Czytaj książkę: «Вишнёвый компот для следователя»
Глава 1. Август. Вишня поспела
Вишня в этом году поспела на две недели раньше.
Я стояла на кухне «Рябинового двора», пересыпала тёмно-бордовые ягоды из ведра в таз и думала: это август. Уже август. Месяц, когда лето начинает пахнуть иначе — не июльским зноем и свежей малиной, а чем-то более глубоким. Вишней. Яблоками. Водой, которая к вечеру холодеет.
— Тимофей, — сказала я, не оборачиваясь, — даже не думай.
Тимофей замер на полпути к тазу. Одна лапа была поднята — в той самой позе «я просто проходил мимо», которую я знала наизусть. Кот посмотрел на меня, потом на вишню, потом снова на меня. В его жёлтых глазах читалась сложная юридическая аргументация: вишня находится на столе, стол находится на кухне, кухня принадлежит ему, следовательно, вишня принадлежит ему.
Я вздохнула и включила плиту.
Первое вишнёвое варенье этого сезона. Бабушкин рецепт — с косточками, потому что именно косточка даёт правильную горчинку. «Вишня без косточки, Полиночка — это уже не вишня, а компот,» — говорила бабушка, перебирая ягоды длинными пальцами. Я слышала её голос каждый раз, когда засыпала сахар в таз: ровно, слой за слоем, ягода к ягоде.
Вишню принесла тётя Шура — вчера вечером, в большом эмалированном ведре. «Бери, Полина. У меня ещё два таких. В этом году вишни — как грязи, прости господи.» Я взяла. Тётя Шура ушла, забыв на столе банку сметаны (она всегда что-то забывала — и всегда именно то, что мне было нужно), а я осталась с ведром вишни и ощущением, что август будет долгим.
Август в Тихоречье — это время, когда всё немного замедляется. Жара стоит, но уже не та, что в июле — мягче, с первым намёком на осень в утреннем воздухе. На набережной пахнет липовым мёдом (липы в этом году цвели поздно, как будто тоже не торопились). Кузнечики стрекочут с той особой августовской настойчивостью — как будто знают, что времени осталось немного, и спешат настрекотаться впрок. Волга в этом месяце особенная: вода прогрета до самого дна, и на закате река кажется не водой, а расплавленным янтарём.
Я высыпала вишню в таз, добавила сахар (на килограмм ягод — восемьсот граммов, бабушка не любила приторное), поставила на медленный огонь и взяла деревянную ложку. Помешивать вишнёвое варенье нужно осторожно — не давить ягоды, а как будто уговаривать их. Бабушка называла это «разговор с вареньем». Я не разговаривала, но думала под мерное движение ложки о том, как устроилась жизнь в «Рябиновом дворе» за два месяца после открытия.
Ремонт был закончен. Во всяком случае — та его часть, которая касалась видимого. Антон починил лестницу на второй этаж (пятая ступенька больше не скрипела — я проверяла, наступая на неё три раза в день, просто чтобы убедиться). Починил наличники на окнах второго этажа. Починил перила на веранде. И продолжал приходить.
«Балку проверю», — говорил он, появляясь на пороге.
«Ты проверял её во вторник,» — отвечала я.
«Во вторник было сухо. Сегодня влажность другая.»
Я научилась не спорить. Антон был из тех людей, которые не умеют говорить «я просто хотел тебя увидеть» — они говорят «балка» и смотрят в сторону, как будто балка действительно нуждается в ежедневном осмотре. Мне это нравилось. В Москве мужчины говорили слишком много правильных слов — и слишком мало делали. Антон делал наоборот.
Гостей в «Рябиновом дворе» сейчас было немного. После открытия в июле поток схлынул — те, кто хотел посмотреть на новый гостевой дом, посмотрели, и теперь наступила тихая августовская жизнь: два-три номера заняты, остальные ждут. Номер три стоял пустой — тот самый, с видом на Волгу, где в июле жил Сизов. Я каждый раз, проходя мимо, думала: интересно, приедут ли ещё гости с такими же сложными историями? Или Сизов был исключением?
Варенье начало кипеть — по кухне поплыл запах. Вишнёвый запах — он другой, не как малиновый. Малина пахнет летом, детством, чем-то беззаботным. Вишня пахнет августом — сладко, но с твёрдой косточкой внутри. Как будто лето уже знает, что заканчивается, и от этого становится только слаще.
Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор. Поза была напряжённая — не расслабленная, наблюдательная. Уши стояли торчком.
Я проследила за его взглядом.
На заборе, разделяющем «Рябиновый двор» и соседний участок, сидел кот. Рыжий. Крупный. С наглой мордой и одним порванным ухом — боевой ветеран, судя по всему. Он смотрел на Тимофея с выражением, которое я могла бы описать как «ну и что ты мне сделаешь?».
Тимофей зарычал — низко, утробно.
Рыжий кот зевнул.
Это была война. Она началась примерно неделю назад и с тех пор не прекращалась ни на день. Рыжий — соседский кот, имени я не знала, но Тимофей, судя по его реакции, знал и считал это имя непроизносимым в приличном обществе. Рыжий повадился воровать корм из миски Тимофея. Не то чтобы Тимофей голодал — я кормила его дважды в день и ещё давала кусочки со стола, — но дело было в принципе. В территориальном вопросе. В экзистенциальной войне за кухню.
— Тимофей, не обращай внимания, — сказала я. — Он просто кот.
Тимофей посмотрел на меня с выражением «ты ничего не понимаешь в международных отношениях».
Рыжий тем временем спрыгнул с забора, прошёл по двору — нагло, не спеша, — и направился к кухонной двери.
Тимофей рванул с подоконника.
Я услышала звук — короткое «мррряу», потом шипение, потом грохот (что-то упало во дворе, я не стала уточнять что), потом тишину. Выглянула в окно: Тимофей сидел на заборе в позе победителя. Рыжего кота видно не было.
Война продолжалась.
Телефон зазвонил ровно в десять утра. Номер мамы. Я помешала варенье, вытерла руки о передник и ответила.
— Полиночка!
Мама всегда начинала разговор так, будто за последние двадцать четыре часа случилось что-то катастрофическое и только её звонок может это исправить. Это был талант. Или профессиональная деформация — мама тридцать лет проработала диспетчером на скорой помощи, и привычка «оповещать о чрезвычайных ситуациях» въелась в голос намертво.
— Мама, варенье на плите.
— Я понимаю, что варенье. Ты всё время что-то варишь! Я звоню по важному вопросу.
— По какому?
— По личному, — мама сделала паузу. — Полиночка, тебе тридцать девять лет.
Я помешала варенье. Молча.
— Ты слышишь меня? Тридцать девять. Это возраст. Я в твои годы уже десять лет как была замужем!
Второй раз. Мама была замужем три раза, и каждый раз она говорила об этом так, будто это был один брак, просто с перерывами.
— Мама, я владелица гостевого дома. У меня бизнес. У меня ипотека, — (ипотеки не было, но это звучало убедительнее, чем «я не хочу обсуждать эту тему»).
— Бизнес — это хорошо, бизнес — это прекрасно. Но кто будет ухаживать за тобой в старости? Бизнес? Или, может быть, Тимофей принесёт тебе грелку?
Тимофей, услышав своё имя, поднял голову и посмотрел на меня с выражением «я могу принести мышку, но грелку — вряд ли».
— Мама, у меня всё хорошо.
— Антон — хороший человек, — сообщила мама. Она сообщила это таким тоном, каким диктор объявляет прогноз погоды: установленный факт, обсуждению не подлежит. — Он серьёзный. Рукастый. Непьющий. Что тебе ещё нужно?
— Мама!
— Я просто напоминаю. Ты в Тихоречье уже три месяца. Пора определяться.
— Определяться — с чем? С вареньем я определилась. Вишнёвое. На этой неделе.
Мама вздохнула. Это был вздох №4 — «моя дочь опять переводит разговор на кулинарию». Я знала все её вздохи наизусть. У мамы была классификация: вздох №1 — «опять ты за своё», вздох №2 — «я этого не переживу», вздох №3 — «ты разбиваешь мне сердце», вздох №4 — кулинария.
— Ладно. Я позвоню вечером. Не забудь поесть.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Потому что ты каждый раз забываешь! — мама положила трубку.
Я помешала варенье. Тимофей прыгнул на стол и начал нюхать таз.
— Ты тоже считаешь, что мне пора замуж? — спросила я.
Тимофей посмотрел на меня. Потом на варенье. Потом снова на меня. Ответ был ясен: «меня интересует только вишня, и твои человеческие драмы мне безразличны».
