – спокойно ответил тот, – Нам пора расстаться. Если понадобиться новая встреча, я вам сообщу. Прощайте!

Послышались шаги. Собеседники разошлись в разные стороны.

Наконец-то! – Истома осторожно вытянул затекшие руки и ноги. За всё время разговора он не пошевелился, боясь, что его обнаружат. Он осторожно вылез из-под ели. Что это за люди? Бог весть! Одно понятно, тёмные это людишки! И лучше бы Истоме вовсе с ними не встречаться.

По лесу он шёл быстро, но осторожно, неслышно ступая по росистой траве. Дорога была знакомая, сколько раз приходил он сюда в святилище, последний прихожанин последнего волхва. А ведь, когда ребенком, батюшка впервые привёл его поклониться Сварогу, то жрецов было трое. А молилось тогда в святилище в иные дни до сорока человек. Да, много времени прошло с той поры. Пять лет назад сгинули сразу двое последних его единоверцев. Фёдор умер от старости, затем утонул Мишута Меньшов. Как рыдал тогда Истома, ночью, накрыв голову тулупом. Так ему было плохо, думал, что сам умрёт. Вот странность – подумал Истома, – Когда Мишута утонул – рыдал, а над жрецом и слезинки не пролил. А что тут странного, волхв был очень стар, рано или поздно это должно было произойти. Хотя, не в этом дело. Окаменел он душой – вот причина. Что дальше-то будет? Тоскливо было на душе у Истомы. И поделиться этой тоской не с кем. Вот горе-то! Жена Авдотья верует в Сварога. Но вот уж лет десять, с тех пор как умер их единственный сын, перестала посещать святилище. Тогда словно что-то надломилось в ней. Дома стала молиться. А позднее стала говорить, что, страшно ей! Вдруг кто проведает. За такие дела можно и на дыбу. Это-то верно. Ему и самому бывает страшно, а всё нехорошо дома молиться. Для этого есть святилище.

Что-то мелькнуло справа от Истомы. Он замер, осторожно повернул голову и внимательно осмотрел лес. Всё было тихо, не качалась ни одна ветка. Он поднял глаза повыше. Белка глянула на него глазками-бусинками и пропала в ветвях дерева. Мужик вздохнул и пошёл дальше.

В этот же день в английском подворье на Варварке, посол имел приватный разговор с высоким, худым человеком из леса, сменившим наряд монаха на одежду английского купца. Чувствовалось, что человек этот вполне равен послу по своему положению. Так и было, капитан Ричард Рейнольд был направлен в Россию лордом Берли под видом купца для выполнения особой миссии. Сидя в кресле и попивая вино, любезно налитое и поданное ему послом, он говорил решительно и твёрдо:

– Вот это, господин посол, вы передадите лорду Берли. Здесь сведения о положении на севере Московии, – он положил на стол свиток, перевязанный верёвочкой, и подвинул его к послу, – Я думаю, Север вполне может перейти под управление нашей Королевы, при определённых усилиях, разумеется.

– Но, сэр, вы и сами могли бы доставить эти вести в Лондон. Разве ваша миссия здесь не выполнена?

– Наша миссия никогда не заканчивается, – суховато улыбнулся купец, – Я думаю сам посетить северные земли.

– Ну что ж, – посол тоже улыбнулся, – интересы Англии превыше всего. Да, вы слышали, сэр, что царь Иоанн поручил строительство главного своего храма русским мастерам. Какая самонадеянность! Так и хочется щёлкнуть царя по носу, сделать так, что бы Иоанн понял всю ничтожность своих подданных.

– Могу вас успокоить, господин посол, – собеседник посла саркастически усмехнулся, – Мои люди видели этих мастеров. Настоящие варвары! Они стояли на площади: кричали, размахивали руками, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Строительство великих зданий требует от людей не только большого ума и выучки, но и высокой умственной и духовной сосредоточенности, что выражается и в сдержанности поведении. Эти люди вряд ли смогут построить что-то достойное. Царь московитов будет наказан за свою самонадеянность. Возблагодарим господа, за то, что он избавил нас хотя бы от этих трудов! У нас здесь и так достаточно дел!

7. Одиночество

Со стройки Постник и Иван возвращались обычно затемно, работы было невпроворот. Но сегодня пришлось уйти пораньше. Дождь лил с самого утра, а в полдень добавился ещё и ветер, холодный, промозглый, забирающийся под одежду. Работу пришлось прекратить. Зодчие шли, скукожившись, кутаясь в суконные епанчи. Но промокшая под дождём одежда не спасала от холода.

– Что же это такое делается? – бормотал Барма, глубже натягивая на лоб шапку, – за какие грехи мне такое наказание!

– Ухмыляешься ты много, весёлый очень – это ли не грех?! – сердито ответил Постник.

– Ох! – вскрикнул Барма. Холодная струя дождя попала ему прямо в глаз.

– Всё, не буду больше смеяться. Буду серьёзен, как ты! Хочешь, побожусь?

– Обещай, обещай! – раздражённо сказал Яковлев. – Напрасно побожиться – чёрта лизнуть!

– И чего ты такой сердитый-то? – рассмеялся Иван, – Сейчас придём на постоялый двор, там в общей зале печь топится, согреемся.

И Постник, представив тёплую печь посреди большой трактирной залы, невольно улыбнулся.

Увидев своих постояльцев, мокрых и замёрзших, хозяйка трактира Алена всплеснула руками:

– Разоблачайтесь, болезные! А я вам сейчас сбитню подам.

Сбитень пришёлся очень кстати.

Переодевшись в сухую одежду, привалившись к стене, зодчие потягивали его и чувствовали, как тепло разливается по телам. Хозяйский сын Максимка поставил перед ними щи:

– Кушайте на здоровье!

Иван сонно посмотрел на еду, потом на друга:

– Что-то не хочется мне есть, спать хочется.

– Не дело ты говоришь, мастер! – вмешалась в разговор проходившая мимо Алёна, – После такого ливня вам обязательно надо щец похлебать, чтобы никакая хворь к вам не пристала.

– Слышал, что хозяйка сказала? Ешь давай! – сурово ответил Постник.

В комнату к себе поднялись сытые, разомлевшие. Улеглись на лавки, и Постник задул свечу.

– Слушай, друг! – раздался в темноте голос Ивана. – А ты никогда не хотел жениться? Чтобы не чужая душа, а жена около тебя хлопотала, когда ты с холода придёшь домой?

Постник молчал.

– Ты спишь уже, что ли? – удивился Барма, – Ну, ладно спи.

Но Постник не спал. Вопрос друга разбередил ему душу. Он вспомнил, нет, не жену, не было у него жены. И не встретилось ему на пути женщины, которую бы он хотел видеть своей женой. Да и где бы ему, при его работе, встретить такую женщину? Матушку свою он вспомнил, которую оставил много лет назад, уйдя работать вместе с Михайло Кряжем. Первое время он изредка ее навещал. Но потом всё дальше уходил он от дома. Всё больше и лучше становились церкви, которые он строил, грандиознее становились замыслы. И удалялся, угасал образ матери. Думалось, вот построю этот храм, тогда и навещу матушку. Но подворачивалась новая работа, важнее, лучше прежней. И снова встреча отодвигалась на неизвестный срок. Постник подавил в себе горестный вздох. Он ведь не собирался строить храм Покрова в Москве. Думал, что не выстоять ему против фрягов, куда там! И пока есть свободное от заказов время, решил съездить в деревню к матери. Но проезжая Псков, случайно узнал, что тут Кряж со своей артелью. И вспыхнула в нём надежда! Да, один он боится строить для царя церковь. Но с дядькой Кряжем вдвоём они смогут! Конечно, смогут! Как манила, как звала его к себе эта работа! А Михайло предложил ему вместо себя Ваньку. Чуть не ударил он тогда своего учителя – от разочарования, от обиды! Ну, какой Ванька мастер – и молодой, и несерьёзный! Хм! Но вот уж кто был в себе вполне уверен, так это Барма. Он сразу сказал, что и работать он согласен, и что собор они построят прекрасный. Такой уж он, Ванька!

Постник прислушался, и, услышав сонное сопение соседа, наконец, с облегчением смог выпустить глубокий, тяжёлый вздох, почти стон. Да, как только замаячила перед ним новая, такая желанная работа, он забыл о матушке. Даже не вспомнил, что собирался не в Москву, а в свою деревню. А ведь мог бы хоть на денёк навестить мать. И тут же с горечью понял Постник, что не мог, не мог. Себя-то чего обманывать? Надо было поспешить в Москву. Не дай бог, царь отдал бы эту работу кому-нибудь другому. Что же я за человек-то такой? Господи! Помилуй мя грешного! – и перекрестился.

8. Супротивники

Истома угрюмо смотрел на постоялый двор, еле видимый в сумерках. Здесь жили его враги. И он собирался им отомстить, правда, пока не знал как. Лежа в лесу, под елью, после похорон волхва, услышал он новость о строительстве храма, но тогда не обратил на это особого внимания, мало ли церквей строят нечестивцы, забывшие настоящих богов.

Но вернувшись домой, услышал Истома ту же весть от жены, а затем и от лавочника, которому взялся нарубить дров. На следующий день ноги сами понесли его на Красную площадь. Истома смотрел на сновавших туда-сюда работников, на груды белого камня, штабеля досок, на подводы с грузом, на каменщиков, уже начавших кладку, и в душе его поднималась злоба. Великий волхв умер, а миру всё равно. Строят свою богомерзкую церковь, как будто им других мало. Вон, вся Москва ими полна! Порушили! Порушили! Всю жизнь мою порушили! – думал тогда Истома.

Вечер был прохладным, Истома зябко поёжился и решил идти домой. Обернулся в последний раз на дом и зло подумал: Ужо вам! Тяжело шагая в темноте, Истома вспомнил, как он впервые увидел своих ненавистников. В очередной раз, когда ноги сами собой зачем-то привели его к стройке, он стоял и смотрел на суетящихся людей. Взгляд его остановился на высоком, худом рыжем человеке. В этом людском море он один стоял неподвижно. В это время к нему подошёл другой мужик, белобрысый, плотный и что-то стал говорить, показывая на строящуюся церковь.

– Вот эти двое на стройке-то за главных, – произнёс с боку чей-то голос.

Истома повернул голову, рядом с ним стоял лоточник, торговавший пряниками. Товар свой он почти распродал. Ему хотелось поговорить:

– Бают, сам Государь поручил им эту стройку.

– Тебе-то откуда знать? – недоверчиво спросил Истома.

– Так народ говорит, не я.

– Много он знает, твой народ! – зло ответил Истома и сплюнул.

– Э-э, не скажи, мил человек, народ много чего знает! А ты чего сердит-то? Вот купи-ка лучше у меня пряничек, на душе-то и полегчает!

–Да разве душу-то пряниками лечат! – вконец рассердился Истома.

– Ну, как хочешь, – не стал спорить лоточник и отошел.

А Истома с этого дня стал наблюдать за зодчими, узнал, как их зовут, где живут. И вот сейчас, вспоминая всё, Истома подумал: сколько я буду так ходить и что выхожу? Нет, надо на что-то решаться! А что тут думать, пойти завтра да всё и решить в один миг! Да завтра я их убью! Царь-нечестивец поручил двум другим нечестивцам строить храм невиданной красы! Так не будет этого! Да. Возьму с собой топор и прямо на виду у всех зарублю и того и другого. Сам, конечно, сгину! А зачем мне жить, когда вся моя жизнь порушена? Зато все вокруг узнают, что не всесилен их бог! Есть у него супротивники! Вот так вот!

9. Митрополит в сомнениях

Митрополит Макарий, осторожно обходя строительный мусор, медленно подошёл к основанию строящегося собора. На душе у владыки было неспокойно. Разное болтали о строительстве храма. Многие считали, что строить должны были иноземцы. Ему же казалось, что его мечту о небесном граде лучше смогут понять и воплотить мастера одной с ним веры, одной с ним страны. Вот он и рекомендовал царю двух молодых зодчих. Ох, не ошибся ли он? Митрополит вздохнул и огляделся. Строители уже сложили фундамент и начали выкладывать цоколь собора. Стены в основании получались мощными, толщиной не меньше 3-4 аршин. Увидев Макария, с разных сторон к нему поспешили Барма и Постник:

– Благослови, Владыка! – в унисон сказали оба и поклонились в пояс.

Митрополит перекрестил обоих, вглядываясь в их лица. Да, он сам предложил царю этих зодчих. Они были талантливы, он знал это. Но неуютно было у владыки на душе, беспокойно что-то. Взгляд Яковлева был тревожным, он явно пытался понять, не случилось ли чего? Что привело на стройку столь высокое лицо. Барма же был задумчив, но его мысли были явно далеки от митрополита, он думал о чём-то другом.

«Каков? – досадливо подумал Макарий. – Слишком уж независим. И не скрывает этого».

– Ну, чада мои! Я пришёл разрешить свои сомнения. Многие говорят, что надо было поручить строительство фрягам. Теперь, когда стройка уже началась, и вы поняли всю сложность этого дела, я спрашиваю вас снова: справитесь ли?

– Храм, построенный нами, будет прекрасен, – быстро ответил Барма и глянул на митрополита ясными радостными глазами.

– Владыка! Мы справимся! – помедлив, поклонился Постник.

– Не боитесь неудачи?

– Владыка! Разве можно приступая к такому делу думать о поражении? – не задумываясь, ответил Барма.

Макарий заметил, как досадливо дёрнулся уголок рта Яковлева.

– Ну что ж, благословляю эту стройку! Но, скажите мне, не слишком ли толсты стены основания? – и посмотрел на Барму. Но на этот раз вперёд быстро выступил Постник, пожалуй, слишком быстро:

– О нет, Владыка! Это основание должно выдержать вес стен девяти церквей. Мы всё просчитали и не раз проверили свои расчёты. – Яковлев, в отличие от друга, говорил спокойно, не торопясь.

– А каково будет дышаться в таком храме?– поинтересовался Макарий, – При стечении народа, духота наступит великая. Помните ли вы, что государь будет посещать сей храм?

– Мы помним об этом, Владыка! – поклонился Постник. – В уже отстроенном основании имеются продухи – отверстия, через которые свежий воздух будет поступать внутрь помещения и удалять из него мокроту, сырость. Такие же продухи будут сделаны в стенах всего собора и расположены они будут так, чтобы ветер продувал, выгонял затхлый дух.

Молча перекрестив зодчих ещё раз, Макарий повернул к своей карете. Сопровождающий митрополита священник отец Павел помог ему усесться, потом забрался в карету сам. Макарий глянул на отца Павла. Лицо того было бесстрастно. Ни удивления, ни тем более неодобрения столь странного поведения владыки не отразилось на нём – спокойное, благолепное лицо. «Вот как надо себя вести – усмехнулся Макарий, – Интересно, догадывается ли он, что я знаю о его тайной службе англичанам? Тоже мне хитрец! – но тут он вернулся мыслями к храму. То, что у зодчих хватит таланта и умения построить собор, он не сомневался. Он боялся другого, того, что кто-то или что-то может этому помешать. Тем более что Барма так неосторожен, так смел и прямолинеен. Слишком он весел, слишком лих. Жизнь для Бармы как подарок. Живёт, как песню поет. Хотя это странно. Как известно Макарию, Иван Барма был сиротой, подобранным в детстве на проезжей дороге артелью плотников. Вряд ли его кормили пряниками и укладывали спать в мягкую постель. А вот, поди ж ты, он весел и бодр. Светлый человек! – совсем неожиданно для себя подумал Макарий, и тут же одёрнул себя: а правильно ли это так радоваться жизни? Человек приходит в сей мир, чтобы пройти испытания, страдать. А разве Барма не страдал, в сиротстве-то своём? Страдал, да видно не всё выстрадал. Ему, видать, Господь назначил другую меру страдания. Ох, грехи наши тяжкие! – перекрестился владыка.

10. Глядя вниз

Иоанн стоял на кремлёвской стене. Он любил здесь бывать. Смотрел на Москву, на людей сновавших внизу и даже не подозревавших, что сейчас за ними наблюдает царь. Ему здесь становилось спокойнее, куда-то уходили, отодвигались вдаль тяжкие думы об отечестве, о происках врагов, растворялась, таяла его вина перед людьми, коих он обидел. Как будто Господь в неизмеримой милости своей отпускал все его грехи!

Со стены хорошо был виден строящийся Покровский собор. Царь глянул вниз. Строители уже заложили из белого камня основание собора. И отсюда, с высоты, было отчётливо видно, что основание это создано в виде восьмиконечной звезды – символа Богородицы. Иоанн согласно покивал головой: это прекрасно, Богородица будет довольна! Хм, недавно ему нашептали, что митрополит посетил стройку, невиданное дело! Царь усмехнулся: боится Макарий, за голову свою боится! И правильно делает! Без страха ничего не сдвинуть в этом мире! Внезапно вспомнилось горькое, больное: его, царя, оставшегося малолетним сиротой, даже покормить забывали! Бояре власть меж собой делили, до ребёнка ли им было, пусть даже этот ребёнок – царь. А всё потому, что страха не было! Ничего, когда он немного подрос и окреп, то приказал отдать псарям на расправу вконец распоясавшегося князя Андрея Шуйского. Тогда притихли бояре, послушны стали, потому что страх появился! А ведь было ему в ту пору всего тринадцать лет! Даже сейчас, через много лет, вспоминая это, Иоанн испытывал чувство удовлетворения! Некоторые людишки упрекают его в жестокости, призывают к милосердию! А он – царь! Он вправе наказывать и миловать своих холопов! Казнить виновных – его христианский долг, долг государя! Вот недавно он прочёл книгу, там иноземный христианский воевода Дракула не знает пощады ни к своим подданным, ни к врагам отечества и веры, казнит их направо и налево. Вот уж кто жесток-то! А он-то по сравнению с Дракулой младенец!

И как верно сказал этому Дракуле один монах: «Государь Богом поставлен казнить злодеев и награждать добродетельных». Очень хорошо сказал! Он, московский царь, так и делает. Больше, правда, казнит, чем награждает. Но это только моё дело. Я – царь!

Иоанн благодушно прикрыл глаза, постоял умиротворённый. Затем повернулся и пошёл прочь со стены.

11. Таинственный камень

Барма торопливо переходил Троицкую площадь. Лето покидало Москву, уступая место осени. Листья на деревьях почти полностью пожелтели и покраснели, только ивы и сирень оставались пока зелёными. Солнце светило ещё по-летнему, но воздух уже был свежий, осенний. Народ обрядился в епанчи, кафтаны, телогреи. Иван скользнул взглядом по сидевшему на земле человеку и пошёл дальше. Нищий, много их тут побирается. Но что-то в этом нищем было не так, Иван оглянулся. Человек, сидящий на холодной земле, был голым, а худое, какого-то синюшного цвета, тело его было обмотано веригами.

Вот оно что – юродивый! Барма зябко поёжился. Последний раз он видел юродивых, когда обитал в монастыре. Отвык. Жутковатое зрелище. Иван нащупал в кармане грошик, вернулся и положил монетку в шапку нищего. Тот взглянул на зодчего блёклыми серо-голубыми глазами и схватил его за руку:

– Церковь твоя в веках стоять будет, только ты камень в подпол закопай!

– Что? Какой камень? – опешил Иван, пытаясь вытащить свою руку из цепкого захвата юродивого.

– Поглубже закопай! – снова сказал нищий, выпустил руку Ивана и добавил, – Иди с Богом! Ничего не бойся! – и, уже вслед отходящему Барме, тихо добавил, – Жаль, что помрёшь молодым.

«Хитёр мужичок! – думал Иван, направляясь к стройке собора, – Выведал, что я зодчий и решил меня прозорливостью своёй удивить, в расчете на постоянную милостыню. Ну, да Бог с ним! У каждого свой хлеб».

Он увидел Яковлева, беседующего около завалов кирпича с артельным каменщиков Тимохой, и, смеясь, рассказал им об уловке нищего. Однако, вопреки его ожиданиям, собеседники остались серьёзными.

– Это Василий Блаженный! Божий человек! Разве не знаете? – удивлённо спросил Тимоха, – Нет? Чудеса о нём сказывают. Может, иной раз и привирают, кто знает. Только одно чудо я сам видел. Этим летом иду я раз по рынку, вдруг слышу – шум, гам, крик. Что такое? Оказалось, Блаженный у одного калачника весь товар, все его калачи побросал на землю. Ну, народ возмущаться стал: зачем такое делаешь? Тут калачник-то и покаялся: он в тесто известь и мел подмешивал. Вот так-то. Блаженный правду видит. Дано ему это, значит, стоять ваша церковь будет в веках, не сомневайтесь.

Уже дома, укладываясь спать, Барма задумчиво обратился к другу:

– Слушай, Постник. Этот Блаженный ведь ещё кое-что сказал. Я тогда внимания не обратил, думал, что старик просто подаяние выманивает. Но, если он – провидец, может его слова какой-то смысл имеют?

– А что он сказал-то? – зевая, спросил Постник.

– Церковь твоя в веках стоять будет, только ты камень в подпол закопай! Поглубже закопай! – повторил Иван слова юродивого.

– Какой камень? Ты его спросил?

– Знамо, спросил. Но он не ответил. Сказал только, чтобы я ничего не боялся.

– Мда! Темны слова его. У юродивых всегда так. Ну, да ничего, раз он сказал: не бойся, значит, боятся нечего. Позже поймешь, что надо делать. Поздно уже, давай спать.

12. Дракула

-Максимка! Сходи-ка дров занеси, чтобы завтра поутру сразу печь затопить.

– Сейчас, матушка, – отозвался сын, передвигая слона на шахматной доске. Затем победно глянул на своего соперника:

– Всё, мат Вам, дядька Постник! – и побежал во двор.

Яковлев досадливо хлопнул ладонью по столу. Ну и парень! Научил играть на свою голову. Полгода назад он и про шахматы-то ничего не знал. А вот, поди ж ты, уже второй раз у него выигрывает. Ну да ладно, в другой раз отыграюсь. Постник аккуратно сложил фигуры, доску и поднялся на второй этаж, к себе в комнату. Иван сидел за столом, наклонив голову к свече.

– Ивашка, ты чего делаешь?

– Не мешай, читаю книгу «Сказание о Дракуле воеводе».

– Это что за книга такая? – не отставал Постник.

– Страшная!

– А зачем тогда читаешь?

– Интересно. Не мешай.

Но Постнику было скучно:

– Слушай, а я Максимке в шахматы проиграл. Ему всего и лет-то, а как играет!

– Угу, – отозвался Иван.

– Что угу?

– Он хорошо играет, а ты – плохо. Сказал же, не мешай!

– Я плохо играю? – рассердился Постник, – А ты вовсе играть не умеешь!

Барма аккуратно закрыл книгу, глянул на друга и рассмеялся:

– Так и ты, видать, недалеко от меня ушёл, если тебя парнишка обыгрывает!

Постник обиделся:

– Он всего два раза у меня выиграл.

– Лиха беда – начало! – снова улыбнулся Иван, но посмотрев на загрустившего Постника, сказал:

– Брось! Все знают, что ты хороший игрок. Почти всегда выигрываешь. Может, у Максимки талант к шахматам? Бывает такое. Я вот совсем играть не умею.

– Да, – повеселел Постник, – А ведь, сколько я тебя учил, не в коня корм! – И уже совсем успокоившись, спросил:

– Так о каком воеводе ты читаешь?

– О воеводе Дракуле!

– Разве был такой воевода?

– Был, только не на нашей земле, а в чужой стороне. Он был государем Мунтении.

– Это где же?

– Не знаю, но был он христианином греческой веры и воевал с турками.

– Значит, хороший был воевода!

– Жестокий!

– Получается, плохой что ли?

Иван задумался и растерянно ответил:

– Не знаю! Понимаешь, этот Дракула за христианскую веру горой стоял! Это да! Но он наказывал подданных своих за любое прегрешение.

– За прегрешения положено наказывать, иначе порядка не будет, – хмыкнул Яковлев.

– Так ведь это смотря как наказывать! – убеждённо ответил Иван. – Ну вот, например, бабу за прелюбодейство побить можно?

– Так уж положено! Хотя, может и жалко!

– Вот видишь, тебе жалко. А Дракула приказывал кожу сдирать!

– С живых что ли? – ужаснулся Постник.

– Да в том-то и дело, что с живых! – запальчиво откликнулся Иван.

– Вот как! – Яковлев помолчал, потом озабоченно посмотрел на товарища и осторожно сказал:

– Слушай, не нашего ума это дело, обсуждать деяния воевод и королей. И вообще, не читай ты такие книжки, греха не оберёшься!

13. Учитель в темноте

Тёмным вечером, на окраине Москвы к заброшенному старому дому подошёл человек. По виду это был высокий, крепкий мужик, одетый в поношенный армяк и суконную шапку. За плечами у него была котомка, в руках посох. Шел он в темноте очень уверенно, быстро, но бесшумно. Путник внимательно оглядел дом, потом быстро посмотрел вокруг и решительно потянул на себя дверь, заколоченную досками крест-накрест. Удивительно, но дверь открылась, причем совершенно бесшумно.

– Учитель, это я, ‒ негромко сказал вошедший.

– Кто ты? – раздался негромкий голос в темноте.

– Я – Игнатий!

– Протяни руку.

Путник послушно вытянул вперёд правую руку. Эту руку кто-то обхватил за запястье и потянул за собой. И так, осторожно передвигаясь в темноте, они дошли до ещё одной двери и вошли в неё. Когда дверь за ними захлопнулась, руку отпустили. Загорелся огонёк свечи. В неясном свете путник увидел маленькую комнату без окон, похожую скорее на чулан. У стены стоял небольшой стол со жбаном и кружками. Рядом в кресле сидел полный мужчина в монашеском одеянии.

– Садись, брат. Ты, наверное, устал? Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

– Да, в горле пересохло, неплохо бы кваску, – ответил, усаживаясь, мужик.

– Ну, как всё прошло, ты передал моё послание? – спросил монах, подавая гостю кружку с питьём.

– Да, он сказал, что о новой встрече сообщит, когда будет нужно, – Мужчина жадно выпил всю кружку и осторожно поставил её на стол.

– Что-то ещё говорил?

– Сказал, что русские – варвары и язык наш варварский. Это когда я поведал ему, что у нас не король, а царь, – тут мужик улыбнулся, – а я в ответ молвил, как вы меня учили, что слово царь производится от римского цезаря.

– А он что же? – тоже улыбнулся монах.

– Скис, но смолчал.

– Так-так, но что-то ещё говорил? Ты должен всё запоминать, Игнатий.

– Он сказал, что, простите меня, учитель, но он сказал, что царь Иоанн сошёл с ума, раз доверил строительство Покровского собора в Москве русским зодчим.

– Вот как? Очень неосторожно!

– Я так ему и сказал. И вот ещё что. Мы наткнулись в лесу на капище язычников.

– Старое капище, заброшенное?

– Было действующим, пока его не разграбили. А разграбили его несколько дней назад. И там были остатки погребального костра. Свежие остатки.

– А людей там не было?

– На капище нет. Но потом, в лесу, мимо меня прошёл человек, очень быстро прошёл, и он был явно не в себе. Может быть, это был совсем посторонний человек? Кто знает?

– Ну да, кто знает! Он тебя видел?

– Нет, я думаю, что нет.

– А узнаешь этого лесного мужика, если увидишь?

– Да, – коротко ответил гость, – узнаю.

– Ну, теперь вот что, дорогой Игнатий, тайком встречаться больше не будем, неудобно мне это, да и тебе тоже. Вот возьми, – монах протянул небольшой свёрток собеседнику, – Здесь деньги, купи себе дом, где-нибудь недалеко от Варварки, небольшой дом, но крепкий, теплый и хороший для жизни. Если будут спрашивать, скажи, что батюшка твой в деревне помер, вот ты и решил с деньгами, что от него остались в Москву переселиться и заняться здесь ну…, ну чем ты можешь заняться?

– Шорником могу быть, – подсказал Игнатий

– Конечно, шорничеством. А я к тебе на постой встану. Так как приехал из монастыря по делам к Митрополиту, Владыке Макарию. Такие дела быстро не делаются, а жить где-то надо. Ну, да это не важно, про себя я сам всё объясню, если нужда будет. И вот ещё что, ты не очень-то хвастайся своими познаниями в латыни. Не всё другим сказывай, что от меня слышишь.

– Я разумею это, учитель. Просто уж больно спесив был иноземец-то! Ну, я и не удержался.

Игнатий ушел, а монах задумался. Человек, известный многим в Москве под именем монаха Пафнутия, был эмиссаром из далёкого 23 века, направленным в Москву эпохи Грозного следить, чтобы история страны развивалась в соответствующем направлении. Чтобы никто и ничто не свернуло её в сторону. А желающих повернуть историю России было немало, так что работы у Пафнутия хватало. Но сейчас он задумался о другом. Очень трудно найти помощников в своём деле среди местного населения. Вначале они никак не могут понять, с кем имеют дело, пугаются. А потом, некоторые из них становятся излишне болтливыми, неосторожными. Вот и Игнатий туда же. Надо же, решил поучить спесивого иноземца. Ну, да ладно, беда небольшая. А помощник-то всё равно нужен, без него нельзя.

14. Потеря

Постник и Барма сидели в тени строящейся стены храма на лавке и уплетали принесённую Максимкой нехитрую снедь, заботливо приготовленную Алёной для своих постояльцев. Аппетит у обоих был отменный. Ели молча, как и положено. Наконец Постник поставил пустой горшок из-под пареной репы на лавку, с сожалением посмотрел на него и вздохнул:

– А я ещё бы съел, – и с надеждой спросил, – У тебя не осталось?

– Нет, – отозвался Барма, доедая последнюю ложку репы. Затем быстро выпил молоко и, довольный, прислонился к стенке.

– Слушай, Ванька, – спросил Постник, – Ешь ты не меньше меня, а худой – как будто тебя впроголодь держат, почему, а?

– Кто его знает? – отозвался Барма, – Я всегда такой был. Может, я в родителей пошёл.

– Так у тебя родители – худые? И мать, и отец?

– Да, не знаю я! – вдруг рассердился Иван.

Яковлев с удивлением посмотрел на друга:

– Ты чего взбеленился-то, Иван? Первый раз тебя сердитым вижу! Ну не хочешь, не отвечай!

Оба помолчали. Потом Барма, уже спокойно, ответил:

Не помню я родителей своих. Вернее, плохо помню. Я ведь потерялся, мне тогда годков 6-7 было. Мы ехали куда-то. Зачем, куда – ничего не помню. А помню, что лежу я на телеге – весёлый такой, а старший брат меня травинкой за пятку щекочет. Можешь поверить, вот только это и помню о брате.

Помолчали.

– Ну, а как ты потерялся-то? – не выдержал Постник?

– Мы остановились на ночлег в поле. Ночью проснулся я по нужде. И вдруг вижу невдалеке свет какой-то. Ну, я и пошёл посмотреть, что это за свет. Интересно мне стало, ребёнок ведь. Я иду, а свет этот от меня удаляется. Я иду к свету, а он от меня. Вот так я шёл, шёл, а потом всё пропало и я ничего больше не помню, очнулся уже утром. Я лежу на дороге, вокруг меня мужики толкутся и кричат:

– Чьё дитя? Кто мальца потерял?

– Я не понял, что это обо мне. Смотрю по сторонам, матушку с отцом ищу, брата. А их нет! И местность совсем другая, дорога другая. Вокруг прежней дороги луга были. А тут лес кругом. – Иван вздохнул и замолк.

– А дальше что?

– А ничего не было, – скучно ответил Барма, – Мужики эти, они плотники были, взяли меня с собой. Сказали, что в ближайшем монастыре оставят. А всем встречным наказывали, что если кто будет искать потерявшегося мальца, отправляли его в тот монастырь. Только никто за мной не пришёл.

Яковлев слушал друга как заворожённый:

– Иван, а ведь получается, что тебя этим светом заманивали. А?

– Думал я об этом, – грустно сказал Барма. – Похоже, что заманивали. Вот ведь и свет был какой-то необычный. Не просто огонёк, а всеми цветами переливается, как радуга, но совсем маленькая. Только зачём заманивать-то меня? Кому я нужен был? Несколько лет жил в монастыре. Для этого, что ли заманивали? Монахам-то я зачем? Кормили, поили меня задаром.

– Обижали тебя монахи-то? – сочувственно спросил Постник.

– Обижали? Да нет, ласковы не были, врать не буду, но и не обижали. Наказывали иногда, это да. Так ведь за дело.

– А матушку свою совсем не помнишь?

– Нет, – хмуро ответил Иван и вдруг улыбнулся, – Колыбельную помню, она мне её пела.

Ходит сон по лавочке

В красненькой рубашечке.

Уж ты сон-дрема.

Поди к сыну в голова!

– Ну вот, – обрадовался Яковлев, – Значит, кое-что помнишь. Ну, теперь вспомни, какой голос у неё был? Хорошо ли она пела?

– Голос? – озадаченно переспросил Барма, – Голос? Не знаю, матушкин голос и всё, матушкин… Как будто бы у батюшки был хороший голос, слух-то у него точно был. Знаешь, вдруг вспомнилось, как он матушке как-то сказал: «Раскрасавица ты у меня, Матрёна, но на ухо тебе медведь наступил»

– Вот как, – хмыкнул Постник, – А матушка что же?

– А матушка засмеялась, – Барма и сам улыбнулся, широко от души, но потом, взглянув на Яковлева, уже серьёзно сказал:

– Заболтался я что-то, пошли-ка работать, друже.

15. Царёва библиотека

Барма расслабленно смотрел, как работники кладут кирпичи. Работали они ловко, умело, смотреть было приятно. Иван поискал глазами Яковлева, так как они собирались идти домой. Барма подумал, что Постник последние дни был какой-то странный, рассеянный, задумчивый. Иван спросил друга утром, не случилось ли чего? Тот только отмахнулся. Ну, захочет, расскажет. Наконец, Яковлев появился в дверном проёме, призывно махнул рукой и оба зодчих отправились на постоялый двор, ставший их временным домом.

– Иван! – нерешительно спросил Постник, – Я тебе говорил, что на днях встретил знакомого монаха, Пафнутием его кличут?

– Говорил, – коротко ответил Барма.

Яковлев помолчал, а потом снова нерешительно спросил:

– Ты знаешь, что такое библиотека?

Иван удивлённо взгляну на друга:

– Я же при монастыре рос, забыл?

– Ну и много там книг было?

– Откуда мне знать, я в библиотеке не часто бывал. Но к нам приезжали из других монастырей, чтобы переписать некоторые книги.

Яковлев наклонился к Барме и почти шепотом сказал:

– У царя нашего есть большая библиотека, огромная.

– Может и есть, только нам-то что с того? – громко удивился Иван.

– Тише ты! – испуганно оглянулся по сторонам Постник и продолжил:

– Говорят, бабка нашего царя эту библиотеку привезла из Византии, в приданое. На нескольких подводах книги её везли.

– Ух, ты! – присвистнул удивлённо Барма, – А не заливаешь ли ты, братец!

– Да говорю же, не кричи! Библиотека эта – бесценное сокровище, поэтому, место, где она хранится, содержат в тайне.

– Ну, в тайне содержат, но мне-то что от этого? – уже не так громко спросил Барма.

– Да монах этот, мой знакомый, он греческий язык знает. Вот его два года назад и призвали в Москву трудиться в царской библиотеке. Книги-то по-гречески писаны.

– Ну, что дальше-то?

– А дальше то, что монах этот может нас в библиотеку провести и кое-что показать. Тайно, конечно.

– Да зачем?

– В одной из книг, есть рисунки греческого храма.

Широко шагавший Барма остановился так внезапно, что, шедший немного позади Постник налетел на него и чуть не упал.

– Ну, Ивашка!– рассердился Постник, – А если б я из-за тебя в грязь свалился!

– Ну, не свалился же! – как-то равнодушно ответил Иван , – Слушай, а..

– Да не спрашивай ты меня ни о чём, не знаю я. Лучше скажи: идём мы туда или нет?

– Конечно, идем! Подожди, прямо сейчас что ли?

– Да, он нас ждёт.

– Чудной ты, Яковлев. Почему раньше-то не сказал? А если б я сейчас идти отказался?

– Значит, не пошли бы, – угрюмо ответил Постник. И, помолчав, продолжил. – Ты, вот, сразу согласился. А я сомневался! Страшно мне, Иван! Посмотрим мы на храм этот и вдруг поймём, что всё, что мы с тобой напридумывали – глупость одна!

– Всё может быть, – тихонько ответил Барма, – А посмотреть всё равно надо!

– А, может, лучше не знать? – вздохнул Постник.

– Пошли, друг, – усмехнулся Иван. – Ты же потом всю жизнь будешь каяться, что не посмотрел. Мог, а не посмотрел. Пошли!

Они завернули в узкий переулок, и подошли к высокому забору, прошли мимо больших закрытых наглухо ворот и остановились около незаметной небольшой дверцы. Постник нерешительно постучал в неё. Их ждали, так как дверь тут же отворилась. Их встретила тёмная полная фигура в монашеском одеянии, едва различимая в вечерней темноте.

– Тс-с-с! – промолвил монах, призывая к молчанию, повернулся и пошёл вглубь двора. Когда они вошли в большое тёмное здание, провожатый зажёг небольшой огарок свечи. Освещаемые этим убогим светом, они и проделали свой путь. Шли по длинным узким коридорам, крутым бесконечным лестницам, каким-то бескрайним низким помещениям.

По представлениям Бармы, они спустились глубоко в подвальные помещения дома. Воздух здесь был тяжёлый, плотный. Попахивало затхлостью. Наконец, монах остановился, достал из рясы ключ и со крипом открыл видимую только ему дверь. Друзья поняли, что здесь уже можно не таится, так как монах подошёл к столу и засветил три большие свечи на трёхрожковом подсвечнике. Взяв его в руки, он обернулся к зодчим.

– Времени у нас немного, садитесь, – И, показав рукой на длинный пустой стол, поставил туда подсвечник и ушёл.

Зодчие огляделись. Подвальное помещение было небольшим, по бокам, у стен стояли сундуки, в центре – два стола. Один, у которого они сидели, был пуст. На соседнем столе лежала раскрытая книга.

– Это и есть царёва библиотека?– громко спросил Барма и засмеялся, – Я же говорил, что ты заливаешь! Несколько подвод с сундуками! Как же! Здесь всего пять сундуков, на двух подводах легко уместятся! Хотя, библиотека всё равно большая!

– Да, это библиотека царя, – Послышался голос монаха и сам он появился в проходе, ведущем в следующее помещение, – В этой комнате только часть библиотеки. На самом деле она очень большая! Принцесса Софья Палеолог привезла на Русь бесценные сокровища. Вот книга, о которой я говорил тебе, Постник, – Монах выложил на стол фолиант в скромной, довольно ветхой деревянной обложке.

На тёмной фоне с трудом просматривалось заглавие. Греческая вязь ни о чём не говорила ни Барме, ни Постнику.

– Брат Пафнутий, просвети нас, что написано в сей книге, – обратился к монаху Яковлев.

– Это «Хронография» Феофана Исповедника. Здесь описана жизнь византийских царей.

Но я позвал вас не из-за этой книги, не для вас сие писание, – усмехнулся монах. Он осторожно открыл книгу посередине и вынул из неё отдельный лист пергамента.

– Вот посмотрите, что я нашёл, работая с «Хронографией», – Пафнутий бережно положил лист на стол перед друзьями, – Это рисунок древнего греческого храма, который Кириак Анконский сделал в 1436 году с натуры, ну значит с самого храма. Он позже написал об этом храме целую книгу. Кто-то вырезал этот лист из его книги и случайно, а может и не случайно, спрятал его книге Феофана.

Монах что-то продолжат говорить, но зодчие его уже не слушали. Как зачарованные они смотрели на рисунок на листе.

Древний храм стоял на трёхступенчатом основании. Длинный ряд стройных, высоких колонн опоясывал его по периметру. Эти дивные колонны являли собой основное украшение здания. А больше ничего и не надо было. Всё остальное было бы уже лишним. Решение было таким простым, что могло прийти в голову только великому зодчему. Всё в этом здании было совершенным!

«Вот значит, какие они, древние храмы» – подумал Барма, – Те, кто их строил, вероятно, жили, как пели. Им не нужно было думать о пропитании, скитаясь по своим древним дорогам, как мы с Яковлевым бродим, ища заказов по Руси. Да были ли у них, вообще, какие-нибудь земные заботы? Похоже, что нет. Жизнь свою они проводили, творя красоту.

Практичный ум Постника постарался представить храм в натуральную величину, и его восхитила и ужаснула высота многочисленных колонн. Как они это сделали? Эти дивной красоты колонны надо было изготовить, подвести к храму и, наконец, установить. Невозможно, невозможно! – твердил про себя Яковлев. И с грустью подумал: это нам с Ванькой невозможно, а они вот смогли!

Барма и Постник одновременно вздохнули и оба повернулись к монаху.

– Пафнутий, это.., – начал вопросительно Яковлев.

– Это очень древний греческий храм, – прервал его монах, – Его строили ещё язычники в дохристианские времена, затем он стал христианским храмом, а теперь, говорят, там мусульманская мечеть. Рисунков этого храма почти нет. Я слышал, что книги Кириака сгорели при пожаре. Нам несказанно повезло, что кто-то спрятал сей рисунок. Ну, всё, время истекло, надо уходить. Не дай бог, кто-нибудь нас увидит.

Он вложил лист обратно в книгу и быстро отнёс её на место. Обратный путь никто из них не запомнил. Уже на улице, они долго стояли около забора в какой-то отрешённости. Затем, очнувшись от задумчивости, Барма спросил:

– Ну что, Постник, стоило нам на это посмотреть?

– Стоило! – не задумываясь, ответил Яковлев. – Только грустно, что нам так не сделать.

– Не сделать, – согласился Барма, – Так не сделать, мы сделаем по-другому. Мы сделаем по-нашему. Не кручинься, друже, у нас тоже будет красиво! – и тихонько рассмеялся. – Наш с тобой храм будет мечтой о граде небесном, мечтой о прекрасной, духовной жизни, которой здесь на земле нет, что тут поделаешь. Но ведь мечтать-то о такой жизни можно. Пошли домой.

Монах, затаившийся по другую сторону высокого забора, услышав эти слова, удовлетворённо улыбнулся.

16. Любовь и храмы

– Ох! Хорошо-то как! – покряхтывал Постник, лёжа на полке, – Ох, хорошо! Давай, Ванька, поддай-ка ещё парку!

– Куда ещё-то, – фыркнул Иван, деловито обхаживая двумя вениками распластанного на животе Яковлева, – я уж и так еле на ногах стою. Нет, я всё, шабаш!

Барма бросил веники на лавку, подошёл к кадке с холодной водой, крякнул и опрокинул её на себя. Взвизгнул и рассмеялся:

– Вот теперь хорошо!

Друзья сидели в предбаннике чистые, осоловевшие и не спеша потягивали квасок.

– Люблю я баньку, Постник, но так как ты париться не могу. Пожалуй, только дядька Кряж может тебя в этом превзойти.

Яковлев долил в свою кружку квасу из жбана, медленно отпил и неуверенно посмотрел на Барму:

– Так ведь это он меня к такому пару и приучил.

– Как это? – не понял Иван.

– А вот так, работал я с ним, учеником у него был.

– Вот оно значит что, – задумчиво протянул Барма, – Учеником был. А почему ушёл?

– Ну, – кашлянул Постник, – Михайло Кряж всё больше на Псковщине работал, ну, в Новгород захаживал. А мне хотелось по Руси побродить, посмотреть, как в других местах люди живут и как строят. Что-то новое хотелось узнать. И тут услыхал я, что в Ростове работники нужны, на строительство Успенского собора. Веришь ли, как будто, калачом меня поманили. Ну, я и решил – пойду! В одночасье всё бросил, только инструменты взял и пошёл.

– Ну и как? Дошёл до Ростова-то?

– Да нет, куда там! Далеко идти-то. А есть-пить надо. Я по дороге к одной артели прибился, с нею работать стал. Побывал я и в Ростове, только позже.

– А дядька Кряж что тебе сказал, когда ты от него уходил?

Постник нахмурился:

– Ничего не сказал. Он, как будто, окаменел весь, потом плюнул, повернулся и ушёл.

Яковлев вздохнул и добавил:

– Виноват я перед ним, понимаю. Привязался он тогда ко мне, очень привязался. Надеялся, наверное, век со мной скоротать. А вишь, как получилось, – он опять вздохнул. – Вот понимаю я, что виноват, а повторись всё сызнова, я бы опять ушел, – и горько закончил, – видать, такая уж я скотина.

– Скотина? Хм, а я ведь тоже от него ушел, – усмехнулся Барма.

– Что тут сравнивать, – сердито начал Яковлев, – Тебя-то он так не любил! – и осёкся. – Или любил?

Иван громко рассмеялся:

– Успокойся, Постник, никого он кроме тебя не любил. А вот не ушёл бы ты от Кряжа, и собор бы вместо нас сейчас кто-то другой строил.

– Я с тобой серьёзный разговор веду, Иван, а ты всё зубоскалишь.

– Ай, брось! Я тебе вполне серьёзно ответил.

Друзья быстро ели полбенную кашу, услужливо поставленную перед ними ловким Максимкой. Вчера они допоздна говорили меж собой о строительстве центрального, шатрового купола. Зимой стройка затихла. И было самое время подумать, как они будут возводить этот шатёр. Дело было для них новое. Вернее, они оба знали деревянные храмы с шатровыми куполами, и даже сами возводили кое-где деревянные шатры над небольшими деревянными церквями, но каменный шатёр над огромным каменным храмом – такая работа была для них внове. Надо было многое обсудить. Сегодня же они хотели съездить в Коломенское, чтобы взглянуть на Вознесенскую церковь, посмотреть, как сделано там шатровое покрытие. Постник, доедая кашу, вспоминал виденные им церкви, прикидывал, что может им пригодиться. Из задумчивости его вывел голос Алёны, подсевшей к ним за стол:

– Я вот что хочу сказать, любезные вы мои, жалко мне вас, вы всё в делах, всё в хлопотах, а позаботится о вас некому, пожалеть, приголубить. Годы ваши вполне зрелые, а вы всё одни, да одни. Мыслимое ли это дело? Жениться вам надо. Холостой человек – полчеловека.

Яковлев огорошено посмотрел на Алёну:

– Некогда нам жениться, хозяюшка, да и не на ком.

–Так вот я же и говорю, – оживилась Алёна, – Вам, знамо дело, некогда, так ведь я же подсобить могу.

– Ну-ка, ну-ка! – ухмыльнулся Иван.

Хозяйка с сомнением посмотрела на него:

– Не о тебе речь, Иван. Ты мастер знатный, но человек несерьёзный. Тебе невесту трудно подобрать. Для тебя может, и невеста-то ещё не выросла. А вот для Постника я уже приглядела. По всем статьям хороша девка. Всю жизнь меня благодарить будешь.

– Да не собираюсь я сейчас жениться, – глядя на ухмыляющегося Барму, раздражённо сказал Яковлев.

– А сейчас и не надо, – ласково сказала Алёна, – Женитьба дело не быстрое. Ты ещё и не посватался даже. Ну, так как, рассказывать про невесту то?

– Пойду-ка я наверх, к себе, – сказал, поднимаясь со скамьи Барма, – А ты, Постник, конечно, послушай. Только долго не засиживайся, мы с тобой собирались в Коломенское съездить.

Подвезти до Коломенского друзей взялся сосед-скорняк, которому нужно было навестить по делу сестру, живущую там. Вечером должны были вернуться назад. Усевшись в сани, Барма зевнул и быстро заснул. Растолкал его, и довольно бесцеремонно, Постник:

– Проснись, засоня! Посмотри, как люди умеют строить!