Я сняла варенье с огня. Первая партия была готова.
К полудню жара усилилась. В такое время на набережной Тихоречья можно было задохнуться или влюбиться — на выбор. Я выбрала первое и всё равно пошла прогуляться: нужно было купить хлеб у тёти Шуры (она пекла по вторникам и пятницам, и если не прийти до обеда — останешься без хлеба). Солнце стояло в зените и работало на совесть: асфальт плавился, листья на рябине обвисли, даже Волга казалась гуще обычного — как будто вода не текла, а лениво переливалась с места на место.
Я прошла мимо своего дома, кивнула рябине во дворе (привычка — бабушка всегда здоровалась с деревьями, и я переняла), свернула на набережную. Здесь было чуть легче: с реки тянуло ветром, сырым и прохладным, и этот ветер на секунду — на одну короткую секунду — делал август почти выносимым.
— Полина Сергеевна!
Я обернулась.
Раиса Павловна Круглова стояла у калитки своего гостевого дома «Волжский уют». Полная, румяная женщина лет пятидесяти восьми, в цветном сарафане и с корзиной в руках. Улыбалась широко, приветливо — так улыбаются люди, которые либо искренне рады тебя видеть, либо профессионально отрабатывают соседскую вежливость.
— Доброе утро, Раиса Павловна.
— Какое уж утро — полдень скоро! — она отмахнулась. — А я за вишней ходила. У меня в этом году — первый сорт, сладкая, хоть без сахара ешь. А вы как? Гости есть?
Я подошла ближе. «Волжский уют» стоял на другом конце набережной — старый купеческий дом, чуть меньше «Рябинового двора», но тоже с резными наличниками и палисадником. Раиса купила его пять лет назад, после смерти мужа, и переделала в гостевой дом. Мы не были подругами — скорее коллегами по несчастью. Когда у неё были гости, она отправляла их ко мне на ужин. Когда у меня были гости, она предлагала им «прогулку на пароме с видом на оба дома». Конкуренция? Возможно. Но в Тихоречье конкуренция — это когда ты здороваешься и при этом думаешь о чём-то своём.
— Гости есть, но немного, — ответила я. — Август тихий.
— А у меня новая гостья! — Раиса поставила корзину на скамейку у калитки. — Москвичка. Красавица. Алиса Дмитриевна. Приехала позавчера — говорит, отдохнуть от соцсетей. Представляешь? От соцсетей — в Тихоречье! Ха!
Она засмеялась — громко, раскатисто. Я улыбнулась.
— Алиса?
— Алиса Северцева. Такая — знаешь, как из журнала. Блондинка, всегда при макияже, даже утром, когда я ей чай приносила, она уже была при полном параде. Такие гости — редкость. Тебе бы таких гостей, Полина Сергеевна!
— У меня и так хорошие гости, — сказала я.
— Хорошие, да. Но не эффектные! — Раиса подмигнула. — Эффектные — они сложнее, зато веселее. Моя Алиса, например, в первый же день расспрашивала про набережную, про старые дома, про купцов каких-то. Интересуется историей — молодец.
Я кивнула. Расспрашивала про старые дома? Это было интересно, но я не подала виду.
— А вон она, кстати! — Раиса указала в сторону набережной. — Идёт!
Я обернулась.
По набережной шла женщина. Белое платье — длинное, лёгкое, чуть развевающееся на речном ветру. Светлые волосы распущены по плечам. Походка — ровная, уверенная, почти модельная. Она не шла — она двигалась так, как будто набережная была подиумом, а случайные прохожие — зрителями. В одной руке — соломенная шляпа. В другой — телефон, который она держала перед собой, что-то фотографируя.
Алиса Северцева.
Она была красива — той особенной, московской красотой, которая требует ухода, денег и времени. Высокие скулы, аккуратный нос, губы, тронутые розовой помадой. Но что-то в её лице было ещё — какая-то сосредоточенность, которая контрастировала с лёгким платьем. Она не просто гуляла. Она что-то искала.
— Красавица, да? — Раиса вздохнула. — Молодая, красивая, богатая. А я в её годы уже с мужем ругалась из-за картошки. Эх!
Алиса прошла мимо нас, не заметив — или сделав вид, что не заметила. Она смотрела в сторону старой части набережной, туда, где дома были старше и деревянная резьба гуще.
— Она всегда такая? — спросила я.
— Какая?
— Сосредоточенная. Как будто что-то ищет.
Раиса пожала плечами.
— Москвичи вообще странные. Может, у неё просто лицо такое.
Я не ответила. Алиса скрылась за поворотом, и набережная снова стала обычной — пустой, жаркой, августовской.
Мы с Раисой разошлись. Я купила хлеб у тёти Шуры (она, как обычно, забыла дать сдачу, а я, как обычно, сделала вид, что не заметила) и вернулась в «Рябиновый двор».
Антон сидел на веранде. На коленях у него лежал Тимофей.
— Балку проверяешь? — спросила я, поднимаясь по ступенькам.
— Проверил, — Антон кивнул. — Не скрипит.
— Она не скрипит уже месяц.
— Дерево — живое, — сказал Антон так, будто это всё объясняло. — Сегодня не скрипит, завтра — неизвестно. Я пришёл убедиться.
— Ты приходишь каждый день.
Антон посмотрел на меня. Потом на Волгу. Потом снова на меня. Между этими тремя движениями прошло примерно столько же времени, сколько ушло бы у обычного человека на длинную речь. Антон говорил паузами.
— Сегодня жарко, — сказал он.
— Жарко.
— Вишню варила?
— Варю.
— Хороший запах.
Я стояла на веранде и думала: это и есть наш диалог. Балка. Вишня. Жарко. Тридцать девять лет, говорила мама. Определяйся. А как определяться с человеком, который говорит «дерево — живое» и приходит проверять балку, которая не скрипит?
— Хочешь чаю? — спросила я.
— Хочу.
Я пошла на кухню. Тимофей остался с Антоном.
Вечером я стояла на кухне и раскладывала варенье по банкам. Банки — четырёхсотграммовые, с закручивающимися крышками, — стояли в ряд на столе, и я наполняла их горячим вишнёвым вареньем, стараясь не капать на скатерть. Вишня получилась хорошая: ягоды целые, сироп прозрачный, цвет — тёмно-рубиновый, густой. Бабушка бы похвалила.
Пахло вишней и летним вечером. За окном темнело — медленно, по-августовски, когда сумерки тянутся долго и неохотно. Кузнечики всё ещё стрекотали. Где-то далеко, на Волге, прогудел теплоход.
Я закрутила последнюю банку и вытерла руки о передник. Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор — наверное, караулил рыжего.
Стук в дверь раздался так неожиданно, что я вздрогнула.
Было девять вечера. Гостей я не ждала. Антон ушёл два часа назад (сказал «балка в порядке» и ушёл — в третий раз за день эти слова прозвучали почти как признание в любви). Телефон молчал.
Я подошла к двери и открыла.
На пороге стояла Раиса Павловна Круглова. В том же цветном сарафане, но теперь он выглядел иначе — мятый, сбившийся на плече. Лицо Раисы было бледным. Глаза — красные, то ли от слёз, то ли от чего-то ещё. Она тяжело дышала, как будто бежала всю дорогу от «Волжского уюта» до моего дома.
— Полина! — голос у неё сорвался. — Алиса пропала!
Я замерла.
— В каком смысле — пропала?
— В прямом! — Раиса схватилась за дверной косяк. — Её нет с вечера! Она ушла гулять, сказала — на час, не больше. И не вернулась! Я ждала, думала — задержалась. Но прошло четыре часа! Четыре! Я пошла в её номер — думала, может, она вернулась, а я не заметила. А там… там…
Раиса замолчала. Открыла рот, потом закрыла. Руки у неё дрожали.
— Что — там? — спросила я.
— Всё перевёрнуто! Стул опрокинут, лампа разбита, вещи разбросаны по полу! Как будто… как будто боролись! А Алисы нет!
Ночной ветер с Волги залетел в открытую дверь. Я стояла и смотрела на Раису — на её бледное лицо, дрожащие руки, сбившийся сарафан. Вишнёвое варенье остывало в банках. За окном стрекотали кузнечики.
Тихоречье переставало быть тихим.
Глава 2. Исчезновение в Волжском уюте
«Волжский уют» в темноте выглядел иначе, чем днём.
Днём это был приветливый гостевой дом: жёлтые наличники, цветы в палисаднике, вывеска с нарисованными волнами. Сейчас, в половине десятого вечера, он казался нахохлившимся, напряжённым — как человек, который знает что-то, но не говорит. Окна горели только на первом этаже: кухня и гостиная. Окна номера Алисы на втором этаже были тёмными.