Иван открыл глаза и обомлел:

– Эх-ма! – выдавил он из себя, – Слава тебе, Господи, за такую лепоту!

Церковь была видна издалека: белая, легкая, устремлённая ввысь! Шатровая кровля, изящная, затейливая, казалось, тянула храм в небо. Такой церкви и место было на небе, в божьем граде. Да только Бог, по неизмеримой милости своей, решил оставить её на земле. Чтобы и люди могли любоваться такой красотой и радоваться ей. Больше и смотреть ни на что не хотелось. Вблизи же она оказалась ещё краше. Местный батюшка, узнав, что приехали зодчие, строящие храм по указу царя, был чрезвычайно горд и любезен. Он позволил Барме и Постнику осмотреть всё, что они захотели. Особенно долго и тщательно они осматривали шатер, стремясь уяснить, как достигалась в камне эта соразмерность, легкость, это устремление ввысь. Ходили, смотрели, ощупывали, измеряли, крякали в восхищении. Перед отъездом друзья поставили в храме свечки и истово помолились за успешное завершение своей стройки.

– Господи! – воскликнул Яковлев, уже из саней глядя на храм. – Лепота-то какая! Говорят, постройкой руководил Петрок Малой. Вот это мастер! А ведь мы с тобой, Ивашка, пожалуй, пожиже будем?

– Время покажет, – ответил Барма. Потом тряхнул головой и усмехнулся. – Ничего! Мастер он, конечно, знатный, но и мы не лыком шиты!

– Тебе бы всё зубы скалить, раздражённо отозвался Постник.

– А тебе бы всё скулить. Ты лучше расскажи, что там твоя невеста? Кого тебе хозяйка подыскала?

Постник ничего не ответил.

– Эй! – толкнул его в плечо Иван, – ты чего молчишь? Может, уговорила тебя Алёна Петровна? Она мастерица уговаривать!

Яковлев зябко поёжился и смущённо улыбнулся:

– Может и уговорила,– и уже сердито спросил, – что плохого в женитьбе-то?

– Хм, так ведь это от жены зависит, – засмеялся Барма.

– Отстань, зубоскал! – вышел из себя Постник, – Разве с тобой можно о серьёзных делах толковать!

Не ожидавший ничего подобного, Барма растерялся.

– Ну, зачем ты так? Хочешь жениться – женись! Я разве против?

– Что ты сразу, женись! Не знаю я пока ничего! А девушка мне нравится.

– Как она может нравиться, если ты её не видел!

– Видел. Да и ты видел. Помнишь, на святки к хозяевам гости приходили – братан с женой и дочерью.

– Да неужто ж я всех хозяйкиных родичей запомнить смогу? – искренне удивился Барма.

– Кузнеца Ермилу, небось, помнишь? Так это он и есть, а дочь его Пелагея.

– Ах, вот оно что! – хмыкнул Иван. Кузнеца Ермила трудно было не запомнить: высокий, широкоплечий, шумный. Тёмные густые волосы и борода делали почти невидимым его лицо. Вспомнил он и дочку. В противовес отцу пухленькая, ладненькая невеличка с длинной и толстой русой косой. Скромница, за всё время гостевания, вроде бы и слова не промолвила.

– А что ж, – задумчиво сказал Барма, – пожалуй, права Алёна.

Дальнейший путь ехали молча. Яковлев был задумчив, а Барма испытывал совершенно не свойственную ему грусть. Он и сам не мог понять, почему ему грустно. Ну, женится Постник, что из этого? Обычное дело, так уж заведено. Да ведь он и сам не так давно спрашивал у Постника, не хочет ли тот жениться. А вот, поди ж ты, как дело о женитьбе друга зашло, стало не по себе почему-то. Видно, привязался он к нему сильнее, чем самому бы хотелось. Так привязался, что уж не хочется ни с кем делиться другом, даже с его женой. Пожалуй, неправильно это.

– Тпру! – остановил лошадь скорняк. – Мне здесь сворачивать, по делу надо заехать, а вам сюда, – он махнул рукой в проулок, – через три поворота выйдите к своему дому.

Друзья вылезли из саней, попрощались с возницей и быстро пошли в указанном направлении, зябко кутаясь в тулупы. Неожиданно Постник услышал странный звук, он прислушался. Как будто кто-то тихонько скулил. Он оглянулся по сторонам. Но улица была пуста. Всё верно, темно и холодно, кто же в такое время будет по улицам слоняться. Однако вой раздался снова. Щенок что ли?

– Эй, Барма!

– Да, – неохотно отозвался Иван.

– Ты ничего не слышишь?

– Слышу. Тебя, – Иван замёрз, хотел есть, а ещё больше спать. Да и что кроме ветра и скрипа снега можно услышать сейчас на улице.

Яковлев снова прислушался, но всё было тихо.

– Да, наверное, померещилось, – согласился он.

Они подошли ко второму повороту, указанному им соседом и тут вой раздался снова. На этот раз они услышали его оба. Куча около высокого углового забора неожиданно зашевелилась. Из неё выглянула голова и слабый женский голос проплакал:

– Люди добрые! Люди…, – голос оборвался и опять раздался вой.

Друзья нерешительно остановились. Пьяные что ли?

– Эй, вы кто? Что там у вас? – решился спросить Постник.

Невысокая женская фигура неожиданно быстро поднялась со снега и подошла к зодчим. Это была жена Истомы Авдотья. Именно она выла сейчас около своего пьяного вдрызг мужа.

– Мужик мой замерзает, домой его надо. А мне одной не дотащить.

Друзья переглянулись.

– Э-э-эх! – с тоской сказал Постник и обречённо шагнул к куче около забора. Барма поспешил за ним. Вдвоем они с трудом подняли мужика и, спотыкаясь и кряхтя, поволокли вслед за женщиной. Пьяный всё норовил сползти на снег. Стараясь удобнее подхватить его, вспотевший Иван, спросил:

– А, что, хозяюшка, часто муж-то эдак напивается?

– Раньше-то совсем не пил, года два как начал попивать. Но так-то первый раз напился, – словоохотливо отвечала благодарная женщина.

– А что так? – вступил в разговор Постник.

– Так ведь и как не запить, когда одни мы остались, ушёл, – быстро начала собеседница, она хотела докончить – верховный волхв ушёл, умер, но, спохватившись, замолчала, – Сын у нас умер, – продолжила она через минуту.

– Два года назад? – сочувственно спросил Яковлев.

– Да нет, – неохотно ответила женщина, – годков десять назад.

– А-а -а! – протянул Постник и ошарашено взглянул на друга.

Барма не удержался и хмыкнул:

– Поздновато он горевать начал.

Женщина всхлипнула и ничего не ответила.

– Помолчи уж, – зашипел на друга Постник, – много ты понимаешь.

Наконец дотащились до дома. В избе было тепло, пахло пшённой кашей. Барма снова остро ощутил голод. Они положили мужика на лавку.

– Ой, спасибо, родимые! Дальше я сама, сама! – запричитала хозяйка, – идите, идите, вас небось дома заждались.

Не успев ни отдышаться, ни оглянуться, друзья оказались за дверями избы. Хозяйка же, стоя в дверях, негромко сказала на прощанье:

– Спасибо, спасибо, вам, добрые люди! Век доброты вашей не забуду, – и закрыла двери.

– Ну, и как тебе это? – опять хмыкнул Иван. – Хоть бы попить предложила.

– Ладно, пошли домой. Ей надо мужа обихаживать. Как бы не околел мужик совсем.

Они торопливо пошли домой, поеживаясь от мороза, мечтая о еде и тёплой постели. Но чудная пара не выходила у них из головы. Барма тихонько засмеялся.

– Ты чего? – удивился Яковлев.

– Да вот, дивлюсь, какой терпеливый мужик. Десять лет горе мыкал. А запил только сейчас!

– Да, темнит что-то старушка! – с улыбкой согласился друг.

17. Неожиданный разворот

Через два дня, за завтраком, поедая пирог с кислой капустой, испечённый сноровистой Алёной Петровной, Постник вдруг сказал:

– Как он там, пьяница-то наш? Выжил ли? Может, навестим?

– А что? Давай сходим! Зря, что ли, я его на своём хребте тащил?! – сразу, как будто ждал, откликнулся Иван.

В ворота забора пришлось долго стучать.

– Может, там и нет никого, – предположил Барма, – ушли куда-нибудь?

– Думаешь, дед так быстро оклемался?

– Да кто его знает! Слушай, а не ошиблись ли мы домом?

Но тут за забором заскрипел снег. Кто-то неторопливо шёл к двери. Она отворилась, и в проёме друзья увидели женщину. Нет, они не ошиблись домом. Это была та самая женщина, что с плачем просила их о помощи. Теперь, при дневном свете друзья могли хорошенько разглядеть её. Невысокая, старая, жилистая. Скорбное её лицо было лицом мученицы.

– Вам чего? – неприветливо спросила старуха.

Мужики растерянно посмотрели друг на друга. Не узнала она их что ли?

– Мы, вот, навестить пришли! Третьего дня помогали мужа до дома довести, – сбивчиво начал объяснять Яковлев, – гостинцев вот принесли.

Он тряхнул котомкой, в которой лежали Алёнин пирог с капустой и пара реп, и замолк, беспомощно глядя на Барму.

Старуха перевела взгляд на котомку, и в лице её что-то дрогнуло.

– Заходите, раз уж пришли, – она распахнула дверь.

– Вот, Истома, спасителей твоих привела, сказала хозяйка мужику, сидевшему на лавке у окна.

Зодчие вошли в избу, стянули шапки и перекрестились на образа:

– Здравствуйте, хозяева!

«О-о-х! – вздохнула про себя хозяйка, – успела образа повесить. Вся испереживалась намедни-то, как они в избу-то Истому затащили. Ну как заметят, что образов нет. Разговоры пойдут. Греха не оберёшься. Чур, меня! Чур! А сегодня утром как будто под руку кто толкнул. Уж ругался Истома, ругался. Ан нет, повесила. И как вовремя-то», – она облегчённо вздохнула.

Мужик же метнул на гостей угрюмый взгляд, но на приветствие ответил:

– День добрый! Садитесь к столу.

Друзья присели на лавку.

– Вот, – сказал Постник, – зашли узнать, как здоровье ваше.

– Какое здоровье у стариков? – недовольно буркнул Истома. Хозяйка же молча стояла, прислонившись к входной двери.

«Однако, – крякнул про себя Барма, – нам, похоже, не рады. Почему бы это? Ну, ничего, сейчас я вас разговорю. Мы так просто не уйдём». Широко улыбнувшись, он сказал:

– Однако, тебе, хозяин, на здоровье грех жаловаться. Третьего дня, мы с другом думали, что до дому живым тебя не дотащим. А сейчас посмотреть на тебя любо-дорого.

Он взял из рук Постника котомку с подношениями и, продолжая говорить, стал выкладывать продукты на стол:

– А это вот – гостинцы для вас: репа, пирог с капустой. Уж, не взыщите за скромность подношений, но к столу всё сгодиться. Может, хозяюшка, помочь тебе на стол-то накрыть? – обратился он к Авдотье.

Старуха растерянно посмотрела на молчащего мужа. Потом подошла к столу, села, потрогала зачем-то репу и вдруг заплакала. Не так как два дня назад, морозной ночью, в голос. Нет, на этот раз она молчала, просто слезы текли по старому лицу.

У старика скривилось лицо:

– Ну-ну, Авдотья! – он протянул крепкую жилистую руку и погладил жену по плечу. Посмотрев на гостей уже без прежней угрюмости, он негромко сказал:

– Скудное у нас угощенье, в разор хозяйство-то пришло, пока я…, ‒ он замолк, а затем грубовато спросил, – тюрю есть будете?

– А чем плоха тюря? – улыбнулся Постник, – Давненько мы с Ивашкой тюри не ели, в охотку пойдёт.

Хозяйка, взглянув на мужа, радостно засуетилась вокруг стола. Выставила горшок с тюрей, выложила ложки, ловко нарезала пирог и репу.

– Звать-то вас как, спасители?– смягчился старик.

– Меня Иван, – улыбнулся Барма, – а друга моего – Постник.

–Ну-ну, а занимаетесь чем?

– Зодчие мы, храм строим, на Красной площади, может, слышали?

– Слышали! – с трудом, внезапно осиплым голосом ответил хозяин и замолк, недоверчиво вглядываясь в лица гостей. И в избе опять повисло молчание.

«М-да! – подумал Постник. – Зря Ванька старается. Уходить надо». Но только он собрался встать, старик заговорил снова:

– Что ж, благодарствую вам за спасение мое, за то, что старуху мою пожалели и помогли ей. Меня Истомой кличут, а жену – Авдотьей, – хмуро оглядел всех и взялся за ложку,– Угощайтесь!

Хозяева налегали на пирог и репу. Гости же полегоньку хлебали тюрю.

– Ох, хозяюшка, удалась у тебя тюря. Давненько я такой вкуснятины не едал. – балагурил Барма.

Как ни старались гости есть поменьше, нехитрое угощение скоро закончилось.

– Ну, дорогие хозяева! Пора и честь знать! – положив ложку на стол, степенно сказал Яковлев, – спасибо вам за угощение, бывайте здоровы!

Истома ничего не сказал в ответ, только угрюмо кивнул головой. Хозяйка же вышла проводить друзей в сени.

– Простите вы его, – негромко сказала Авдотья, – он и всегда-то был неласков, а теперь уж… – и она махнула рукой.

– Ничего-ничего, – тоже негромко ответил Постник, – мы вам вечером немного муки занесём. Купили вот с Иваном, а не рассчитали, много нам с ним. Сноровки-то в хозяйском деле у нас нет, больше чем надо купили. Не пропадать же добру. Ты хозяину-то не сказывай. Мы вечером мешок через забор перекинем, ты подберёшь, он и не узнает. А пока вот, возьми, – и он сунул что-то в ладонь старухи.

Когда зодчие вышли, Авдотья разжала руку и ахнула, на ладони лежала копейка.

Старуха вернулась в избу.

– Что так долго? – сердито бросил муж.

– Постыдился бы! – тоже сердито ответила жена. – Люди этого выпивоху спасли, до дому дотащили, проведать с гостинцем пришли, а он на них аки волк накинулся.

– Я их не просил меня спасать!

– Я просила! – крикнула Авдотья и снова заплакала.

– Будет, будет! – Истома терпеть не мог жениных слез и сразу уступал. Надо отдать ей должное, плакала жена редко, очень редко, А сегодня вот уже второй раз за день.

Авдотья вытерла слёзы и стала одеваться.

–Ты куда?

– В лавку, куплю муки немного, да масла постного.

– На что купишь-то ? – снова рассердился муж.

– Вот, – Авдотья показала копейку, – гости наши дали.

– Верни, слышишь меня, верни!

– Верну, – спокойно сказала жена, – как только ты заработаешь, так я и верну. А пока жить на что-то надо.

Истома хмуро посмотрел на жену и нехотя выдавил из себя:

– Как мы можем помощь их принимать, когда враги они наши, я убить их собирался!

– Ополоумел ты что ли, Истома? Ты – убить? Что баешь-то.

Истома сжал в кулаки, лежащие на столе руки, закашлялся, затем глухо произнёс:

– Помнишь, как я первый раз напился?

– Ну, да, пришёл сам не свой, белый как полотно. Есть ничего не стал, только медовуху хлебал. А потом подался в царёв кабак и полугару там набрался. Насилу я тогда тебя нашла и домой дотащила. А после-то у тебя сплошная пьянка и пошла.

– Так вот, я в тот день убивать их ходил. Взял топор, за пояс засунул и пошёл. Хотел прямо на площади их зарубить. На виду у всех, чтобы показать, что жив наш бог! Не убили они нашего бога! Рано им торжествовать!

Авдотья недоверчиво глядя на мужа, на ослабевших вдруг ногах тяжело подошла к лавке и плюхнулась на неё.

Истома продолжал:

– Только не вышло у меня ничего, – он скрипнул зубами. – Ты Ваську юродивого знаешь?

Жена легонько кивнула головой:

– Его все знают.

– Ну да. Как же! – фыркнул муж. – Так вот дорога моя в тот день как раз мимо него была. Прохожу я мимо, а Васька вдруг мне говорит: «Негоже это делать! Не сделаешь ты этого! Иди-ка лучше домой». Я и внимания на его слова не обратил, мало ли что полоумные лепечут. Прошёл мимо. Вышел к стройке, стою, высматриваю, кого мне надо. Увидел. Они оба рядышком стояли, очень удобно. Я быстро направился к ним, рукой хочу топор нащупать и тут чую, не слушается меня рука. Смотрю, а ведь и иду-то я совсем не туда, не к супротивникам моим, а в обратную сторону. Да ведь как быстро иду. Зарычал я про себя, поворотить пытаюсь, не выходит. Так ноги сами домой меня и привели. Вот тогда я и напился, а потом и совсем в запой ушёл, от злобы, от бессилия своего. Моих богов убили, а я даже защитить их не смог. А всё Васька этот, чародей нечестивый!

Авдотья с жалостью посмотрела на мужа:

– Окстись, Истома, что ты говоришь-то! Разве богов можно убить?! И не нуждаются боги ни в какой защите. На то они и боги. А то, что покинули они наш мир… Так Боги сами решают, когда им приходить к людям, а когда уходить от них. Может наши боги всё, что им нужно сделали, вот и решили уйти. Пришло время других богов!

Истома с удивлением посмотрел на жену:

– Вот как ты мыслишь?

Авдотья с укоризной посмотрела на мужа:

– А Василия не чести, он тебя от смертоубийства спас. Всю жизнь бы ты потом с этим мучился. Ладно, пойду я в лавку. Дела сами не сделаются.

– Ты ей чего сунул-то? – спросил Барма, когда они вышли за ворота дома.

– Копейку, – неохотно ответил Постник.

– Ну, ты – голова! – Иван с уважением посмотрел на друга, – Как ты додумался-то?

– Я мать чего-то вспомнил. Подумал, вдруг и она так же мается?

Иван вздохнул:

Бог даст, свидитесь ещё. Вот собор закончим, и свидитесь. А тебе деньги-то негоже теперь раздавать, самому скоро понадобятся, жениться собираешься.

– Это когда ещё будет! – улыбнулся Яковлев.

– Эх, мне бы догадаться деньги-то прихватить! – сокрушался Иван, – Ну, ладно! За мной должок. Чудные какие-то эти старики, верно?

– Такие ли ещё люди бывают!

18. Яковлев локти кусать не будет

Хозяйка трактира встретила их ласково.

– Молочка не хотите ли?

Она обхаживала Постника, стараясь ему угодить. Яковлев всё ещё не посватался к родственнице Алёны, а ей очень хотелось, чтобы свадьба состоялось. Пока друзья раздевались, она быстренько поставила на стол кувшин с молоком, подала ржаные лепешки и присела к столу.

– Говорят, у купца Телепнева дочка пропала. Недавно человек с их двора прибегал, спрашивал, не видали ли её? А я и знать-то её не знаю. Телепнёвы-то через две улицы от нас живут.

– Замуж её хотят выдать, дочь Телепнева-то, – вмешался в разговор маленький рябой мужичок, сидевший в углу, – Да жених у неё незавидный, люди толкуют, что старый и злой. Первую жену до смерти забил. Только ей другого-то жениха не дождаться, видом не вышла: худая, высокая и чернявая. Чего уж ждать: богатый на приданое не позарится, а бедный может её и взял бы, да бедный им самим не с руки.

Все с интересом слушали разговорчивого мужика, а тот, радуясь вниманию, заливался соловьём:

– Только зря они взбаламутились. Куда может девица пропасть в такой-то мороз. Дома она где-нибудь, спряталась и плачет, болезная. А только куда ей деваться, поплачет, поплачет, да и пойдёт под венец.

– Господи, сохрани и помилуй! – перекрестилась Алёна и, переведя разговор, обратилась к Постнику:

– Ну, так как, сударь мой, посылать сватов-то к Пелагее? Прособираешься, уведут девку, локти кусать будешь!

Постник задумчиво посмотрел вокруг, вздохнул и решительно обратился к хозяйке:

– Посылайте, Алёна Петровна!

– Вот и славно! – улыбнулась Алена. – И не вздыхай ты так, как будто в острог идёшь. Ещё благодарить меня будешь.

Яковлев с сомнением посмотрел на хозяйку, затем перевёл взгляд на Барму, ожидая насмешки. Но, вопреки ожиданиям, Иван как-то задумчиво посмотрел на друга и вместо шутки сказал:

– Что ж, женись, Постник! Видать время твоё пришло, ‒ и тут же, тряхнув волосами и уже смеясь, добавил, ‒ ох, и спляшу я на твоей свадьбе!

– Вот и славно! – ещё раз сказала довольная Алёна.

19. Агаша

Постник играл с Максимкой в шахматы. Положение его было затруднительным. Яковлев тоскливо глядел на доску, безуспешно пытаясь найти спасительный ход. Иван с интересом наблюдал за игрой, сама шахматная баталия его не увлекала, ему нравилось наблюдать за другом и подначивать его.

– Максимка! – позвала Алёна. – Надо свиньям корм дать, сколько раз тебе говорить.

– Сейчас, матушка, только игру закончим. Дядька Постник думает долго.

– Да, уж, Постник, – радостно встрял Барма, – сдавался бы ты что ли, Максимку задерживаешь!

– Отстань, зубоскал! Думать мешаешь! – сердился Яковлев.

Алена не одобряла увлечённости сына шахматами, считала, что они отвлекают его от хозяйственных дел. Но в последнее время она иногда подходила к игрокам, стояла, наблюдала за игрой. Вот и сейчас, подошла, посмотрела на доску, шепнула Барме: «Конём надо ходить» и пошла по своим делам. Глаза Ивана озорно блеснули.

– Знаешь, друг, ты так до вечера можешь думать! Жаль мне тебя! – ласково начал Барма, – а ещё жальче Максимку, корм свиньям не задаст – ему от матери попадёт!

– Жалостливый какой! Отстань, говорю!

– Так уж и быть, помогу тебе: конём надо ходить!

– Конём?! – сердито фыркнул Постник, но глянув на доску, радостно подтвердил, – Ну, да, конём!

Через несколько ходов игра была закончена. Грустный Максимка побежал в хлев. А радостный Яковлев потирал руки.

– Что бы ты без меня делал? А ещё говоришь, что я играю плохо! – веселился Барма.

– А правда, Иван, как ты додумался-то? – с сомнением посмотрел на друга Постник.

– Да я всегда хорошо играл, только прикидывался, тебя жалеючи!

– Балабол! Ладно, я пойду, разомнусь, дров хозяйке поколю. А ты? Что делать будешь?

– А я пойду погулять, на белый свет позевать. Посмотрю, как храм наш стоит. Соскучился я по стройке.

На улице сияло солнце, морозец был лёгкий, бодрящий. Недостроенный собор, заваленный снегом, стоял белый, пушистый, пустынный. У Бармы защемило сердце: «Сколько ещё работы впереди! Господи! Дай мне сил и умения достроить сей собор». Он огляделся. Странно: чьи-то одинокие следы вели к стройке. Он направился по этим следам. У забитых ворот храма оказались оторвана одна доска. Лаз был узкий, пролезть в такой трудно. Но обратных следов не было. Барма попытался пролезть во внутрь . Протискиваться пришлось с трудом. Отдышавшись, он посмотрел на лаз и хмыкнул: «А пролезу ли я обратно, как бы мне тут до лета не остаться». В помещение было темно и вроде бы пусто.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросил Иван.

За соседней стеной что-то рухнуло..

А ну, выходи! – уже сердито сказал Барма, – Храм – святое место, не дело здесь шалапайничать!

Из-за стены показалась темная фигура. Высокий, худой парнишка, осторожно обходя Ивана, направился к выходу.

– Иди! Иди! Матери с отцом лучше помоги, чем без дела шастать. А сюда дорогу забудь, а не то.! – Иван поднял кулак и шагнул к парнишке, бить он его не собирался. Просто хотел припугнуть, чтобы отвадить от собора.

Парень в страхе оглянулся, зацепился ногой за доски и грохнулся на пол. Шапка слетела с головы и на пол вывалилась коса. Барма оторопел – девка! Переодетая парнем девка! Он наклонился и протянул руку, чтобы помочь ей встать. С ужасом глядя на Ивана, девица оттолкнула его руку, села на пол и заплакала, уткнув лицо в колени.

– Ты кто? Откуда тут взялась?

Девушка только затрясла головой.

«Постой-ка, постой-ка – подумал Барма, – Что там Алёна говорила: дочь у кого-то пропала. У купца, что ли? Как же его фамилия? Теплов? Нет, Телепов? Телепнев!».

– Так ты дочка купца Телепнёва?

Девушка ничего не ответила. Барма присел рядом с ней на корточки.

– Слушай, тебя как зовут-то?

– Гаша, Агафья значит. Гашей меня дома кличут, – она подняла голову и на Ивана глянули темные, заплаканные глаза. И такая тоска была в этих глазах, что у Ивана ёкнуло сердце. Господи! – подумал он, – да что же это за судьба у меня такая, с бедолагами возиться. Других забот у меня нет, что ли?

– Иди-ка ты домой, Гаша. Тебя уже обыскались. Матушка, я думаю, все глаза выплакала. В соборе нельзя жить, да и замёрзнешь ведь тут. Помрёшь.

– Ну и помру, – безучастно сказала Агафья, – Всё лучше, чем с этим супостатом жить.

Агафья встала:

– Не тревожьтесь, я уйду.

– Куда?

– Куда-нибудь.

«Господи! – воззвал про себя Барма, – За что мне такое наказание?». Что же делать-то? Тут он заметил, что девушку бьёт мелкая дрожь.

– Да ты замёрзла совсем! Ты, что же, после побега здесь ночевала? – он с сомнением оглядел помещение.

– Нет, две ночи я в доме тётки провела.

– Так иди снова к тётке.

– К ней сегодня утром люди батюшки пришли. Мне туда нельзя.

Девушка двинулась к выходу.

«Господи! – опять мысленно взмолился Иван, – как быть-то? Ведь девица – великая грешница, против воли отца пошла. Но ведь и жалко её, прибьют беднягу, не отец, так муж будущий. Эх, жизнь!».

– Слушай, Агафья! – решился он, – подожди тут немного, может смогу устроить тебя в одно место.

Девушка послушно вернулась и всё также безучастно уселась на доски.

Иван быстро пошёл к выходу.

– Ты, только не сиди, Агаша, ты лучше походи. Побегай, что ли, чтобы не замёрзнуть! – крикнул он, пролезая в щель.

Барме всё время хотелось бежать, но он заставлял себя идти быстрым шагом, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Горазд ты погулять, Ивашка! – встретил друга Постник.

– Погоди насмехаться, – неожиданно серьёзно ответил Иван, – мне с тобой посоветоваться нужно.

Время шло своей чередой. Весна то подбиралась к Москве, то снова уступала место зиме. Казалось бы, и проталины появились, и даже первые несмелые ручейки начинают пробивать себе дорогу. Ан нет, назавтра всё снова замерзло, да ещё и снежком сверху обильно посыпано. И вдруг разом всё начало таять и потекло отовсюду так, что все поняли: вот она – весна!

На друзей навалились дела: необходимо было договориться о материалах и проследить, чтобы подвезли именно то, что надо, и сложили как положено. Стали собираться работники. Оказалось, что одна артель каменщиков прибыть не сможет, всех скосила чума – отголосок страшного мора, поразившего двумя годами ранее Москву. Надо было искать других мастеров.

Между тем, медленно, но верно Постник двигался к свадьбе. Даже навалившиеся дела не могли стереть с его лица какого-то задумчиво-мечтательного выражения.

Вернувшись со стройки, усталые и голодные, друзья стягивали у порога грязные сапоги, мечтая быстрее умыться и усесться за стол, когда внимание их привлёк шумный разговор в зале трактира.

– Какое отпевание? Тела-то нет? – громко спросил кто-то.

– А такое, ты посчитай сколь времени-то прошло, как девка пропала.

– Да, – вмешался третий, – не могла она выжить, морозы-то какие стояли! Померла непременно!

– А может она с полюбовником сбежала? – не сдавался первый.

– Да кому она нужна без приданого-то? – влез в разговор ещё один собеседник.

Друзья переглянулись, и молча, прошли к себе в комнату.

– Отпевать, значит, собрались? Агафью? – тихонько протянул Постник, – А может, это и хорошо, и ладно? Отпоют и забудут о ней, а?

– Нет, не ладно, – тоже тихо, но сердито ответил Барма. – Она жива, нельзя живого отпевать.

– Ну, так, поди и скажи им это! – рассердился Постник.

Иван только вздохнул в ответ:

– Лучше скажи, ты давно к Истоме заходил?

– Давно, сам видишь, сколько у нас сейчас забот.

Дверь им открыла Авдотья:

– Здравствуйте, гости дорогие! – Авдотья давно утратила свою угрюмость и встречала друзей приветливо и добродушно. Постник сунул ей в руки мешок с продуктами. Она взяла, но при этом сказала:

– Вы больше ничего не носите, не надо. Мужик мой встал на ноги, оправился, хозяйство в порядок пришло. Неужто мы одну девку не прокормим? Да она и ест-то как птичка, клюнет разок и всё. А уж старательная какая, работящая!

В избе было тепло и светло, пахло щами. Агафья сидела у окошка и пряла, при виде гостей встала и поклонилась.

– Давайте все к столу! – засуетилась хозяйка, – щи как раз поспели, Гаша варила, уж она мастерица!

Девушка смутилась от похвалы и украдкой взглянула на гостей.

– Да разве, хозяюшка, мы осмелились бы привести к вам девицу, которая в хозяйстве не смыслит? – широко улыбнулся Барма и подмигнул Агафье. – Мы, первым делом, у неё спросили: умеешь ли щи варить?

Агафья залилась краской, но улыбнулась шутке.

– А хозяин где? – поинтересовался Постник.

– Так он до вечера не придёт. У него заказ, дрова купцу Тимохину возит.

– Разговор у нас к нему был. Ну ладно, в другой раз зайдем. Извиняйте, нам идти надо. Щи кушайте без нас.

Во дворе Постник тихонько сказал Авдотье:

– Ты, хозяйка, мужу передай: решать что-то с девкой надо. Нельзя же ей всю жизнь в избе сидеть, прятаться. Родители её отпевать будут, решили, что она умерла, – и вздохнул, – Вот так-то.

Авдотья недовольно поджала губы:

– Ладно, передам. Только по мне, так пусть девка живёт, как жила, мало ли что её родители-душегубы выдумают. А мне она только в радость. Соседям же скажем, что работницу взяли, мне в помощь.

Друзья неспешно шли домой по расползшейся от жидкого снега дороге, время от времени перепрыгивая через ручьи и лужи.

– Кто бы мог подумать, привязалась Авдотья к девице-то, – задумчиво сказал Яковлев.

– Чему тут дивиться? Раньше она всё одна и одна в избе целый день, с тоски помрёшь! А тут живая душа, да ещё такая ласковая и покладистая, ‒ ответил Барма. И помолчав, добавил:

– А ведь Агафья считать умеет.

– Дочь купца, чего ты хочешь!

– Да нет, она хорошо считает, трёхзначные числа в уме складывает.

– Ох, Ивашка! Ещё что скажешь! Может, она и тройное правило применять может? – рассмеялся Яковлев.

– Ну насчёт тройного правила, я Агафью не проверял, но она говорила, что может.

– Ой, не заливай Иван, откуда Агафья может знать про это правило? Она даже слов-то таких не ведает. Известное дело: у девки волос долог, да ум короток.

– Да подожди ты! Числа же она складывать умеет, я сам проверял. А правило не успел проверить, некогда было. Спешил я, но вдруг и это умеет?

– И откуда же у этой странной девицы такие познания в арифметике? Не сказала она тебе?

– Сказала: отец нанял дьяка для обучения её младшего брата, а она, когда рядом была, слушала. Вот и усвоила.

– И ты этому веришь? Ерунда всё это! Да и что нам с её умений? Нам-то они зачем?

– Я вот думаю: у нас счётной работы много. Сидим с тобой, считаем, вместо того, чтобы о формах и красоте храма думать. А ведь нам ещё купола возводить, тогда уж работы будет выше головы. Может Агафья поможет нам немного? Пусть она черновые расчёты делает, те, что полегче, попроще. А?

– Ты что, древишь что ли? Виданное ли дело? Девка будет считать, тьфу! Думаешь, если она кое-как может числа складывать, так она уж и умная? – Яковлев почти кричал от возмущения.

– Ага! Знаем-знаем! Волос долго, да ум короток! – Иван был спокоен.

– Да, и это правильно! – запальчиво отвечал Постник, – это не я выдумал, это народ. Ты мне покажи хоть одну умную бабу. Ну, не можешь? То-то!

– Помнишь, ты с Максимкой в шахматы играл? А я тебе ход подсказал, и ты выиграл. Помнишь?

– Помню. Ну и что?

– А то, что ход этот не я тебе подсказал. Ну не смыслю я в шахматах ничего! Это Алёна его подсказала. Представляешь, подошла, глянула и сразу поняла, как надо сделать. А её ведь и в шахматы-то не учил никто играть. Она сама, приглядывая за вашими с Максимкой баталиями, научилась.

– Врёшь, Иван, врёшь! – рассердился Яковлев, – назло мне это говоришь!

– Зачем мне врать?

– Уязвить меня хочешь!

– Дурак ты, Постник! – грустно сказал Барма. – Ты на сегодня, может быть, самый лучший зодчий на Руси! А тебя уязвляет, что Алёна тебе шахматный ход подсказала! Что в этом плохого-то? У каждого своя стезя!

Постник открыл было рот, потом закрыл, постоял, махнул рукой и пошёл прямо по лужам и грязи, не разбирая дороги. Иван, усмехнувшись, поспешил за ним. На крыльце постоялого двора Яковлев остановился, повернулся к Барме и выдохнул:

– Ладно, пусть Агафья считает! Но я сам, лично сам всё проверю! И если она хоть в чём-нибудь ошибется, я её…

– Выпорешь, да? – с улыбкой прервал его Иван.

Яковлев оторопело посмотрел на друга и рассмеялся:

– Нет, я её пороть не буду. Я тебя поколочу.

– Посмотрим, кто кого поколотит! – тоже рассмеялся Барма.

20. Нож и интиботик

Вечером, укладываясь спать, Постник с сомнением взглянув на друга, всё-таки сказал:

– Я завтра собираюсь к родителям Пелагеи на сговор.

– Пора уже, – откликнулся Барма, – сколько можно тянуть.

– Да так-то оно так. Но чего-то я не пойму, мнится мне, что-то темнит моя будущая родня.

– Мало ли чего жениху на ум приходит. Загодя не думай. Завтра съездим и всё выясним. Не бойся, не оставлю я тебя одного.

На крыльце добротного дома невесты их встретила старательно улыбающаяся женщина, это была мать невесты – Настасья:

– Здравствуйте, гости дорогие! Ждём вас, ждём, – быстрой скороговоркой негромко сказала она друзьям.

Ну, ну! – недоверчиво хмыкнул про себя Барма, – ждёте, значит! – Что-то в этой улыбающейся женщине ему не понравилось. Не торопись! – одёрнул он сам себя. – Посмотреть наперво надо, мало ли что у людей может быть.

Они вошли в избу. Сели по приглашению хозяйки за стол. Огляделись. В избе было пусто.

Помолчали.

– Так, а хозяин где же? – не выдержал Яковлев.

– Сейчас будет, сейчас будет, – успокаивающе зачастила Настасья, – Всё дела, дела! Мало ли дел по хозяйству. Как здоровье ваше? – перевела она разговор.

– Благодарствую, – степенно отвечал жених. – Грех жаловаться. Да и, как говорится, не спрашивай здоровья, а глянь в лицо.

Хозяйка бросила быстрый острый взгляд на Яковлева и отвернулась:

– Прощения просим, мне по хозяйству выйти надо, я быстренько.

Она направилась к двери.

– Постой, хозяюшка, – вмешался Барма, – а невеста-то что ж не выходит? Тоже делами занята?

– А разве мало у невесты дел? – не глядя на гостей, поджав губы, недовольно ответила Настасья.

В это время двери горницы распахнулись, и в неё широко шагнул Ермил и сразу заполнил собой половину избу.

– Ага, гости уже здесь! – громко сказал он. – Давай, жена, что там есть в печи, всё на стол мечи!

И уже обращаясь к друзьям :

– Не серчайте за задержку! Как назло дела навалились! – и, оглянувшись вокруг, добавил – А где же Пелагея-то? Ну-ка кликни её, Настасья.

«Хм, – подумал Барма, – а может напрасно я воду-то стал мутить. Могут же быть непредвиденные дела, мне ли не знать».

Наконец, все уселись за стол. Ермил и Настасья выбрали себе места напротив друзей. Невеста же поместилась между родителями. Пелагея на жениха не смотрела, да она вообще ни на кого не смотрела. Как вошла, опустив очи долу, так ни разу их и не подняла. Барме это казалось странным: так ли должна вести себя невеста перед свадьбой? Хотя, много ли ты невест замуж выдавал? – одернул он сам себя. Ермил поднял чарку и, обращаясь к Постнику, сказал:

– Дорогой наш гость, Постник Яковлев! Знаю я, что затянули мы со свадьбой, ещё раз прощения просим: дела навалились. Сегодня должны бы мы были окончательно договориться. Да, – он помолчал, а затем, виновато глянув на Постника, продолжил, – А мы вот ещё на месяц отсрочку просим. Что тут поделаешь: дела! Сам знаешь, на работе нет отговорок. Ну, что скажешь? – и Ермил со стуком поставил чару на стол.

Барма не выдержал:

– Уважаемые родители! С такой уймой работы, вы дочку-то в девках не оставите? – хотел ещё что-то добавить, но глянул на помрачневшего друга и замолк.

Ермил нахмурился, но смолчал. А вот Настасья поджав губы недовольно выдавила из себя, обращаясь к Постнику:

– Больно разговорчивый дружок-то у тебя! Тут не до смеху!

Посидели молча. Потом Яковлев встал и, усмехнувшись, сказал:

– Ну что ж, месяц, так месяц! Если вдруг совсем раздумаете Пелагею за меня замуж выдавать, мне не забудьте о том поведать. Ну как я начну о венчанье в церкви сговариваться. Пошли, Иван!

– Что скажешь? – спросил Постник по дороге к постоялому двору, где они оставили свою лошадь с телегой.

– Не знаю! Понятно, что без дела жить – только небо коптить. Но чтобы при этом дня не выделить, чтобы дочь обвенчать – не верю!

– Вот и я не верю, но мне бы хотелось понять, в чём тут дело.

В это время в узкий переулок, по которому шли друзья, зашли два молодых дюжих мужика и встали так, что загородили собой выход.

– Посторонись! – сказал Постник, подходя к ним, – нам пройти надо.

– Неужто? – ухмыльнулся один из мужиков, нагло глядя на Яковлева, – А нам с вами потолковать надо.

Яковлев с издёвкой посмотрел на мужика, во рту которого не хватало половины зубов, и спросил Ивана:

– Ну что, дать им слово молвить или сразу в морду дать? Им, видать, не привыкать!

–Да пусть скажут! – отозвался Барма, – а в морду мы им и попозже дадим!

– Ох, и прыткие эти московские – выкрикнул второй мужик, повыше ростом и со шрамом на левой щеке.

– Мы московские такие! – ответил Постник. – Вы что сказать-то хотели? Говорите. А то нам недосуг.

– Спешите значит, – снова усмехнулся беззубый, – ну так слушайте: чужую невесту оставьте в покое. Пелагея – не твой кусок! Понял?

– Уж не твой ли?! – разозлился Яковлев

– Не-е! Я-то бы не против, но не мой, его, – и он показал на мужика со шрамом.

– Пошли прочь! Не о чём с вами разговаривать! – сказал побагровевший Постник, надвигаясь на мужика, – Идём, Иван.

–Ха, не хотят они по-доброму всё решить! – крикнул высокий. – Бей их, Петунька!

И, как по сигналу, оба мужика ловко вытащили из-за голенища своих сапог ножи. Высокий двинулся с ним на Барму, а беззубый Петунька на Постника. Худой и ловкий Иван среагировал быстро: он отскочил назад, при этом сорвал с головы шапку и бросил ее в глаза нападающему. Тот споткнулся и упал. А вот более тяжеловесный и разозлённый Постник только и успел отвернуться и подставил под нож не грудь, а левую руку. Охнув от боли, он постарался правой рукой оторвать от себя руку, всадившую в него нож. Беззубый превозмогая это его усилие, постарался повернуть нож в ране. Из раны потекла кровь.

– Иван! – крикнул Постник, чувствуя, что слабеет.

– Сейчас, сейчас! – отозвался Барма, – и бросился к другу.

Но в это время, лежащий на земле мужик со шрамом, приподнялся на локте и другой рукой схватил Ивана за ногу и дернул на себя. Барма рухнул на него и они, кряхтя и ругаясь, принялись кататься по земле, вцепившись друг другу в рубахи.

Изнемогающий Постник из последних сил пнул Петуньку в колено, тот упал, а перед ошарашенным Яковлевым вдруг возникло лицо монаха Пафнутия.

– А-а! Ты с ними, значит! – рассвирепел Постник.

– Тихо! Тихо! – отозвался монах, отбросил посох, которым он только что огрел по голове беззубого и подхватил падающего Яковлева. В это время крепкий высокий мужичок в серой рубахе помогал Барме, вязать руки лежащего на земле детины.

– Это что же тут деется?

Иван обернулся на громкий голос и увидел запыхавшихся Ермила и Пелагею. При этом бросилось ему в глаза, что Пелагея с состраданием взглянула на поверженного на землю мужика, а на Постника старалась не глядеть.

– Да вот, смертоубийство могло свершиться. Если бы мы мимо не проходили! – зло ответил монах. – Экие злыдни тут у вас по улицам бродят. Прямо разбойники с большой дороги! В аду им гореть, в аду!

Ермил богобоязненно перекрестился:

– Не покалечили они Вас? – обратился он к Яковлеву

– Вишь, как кровь-то из него вытекает. Тряпицу какую-нибудь почище надо, чтобы перевязать, – обратился к кузнецу монах.

Ермил и Пелагея растерянно переглянулись. Потом кузнец пожал плечами, залез в карман и вытащил оттуда кусок ткани сомнительной чистоты. Пафнутий раздраженно фыркнул, глянул на девушку и, подойдя к ней, бесцеремонно снял с её шеи белый платочек. Затем умело перевязал руку. После этого достал из своего кармана небольшую бутыль, вытащил из неё пробку, пахнуло медовухой, и поднёс бутыль ко рту Постника:

– Пей! Пей больше, не бойся.

Глотнув питья монаха, совсем было ослабевший, Яковлев приободрился.

– Ну, что ж, пойдёмте. Проводим мы вас до дому, как бы ещё чего не случилось. Где телега-то ваша? – сказал Пафнутий, придерживая Постника.

– А с этими-то что делать? – спросил Ермил, кивая на злодеев.

– Сами решайте. Они ваших гостей чуть не убили. Вас как хозяев опозорили.

Показалось Барме или нет, что Пелагея тихонько облегчённо вздохнула.

Кузнец же крякнул и робко обратился к Постнику:

– Виноваты мы перед тобой, знаем! Но от договора свадебного отказаться придётся. Жених это её, Олексейко Овчина! – он кивнул на мужика со шрамом. Сговор был чуть больше года назад. А потом он пропал, семь месяцев прошло, и мы решили, что совсем сгинул. Тут ты посватался. А три месяца назад Олексейко весточку подал, что жив. А сегодня вот и сам явился. Любит дочка-то его, слыхал небось: старая любовь не ржавеет! Прости ты нас! Что я поделаю, жаль мне её, ведь дочь!

Бледный Яковлев выслушал Ермилу молча, только неотрывно смотрел на Пелагею. Она же смотрела в землю.

– Так, понятно. Как много женихов-то у Пелагеи, и он – жених, и я – жених! Может, если хорошо поискать, ещё кто-нибудь найдётся! А Олексейко-то жених, конечно, славный, семь месяцев где-то пропадал, но не забыл свою брошенную невесту! – зло сказал Постник. ‒ Да пусть выходит замуж хоть за кого. Всё, кончено!

– Вот и правильно! – вмешался Барма, ‒ Пошли домой! Ну а ты, дорогой папаша, ‒ обратился он к Ермилу, – женишка-то этого хорошенько проверь. Похоже, что монах прав: по всем ухваткам зятёк-то твой будущий разбойничал на большой дороге. Как бы он тёмной ночью у вас в доме не прирезал кого, по привычке.

Поддерживаемого под руки Яковлева ввели на постоялый двор, где они оставили свою лошадь, и с облегчением усадили на телегу. Барма огляделся: двор был пуст. Это хорошо – мельком подумал Иван – лишние глаза ни к чему. Монах захлопотал около раненого. Отправил своего спутника Игнатия к хозяину постоялого двора за чистыми тряпками и теплой водой. Вскоре они подошли к телеге. Хозяин нёс бадейку с водой, в которой плавал небольшой ковшичек. Игнатий рядом с ним держал ворох тряпок. В это время Пафнутий убрал тряпку с раны.

– Кто это его? – удивлённо охнул хозяин, глянув на рану.

– Да вот, лихие люди повстречались человеку – сердито ответил монах.

– В Москве вроде такого давно не водилось, – почесал затылок хозяин, – В лесах, баяли, да – кое-где разбойничали. Да и то, после того как Царь месяц назад стрельцов туда направил, всё тихо стало.

– Ну вот, там убавилось, а здесь прибавилось! Там тихо стало, а здесь шумно! – хмыкнул Барма.

Пафнутий между тем облил рану из ковшика тёплой водой. Затем достал из своих обширных одежд маленькую бутылочку, и всё её содержимое вылил на рану, после чего обмотал её тряпками.

– Ну вот и всё, ложись на телегу, Постник. Барма, Игнатий, вы тоже садитесь. Игнатий, ты уж будь за кучера. Ну, прощевай, хозяин, ты уж тут посматривай1

Наконец тронулись. Бледный Яковлев лежал молча, изредка посматривал на монаха, всё о чём-то думал. Потом всё-таки спросил:

– Пафнутий, тебя каким ветром сюда занесло? Ведь если бы не вы, пришла бы наша с Ванькой погибель. А ведь я тебя сперва тоже за лихоимца принял. Думал, заодно ты с ними, – он устало замолк.

Монах озабоченно посмотрел на раненого:

– Ты много не разговаривай, слаб ещё, – потом усмехнулся и сказал, – Каким ветром? Каким ветром? Считай, Бог меня сюда направил. За тобой, дураком, присмотреть!

Он опять запустил руку в глубь своего обширного одеяния, вытащил маленький кулечек, затем набрал в ковшичек немного воды из бадьи, высыпал в ковшичек белый порошок из кулечка и всё хорошенько встряхнул.

– Пей! – сказал монах, протянув ковшик Яковлеву. Затем, придерживая голову, помог тому пить. – Не расплескивай питьё-то, на вес золота это зелье.

Когда подъехали к постоялому двору Алёны, Постник крепко спал. Его пришлось будить. Был он уже не такой бледный, встал довольно уверенно и домой дошёл сам.

Пафнутий отозвал Барму в сторонку:

– Вот, – сказал он и протянул Ивану два маленьких кулечка, – видел, как я это в воде разводил? Один – разведёшь и дашь Постнику перед сном, а второй также разведёшь и дашь завтра утром. А вот это мазь, – он дал небольшую баночку, – рану будешь смазывать утром и вечером. Всё понял?