Раиса шла впереди, причитая на ходу:
— Я ничего не трогала! Как увидела — сразу к вам побежала! Полина Сергеевна, что же это делается? Второй сезон работаю — никогда такого не было!
— Спокойнее, Раиса Павловна, — сказала я. — Нужно вызвать полицию.
— Полицию? — она обернулась. — А может, она просто… ушла куда-то? Загуляла? Москвичка, мало ли…
— С перевёрнутым номером? Не думаю.
Мы поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице. «Волжский уют» был устроен почти так же, как «Рябиновый двор»: коридор, четыре двери, номера с номерами на медных табличках. Дверь номера Алисы была приоткрыта.
Я вошла первой.
Номер был небольшим — комната с видом на набережную, кровать у стены, шкаф, туалетный столик, кресло. В обычное время он, наверное, выглядел уютным: светлые обои, занавески в цветочек, ваза с сухоцветами на столике. Сейчас он выглядел как место преступления.
Стул лежал на боку — опрокинутый, с отломанной ножкой. Настольная лампа валялась на полу, абажур был смят. Вещи Алисы были разбросаны по всей комнате: блузка на кровати, книга на полу (раскрытая, страницами вниз), косметичка на подоконнике, расчёска под стулом. Окно было закрыто.
Но чемодан стоял в углу — целый, нераскрытый. На туалетном столике лежали документы: паспорт, кошелёк, ключ-карта от московской квартиры. И украшения — тонкая золотая цепочка, серьги с жемчугом, кольцо. Всё на месте.
— Не похоже на ограбление, — сказала я.
— Потому что это не ограбление, — раздался голос за спиной.
Я обернулась.
Костин стоял в дверях — капитан полиции в своей обычной позе «опять вы здесь, и опять мне с вами разбираться». Мятая рубашка, нахмуренные брови, взгляд, который сканировал комнату с профессионализмом человека, нюхавшего перевёрнутые спальни примерно раз в неделю. За его плечом виднелся молодой сержант с блокнотом.
— Полина Сергеевна, — сказал Костин. — Опять вы.
— Я здесь случайно.
— Случайно. Вы всегда случайно рядом с преступлением. Это ваш талант? Или хобби?
— Это соседство, — ответила я. — Мой гостевой дом — через два здания. Раиса Павловна прибежала ко мне за помощью. Я помогла.
— Помогла, значит, — Костин вошёл в комнату, оглядел её. — Помощница. Ладно. Рассказывайте.
Раиса, стоявшая в углу, всхлипнула.
— Я уже рассказала! Гостья пропала!
— Пропала, — Костин достал блокнот. — Имя?
— Северцева Алиса Дмитриевна, — сказала я раньше, чем Раиса открыла рот.
Костин записал.
— Возраст?
— Тридцать четыре, — ответила Раиса. — Москвичка. Приехала позавчера.
— Цель визита?
— Отдых. Она так сказала. Отдохнуть от соцсетей.
Костин поднял бровь.
— От соцсетей — в Тихоречье. Оригинально.
— В Тихоречье многие отдыхают от соцсетей, — заметила я. — Здесь связь плохая.
— Это не баг, это фича, — пробормотал Костин и продолжил осмотр.
Он обошёл комнату по периметру, не прикасаясь к вещам. Наклонился над опрокинутым стулом. Посмотрел на разбитую лампу. Подошёл к окну — потрогал ручку.
— Окно заперто изнутри.
— Может, она вышла через дверь, и кто-то зашёл следом, — предположила я.
— Может, — согласился Костин без энтузиазма. — А может — вышла сама. И сама же всё перевернула. Психанула, собралась, уехала.
— С оставленными украшениями и деньгами? — я кивнула на столик.
Костин посмотрел на золотую цепочку. Помолчал.
— Хорошо. Украшения на месте. Деньги на месте. Документы на месте. Значит — либо очень странное ограбление, в котором грабитель забыл взять самое ценное, либо…
— Либо ей нужна была сама Алиса, — закончила я.
Костин вздохнул. Это был вздох человека, который уже понял, что предстоит много работы.
Сержант с блокнотом записывал.
— Раиса Павловна, — обратился Костин. — Кто ещё живёт в гостевом доме?
— Ещё один гость. Горелов Илья Борисович. Из Нижнего Новгорода. Приехал на рыбалку.
— Он сейчас здесь?
— Да. Он в номере четыре. Я проверяла — когда Алиса не вернулась, я обошла все номера. Горелов был у себя. Сказал — весь вечер читал книгу.
— Проверим, — Костин кивнул сержанту. — Ваня, опроси Горелова. И запиши показания хозяйки — подробно.
Сержант кивнул и вышел. Костин ещё раз обошёл комнату, на этот раз медленнее. Я стояла у двери и смотрела.
— Раиса Павловна, — спросила я тихо. — Вы сказали, Алиса ушла гулять. Куда именно?
— В Заречье, — ответила Раиса. — Она спрашивала про паром. Я рассказала про Степаныча.
Костин резко обернулся.
— Степаныч? Паромщик?
— Он перевозил её вечером, — сказала Раиса. — Я уточняла. Алиса спустилась к парому около семи. Степаныч подтвердил — перевёз. А обратно — не перевозил.
Костин задумался.
— Значит, последний, кто её видел — Степаныч.
— Получается, так.
Костин закрыл блокнот.
— Едем к парому.
Паромная переправа в Тихоречье — это не транспортный узел, а скорее философское понятие. Деревянный причал, старый катер с навесом, скамейка под ивой и Степаныч. Весь комплект — Степаныч в центре. Он сидел на скамейке, курил и смотрел на Волгу с выражением человека, который знает о реке всё — и не расскажет никому.
— Степаныч, — кивнул Костин.
— Капитан, — кивнул Степаныч в ответ.
Они общались на «ты» и без имён — так общаются люди, которые пересекались по работе много раз и давно перестали соблюдать формальности.
— Вопрос есть, — Костин сел на скамейку рядом. — Женщина. Блондинка. Белое платье. Вечером переправлялась в Заречье.
Степаныч затянулся. Выпустил дым.
— Было дело.
— Во сколько?
— В семь. Может, в начале восьмого. Солнце ещё высоко было.
— Она одна была?
— Одна.
— Что делала? Что говорила?
Степаныч затянулся ещё раз. Пауза длилась так долго, что Костин начал барабанить пальцами по колену.
— Ничего не говорила, — произнёс наконец Степаныч. — Спросила только — далеко ли до леса.
— И что ты ответил?
— Сказал — недалеко. Тропинка есть.
— Она пошла в лес?
— Пошла. Я видел — свернула с тропинки налево, к старой просеке.
— А обратно?
Степаныч помолчал.
— Обратно не пришла. Я ждал до темноты. Потом ушёл.
Костин пристально посмотрел на паромщика.
— Ты был последним, кто её видел, Степаныч.
— Знаю.
— Может, ещё что-то знаешь? Что-то, что не договариваешь?
Степаныч посмотрел на Волгу. На причал. На свой катер. На меня — мельком. Потом снова на Костина.
— Перевёз. Она не вернулась. Это всё.
Костин записал что-то в блокноте и встал.
— Ладно. Если что вспомнишь — звони.
Степаныч кивнул и отвернулся к реке. Разговор был окончен.
Мы отошли от причала. Костин шёл молча, крутя в пальцах карандаш. Я — рядом, стараясь не споткнуться о корни ивы.
— Он что-то скрывает, — сказала я.
— Знаю, — ответил Костин.
— Вы его не допросили.
— Степаныча нельзя допросить, — Костин сунул карандаш в карман. — Он как Волга — течёт, куда хочет. Если надавить — замолчит на неделю. К нему нужен другой подход.
Я кивнула. Другой подход — это варенье, чай и умение ждать. Я уже знала Степаныча — по книге 1. Он был сложным человеком.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь — поиски, — Костин вздохнул. — Завтра с утра прочешем Заречье. Если она в лесу — найдём. Если нет…
Он не договорил.
К тому времени, как я вернулась в «Рябиновый двор», было уже около одиннадцати вечера. Тимофей встретил меня на пороге — сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел с выражением «я жду объяснений». Я объяснила ему, что произошло, и в ответ получила долгий, изучающий взгляд. То ли он понимал больше, чем я думала, то ли просто ждал ужина.
Ужин. Я вспомнила, что не ела с утра.