Иван кивнул.

– Ладно, пойдём мы, больше у меня дел нет, как с вами возиться! – ворчливо сказал Пафнутий, призывно махнул Игнатию, и они отправились восвояси.

– Учитель! Что это ты дал раненому-то? – с интересом спросил Игнатий, когда они отошли от постоялого двора Алёны.

– Хм! А тебе-то что? Ну, антибиотик это.

– Интиботик это такая трава? Покажете мне травку эту? Уж больно хорошо лечит, и быстро опять же!

– Ишь ты, – улыбнулся Пафнутий, – А ведь правду сказал женишок Пелагеи, вы московские, действительно прыткие!

– Так покажете? – нетерпеливо снова спросил Игнатий.

– Как Бог даст! Там видно будет, – негромко ответил монах, а про себя подумал: да, быстро всё схватывают, этого не отнимешь! А вот я оплошал. Чуть не убили зодчих-то, я-то думал, что угроза им исходила от язычника этого, Истомы, за ним и следил. А вон как всё вышло.

Барма проснулся и с тревогой взглянул на лавку напротив. Как там Постник?

Яковлев же уже сидел, одетый и на вид вполне здоровый, правда, очень задумчивый.

– Ты чего так рано? Поспал бы ещё! – озабоченно спросил Иван, – Всем известно: сон лечит.

– Не спится мне что-то. Всё думы какие-то лезут в голову.

– У тебя что, болит где-нибудь? Болит, да? – встрепенулся Барма, – так надо…

– Ничего не надо! – жёстко прервал его Постник. – Душа у меня болит! Понял?

– Понял, понял. Чего тут непонятного-то, – ответил Барма, быстро вставая с лавки, – Только сначала – тело, а душу потом лечить будем.

Он подошёл к столу, повозился там с порошком монаха, затем протянул плошку с зельем Постнику:

– Пей!

Постник недовольно крякнул, но выпил.

Барма же между тем стянул рубаху с левого плеча друга и осмотрел рану.

– Хм! – он широко улыбнулся, – что за чудодейственные зелья у монаха. Почти всё прошло.

Он осторожно вмазал порцию мази в рану и поинтересовался:

– Больно?

– Нет, – хмуро ответил Постник.

– Слушай, может, сегодня на стройку не пойдёшь? Полежишь тут денёк, – обратился к другу Иван.

Яковлев молча натянул рубаху и пошёл к выходу.

И то верно, ‒ подумал про себя Иван, ‒ на стройке не до Пелагеи будет.

21. Конфуз англичанина

Карета Митрополита Макария уже выезжала с Красной площади, когда к ней быстро подошёл Василий Блаженный и постучал в дверцу кареты. Макарий выглянул из кареты:

– А, Василий, – приветливо сказал он и протянул грошик. ‒ На-ко, возьми.

Блаженный же, принимая милостыню, негромко сказал:

– Пьяной драки – нет, ранений нет, – и отошёл.

– Благослови тебя Бог! – перекрестил его в след ничего не понявший Макарий.

– Надо бы поучить этого блаженного почтению к Митрополиту, – недовольно выговорил отец Павел, сопровождающий Макария в поездке. ‒ Стучать в дверцу кареты митрополита, чтобы вымолить милостыню, – он укоризненно покачал головой.

– Нам ли проявлять гордыню, ‒ смиренно ответил Макарий, ‒ когда его сам царь почитает!

Отец Павел поджал губы и перевёл разговор на другое:

– Известно ли Вам, Владыка, что зодчие Яковлев и Барма устроили вчера пьяную драку?

– Пьяную драку? – не скрыл удивления Макарий, ‒ из-за чего и с кем?

– Я слышал, что из-за девушки, – осторожно ответил Павел, – вроде бы с её женихом. Думаю, всему виной их пристрастие к хмельному. При таком богоугодном деле и такой срам!!!

Лицо священника было как всегда благостно. Но подумалось митрополиту: уж не рад ли отец Павел? И тут вспомнились слова Василия: «Пьяной драки – нет, ранений – нет».

– Брат Федор, поворачивай к собору, к стройке! – решительно сказал Макарий кучеру и, уже обращаясь к отцу Павлу, добавил:

– Сейчас мы с ними поговорим. У них у самих всё и узнаем.

– Простите меня, Владыка, но приличествует ли Митрополиту общаться с пьяными? – нерешительно спросил отец Павел.

– Сын мой! – сурово ответил Митрополит, – Нам Богом нашим заповедовано душевно исцелять всех, в том числе и грешников.

Вылезая из кареты, Макарий с удивлением увидел английского посланника, идущего ему навстречу в компании ещё двух иноземцев.

– Вышли прогуляться, любезнейший посланник? – поинтересовался он у посла, ‒ Денёк сегодня прямо райский, располагает к прогулкам.

– Да, Владыка, ‒ вежливо ответил англичанин. ‒ И день хорош, и захотелось посмотреть на стройку собора. Об этом столько говорят.

«И я даже знаю, что говорят», – усмехнулся про себя Макарий, – что пьяные драки и кровавые побои творятся на этой стройке».

– Ну, что ж, идёмте, ‒ обратился он к англичанину, ‒ вместе и посмотрим.

Жизнь на стройке шла своим чередом: кое-где разгружались подводы с досками, видно было, что каменщики на втором этаже начали класть кирпичи. Но зодчих видно не было. Макарий заволновался: уж не ошибся ли Василий. Вот уж конфуз-то будет. И, глянув на посланника, подумал, а ведь он, скорее всего, на скандал и рассчитывает, для этого и на прогулку вышел.

– Благословите, Владыка! – послышалось от собора. Из ближайшего дверного проёма к ним торопливо направлялись Яковлев и Барма.

– Простите нас! – степенно сказал Постник. – Увидев вас, поспешали как могли, но мы были на втором этаже. Уточняли, где разместить переходы между церквями. Смотрели, как и что лучше сделать.

Во время его речи, митрополит внимательно смотрел на зодчих. «Что ж, – подумалось ему, – не вышло скандала». И Барма и Яковлев выглядели вполне здоровыми и трезвыми. Не то что кровавых ран, даже синяков на них не было. Да, скандала на этот раз не вышло, но надо быть начеку! Ох, не нравится кому-то наш собор!

– Благословляю вас и труды ваши! – сказал он друзьям, а затем, с улыбкой взглянув на отца Павла, спросил у Постника:

– Дошли до нас вести, что ты жениться собрался. Так ли это?

– Женитьба дело хорошее! Но других важных дел у нас столько, что до этого ещё далеко, – коротко улыбнувшись, ответил Яковлев.

– Милостивый Бог пока не дает возможности для женитьбы моему другу! – весело встрял Барма, – Собор на его иждивении, сам царь-батюшка нам его поручил. Пока собор не закончим, ни о чём другом думать не можем.

Посланник улыбнулся митрополиту:

– Вельми похвально! Паства ваша хорошо помнит о долге своем!

В это время мимо беседующих проехала телега, нагруженная глиняными горшками. Извозчик остановил лошадь, а подбежавшие мужики принялись ловко сгружать горшки на землю. Некоторое время англичане заинтересованно наблюдали за их работой, затем посланник обратился к друзьям:

– Что это означает? Зачем здесь горшки? Это ведь горшки? Я верно сказываю это московское слово?

Ответил Макарий:

– Совершенно верно, это горшки.

– О, ужели на строительство храма не хватает денег, и вы собираетесь торговать здесь горшками, чтобы их получить? Это так?

Макарий улыбнулся:

– Великий Государь не жалеет денег на строительство храма. А зачем здесь горшки, пусть ответят мастера, ‒ и он вопросительно взглянул на зодчих.

– Эти горшки будут использоваться как голосники, ‒ поклонившись, ответил Яковлев.

– Голосники? – недоумённо переспросил посланник.

– Отвечай разумно, чтобы мы поняли, ‒ сурово посмотрел на Постника митрополит.

– Слова священника в храме, должен услышать каждый прихожанин. Услышать без искажений, дабы неможно было их превратно понять. Сии голосники, вделанные в стены собора, послужат тому, что везде будет слышно громко и ясно, ‒ Постник опять поклонился и вопросительно взглянул на митрополита.

Тот довольно улыбнулся.

– Что ж, разумно, – тоже улыбнулся посланник. – Да, вельми, вельми разумно! И вельми интересно! Благодарю вас, владыка. Однако, нам пора! – и раскланявшись, англичане направились к торговым рядам.

– Ну, что ж, трудитесь, а нам тоже пора, – и митрополит пошёл к своей карете, изредка поглядывая на понурого отца Павла.

Тот вдруг остановился и громко воскликнул;

– Да не может того быть! Ножом, ножом его резали! Пусть он рубаху снимет! Да!

– Что это с тобой, брат Павел? – сурово обратился к нему Митрополит, – пристало ли духовному лицу так вопиять?

Отец Павел немного смутился, но продолжил, правда, уже тихо:

– Дрался вчера Яковлев, и рана у него есть, пусть он рубаху снимет.

– Хорошо, – смиренно сказал Макарий.

Они опять повернули к стройке, и снова подошли к зодчим.

– Дети мои, – обратился к друзьям митрополит, – давайте войдем в собор, – и первым направился ко входу в храм. Ничего не понимая, Барма и Постник переглянулись и отравились туда же. Все вошли в собор, помолчали, поглядели друг на друга.

– Сними рубаху, Яковлев! – помявшись, отрывисто приказал отец Павел.

Постник с недоумением посмотрел сначала на священника, затем на митрополита.

Митрополит улыбнулся и мягко молвил:

– Чадо моё, ублаготвори отца Павла, сними рубаху.

Постник рывком стянул через голову рубаху, оголив белое полное и сильное тело, и, смущённо посмотрел вокруг.

Отец Павел подошёл к нему слева и уставился на предплечье

– Что там? – поинтересовался Макарий.

– Ничего, царапина, – хмуро ответил священник.

– Давай поглядим, что за царапина, – Митрополит тоже подошёл к левой руке Яковлева.

Там было даже не царапина, а затянувшийся, почти исчезнувший, след от давнего довольно широкого пореза.

– Поведай нам, Постник, – улыбнулся Макарий, – когда ты поранил руку?

Яковлев глянул на свою руку и пожал плечами:

– Так кто ж его знает. Разве жизнь обходится без ссадин и ранений, особо, в нашем, строительном деле? Не обессудьте, Владыка, не помню.

– Ну, да! Разве все ссадины запомнишь, – опять улыбнулся митрополит. – Одевайся, и приступайте к работе, а мы пойдем. У нас дел тоже невпроворот.

Уже сидя в карете, митрополит сурово посмотрел на отца Павла:

– Сын мой! Не пристала духовному лицу страстность такая. Даже пороки людские надо обличать, помня о сане своём, без страсти. Дьявол коварен, маскируясь под борьбу с пороками, увлечёт тебя в свои тенета. Разумей это! Особо помни о долге своём перед царём и святой нашей церковью. Помни и о том, что храм сей поручен рачению не только зодчих, но и нашему с тобой. Великий царь хочет, чтобы воссияла эта церковь над Москвою и Россией, славя Господа нашего, прославляя победы Великого Царя и способствуя духовному очищению его подданных.

– Чудны дела твои, Господи! – негромко молвил Барма, наблюдая, как Митрополит и отец Павел покидают стройку, и, повернувшись к Яковлеву, спросил:

– Что молвишь обо всём этом?

– Мысли путаются. Пойдём-ка домой! Всё равно вместо работы какая-то дребедень в голову лезет.

– Пойдём! – согласился Иван, – артельным я работу задал. Показал, что и как. А мы с тобой сейчас не работники.

– Дядька Постник! – входящих в трактир зодчих радостным криком встретил Максимка, – Дядька Постник! Давай в шахматы играть!

– Люди с работы пришли, им поесть надо! – сурово одёрнула сына Алёна Петровна, – А тебя во дворе дрова дожидаются. Их в поленницу сложить надо.

Максимка понуро поплёлся во двор. Друзья же скинув шапки, сполоснув руки и лица под рукомойником, уселись за стол. Есть они действительно хотели. Оглядев еду, поставленную перед ними хозяйкой, Постник вдруг сказал:

– А поставь-ка нам, Алёна Петровна бутыль полугара! Душа выпить просит!

Хозяйка всполошено всплеснула руками:

– Господи! Да что же это? Да как же это?

– Ужель не догадываешься, свашенька наша? – угрюмо спросил Яковлев.

Барма с тревогой взглянул на друга, Постник раньше никогда в своих речах не насмешничал. «Крепко его забрало», – подумал он.

Хозяйка же молча повернулась и вышла из зала. Вскоре она вернулась с бутылью в руках, которую водрузила на стол друзей.

– Вот, березовица! Полугар только в царёвых кабаках подают! У меня его нет! Откуда?! Да и к лучшему это, выпив полугара мужики разум теряют, последнюю рубаху с себя снимают, голые потом по закоулкам валяются. Насмотрелась я! И вам такого не пожелаю.

Она отошла от стола и вернулась с тремя чарками, поставила их на стол и уселась за него сама:

– Послушай меня внимательно, Постник! Да, это я сосватала тебе Пелагею. И хорошей бы она была тебе женой, знаю я это! Только глупа она оказалась. Хоть и племяшка по братану она мне, и люблю я её, но глупа девка, ох, глупа. А меня ты прости. Я добра тебе желала! И её прости, чего уж! Какая ещё её доля ждет! А напиваться из-за этого не надо! Горько, но выпей, выдохни и забудь! У тебя ещё столько впереди! Может и обрадуешься ещё, что на Палаше не женился.

Она махнула рукой, взяла бутыль, налила в чарки березовицу. Подняла одну чарку:

– Ну, давай! Помни, как я сказала: выпей, выдохни и забудь! – после этого выпила свою чарку, взяла со стола бутыль и пошла вон из зала.

– Ох, мудра Алёна Петровна! – с уважением сказал Барма, поставив пустую чарку на стол. – Слышал, что умный человек сказал? Так что, давай завязывай свою тоску в узелок, ешь и пойдем наверх спать, завтра нам работать и работать.

Постник, державший чарку на весу, наконец, выпил, вздохнул, и принялся за еду.

– Мнится мне, – помолчав, продолжил Иван, – что пока мы собор не достроим, не быть нам обоим женатыми.

– Мнится ему! – презрительно ответил Постник, бросая на стол ложку, затем встал,– Пошли! Наелся я.

Когда друзья стали укладываться спать, Иван стянул с себя рубаху, посмотрел на грудь и вдруг громко расхохотался.

– Ты чего это? – удивился Постник, – никак охмелел с одной-то чарки?

– Да ты посмотри на меня! – заливался смехом Барма, – не с того им рубаху-то надо было снимать. Ох, не с того!

Постник глянул на друга, его грудь была разукрашена синяками и кровоподтеками.

– Олексейка постарался? – зло спросил он.

– Его, его работа. Здоров оказался. Хорошо, что ни лицо, ни рук не задел. А то была бы у иноземцев потеха. Они, чую я, опозорить нас хотели. Для этого и приходили. Кто-то им сообщил о драке-то.

– Тьфу на них на всех! А ты, знаешь что, смажь-ка свои синяки оставшейся мазью Пафнутия. Мне-то она уже без надобности, а тебе в самый раз. А с Алексейкой этим я ещё встречусь на тесной тропке.

– Да ты что, друг! – забеспокоился Барма, – забудь, забудь о нём. У нас с тобой храм есть, о нём вся забота наша. А этот дурень сам где-нибудь себе голову свернёт.

– Верно ты толкуешь, а всё равно гложет меня тоска-кручина.

– Завтра на стройку пойдём, легче станет, – с сочувствием ответил Иван, – работа, говорят, от всего лечит, от тоски тоже.

22. Перекресток времен

Истома вошел в избу, сбросил шапку и тяжело уселся на лавку:

– Всё, похоронили Ваську, колдуна этого! Помер, а туда ему и дорога.

– Дядя Истома! – робко сказала Агафья, – Василий Блаженный – не колдун, он божий человек! Зачем вы так сказываете?

Истома крякнул про себя, опять он девку не заметил. Сколько раз Авдотья просила его не болтать лишнего при Агафье, вот и сейчас смотрит на него сурово.

– Ну да, божий, – примирительно сказал он. – Как иначе, если сам царь его гроб нёс. Я там во дворе торбу оставил. Ты, Агаша, пойди и занеси. – обратился он к девушке.

– Не смотри на меня так, – сказал он жене, когда Агафья вышла, – Сам знаю, что сглупил, но не заметил я её. Что уж!

– Сколь раз тебя просить: помни, что у нас Агафья живёт, она человек православный, помни об этом. Напугаешь девку, уйдёт она от нас, не вынесу я этого, – горько сказала Авдотья.

– Да что уж, мне и самому не хочется, чтобы она ушла, – ответил Истома. Посмотрел на пригорюнившуюся жену, и с несвойственной ему мягкостью добавил, – поберегусь.

– Ты только взгляни, как красиво всё получается, – с улыбкой обратился к другу Иван, оторвавшись от рисунка на бересте, над которым корпел весь день, водя по нему углем.

Постник подошёл к столу и с интересом посмотрел на рисунок друга:

– Это что у тебя – второй этаж? Переходы между церквями?

– Угу!

– Затейливо! Храм Покрова в центре, а вокруг него остальные церкви, будто, хоровод водят. А ещё, вроде как на карусель похоже.

– Хм, а ведь верно, похоже. А мне чудилось, что переходы между церквями напоминают лабиринт. Я как-то в книге видел. Давно, когда ещё при монастыре жил.

– Вот как, лабиринт? Ну что ж, может быть. Я сам-то лабиринтов не видел, а вот слышал, когда в Новгороде работал, что в Студеном море, на Соловецких островах есть лабиринты выложенные камнями. Кто сделал? Вроде как древний народ. А для чего – не знамо.

– Эх, посмотреть бы!

– Да, я бы тоже хотел! Но нам о другом думать надо.

– Да, садись. Вместе посмотрим, что и как тут надо сделать. Кое-что, мнится мне, надо исправить.

И оба, склонившись над рисунком, принялись горячо обсуждать предстоящую работу.

Монах Пафнутий, сидя за столом у окна, писал что-то, старательно водя пером по небольшому листу пергамента. Закончил и, скривившись, посмотрел на то, что у него получилось:

– Мда, чрезвычайно неудобная вещь эта ваша писанина! А ничего не поделаешь, по- другому нельзя!

Игнатий стоявший у другого окна и с интересом наблюдавший как усаживается в сани семейство купца из соседнего подворья, при этих словах быстро повернулся к монаху и спросил:

– А ты умеешь по-другому, учитель? Как это по-другому?

Пафнутий вздохнул:

–Это нельзя объяснить словами, это можно только показать.

– Ну и покажи!

– Не могу! И не спрашивай, почему? Не могу и всё!

Игнатий подошёл столу, уселся на лавку и, искательно глядя на монаха, заговорил:

– А вот ты как-то посулил мне рассказать, почему вы малолетнего Барму из семьи увели. Посулил и не сделал! Расскажи, а, учитель!

– Расскажи-расскажи! Хорошо, слушай: мы хотели, чтобы он этот собор смог построил! Теперь понял?

– Нет, учитель, – обескуражено ответил Игнатий. ‒ Что, собор только сироты могут строить? Почему? Да и Постник-то ведь не сирота.

Глядя на своего помощника, монах чуть не засмеялся: высокий, широкоплечий мужик выглядел совершенно по-детски растерянным.

– Не в том дело.

– А в чём?

– Долгая история. Ну, ладно, слушай! Барма родом из Новгорода. Отец его из скоморохов. А в то время как раз начались гонения на них, прижимать скоморохов стали. А отец человек вольный, не понравилось ему это. И решил он с семьёй своей уйти из Новгорода дальше на север, аж к Студёному морю. Решил, что уж там-то их никто не найдёт и указывать не будет, – Пафнутий замолк.

– Ну-ну! – нетерпеливо подтолкнул рассказчика слушатель.

– Что, ну? Жалко было, если такой редкий талант, а мы знали, что Барма очень талантлив, затеряется, пропадёт. Увезли бы парня в глухомань северную, где бы он там зодчеству обучился? Да он бы даже о ремесле таком не знал. Ну, избы умел бы строить, так это и так каждый мужик может. А тут – собор! Да ещё какой!

– Так ведь он мог вырасти и потом уйти в тот же Новгород и выучиться зодчеству.

– Мог, да только оттуда до Новгорода долгий путь. В такой путь пускаются, когда у тебя заветная мечта есть. А какая у парня из глухого места может быть мечта о зодчестве? Он не то что соборов, даже палат каменных не видал. А чего не видишь, того не разумеешь! А мог бы и вообще сгинуть там, в лесах северных, и следов бы его не нашли. Так что да, пришлось обречь Барму на сиротство, зато смотри, какой собор строится: ведь чудо, а не собор. Уж ты мне поверь! – монах даже разгорячился и вроде как старался оправдаться.

– Да я верю. Но как помыслю, что мальчонке пришлось без семьи при монастыре жить, так жаль меня берёт.

Пафнутий усмехнулся:

– А знаешь, через много-много лет в нашем Отечестве появилась такая поговорка: искусство требует жертв.

– Кто этот сскуств? И зачем ему жертвы? – удивился Игнатий.

Монах крякнул:

– Кхм, ладно забудь! Это просто значит, что за всё хорошее в жизни приходится платить! Талант даром не даётся! Горько, но это так!

– Да уж, приходится! – со вздохом согласился Игнатий, помолчал и снова с интересом спросил, – а что, учитель, в то время на всей Руси только один такой смышленый мальчонка был? Поближе к Москве, что никого не было? Или вы там у себя не всё можете знать?

«Ишь ты, – усмехнулся про себя Пафнутий. – Смекалист мужик. Шустры московиты, ох, шустры!». А Игнатию ответил:

– Что ж, были и другие талантливые ребятишки. Но Барма был, пожалуй, самый лучший. Интересно, что были два очень способных мальчишки. Причем недалеко от Москвы с родителями жили, так что сиротить их не пришлось. Но они-то как раз никакого интереса к зодчеству, когда подросли, не проявили. Сейчас они совсем другими делами заняты. Вот так-то!

Игнатий задумался, почесал затылок и хитро глянул на монаха:

– Что ж, выходит их дар втуне пропал?

Пафнутий рассмеялся:

– Запомни, друг мой, дар никогда втуне не пропадает! Примерно лет через двести, точнее сейчас не могу подсчитать, появятся в роду этих отроков замечательные зодчие. Судьба их сложится по-разному, но талант проявится.

– И кто же это? Какого они рода?

– Да на что тебе, Игнатий? Ты же знаешь, не могу я рассказывать о будущем. И так лишнее тебе наговорил.

– Знаю, ну, Бог с тобой! – махнул рукой мужик.

А Пафнутий вздохнул и подумал: да появятся в Москве два славных архитектора, потомки этих мальчишек: Матвей Казаков и Василий Баженов и непростой будет их судьба. Хотя бывает ли у талантов простая судьба?

–А вот всё-таки не всё мне понятно, с Бармой-то, – снова начал Игнатий.

– Ну, что ещё? – устало откликнулся монах, – уж сколько мы с тобой об этом переговорили.

– Да вот, а с матушкой-то Бармы как же?

– Что ещё с матушкой? – не понял Пафнутий.

– Так горе-то какое у матери: сын потерялся! Всю жизнь, небось, себя корила, что не уберегла чадушко-то своё. Матушку-то вам не жаль было?

– Что ж, тут ты прав, матушку, конечно, жаль. И мы об этом подумали. Открою тебе правду, не сразу подумали, только через год. Виноват я, извелась Матрёна за этот год. Ну потом уж позаботились мы, тогда сон ей приснился. И в этом сне отрок Иван, сын её, сидел на лавочке чистенький и ухоженный и говорил: «Матушка, перестань кручиниться, я у добрых людей. Бог даст, свидимся мы ещё с тобой». Бросилась она в церковь, к батюшке. И тот её обнадёжил: «Неспроста этот сон. Ангел тебе его послал, чтобы успокоить. Жив твой сын, и он у добрых людей». Понятно, что тоска по сыну осталась, но хоть страх за него стал не такой острый. И всё об этом, всё! Теперь же, теперь давай к делу.