На кухне было тихо и прохладно. Я включила одну лампу — ту, что над столом, с жёлтым абажуром, — и открыла холодильник. Квас — холодный, домашний, от тёти Шуры (она оставила бутылку третьего дня, сказала — «для окрошки, не вздумай пить просто так»). Я достала квас. Достала картошку, яйца, зелень, редиску, огурец. Окрошка — идеальная еда для жаркого дня и беспокойной ночи.
Я резала зелень и думала.
Алиса Северцева. Приехала из Москвы — «отдохнуть от соцсетей». Но при этом расспрашивала про старые дома, про купцов, ходила в Заречье. Какие соцсети — в Заречье, где даже мобильная связь ловится только у парома? Я слишком хорошо знала этот тип гостей: люди, которые говорят одно, а делают другое. В июле это был Сизов с его интересом к истории дома. В августе — Алиса с её «отдыхом от соцсетей».
Укроп мелко крошился под ножом. Яйца — кубиками. Редиска — тонкими полукружьями. Я ссыпала всё в кастрюлю, залила квасом, добавила сметаны, размешала. Окрошка получилась густая, белая, с зелёными вкраплениями — почти как карта Тихоречья, если смотреть сверху.
Я взяла тарелку, села за стол и стала есть. Тимофей прыгнул на соседнюю скамью и принялся вылизывать лапу с видом человека, который тоже не спал, тоже волновался и тоже заслуживает угощения.
— Держи, — я бросила ему кусочек колбасы (была в холодильнике, лежала специально для таких случаев). Тимофей поймал, прожевал, посмотрел на меня — «маловато, но ладно».
В тишине кухни я слышала звуки августовской ночи: кузнечики продолжали своё бесконечное совещание, где-то далеко лаяла собака, ещё дальше, на Волге, снова прогудел теплоход. Запах реки — влажный, чуть илистый — смешивался с запахом вишнёвого варенья, которое всё ещё стояло в банках на столе.
Я мысленно перебирала детали. Перевёрнутая комната. Борьба — следы явные, но непонятные: если бы грабитель искал деньги, он бы взял украшения. Если бы похититель хватал жертву в номере — шум услышали бы соседи. Но Горелов из номера четыре слышал только тишину. Что-то не складывалось.
Я посмотрела на телефон. Мама не звонила — чудо. Антон не звонил — хотя обещал «проверить балку ещё раз». Наверное, понял, что третий раз за день — это перебор даже для него.
Я доела окрошку, вымыла тарелку и уже собиралась гасить свет, когда в дверь постучали.
Громко. Настойчиво.
Тимофей поднял голову. Я подошла к двери.
— Кто там?
— Откройте, пожалуйста! — голос был мужской, незнакомый, с московским акцентом. Запыхавшийся. — Мне сказали — у вас есть свободный номер. Я муж Алисы Северцевой!
Я замерла. Муж Алисы. Среди ночи. В Тихоречье.
Открыла дверь.
На пороге стоял мужчина лет тридцати шести, высокий, в мятой рубашке, с дорожным чемоданом в руке. Волосы всклокочены. Глаза бегают — от меня к двери, от двери к окнам «Рябинового двора». На лбу — испарина, хотя ночь была прохладной. Он дышал тяжело, как человек, который бежал или ехал много часов без остановок.
— Вы… — начала я.
— Меня зовут Максим, — перебил он. — Максим Александрович Северцев. Муж Алисы. Мне сказали — она пропала. Я приехал сразу. У вас есть свободный номер? Мне нужно где-то остановиться.
Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. В одной руке — чемодан. В другой — телефон, который он сжимал так, будто это был спасательный круг.
Я смотрела на него и думала: Максим Северцев. Муж пропавшей женщины. Приехал ночью, с чемоданом. Откуда он узнал про исчезновение? Кто ему сказал? И почему он выглядит не как убитый горем муж, а как человек, который страшно боится?
— Номер три свободен, — сказала я. — Заходите.
Максим перешагнул порог. Чемодан стукнул о дверной косяк. Тимофей, сидевший на полу, посмотрел на гостя и коротко, презрительно шикнул.
— Это кот, — сказала я. — Он здесь живёт. Привыкайте.
Максим не ответил. Он стоял посреди кухни — растерянный, дёрганый, — и смотрел на банки с вишнёвым вареньем так, будто видел их впервые в жизни. Запах вишни смешивался с запахом реки и ночного воздуха.
Что-то подсказывало мне: этот визит — не просто поиск ночлега.