Он взял со стола кусок пергамента, на котором недавно с таким трудом что-то написал.

– Вот, отнесёшь это Митрополиту, передашь с поклоном заодно с подношением двух кадок меда от нашего монастыря. Мёд можешь передать келарю, а пергамент вручи в собственные руки Владыки. Ежели кто спросит, скажешь, что это проповедь настоятеля нашего монастыря по случаю празднования взятия Казани. Де отец-настоятель благословления у Владыки просит. Всё понял? Ну, с Богом!

23. Преображение

«Где же Барма?» – Постник оглядывал стройку в поисках друга. Подойдя к собору с закатной стороны солнца, он увидел его наверху, на втором этаже, там, где каменщики начинали класть горизонтальное перекрытие. Барма тоже увидел Яковлева и призывно махнул ему рукой:

– Поднимись сюда Постник, дело есть.

Наверху Постник застал Барму стоящим рядом с Терёхой, артельным каменщиков. Дюжий, кряжистый мужик, что-то виновато говорил Барме. Яковлев подошёл ближе. Терёха повернулся к нему:

– Я и тебе, мастер, молвлю то же самое. Срамно мне и горько, а только не хочу грех на душу брать. Лучше не нам, а Тимохиной артели тут потолок класть. Хоть и показал я ребятам своим как надо делать, а всё сноровки у них нет. Сноровка-то, вишь, с навыком приходит. Оно, верно, что здесь сноровку-то ребята заимеют. Но ведь, не ровён час, обучаясь, что-то плохо или неверно сделают. Нет, меняйте нас, мастера! – и опять громко повторил, перекрестившись. – Не хочу грех на душу брать!

– Хорошо, Терёха, идите пока. Другое дело вам будет,– устало махнул рукой Барма, а когда артельный отошёл, сказал другу:

– Не угадали мы с тобой, эти каменщики не могут такие перекрытия класть.

– Ну что ж, пусть Тимоха с ребятами кладет, – тоже устало ответил Постник, – сам-то Терёха мастеровит, всё может, а вот ребята его подкачали. Хорошо, что совестливый Терёха-то, сам об этом поведал. Тут ведь такое дело – храм какой! Не дай Бог что-то рухнет!

– Типун тебе на язык! – рассердился Иван, – ничего не рухнет! Сейчас Тимоха с ребятами придёт, они всё как надо сделают. Я знаю, я их в деле видел.

На всякий случай Постник решил сам посмотреть, как работают каменщики Тимохи.

Ну что сказать, мужики работали основательно. Неторопливо брали кирпич, с проделанным в нём круглым отверстием ловко продевали сквозь него металлическую скрепку и связывали с соседним, уже уложенным кирпичом. И так раз за разом.

К Яковлеву подошёл Тимоха:

– Не волнуйся, мастер! Всё сделаем как надо. Мы такую работу уже делали. Клали в Пскове палаты каменные. Праправнуки наши будут в этом храме молиться. А если нарочно не порушат, то и праправнуки праправнуков.

– Оборони Господь от такого! – перекрестился Постник. – Кто же на Руси христианский храм порушит!

– Верно! – согласился Тимоха, – тогда, выходит, до скончания века продержится наша работа.

Постник перебирал во дворе жерди для того, чтобы сложить из них в уменьшенном виде свой собор. Они с Бармой сначала строительства приноровились так делать, чтобы не ошибиться в работе.

– Ну что. набрал жердей? – крикнул Иван, выходя из дверей постоялого двора.

– Угу! Давай зачинать, – ответил Постник. Потом, глянув на друга, вдруг отбросил жердь, которую держал в руках. – Нет, давай немного погодя, мне с тобой потолковать надо. Пойдем в избу, – и пошёл к дому.

Удивлённый друг поспешил за ним. Поднялись в свою горницу, уселись на лавки друг напротив друга. Барма вопросительно уставился на Постника, а тот молчал.

– О чём толковать будем? – не выдержал Иван.

Постник как будто заробел, помялся, но всё-таки сказал:

– Ты разумеешь, что нравишься Агафье?

– Вот те и на! – буркнул в ответ Барма. – Ты-то откуда о том ведаешь?

Постник поморщился:

– Авдотья мне намедни сказывала. Переживает она за девку-то. Говорит, прямо расцветает Агафья-то, когда Иван приходит. Так и как иначе, девка в самой поре, а Иван парень и видный, и весёлый, и добрый! Да и мастерство при нём. Как тут девке устоять?… Ну, так что молвишь мне?

– Ничего Авдотья не путает? – с надеждой спросил Барма.

– Да что Авдотья, я и сам не слепой!

– Вон оно что, – вздохнул Иван, – все всё видят и всё разумеют.

– Ага, значит, и ты всё разумеешь, – хмыкнул Яковлев, – А что делать-то будешь? Девка-то хорошая, права Авдотья. Жалко её. Некрасовита она, конечно. Так может и ладно? С лица не воду пить.

– Не о том ты. Да я ведь её вроде как сестрицей почитал, ни о чём другом и не помышлял никогда.

– Да, дела. А что делать-то, Ванька?

– Не знаю я! – сердито ответил Барма, схватившись руками за голову, – что я разумею в таких делах? Я соборы строить могу. А в этих делах ничего не разумею! Слушай, Постник, а может, ты поговоришь с ней, разъяснишь ей всё?

– А ты почему порешил, что я в таких делах более твоего разумею? – тоже сердито ответил Яковлев, – и что я ей разъяснить-то смогу, а?

– Ну, поведай ей, что я почитаю её за младшую сестрицу. Что ей надобно забыть обо мне, так как человек я шебутной и совершенно для женатой жизни непригодный. Ты у нас мужик степенный, она тебе поверит.

– Слушай, – Яковлев вдруг широко улыбнулся, – а может, тебе жениться на Агафье-то? А?

– Тьфу, на тебя! – Иван вскочил с лавки и быстро забегал по горнице, ‒ у тебя не получилось, так задумал меня охомутать!

– Ладно, ладно, выполню я твою просьбу, ‒ успокоил взъерошенного друга Постник, – Что уж из этого выйдет, не знаю. Для такого дела не я нужен.

– Вот и ладно! – успокоившийся Барма снова уселся на лавку. ‒ Ты тут лучше всего подходишь. На тебя вся надёжа!

В сенях Яковлева встретила Авдотья.

– Как поживаете, хозяюшка? – поклонился Постник, – мне с Агафьей потолковать надо, Иван о том просил.

– Поняла, поняла, – откликнулась хозяйка, – иди в избу, там она. А я пока во двор пойду, поработаю. Мешать вам не буду. Иди с Богом!

Девушка сидела за столом как-то сжавшись, будто, ждала чего-то, будто, понимала, что сейчас произойдет. Когда Яковлев подошёл и сел на лавку рядом с ней, она на него даже не взглянула.

– Агаша! – мягко сказал Постник, ласково глядя на девушку, – я потолковать с тобой хочу. Послушай меня, милая.

Агафья опустила голову. Постнику была видна только правая её щека, пылавшая алым цветом.

– Господи! – воззвал про себя Яковлев, – тяжко мне! Научи меня, что и как молвить сейчас! – вздохнул, и ласково спросил:

– Агаша, ты любишь Ивана? – и поперхнулся, подумав: Куда это меня понесло? Так ли надо вести этот разговор?

Девушка, всё также опустив голову, молчала.

Ну, вот – подумал Постник, ‒ И поговорили! Дубина ты, дубина!

Агафья подняла голову, посмотрела на Яковлева и негромко, но ясно сказала:

– Да, дядя Постник, люблю, ‒ и вдруг, вся подалась к Постнику, прижав руки к груди:

– Только пусть он не мучится, не страдает. Мне от него ничего не надобно. Я его просто так люблю. Мне уже то радостно, что он на этом свете есть, а уж видеть его счастье такое, какого у меня никогда в жизни не бывало!

Яковлев, совершенно не ожидавший ничего подобного, оторопело глядел на Агафью. А она между тем продолжила:

– Так и передайте господину моему Ивану Барме, что любовь моя его не обеспокоит, всё будет так, как и было, ничего не изменится. – Тут она выпрямилась и гордо посмотрела на Постника.

«Ну, почему так, ‒ мучительно думал Яковлев, ‒ что же это: такая любовь, а Ивану её не надо! А, впрочем, чего дивиться-то, вон ты тоже со всей своей любовью Пелагее оказался не нужен!». Сердце кольнуло, как будто кто-то тронул его иголкой. «А любил ли ты так Пелагею-то? ‒ вкралась откуда-то ехидная мыслишка. ‒ Конечно, нравилась она тебе, девка ладная, да и семейного тепла хотелось, своего угла в этом бесприютном мире. Всё это так, но такого горения, такой жертвенности, как у Агафьи, не было. Может, это и почувствовала Пелагея-то, может, поэтому и отказала? А нужен ли такой пыл в семейной жизни? Господи! – воззвал про себя Яковлев. – Да кто вообще кроме тебя знает, что и когда нужно в этой жизни?! – в сердце опять кольнуло.

Девушка всё так же гордо продолжала смотреть на Постника.

«Ишь ты, – подумал он, легонько потирая рукой сердце, и глядя на её зарумянившееся лицо, на котором сверкали два тёмных глаза, – а ведь она вроде как похорошела. Не зря говорят, что любовь красит!»

– Хорошо, Агаша, я передам. А время покажет, куда жизнь поведет. Иди, милая! – и, глядя в след удаляющейся девушке, перекрестился. – Храни тебя Бог!

– Ну что? – бросилась к вышедшему из избы Яковлеву Авдотья.

– Что, что! – измученно ответил Постник, – подождём пока. Любит она его. Но нам с Иваном ни о чём таком до возведения собора и помыслить нельзя. Вишь, я вот хотел жениться. Ну, и что вышло? Так что, подождём! А там – как Бог даст!

24. Время и место

Игнатий потоптался около назначенного места, походил взад-вперёд, затем присел на старый уже трухлявый пень и стал поглядывать по сторонам. «Что ж, подождём. Хотя верно сказывают, – усмехнулся он про себя, – хуже нет ждать, да догонять ». Он вздохнул, а мысли его текли дальше: «Как же мудрёно-то всё, Господи! Вот я сейчас должен встретить иноземца, а иноземец этот – супротивник моей Отчизны, лазутчик, выведывающий тайны наши, выискивающий слабости наши. Дабы выведав всё – нас же и сокрушить. А я, вместо того, чтобы стрельцов кликать, дабы в пыточную его уволокли, должен ему лучший путь на север, в Двинскую землю указать»

– О-хо-хо! – опять вздохнул мужик: «Учитель говорит, мол, если этого схватим, англичане другого направят. А пока ещё его найдём, он уже и всё выглядит и худого наделает. А этот нам известен, ему и соврём при случае, и узнать как-то его намерения должны, а там и упредить сможем. Хм! Учитель умён, а по мне, так лучше в пыточную. Надёжнее. Ну, не моя это забота. Учителю виднее. Скорей бы уж шёл англичанин-то. дома работа дожидается. Вот ведь, когда сказывался шорником, то и помыслить не мог, что заказами завалят. А вон как вышло, не успеваю заказы выполнять». Тут он встрепенулся. В лесу явно слышались чьи-то шаги. Игнатий встал и подошёл ближе к дубу, близ которого была назначена встреча. Могучий ствол его в 2 аршинах от земли почему-то расщеплялся на три более тонких ствола. Из-за этой своей особинки дуб и был выбран для встречи.

На этот раз иноземец был одет не монахом, а в одежду английского купца:

– Каково здоровьице ваше? – поприветствовал он Игнатия на московский манер.

– Благодарствую, – поклонился Игнатий. – Ну что же, ваша милость, трогаемся в путь? Я провожу вас.

– Нет, нет, этого не надо. Я поеду прямо из Москвы – с царским указом к тамошнему воеводе. Ты только передай мне послание моего друга Пафнутия.

– Послание-то вот, ‒ Игнатий запустил руку в карман армяка, вынул аккуратно свёрнутый небольшой пергамент и вручил его купцу. Пока тот прятал это послание куда-то внутрь своего камзола, Игнатий в некоторой растерянности смотрел на мешок, который держал в руке. Мешок был довольно объёмный, но легкий. Встряхнув мешок пару раз, мужик обратился к иноземцу:

– У меня до вашей милости передача тут вот, ‒ он опять тряхнул мешком.

– Что-то ещё? – недовольно спросил англичанин, тщательно застёгивая свой камзол.

– Хозяин велел передать вам подарок.

– Какой подарок? – купец, наконец, оторвал взгляд от своей одежды и удивлённо посмотрел на Игнатия.

– Да вот он, ‒ ответил тот и протянул мешок.

– Что это? – раздражённо спросил англичанин, подумав про себя, что московиты вполне могут подсунуть какую-нибудь гадость. С этого Пафнутия станется, тёмная лошадка!

– Хозяин сказал, здесь ферязь, подбитая мехом – одежда для зимы. Чтобы не замёрзнуть. Вы ж в Двинские земли, к северу, значит, поедете. Ну вот, там зимы-то лютые бывают.

Купец взял мешок:

– Что ж, передай моему другу, что я благодарен. Прощай же! – повернулся и быстро пошёл в ту же сторону, откуда вышел. Шёл быстро, уверенно.

«Ишь ты, – рассердился Игнатий, – в нашем лесу как у себя дома шастает. Всё, видать, выведал. Ох, опасный человек! Хм, а не проследить ли мне за ним? Учитель такого не сказывал, но ничто, всё равно прогуляюсь за иноземцем».

Он ещё немного помедлил, потом встал и двинулся в путь.

В этом же лесу, но ближе к Москве, у большого озера, окружённого ивняком, Постник и Барма в это время раскладывали свои рыбачьи принадлежности.

– Вот ты мне скажи, – усмехнулся Барма, – если ты никогда не рыбачил, на кой ляд мы сюда притащились? Я вот даже не знаю, что со всеми этими штуками делать.

– Эко дело – не знаешь! Удивил. Понятно, что ты не рыбак. Сейчас нам Истома всё расскажет и покажет. Он у нас рыбак. Да, Истома? – Яковлев огляделся по сторонам, – А где же он, куда подевался?

– Вроде тут был.

– Да тут я, тут, – вышел из-за куста Истома, – Вы пока здесь посидите. А я пойду, осмотрюсь, место получше поищу.

– А здесь-то чем плохо? – удивился Барма.

– Может и неплохо, а только всегда надо иметь в загашнике что-нибудь про запас. Ну, я пошёл.

Он отошёл к ближним кустам, присел там и стал быстро собирать какие-то свои вещи.

– А нам-то что делать? – воскликнул Барма.

– А мы с тобой посидим, на красоту вокруг посмотрим: вон рядом озеро, вокруг лес. Разве плохо? – отозвался Яковлев.

– А ведь ты прав, Постник, – улыбнулся Иван, – хорошо вокруг. Это когда же я в лесу последний раз был, вот так праздно, без дела? Не упомню.

Постник прилег на траву и, заслонив рукой глаза от солнца, ответил:

– Ну вот и посиди, погляди, наберись сил у матушки-природы. Ты последние дни какой-то смурной ходишь, на себя не похожий!

Барма присел рядом с Яковлевым и вздохнул:

– Да я сам на себя дивлюсь. Всегда у меня на душе все ясно и спокойно было, а тут как будто что-то давит на душу мою. Предчувствие что ли?

– Вот тебе и раз! – удивился друг, – да что за предчувствие-то? Ты же всегда, что ни случись, только похохатывал. Что с тобой?

– Я слыхал, будто некоторые люди чуют заранее смерть свою. Вот я и мыслю, может, помру скоро. Может смерть-то где-то рядышком поджидает меня? А, Постник?

– Ты сбрендил что ли?! – Яковлев от неожиданности даже подскочил с травы.

– Может и сбрендил, кто знает? Сон мне на днях приснился. И в этом сне покойный Василий Блаженный подходит ко мне и спрашивает: «Ты камень-то не забыл положить?»

– Какой камень? – оторопел Постник.

– Хм, вот и я так же его спросил, – усмехнулся Барма, – А он чего-то закручинился, ответил: «Забыл, значит. Охо-хо, что же будет?» – и ушёл восвояси.

При этих словах сидевший за кустами Истома, прислушивавшийся к их беседе, крякнул про себя и растерянно посмотрел сквозь куст на друзей. Затем решительно встал и неслышно пошёл в обход озера.

– А мне после этого сна что-то тоскливо стало. Я, было, подумал, мало ли что снится, скоро пройдет это. И вот который день уже, а всё тоска не проходит. Ну вот, – развел руками Иван.

– Про какой камень тебя Блаженный-то спрашивал? И куда его надо положить?

– Откуда ж мне знать? Во сне что угодно можно спросить? Ведь так?

– Может и так, – неопределённо протянул друг, – сон – дело тёмное. Но подумай, может он при жизни с тобой какой-нибудь разговор о камне вёл?

– Ну что ты болтаешь, я с Блаженным и разговоров-то не вёл. Какие у меня с ним дела могли быть? Милостыню разве подавал.

– Ну-тка, – оживился Яковлев, – а тут-то он тебе ничего не говорил?

– Да когда? – рассердился Иван.

– Да вот когда ты милостыню ему давал? Блаженный же говорливый был?

– Слушай, оторопел Барма, – а ведь и впрямь что-то он мне молвил, когда я первый раз его увидел. Что же? А что-то про церковь. Постой, постой! Вроде как: церковь твоя стоять будет долго, веками что ли? Ну, и что это? – Иван растерянно посмотрел на друга.

– Ха! – вдруг воскликнул Постник, – не веками, нет, А вот так: церковь твоя в веках стоять будет! Помнишь, ты мне тогда поведал разговор ваш?

– Да, вспомнил, ты тогда с Тимохой стоял. Тимоха ещё сказал тогда, что Блаженный правду видит, и потому церковь наша действительно простоит долго.

– Ну?

– Что ну?

– А про камень-то что Василий сказал?

– Ничего! Про камень ничего, понял? Он тогда сказал так: церковь твоя в веках стоять будет, только… Погоди, что только? – Барма помолчал и вдруг продолжил, – только ты камень в подпол закопай, – тут Барма хмыкнул и закончил, – поглубже закопай. Что, теперь всё стало понятно?

– М-да, ничего непонятно! Тут ты прав.

Некоторое время они молча смотрели на гладь озера. Потом Яковлев встал, обошёл несколько раз вокруг Бармы. Присел напротив друга и, серьёзно глядя ему в глаза, сказал:

– Чего мы будем гадать? Ты у него самого спроси.

– У Василия, что ли? – прошептал Барма, не отводя глаз, – так ведь он умер, ты что, Постник?

– Он же тебе приснился. Когда приснится ещё, ты у него и спроси.

– Вдруг больше не приснится?

Яковлев снова прилег на траву, хмуро посмотрел на друга и буркнул:

– А ты помолись, попроси Блаженного присниться. А там уж и спроси.

– А что? – воодушевился Барма. – пожалуй. Может это и выход. Уф, у меня даже на душе полегчало. Спасибо тебе. Постник.

– Надо было сразу со мной посоветоваться, а не ходить целую седмицу как в воду опущенным. Надо же выдумал: смерть он свою чует. Балда! Слыхал ведь: одна голова хорошо, а две – лучше.

Тут Барма рассмеялся. Как с облегчением отметил про себя Яковлев, рассмеялся обычным ванькиным смехом: громко, заливисто.

Истома же в это время неторопливо шёл по лесу вокруг озера, примечая удобные места для установки верши (ловушки) для снетка. Его опытный глаз быстро находил подходящие места для ловли острогой. Но всё это он делал мимоходом, мысли его были заняты другим. Подслушанная беседа зодчих взбудоражила его память. Он усиленно пытался вспомнить один свой разговор с великим волхвом. Незадолго до своей кончины Радомир, сидя на берёзовом пне около своего домика, вдруг сказал ему, хмуро глядя по сторонам:

– Стар я стал, Истома. От этого никуда не деться. Всё может случиться.

– Владыка, ты ещё полон сил, – нерешительно ответил Истома, ‒ он растерялся, услышав такие речи от жреца.

– Я смерти не боюсь, – слова прозвучали неожиданно кротко, – смерть – продолжение жизни. Я страшусь, что дело свое, то дело, ради которого и пришёл сюда с североморья, я не сделал. И грех мой, моя самонадеянность, что не подготовил я смену себе. Что ж, Истома, придётся тебе это сделать.

– Да что делать-то, Владыка? – испуганно спросил тогда он.

– Я принёс с нашей прародины камень. Это камень надо закопать в основание храма, не простого храма. Надо выбрать храм важный для всего нашего народа, в котором сосредоточены и вера его, и упования, и радость. Но почувствовать тот ли это храм можно только душой.

– А зачем это надо, Владыка?

– Ох, горе мне, горе! – вскрикнул жрец, – Оставить такое дело непосвящённому, неготовому человеку, – он затих, обхватил голову руками и долго сидел так неподвижно. До тех пор пока Истома, замерший рядом с ним, вдруг не чихнул.

Тут волхв очнулся и глянул на испуганного Истому:

– Непростой будет беседа наша, пойдём в жилище.

В жилище, сидя на лавке напротив Истомы, долго молчал и наконец, начал:

– Многое ты не поймёшь. Нет у меня времени всё тебе растолковать, так как надо бы.

Просто слушай, а потом сделай, как я скажу.

Ну так вот: народ наш пришёл в эти земли издалека, сначала жили мы совсем в другой стороне. Оттуда пришлось уйти. Страшное это было время. Но народ наш не пропал. Долгое время жили мы в других местах, совсем далёких. Что же, и оттуда мы ушли. Такова видать была наша судьба. Но пропасть совсем нам не дано. А потом стали люди наши жить в тех землях, которые зовутся сейчас Новгородскими, Киевскими, Владимирскими, Тверскими и другими. Много земель освоили, велик наш народ. Вот теперь и Московские земли обжили. Был там, на нашей прародине, большой камень. У камня этого много названий. Я назову тебе одно из них – Алатырь-камень. В стародавние, совсем древние времена он заповедован нам высшими силами. Этот камень защищал наш народ от уничтожения. Во время беды, когда покидали все отчий край, его надёжно спрятали. Когда же народ, вынужденный покинуть свою родину, расселился по разным землям и освоился там, решено было отбить от камня несколько кусков и отправить с ними ходоков в обжитые земли. Дабы надёжнее защитить народ от исчезновения и со временем дать возможность снова всем соединиться. Такова великая сила камня.

Мне дано было задание: вложить кусок алатырь-камня в избранный мной храм, дабы защитить люд московский и дать со временем возможность собрать вокруг себя великий народ воедино. Не сделал я этого. Может, слишком привередлив был, только ни разу не дрогнуло сердце моё при виде церквей, соборов и храмов московских. Что ж, если я до смерти своей не сделаю этого, твоя это будет забота. Вот что, Истома, когда помру я, загляни в схрон мой, если там не увидишь камня, значит, я дело своё сделал, и ты от забот свободен. Если же камень в схроне, не взыщи, твоя работа его пристроить, – волхв хмуро посмотрел из под кустистых бровей на собеседника и усмехнулся, – не тужи, брат, я не собираюсь завтра помирать, может ещё поживу. Ну а ты возьми-ка вот это, – он протянул Истоме свернутую в трубочку берёсту, ‒ здесь я нацарапал для тебя указания, как найти схрон. Смотри, не потеряй! Ну всё, иди.

Это разговор долго не выходил из головы Истомы. Он был страшно напуган ответственностью, возложенной на него верховным волхвом. Тем более, что из всего их туманного разговора, Истома так и не понял, как же это задание выполнить. Всё было не понятно. Но верховный, хвала богам! – не умирал. Тревога начала угасать и со временем совсем сошла на нет. Так что, когда Истома обнаружил жреца мёртвым, поглощенный страшным горем, он даже не вспомнил об этом разговоре. Как, впрочем, и потом. Ни разу не вспомнил. Да уж! – горько подумал Истома, – Хороший я исполнитель воли Радомира. Он вспомнил о камне только сейчас, непроизвольно прислушиваясь к беседе Бармы и Постника. Противоречивые мысли раздирали голову мужика. Он не мог понять, какой камень Блаженный имел в виду. Неужели тот же самый, что и Волхв? Быть того не может! Или может? Да нет, мыслимо ли класть камень, принесённый поклонниками Сварога в христианский храм? Так ведь и волхв говорил о христианских храмах, разве нет? Других-то в Москве нет. О, боги! Что за ношу вы на меня взвалили?! – Истома чуть не взвыл, но вдруг услышал чьи-то голоса. Он быстро спрятался за ствол толстого дуба, постоял, затем осторожно выглянув из-за дерева. У кустов ивняка, росших вокруг воды, стояли двое. Один высокий, худой, в одежде заморского купца, второй – среднего роста в странном блестящем, обтягивающем сером костюме, с непокрытой головой. Его длинные каштановые волосы рассыпались по плечам.

«Ишь, волосья-то распустил, ‒ не одобрил Истома, ‒ да и одёжа – одно непотребство. Тьфу! Немчины, что ли?».

Мужчины заговорили. Истома навострил уши, только ничего не понял. Разговор шёл на заморском языке. «Точно, немчины», – подумал мужик. Прислушиваясь к разговору, он вдруг понял, что где-то слышал один голос. Точно, купец говорил непонятно, но знакомым голосом. «Ах ты, стервец, – выругался про себя Истома, а ведь я тебя видел. Это же ты в святилище наше приходил, когда я волхва – то похоронил. Только ты тогда в монашеской рясе был. А сейчас, значит, купцом обрядился. Что-то много у тебя личин. К добру ли это?

Иноземцы, разговаривая, время от времени смотрели куда-то вдаль, через озеро. Истома, желая узнать, на что это они смотрят, слишком далеко выглянул из-за дуба. И тут краем глаза заметил справа ещё кого-то. Он быстро снова прятался за дуб, ругая себя за оплошность, и осторожно скосил глаза вправо. Но поздно: покачивается ветка куста через два дерева от Истомы, а человека уже нет. «Ну, и шут с ним!» – махнул рукой Истома и уже без опаски выглянул из-за дерева, всматриваясь в тот берег озера. Он увидел две рослые фигуры. И к удивлению своему, узнал в них Барму и Постника. «Вот так-так, – почесал голову Истома. – Знать бы, случайно немчины на спасителей моих натолкнулись или следят они за зодчими? Да нет, случайно, я ведь и сам не знал до сегодняшнего утра, что мы сюда на рыбалку навостримся. Всё неожиданно случилось. Я обмолвился, мол, не пойти ли нам порыбалить? А они возьми да и согласись. Так что думать тут не о чем. А вот о чём мне надо думать, так это о камне. Хм, о камне, мне сперва надо в схрон заглянуть, узнать там ли камень. А где это схрон? – тоже вопрос. Куда я бересту-то с указаниями от Радомира засунул? Эх, пустая голова!

Иноземцы всё говорили, но речь их была непонятна. Истома незаметно отошёл от дуба и, скрываясь за дальними деревьями, бесшумно пошёл дальше вокруг озера. Он и не подозревал, что за его действиями внимательно следил Игнатий. Он после встречи с англичанином, решил по своему почину проследить за ним – так, на всякий случай, уж больно не мил был ему чужеземец. Тот дошёл до озера и присел на берег, явно дожидаясь кого-то или чего-то. Неожиданно вода на озере пошла рябью. А на берег вдруг вылез …водяной что ли? Серая блестящая кожа. Голова большая, тоже серая, с огромными круглыми глазами. От испуга, ошеломления Игнатий чуть не закричал, но вовремя ткнул себе в рот кулак левой руки, правой же стал истово креститься. Однако, с места не сдвинулся. Дальше стало ещё интереснее. Англичанин совсем не испугался. Только встал. Водяной же поднял руки и вдруг снял с себя голову. Это оказалась шапка такая что ли? Под нею было совсем обычное человеческое лицо, по плечам же рассыпались длинные рыжеватые волосы. «Чудны дела твои, Господи», – уже успокаиваясь, подумал Игнатий. Странный человек поздоровался с англичанином, затем они оба уселись на траву и о чем-то заговорили. Слышно их было хорошо, но речь была непонятна. Вдруг что-то привлекло их внимание на противоположном берегу озера. Рыжеволосый, указывая туда рукой, что-то быстро и возбуждённо говорил купцу. Тот отвечал спокойно, но, как будто, был недоволен, он пожал плечами и развёл руки. Всмотревшись, Игнатий, к своему удивлению, узрел на том берегу зодчих Барму и Постника. «А эти-то что здесь делают?!» – оторопел мужик. Но тут удивился ещё больше, так как увидел Истому, выглядывающего из-за дерева. Тот явно тоже следил за иноземцами. «Это что же такое, почитай, пол-Москвы собралось тут сейчас у озера? – фыркнул про себя Игнатий, – И все друг за другом наблюдают? О-хо-хо! Ну, посмотрим. Что дальше будет?». А что было дальше? Истома пошёл своей дорогой. Иноземцы ещё поговорили и разошлись. Купец-то, понятное дело, пошёл к Москве. А вот второй натянул свою шапку обратно на голову, да и скрылся в озере. «Бесовщина какая-то!» – сплюнул Игнатий и тоже направился домой.

Он застал своего постояльца сидящим за столом и перебирающим какие-то листы. Тот, оглянувшись на вошедшего, поспешно собрал всё в одну стопку, сложил в берестяной ларец и быстро его закрыл.

– Здорово, Игнатий, напугал ты меня немного: ходишь бесшумно, аки бес.

– Разве можно крещёного человека с бесом сравнивать? – обиделся Игнатий. – А вот я ныне в лесу не иначе как беса видал.

– Прямо-таки беса? – улыбнулся учитель.

– Так уж выходит, учитель. Хоть вы смейтесь. Хоть не смейтесь. А бес это был!

Его собеседник посмотрел на него уже вполне серьёзно.

– Знаешь что, Игнатий, я тут гречневую кашу сварил. Давай-ка мы с тобой её поедим, да молочком запьём. А ты мне между делом всё и расскажешь.

Ели оба с удовольствием. Молча. Игнатий то ли проголодался, то ли не хотел мешать два важных дела в одну кучу. Слышался только звук ложек. Наконец Пафнутий допил молоко из крынки, отставил её и глянул на Игнатия:

– Так что за бес тебе сегодня повстречался? Поведай мне, друг.

Рассказ Игнатия Пафнутий слушал внимательно, иногда вставляя пару слов.

– Значит, лазутчик-то наш решил официально действовать. Хм, у царя грамоту получил. Умно, что тут скажешь.

На заявление о том, что Игнатий решил проследить за англичанином, удивленно вскинул глаза, но ничего не сказал.

Когда же Игнатий стал рассказывать о вылезшем из озера бесе, Пафнутий вдруг рассмеялся и сквозь смех сказал:

– Подожди, дай угадаю: у этого беса волосы рыжие? Нет?

– Да, с рыжинкой, – подтвердил Игнатий и удивлённо воззрился на монаха – Ты, что же, учитель, знаком с этим бесом?

– Значит, вот кто играет против нас – Рыжий Бердонт. – Да. Я его знаю, – ответил он собеседнику.

– Да как же можно знаться с бесами-то? Что же это такое, учитель? – растерялся Игнатий.

– Опять ты влез не в своё дело, друг, – устало ответил монах, – ты же знаешь, ничего я не могу тебе поведать.

– Ну уж нет! – вдруг свирепо воскликнул Игнатий, – Ежели мне суждено за якшанье с нечистой силой гореть в геенне огненной, то уж изволь разъяснить мне, как я до такого греха дошёл. Почему вдруг стал пособником сатаны?

– А ведь ты, пожалуй, прав, – усмехнулся Пафнутий. Не по правилам это, но так уж получилось. Не журись, друг, не гореть тебе на адовом огне, так как мы с этими, как ты говоришь, бесами не друзья, а враги. Эти существа посланы в наш мир, чтобы уничтожить его. Понятно, что Господь не допустит смертоубийства, не позволит им уничтожить человечество, тут они бессильны. Нет, перед ними стоит задача похитрее: сделать так, чтобы сами люди показали перед лицом Бога нашего ничтожность свою, мерзость своей сущности: кровожадность, похоть, обжорство, спесь свою непомерную. И, в конце концов, через всё это уничтожили бы сами себя. И вот тут их главное дело – уничтожить наше государство. Русь, Московию, Россию, называй как хочешь, – монах устало остановился.

– Почто это? – выдохнул Игнатий, слушавший как зачарованный.

– Ты о чём? – не понял Пафнутий.

– Ну, нас-то им почто так хочется уничтожить?

– Потому, что пока будет на свете Россия, мир не погибнет. Почему так – не знаю. Этот вопрос не ко мне. Но это так. Вот они и стараются вредить нам всячески. Подзуживают другие страны против нас. Рыжий Бердонт для этого и послан. Ну, а мы наблюдаем за ними, сдерживаем их, и в нашем времени, и прошедшие времена проникаем, следим там за ними. Вот я здесь сейчас этим и занимаюсь. Понял?

– Ага! – неуверенно ответил Игнатий. Только не понимаю я, учитель, Собор-то, который сейчас строится, им почему так не люб. Они там, в лесу-то вроде как о зодчих, ну о Барме и Постнике толковали, ругали их вроде. Или мне это поблазнилось?

– Нет, Игнатий, всё ты правильно понял. Это собор – духовная опора нашего народа. Пока он будет стоять, земля наша никому не покорится. Естественно им проще, чтобы его вовсе не построили.

– Так англичане выходит тоже бесы? Да, учитель? – задумался Игнатий.

– Э, нет, куда им, обычные люди. А люди иногда, сам знаешь, Игнатий, зарятся на чужое. Ну и, я ведь уже говорил, их ещё специально настраивают против нас. Науськивают. Натравливают. Нет, что-то я разболтался. Давай отдыхать. Устал.

Укладываясь на лежанку, Пафнутий думал: «Сколько же лишнего я сейчас наболтал. Сколько нареканий я получу сегодня от своего куратора. А что я мог поделать, Игнатий-то в аду гореть собрался. Ещё бы на исповеди батюшке покаялся. Вот и пришлось его успокоить. Как хорошо, что придуман стиратель памяти.

Да. А вот насчет английского лазутчика. Он официально, значит, решил явиться на север. Ох, умны и хитры враги наши. Что ж, надо будет попросить митрополита отправить священника якобы в помощь северной епархии. Этот человек и присмотрит за нашим “другом”».

Барма и Постник возвратились с рыбалки довольные. Улов снетка, попавшегося в верши, Истома поделил надвое и половину отдал им. Единственную щуку, пойманную на острогу Бармой, он взял себе, сказав, что хочет побаловать Агафью. Хозяйка его де знатно готовит щучью голову с чесноком, пусть девка порадуется. Зодчие и не спорили, разве им жалко.

Свою добычу они с гордостью вывалили Алёне Петровне. Та всплеснула руками:

– Ну и ну! Вот уж не ждала я, что вы хоть что-нибудь добудете. Экие вы рыболовы умелые оказались. Что ж, я и супчик из снетка-то сварю, да и пирог состряпаю. Уж поедим!

Истома же, пока жена и Агафья возились с рыбой, пытался найти берёсту волхва, засунутую куда-то в суматохе. Он уж было совсем отчаялся, пока не надумал пошарить в карманах своих армяков и зипунов. В одном из них он и нащупал кругляшек бересты и чуть не заплакал от облегчения. А утром, встав с петухами, быстро выпил молока и отправился в лес на поиски схрона, бросив испуганной жене на ходу:

– Дела у меня, Авдотьюшка, не думай плохого, дела, торопиться надо. В лесу же он на удивление быстро нашёл тайник волхва. С волнением сердца откинул тяжёлый массивный пень. Убрал доски, закрывающие проём под этим пнём. Чуда не случилось. Камень был тут. Предусмотрительный жрец, дабы Истома не принял этот камень за какой-нибудь простой, случайный камень, обмотал его своим пояском. Такие пояски – обереги волхв давал тем, кого отправлял на выполнение тяжкой работы. «Понял я тебя, жрец, понял!», – усмехнулся про себя Истома. – Только нечестно это, на меня одного взваливать всю ответственность за будущее нашего народа!» Он встал на колени и взял в руки камень, тот как раз улёгся в его ладони. И вдруг услышал явственные слова: «Да не один ты, Истома! Не вздыхай. Если понадобится, помогу я тебе: подам знак!»

– Что?! – оторопел мужик, оглядываясь по сторонам.

«Да ничего! – опять ответил голос волхва. – Не кричи так. Бери камень и уходи. Люди сюда идут». Истома быстро положил камень в свою торбу и пошёл восвояси.

25. Линия судьбы

Барма оглядел стройку. На душе было радостно, дела шли вовсю. Над каждой церковью были выложены кокошники. Над ними уже стали подниматься купола. Замечательные купола в виде луковок. Сколько он их повидал, а то и сам возвёл в ростовских и суздальских землях. В трёх церквях храма кладка куполов будет спиральной. Как раз сейчас такую работу выполнял Тимоха со своей артелью в приделе Святой Троицы. Барма туда и направился. Тимоха со своими подручными спускался ему навстречу.

– Куда это вы, робя? – удивился Иван.

– Да вот, перекусим немного, и снова за работу, – с улыбкой ответил артельный.

– Ладно, а я посмотрю пока, что вы там сотворили.

– Посмотри, посмотри, мастер. Может, оплошку какую найдёшь, – откликнулся один из мужиков.

– Ну, уж нет, – вполне серьёзно отозвался Тимоха, – нет у нас в работе никакой оплошки. Я за это головой ручаюсь. Хоть обыщись, мастер, никакого огреха не найдешь!

«Ценит свою работу Тимоха», – усмехнулся Барма, поднимаясь к куполу – «Слово ему не скажи, вишь как разгорячился!»

«А и правильно ценит! – ответил он сам себе, глянув на купол. – Мастер Тимоха, что тут скажешь! Да и все работники у него такие». Мужики потрудились на славу. Кирпичи, расположенные под углом, образовывали концентрический узор. На белом фоне контрастным кирпичом выделялась розетка из восьми спиралей. Когда купол будет закончен, спирали соберутся в общей центральной точке. «Красиво, – подумал Барма, он попытался вспомнить слова Дионисия Ареопагита, процитированные Митрополитом Макарием во время его первой беседы с ними. Много тогда говорил Митрополит, стараясь направить зодчих в нужном направлении, вдохновить их. И привел в частности эти слова: Спираль – символ кипучей огненной круговерти Небесных Сил, находящихся вокруг Бога. Надо же вспомнил. А что тут странного? – усмехнулся он про себя. Красивые слова легко запомнить. Красивое вообще легко на сердце ложиться. Эх! А тут и красиво и прочно. Молодцы мужики! Да и мы с Постником тоже! Ладно, пойду тоже перекушу».

Он стал спускаться. «Максимка, наверное, уже пришёл с провизией. Хорошо бы Алёна пирога со снетком испекла и положила. Вкусные у Алёны пироги получаются. А снетка они с Постником много добыли, должно хватить на пирожки. Эх, славно-то как!» – довольно улыбнулся Барма. – «И чего мне, дураку, дурные мысли допрежь в голову-то лезли?»

Максимка торопился. Мать направила его с едой для зодчих и велела, отдав провизию, быстро возвращаться домой. Дел много. А Максимке хотелось ещё посмотреть, что нового сделали в соборе. Хотелось посмотреть на какие-то дивные купола, выложенные сувойным узором. Барма с Постником так много об этом меж собой болтали, что уж очень хотелось взглянуть. Так что надо поскорее отдать еду и бежать смотреть. Тут он увидел Барму, выходящего из храма, и рванул ему навстречу:

– Дядька, дядька Иван!

Он не заметил, что бросился наперерез тяжёлой телеге, груженой кирпичом. Зато это заметил возница:

– Поберегись, парень! – закричал он во весь голос и попытался остановить лошадь, но не смог. Не неё напирала перегруженная телега

Максимка повернулся, увидел надвигающуюся на него лошадь и от испуга застыл на месте. Сзади него были навалены штабеля досок. Затравленно озираясь, мальчишка закричал. В это время сильные руки схватили его и забросили на штабеля. Это Барма ринулся на помощь Максимке. Однако его самого оглоблей с силой приперло к этим самым штабелям.

– Сейчас, мужик, сейчас! – суетливо кричал возница, пытаясь поворотить лошадь вдоль штабелей. Лошадь сердито дернулась, и удар оглобли бросил зодчего на землю. Иван попытался подняться. Рука его подломилась, он снова упал как раз на пути телеги. О голову его ударилось тяжёлое грязное колесо.

– Что же это, Господи? Помираю, что ли? Вот оно предчувствие-то, – подумал Барма и потерял сознание.

Тот же вопрос крутился и в голове возницы. Только он кричал его в голос:

– Что же это?! Господи, что же это?!

Окрестные строители сбежались на его крики и ошалело уставились на лежащее под телегой тело. Непонятно было, что делать и как помочь пострадавшему. Наконец, один нашёлся:

– Робя, давайте сгружать кирпичи. Носите их подале от телеги. Пустую телегу немного повернём и тогда вынем его болезного тихонько. Кто-нибудь половчее, пролезьте к нему под телегу, грязь с головы сотрите чистой тряпицей.

Работали мужики как заводные. Когда Постник обратил внимание, что в той стороне собора собралась зачем-то толпа народу, и подошел, телега уже была пуста, её слегка поворотили. А Барму несли на руках четверо мужиков, поддерживая за плечи, спину, ноги. Один осторожно держал голову.

– Что тут такое? – спросил подходя Яковлев.

– Мужик под телегу попал! – угрюмо отозвался кто-то.

Барму меж тем начали осторожно укладывать на заботливо постеленный кем-то на землю плат.

– Что за мужик-то? – расстроено спросил Постник, наблюдая за этим.

– Дак как же? Это же…, – растерянно не закончил стоящий рядом грузчик. – Это же, – он махнул рукой и отошёл от Постника.

– Это мастер Барма, – отозвался другой мужик, – мальчонку он бросился спасать. Где пацан-то?

– Что? Какого мальчонку? – не понял Яковлев.

Тот же мужик отозвался:

– Да был тут какой-то мальчонка. Только помочь бы мужику-то надо. Может, лекарь нужен.

– Да, да, сейчас, – отозвался Яковлев.

«Что это со мной? – подумал он. – Конечно, надо помочь». Он подошёл к распростёртому телу, наклонился и тихонько позвал:

– Мужик, эй мужик.

Отвёрнутая в сторону окровавленная голова немного повернулась, веки приподнялись, мутные глаза глянули на Яковлева и он вдруг услышал:

– Слава, Богу! Это ты, Постник!

–Что?! – заорал вдруг всё поняв Постник, – Барма?!

Он присел рядом с другом, суетливо поглаживая его по рукам и бормоча бессмысленные слова:

– Сейчас, Ивашка, сейчас, ничего – ничего. Сейчас.

Иван что-то еле слышно произнёс. Постник наклонился к самым губам друга:

– Что, что?

Барма разлепил спёкшиеся губы и довольно громко сказал:

– А ведь мы смогли, Постник. Мы её построили, – и закрыл глаза.

Постник всхлипнул и сжал руку Ивана. Слов у него не было. Хотелось выть в голос.

– Дорогу! Дорогу! – раздался зычный клич, – Царь прислал лекаря!

– Ну, вот! – обрадовался Яковлев, – Слышь, Иван, лекарь пришёл, сам царь его прислал.

Действительно Грозный, стоял в этот день на Кремлёвской стене, наблюдая за стройкой. Цепким своим глазом он заметил: что-то произошло, заметил скопление народа у одного из приделов собора.

– Что это там? – спросил он у стоящего рядом дьяка. Тот быстро обернулся к прятавшемуся в тени служке. Служка исчез, но буквально через несколько мгновений, запыхавшись, доложил, кланяясь в пол:

– Великий Государь, зодчий Барма попал под телегу. Голову расшиб.

– Барма? – переспросил царь. – Рыжий, что ли?

– Да, Великий Государь, рыжий, – опять низко поклонился служка.

Царь задумчиво посмотрел на собор. Храм был почти готов. Не обманули его смерды: выстроили церковь дивной красоты. Что ж ты, дурачина, под телегу-то полез? – подумал он. Этак никаких зодчих не напасёшься, если все под телеги сигать начнут.

– Вот что, – сказал он, обращаясь к дьяку. – Скажи моему лекарю, пусть идёт к увечному зодчему и сделает, что может.

Дьяк поклонился и в таком полунаклоне стремглав выбежал из покоев.

«А ведь, пожалуй, станут баять, что это я приказал убить несчастного. Ещё один грех к великой куче моих грехов! Как будто зодчие у нас не на вес золота. Только врагам моим всё одно – лишь бы оклеветать».

Дьяк нашёл лекаря – англичанина, специально приглашенного для ухода за государем, выходящим из своих покоев. Он поклонился:

– Я до вашей милости. Великий Государь повелел оказать помощь увечному.

– С государем случилось несчастье?

– Боже сохрани от такого! – перекрестился дьяк, – увечный лежит на площади перед собором.

– Известно ли тебе, – надменно выпрямился англичанин, – что я призван в вашу страну лечить государя?

– Великий Государь приказал мне: скажи моему лекарю, пусть идёт к увечному зодчему и сделает, что может. Я передал его приказ. Дальше дело ваше.

Дьяк повернулся, чтобы уйти.

– Постой, любезный, – поспешно остановил его лекарь, – проводи меня к больному.

Едва глянув на Барму, лежащего на земле, доктор Ральф Стендиш понял, что дело плохо. Он наклонился над раненым и осторожно повернул его голову. Рану уже кто-то попытался отмыть от крови. Сделано это было неумело, да это и понятно, перед такой раной и опытный лекарь спасует. Стендиш встал на колени перед Бармой. Первым дело надо обработать рану. Он достал сулему, обильно налил её на чистый лоскут материи и протёр рану. При этом обнаружил, что из виска торчит осколок черепа. Раненный застонал. Стендиш огляделся. Собравшиеся вокруг работники во все глаза наблюдали за происходящим. Больного надо было перенести, это же не балаган, в конце концов! Он встал и, кивнув на Барму, сказал дьяку:

– Его надо в помещение.

Наблюдая за поднявшееся суетой, лекарь понял, что раненого, видимо, очень ценили и любили. В стоящем рядом трактире быстро нашли отдельную горницу, постелили на лавку чистое бельё и бережно понесли туда больного. Распоряжался всем высокий белокурый мужик. Волосы его были, как это принято у русских мастеровых, перетянуты по лбу пояском. Его здесь тоже уважали, все распоряжения выполнялись быстро и толково.

В горнице Ральф Стендиш скинул свой камзол. Необходимо было поставить на место осколок черепа и зашить рану. Лекарь с сомнением посмотрел на больного, его надо усыпить. Вот только чем? Мандрагору мы, конечно, оставим царю. Ну что ж, значит – опий. Он попросил немного воды, вылил туда настойку опия, и это зелье осторожно влили в рот раненного. Сделав всё, что нужно, Стендиш ополоснул руки в тазике с водой, предусмотрительно подготовленным прислугой и вышел из горницы. Мужик, распоряжавшийся здесь всем, ждал его у двери.

– Я сделал всё, что нужно. Поможет ли это больному, ведает один Бог, – обратился к нему Стендиш, – Вы все должны понимать: я лекарь Великого Государя. Я ему нужен постоянно. К раненому я больше не приду. Найдите ему московского резальника или костоправа. Я не ведаю, как вернее.

Мужик поклонился в пояс:

– Благодарствуте, господин лекарь.

Ральф Стендиш шёл через площадь и поглядывал на храм. Он был уже почти готов. Дьяк объяснил ему, что его больной – один из архитекторов этого собора, а высокий белокурый мужик его друг и напарник. М-да, неисповедимы пути Господни. Стендиш вспомнил, как он со своими соотечественниками веселился несколько лет назад, узнав, что собор будут строить московиты. А ведь царь Иоанн хотел нечто необыкновенное, небывалое по красоте и гармонии. Да, тогда это казалось нелепым, несовместимым: московиты и гармония, московиты и красота здания. Где уж им! А вот, поди ж ты! Два русских ремесленника сотворили чудо. Смешно, но теперь даже в английском подворье на Варварке никто этого не отрицает. Потому, что красиво!

– Стендиш запахнул плотнее камзол и ускорил шаг.

Барму уложили на телегу, которая должна была доставить его домой, в трактир Алёны. Постник посмотрел на друга, тот спал, сонное зелье лекаря ещё действовало. Яковлев вздохнул и обратился к работникам:

– Что ж, мужики, надо работать. Тяжко, а надо. Идите с Богом! – и взял вожжи.

Мастеровые быстро разошлись по своим местам, все кроме Терёхи. То помялся, но всё-таки спросил:

– Мастер, а что с парнишкой-то делать? Домой бы его надо.

– Каким парнишкой? – не понял Постник.

– Ну так с тем самым, что друг-то ваш из-под лошади вытащил. Его, значит, вытащил, а сам под лошадь и попал. Воет парень-то, свернулся калачиком на досках, куда его мастер-то закинул и тихонько воет, вот не переставая. Тяжко ему тоже. Виноватым себя считает.

– Вот ещё горе-то, – вздохнул Яковлев, – что ж, схожу за ним. А ты, присмотри пока за Бармой.

– Да уж без присмотра не оставлю, – тоже вздохнул Терёха, – поспешайте, мастер, Вести его надо, не дело это на телеге его держать.

Подходя к штабелям досок, Постник в самом деле услышал тихий вой. Он заглянул наверх и увидел там дёргающееся в неудержимых слезах тело подростка. Рубаха и порты на нём были знакомого пёстрого окраса, так любимого Максимкой. «Вот оно что, – подумал Яковлев, – Максимку он спасал. Ясно, как тут не броситься на помощь. Эх!»

– Максим, Максимка, – позвал он, – послушай меня, Максимка

Парень поднял зарёванное лицо и с мукой произнёс:

– Дядька Постник, это я сгубил дядьку Ивана.

– Поедем-ка домой, Максимка. Нас телега ждёт. Жив Барма, только в беспамятстве лежит. Домой его надо. Пошли, время не терпит.

– Жив? – обрадовался Максимка и кубарем скатился с досок.

– Жив! – он шёл рядом с Яковлевым, заглядывал ему в глаза и безостановочно говорил, – Мы ведь его выходим, да дядька Постник? Выходим! Моя мамка умеет за хворыми ходить. Да я сам всё, что надо сделаю. Мы ведь его выходим, да дядька?

– Будем молиться! – опять вздохнул Постник, – Будем молиться, Максимка.

Истома возвращался из леса с возом дров и остановился у одного трактира – узнать, не нужны ли хозяевам дрова. В разговоре трактирщик и поведал, что, дескать, на стройке собора разбился один из зодчих. Говорят, тот, который рыжий. Рыжие они все бедовые, – добавил, усмехаясь, трактирщик. А дрова, – добавил он, – дрова пока не нужны, полон двор дров-то.

На своём дворе Истома сгрузил дрова и только тогда вошёл в избу.

Жена и Агафья суетились около стола, поджидая его. Ждут, – подумал он и довольно усмехнулся.

– Удачно я нынче поработал, – сказал Истома, дров немало нарубил. Ничего пока не продал, так ничто, к зиме-то покупатели найдутся, – он сполоснулся у рукомойника и сел за стол. Поедая оладьи со сметаной, Истома вдруг вспомнил:

– Да, трактирщик баял, будто один из знакомцев-то наших. Ну из тех, что церковь на площади строят, разбился вроде.

– Кто разбился? – не поняла Авдотья.

– Да рыжий разбился, Иван.

Агафья вдруг встала, хотела что-то сказать, но неожиданно стала оседать, ухватившись руками за столешницу. Истома непонимающе уставился на девку: «Что это с ней?». Жена же успела подхватить её за спину и осторожно положила на лавку.

– Ты что мелешь-то! – укоризненно сказала она мужу.

– Да что я сказал-то? – хмыкнул Истома и вдруг, глянув на Агафью, всё понял. – Вот оно как! Бедная девка! А я-то дурак!

Барма умер на следующий день. Умер тихо, не мучаясь, всё ещё находясь под действием зелья царского лекаря. Такие же тихие были похороны.

Пафнутий и Игнатий пришли на кладбище, когда народ уже расходился. Они не стали подходить близко. Стянули шапки, постояли.

– Царствие небесное рабу божию Ивану. Прости Господи грехи его! – перекрестился Игнатий. Потом горько усмехнулся и с упрёком обратился к монаху:

– А ведь ты мог его спасти, учитель. Почему же не спас? Ведь твои лекарские зелья помогли бы ему. Почему же ты не спас его, учитель?

– Эх, Игнатий, – вздохнул монах, – ты думаешь, мне самому этого не хотелось? Дело в том, что мы не вправе менять линию судьбы, выбранную самим человеком. Мы должны только предохранять его от внешнего воздействия. То есть, когда внешние силы пытаются изменить порядок вещей. Ну, как было с дракой между зодчими и Олексейкой с Петунькой. Этой драки не должно было быть. Её подстроили. А я её допустил, поэтому и попытался исправить, что мог. Барма же сам бросился спасать парня. Сам выбрал такую судьбу. Никто его на это не толкал. Ничего я не мог сделать, да мне бы и не позволили. А эта готовность Бармы отдать свою жизнь для спасения другой жизни тоже послужит во славу храма. Не кори меня, Игнатий. Мне и так горько.

26. Знак

Истома же, возвращаясь с погоста, решил зайти на площадь и посмотреть на строящийся храм. Он давно его не видел, с тех пор как Блаженный силой своего колдовства повернул его, шедшего убивать зодчих храма. «Вот ведь, как получается, – думал Истома. Я же тогда шёл убивать этого Барму. Я люто хотел его убить. А вот сейчас умер он, и жаль мне его. Ужас, как жаль. А тут ещё и Агафья. Её тоже жалко. Вишь, влюбилась девка в этого рыжего. Теперь вот плохо ей. Что ж эти девки влюбляются-то пошто-то в шебутных парней. Нет, чтоб выбрала Постника, он мужик степенный, рассудительный. Уж он-то, охломя голову, под лошадь не кинется. Хотя, кто может ведать это. Чужая душа – потёмки. Как во всём этом разобраться? Да где уж мне!».

Собор был почти готов. Доделывались несколько куполов. Работа кипела. Истома окинул собор взглядом. «Что ж, решил он, – неплохой храм построили мои знакомцы. Ишь, какие шустрые мужики оказались. Экий собор отгрохали! – и вдруг сердце кольнуло, – неплохой? Ты называешь это – неплохой? Ты действительно дурак, Истома! Это прекрасный собор! Более того, это тот именно собор, в основание которого ты и должен положить камень волхва! – сердце ещё раз кольнуло, – Так ли? Так ли? Ошибиться-то нельзя. Радомир, – вдруг воззвал он к волхву, – ты обещал мне помочь, дать знак!». Но не было знака, молчал великий волхв. Истома повернулся спиной к храму, не дождаться ему, видать, ничего, пора домой. И вдруг подскочил от боли: на ногу ему упало что-то тяжёлое, камень что ли? Он наклонился: взаправду, камень. Да не просто камень, а камень волхва. Истома с недавних пор, стал всегда носить его с собой, крепко привязав его к поясу рубахи. Поверх рубахи он всегда надевал кафтан, чтобы никто ничего не заметил. Решил он так, думая, что как только почует подходящий храм, так уж сразу и положит туда камень, скинет с себя эту заботу.

«Что ж, вот и знак, – понял Истома, – камень- то не зря свалился». Он присмотрелся к веревкам: не сгнили ли они? Не перетёрлись ли? Нет, верёвки были целы. Они просто развязались, хотя завязаны были крепко. Уж что-что, а вязать узлы Истома умел.

«Спасибо, волхв, помог!» – обрадовано воззвал про себя Истома и почувствовал, как камень потеплел в его руках. Теперь осталось только решить, как и куда положить камень в собор. Не такое это простое дело, как думалось вначале.

Постник спускался из верхней церкви Покрова богоматери по внутристенной белокаменной лестнице, которая вела в подклет. Знает об этой лестнице после смерти Бармы только он, Постник, ну, ещё строители, которые её выкладывали, так те строители уже далече и не вспомнят они об этой лестнице, а со временем и совсем забудут. Ну, и митрополит, конечно, знает, тот всё знает о соборе. Вчера, когда Истома пришёл к нему с камнем и объяснил, что это за камень, Постник оторопел. Он, разумеется, помнил свой разговор с Бармой о камне. Но помнил и то, что Иван так и не успел выяснить, какой камень надо положить в основание собора. И уж меньше всего он ожидал, что такой камень ему принесёт Истома. Не тот это человек. Что-то непонятное было в Истоме, а в представлении Постника человек, принёсший такой камень должен быть чуть ли не святым. Но Истома истово просил Яковлева взять камень и грозил страшными карами, если он этого не сделает. Постник даже рассердился, но потом всё-таки взял камень и отправился с ним к Митрополиту, решив, что только он может рассудить данное дело. Монах, к которому обратился он с просьбой сообщить о нём Владыке, глянул на него с таким удивлением, что Яковлев понял: к Митрополиту так просто не попасть, и вряд ли Владыка его сейчас примет. Однако чрезвычайно обескураженный монах сообщил Постнику, что Владыка его примет, и тотчас же проводил к нему.

– Благословите, Владыка! – поклонился Яковлев, входя в келью Митрополита.

Тот перекрестил Постника и, подождав пока монах покинет его келью, сказал:

– Поведай с чем пришёл, Постник.

– Я принёс вам камень, Владыка. Моему покойному другу Барме Василий Блаженный в своё время повелел положить в подпол строящегося собора некий камень. Барма этого сделать не смог. Один человек вчера принёс мне камень и уверяет меня, что именно его камень и должен лежать в основании храма. Я же в сомнении, я не в силах понять, так ли это. Я принёс камень на ваш суд, Владыка, – и Постник вынул из мешка камень и протянул его Митрополиту.

– Положи на стол, – молвил тот, сам подошёл ближе к столу и долго безмолвно глядел на камень. Затем осторожно протянул руку и положил на камень. Яковлев не знал, что чувствовал и о чём думал тогда Владыка. А Макарий ясно почувствовал огромную, неземную мощь, источаемую камнем. «Что ж, – подумал владыка, – прав был Василий – он говорил, что найдётся камень. И вот – камень передо мной. А я, маловер, сомневался. Прости меня, Господи!».

Он взял камень и протянул его Постнику:

– Не сомневайся, Постник, это тот камень.

Постник зашёл в подклет и огляделся. Возле стен подклета было множество глубоких ниш-тайников, предназначенных для хранения. Не задумываясь, выбрал одну из ниш. Тщательно закопал в ней камень. Замаскировал свою работу. Глянул на неё и остался доволен: никто не догадается, что здесь что-то спрятано. Затем сел на нижнюю ступень лестницы и заплакал горько, навзрыд. Здесь его никто не видел, и он мог открыто, не сдерживаясь, изливать свою скорбь о друге.

– Ванька, – шептал он, – Ванька, что же ты наделал-то? Полдуши ты из меня вынул. Как же мне жить с ополовиненной душой? Мы ведь с тобой как одно целое были. Разве кто скажет, что такой собор могли построить не один, а разные зодчие. А я ведь мыслил и дальше с тобой работать, эх! Ну вот, камень я положил. Что я ещё могу для тебя сделать? Что? Молчишь? Прощай, Ванька, прощай! – он встал и начал быстро подниматься вверх по белокаменной лестнице.

27. Лепота

Наступил день освящения собора. Вернее, освятили все церкви, кроме центральной. Народ собрался на площади, было много прибывших из окрестных сёл и ближних городков.

К толпе народа перед собором неспешно подошёл Михайло Кряж, остановился, долго пристально разглядывал собор и вдруг заплакал. Заплакал горько, навзрыд. Слезы ручьём текли по его лицу и капали на рубаху. Он стирал их рукой. А они снова обильно вытекали из глаз и мочили рубаху. Странно смотрелся среди говорливой, суетной толпы этот рыдающий мощный дед.

Артельный Тимоха в это время зашёл на площадь попрощаться с собором. Его работа закончилась, пора было отправляться домой. Он несколько раз прошёлся по площади, горделиво оглядывая храм с разных сторон. Душа его тихонько пела от радости. И тут его взгляд выхватил из толпы Кряжа. И захотелось Тимохе как-то утешить, успокоить незнакомого мужика, поделиться с ним своей радостью.

– Ты чего плачешь-то, старче? Обидел тебя кто? – участливо спросил он.

– А и как же мне не плакать? – откликнулся Кряж, – Ведь это же я, я построил этот собор. Такой собор! Такую лепоту сотворил!– он обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону.

Тимоха оторопел от такого наглого вранья, вся радость куда-то быстро улетучилась из души:

– Ну-ну! – скептически усмехнулся он, – Чего мелешь-то, старик? Знавал я зодчих-то, которые сей храм возводили. Они почитай годов на двадцать, а то и поболе, тебя моложе будут. Хм! Эдак, каждый подойдёт к собору и скажет: «Я построил». Старый ты уже, не стыдно врать?

– Не, не, не я сам построил, – затряс головой Михайло, – ученики построили, мои ученики. Вишь, я ведь тоже церкви возвожу. Постник-то, зодчий сего собора, ведь у меня работать-то начинал. Первый я у него учитель был, – Кряж гордо взглянул на Тимоху, – первый!

Тот уже с интересом посмотрел на мужика:

– Ну, а второй-то, который Барма? Ты его тоже учил?

– Что ж, не буду врать, – Михайло опять стер ладонью слёзы, – Барма ко мне уже мастером пришёл…

– Ну вот! – усмехнулся артельный.

– Что вот?! – рассердился Кряж, – а кто их двоих направил-то сюда, на эту стройку? Может не я?

– А что, ты что ли?

– А вот и я! – громко воскликнул Михайло, – Я, кто же ещё? Пришёл тогда ко мне Постник и поведал: Хочу, дескать, построить дивную церковь для царя нашего, но одному-то страшно. А я ему и присоветовал взять в напарники Ивашку Барму. Вот тогда они и пошли в Москву. И вишь, не зря. Понял теперь? – сурово обратился он к собеседнику.

– Понял, понял, – рассмеялся Тимоха, на душе его опять стало радостно, – Только что ты плачешь-то? Тут радоваться надо, – и, тряхнув головой, пошёл своей дорогой.

– А я и радуюсь, – ответил Кряж, – знамо дело, я радуюсь! – И опять залился слезами.

На него уже никто не обращал внимания.

Зеваки разглядывали храм, громко делясь своими мыслями друг с другом.

– Этакую лепоту возвели! Умеют же строить фряги, – поделился с женой дородный купец. Та робко взглянула на него, но всё-таки возразила:

– Баяли, что зодчие вроде как из Пскова.

– Эх, – громко хохотнул муж, – то-то вы, бабы, дуры! Кто баял-то? Разве псковским такое под силу?

В другой группе какой-то монах втолковывал крестьянам, приехавшим по торговым делам из Тушина в Москву и решившим по случаю взглянуть на знаменитый собор:

– Строили его два наших мастера: Барма и Постник. Сам Великий Государь им заказ дал. Знатные мастера оказались. Государь вельми доволен, – степенно вещал монах. Крестьяне согласно кивали головами, с благоговением взирая на храм.

– Ошибся ты маленько, брат, – вдруг вмешался в разговор стоящий рядом мужик. – Верно, что кличут-то зодчего Барма Постник, только это один человек.

– Что болтаешь-то, нешто ты лучше меня ведаешь? – рассердился монах.

– Да уж, ведаю, – не сдавался мужик, – мне верный человек сказывал.

– Тьфу на тебя и на твоего верного человека. Пошёл прочь отсюда! – в сердцах замахал руками монах.

– Что это ты меня гонишь? Площадь-то твоя што ли? – продолжал пререкаться мужик, потихоньку отходя в сторону.

А ремесленники, стоящие поодаль от храма, обсуждали другое.

– Вишь, каку лепоту мастера-то сотворили. Загляденье просто! Государь-то и не захотел, чтоб ещё где-то, окромя Москвы, такой собор стоял, вот и повелел глаза им выколоть.

– Нет, про глаза это враки! – возразил кто-то. – Их со стены сбросили. Мой брательник как раз тогда на площади был. Он сам видел, как они поломанные на земле лежали.

– Ладно, паря! – сказал, видимо, самый рассудительный и острожный мужик, Великий Государь, что бы ни сделал, он в своём праве. Все мы его верные холопы.

Среди всей этой пёстрой разноголосицы стоял Игнатий, изумленно внимая всем версиям строительства собора. Наконец, он не выдержал и негромко обратился к стоящему рядом Пафнутию:

– Учитель, как же это? Ведь почти все ж неправду говорят. Как же они не знают даже, что зодчих кличут Барма и Постник? Ведь за такой храм их бы славить должны, разве нет?

– Что я могу сказать, Игнатий? Нет пророка в своём Отечестве! Должны бы славить, прав ты, но не будут. Даже имена их канут в лету.

– Это что такое – канут в лету? – не понял собеседник.

– Забудутся, значит, – крякнул Пафнутий.

– Что, совсем? – ахнул Игнатий.

– Ну, не совсем. Иногда будут вспоминать то одно, то другое имя, а то и оба сразу. Иногда.

– Горько это, обидно.

– Горько! Но так уж почему-то повелось у людей: когда речь заходит о зодчестве, они помнят создание, а его создателя почти никогда. И самое главное, храм-то стоит. Единственный в своем роде, уникальный. Такого храма больше нигде нет и не будет. Зодчие своё дело сделали. И так ли важно, будут помнить их имена или нет? Вспомнят храм, значит, вспомнят и Барму с Постником. Пошли, Игнатий.

28. Эпилог

1867 год. Надворный советник Григорий Петрович Шухов решил свозить сына своего, гимназиста Володю в Москву.

– Непорядок это, что, проживая в Санкт-Петербурге, мы не знаем древнюю столицу России, – сказал он своей жене Вере Капитоновне.

Та подумала и согласилась. Мальчик заслужил поездку: старательный, любознательный, очень успешный в учёбе, его собственный вариант доказательства теоремы Пифагора наделал шума в гимназии. Конечно, пусть едет.

В Москве первым делом пошли на Красную площадь. Там, показывая кремлёвские стены сыну, Григорий Петрович, порывшись в своей памяти, сообщил, что они были возведены в конце 15 века под руководством итальянца Фрязина. Сын слушал внимательно, с интересом оглядывая и стены, и башни Кремля, и саму площадь. Затем взгляд его остановился на соборе Василия Блаженного.

– А его когда построили? Тоже в конце 15 века?

– Э-э-э…, – отец опять порылся в памяти, – нет. Этот собор построили примерно в середине 16 века.

– Тоже итальянцы?

– Нет, почему же? Русские зодчие Барма и Постник.

– Интересно, как они смогли построить такую громаду в 16 веке, а папа?

– Это были талантливые люди, вот и смогли.

– Нет, папа, я не о том. Придумать форму строения, украсить его – это, понятно, талант архитектора. А вот как свою задумку воплотить в жизнь, чтобы она сразу не рухнула, а простояла… сколько уже лет собор стоит? – Володя быстро прикинул в уме, – чтобы триста лет простояла. Тут ведь расчёт нужен, разве нет?

Григорий Петрович с гордостью посмотрел на сына:

– Конечно, сынок, тут нужен точный расчёт.

– Ну вот, – развеселился сын, – а университетов-то тогда на Руси не было, да что там, даже школ не было! По истории нам говорили, что мы тогда были очень отсталыми. Как же они смогли-то?

Григорий Петрович задумчиво посмотрел на собор: «А, действительно, как?». Он попытался вспомнить, что он знал о храме Василия Блаженного. Увы, почти ничего не знал он об этом храме. Но сын ждал ответа. Он подумал и осторожно сказал:

– Что я могу ответить: наверное, не такими уж отсталыми мы были, раз наши зодчие смогли построить этот собор.

И тут вдруг неожиданно, вспомнил он свою старую, давно умершую бабку и хмыкнул:

– А знаешь, ведь вполне может быть, что собор сей строил наш предок.

– Какой предок? – Володя с недоумением переводил взгляд с отца на собор и обратно.

– Хм, давняя и запутанная это история. Видишь ли, сынок, бабка моя несколько раз в детстве моём пыталась поведать мне семейное предание о том, что какой-то наш предок был зодчим и в своё время строил Покровский собор в Москве. Необычный собор, чудной красоты. Вроде бы о том ей рассказывала её бабка. А та якобы читала записки вдовы этого зодчего, написанные для их сына, чтобы помнил он отца своего, дивного мастера, погибшего без времени. А записки эти нашёл дед бабки моей бабки, разбирая хлам в подвале своего старого дома, который собирались снести и на его месте построить новый. Записки эти были, понятное дело, очень ветхими, читались с трудом, а со временем, и вовсе сгинули. Но вот память осталась. Каюсь, не прислушивался я к словам старой бабушки, мал был. Когда она умерла, мне было много меньше лет, чем тебе теперь. А потом я вовсе думать забыл об этих бабушкиных сказках. Никогда об этом не вспоминал. Удивительно, что сейчас вспомнилось, – Григорий Петрович смущённо посмотрел на сына.

А тот улыбался:

– Здорово, папа! Значит, может быть, что это наш предок строил сей храм!

Григорий Петрович не ожидал, что сын воспримет его слова так серьёзно Он и сам не знал, верить или не верить этой истории, и рассказал её скорее как анекдот.

– Это только предположение, Володя. Сведения темны и обрывочны. И подтвердить их невозможно

– Любое открытие начинается с предположения, – Володя снова улыбнулся. – Что мне интересно, так это почему у нас в роду дар больше ни у кого не проявился? Ну вот почему а, папа? – сын укоризненно смотрел на отца.

– Сынок, вполне может быть, что к нашему роду эти записки не имеют никакого отношения. Случайно попали к нашим предкам: кто-то взял у кого-то почитать, а вернуть забыл.

– Ну, может, может! А всё-таки, если это наш предок, то почему такой редкий дар никому не передался?

– С точки зрения науки, на это могли повлиять многие факторы, – осторожно начал Григорий Петрович, из всех сил пытаясь сам сообразить какие это могут быть факторы,– тяжёлая болезнь, например. Или отсутствие образования. Ну, сам подумай.

– Что ж, конечно, – согласился Владимир, и опять улыбнулся, – а вот может быть так, что его дар со временем проявится во мне, и я создам что-нибудь необычное?

Отец с любовью посмотрел на сына и подумал: «Да ты уже и сейчас талантлив». А вслух сказал:

– А почему нет, сынок? Всё может быть. Посмотри на собор: ведь по всем статьям, не могли наши предки его построить. А построили же!

Храм Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву (Покровский собор) или, как называет его народ, Храм Василий Блаженного ещё достраивался, окрашивался, переделывался – жил! Великое творение Бармы и Постника пережило польско-шведскую интервенцию в 1613г., нашествие Наполеона в 1812 г., революцию 1917г., реконструкцию Москвы в 1930-е годы, фашистские бомбардировки в 1941-43г.г.

Стоит храм.