Czytaj książkę: «Жемчужины детства»

В память о матери и отце

Vera Gissing

PEARLS OF CHILDHOOD

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

Дизайн обложки Виктории Лебедевой

На обложке представлены фото полицейского с ребенком из архива Getty Images и фото автора из архива наследников Веры Гиссинг, а также использованы материалы Shutterstock

Copyright © 1988, 2003 The Estate of Vera Gissing

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2023

Введение

Сорок лет спустя…

Заказной автобус выехал за городскую черту и направился в сторону Уэльса. Со вздохом облегчения я села на свое место. Мы наконец отправились в путь, и в успехе предприятия никто не сомневался.

Сорок пассажиров средних лет беззаботно общались между собой без тени смущения. Посторонний мог бы решить, что перед ним большая дружная семья или компания близких друзей. Никто бы не догадался, что в последний раз мы виделись еще детьми и, чтобы встретиться снова, многие проделали огромный путь, кое-кто даже пролетел полмира.

В июне 1985 года повсюду проводились сорокалетние юбилейные встречи для переживших Вторую мировую войну. Мы тоже ехали на такую встречу, которая должна была состояться в отеле «Абернант-Лейк» в Ллануртид-Уэллсе. В конечном пункте к нам должны были присоединиться еще тридцать человек. Отелю «Абернант-Лейк» и маленькому городку Ллануртид-Уэллс в Бреконшире, который в наши детские годы был крошечной деревушкой, отведено особое место в наших сердцах: в годы войны отель служил нам школой и домом, а Ллануртид-Уэллс стал «нашей» деревней, приютившей и полюбившей нас. Там прошли важнейшие годы нашей жизни – годы, когда мы были наиболее впечатлительными и все запоминали.

Мы, дети, приехавшие тогда в школу, представляли собой весьма разношерстную компанию, но кое-что нас объединяло: все мы бежали в Англию из оккупированной нацистами Чехословакии. Кто-то уехал с родителями, но многие, как я, прибыли сами на так называемых «детских поездах». Нам удалось бежать благодаря предусмотрительности, заботе и стараниям различных британских религиозных организаций и отдельных людей. В непростые месяцы накануне войны, когда британское правительство все еще надеялось на перемирие, эти организации, глубоко обеспокоенные происходящем в Европе, уже подыскивали дома и гарантов и готовили спасательную операцию, благодаря которой тысячи детей были вывезены с оккупированных территорий.

Лишь в марте 1988 года я узнала, что ключевой фигурой миссии по спасению чехословацких детей был Николас Уинтон, в то время молодой биржевой брокер, взявший на себя задачу и обязательства вывезти как можно больше детей. Он не сомневался в неизбежности войны и считал, что время терять нельзя. За три месяца до прихода Гитлера он открыл контору в Праге и составил список детей, которым угрожала опасность. Вернувшись в Англию, он усилил поиски спонсоров и приемных семей, взял на себя сложную работу по оформлению документов, разрешений на въезд и виз и договорился с железнодорожными компаниями. Благодаря невероятной проделанной работе 664 ребенка сумели сбежать из лап Гитлера. Среди них была и я. Евреями были не все, но большинство. Останься мы в родной стране, нам пришлось бы сесть на другой поезд – в концлагерь, где нас почти со стопроцентной вероятностью ждала бы смерть. Николас Уинтон стал нашим счастливым спасением. Именно ему мы обязаны свободой и жизнью.

Многие дети с «детского поезда» начали ходить в чешскую школу, основанную в 1940 году после капитуляции Франции. В школе нам дали уникальную возможность продолжить образование вдали от дома в чешской языковой среде. У нас появился якорь, чувство принадлежности и безопасности, а ведь именно в этом мы тогда сильнее всего нуждались. Школа стала нам домом, а мы – одной семьей, и близость, рожденная в этих бедственных обстоятельствах, пережила расстояние и время. В те дни мы не просто жили бок о бок, у нас были общие страхи и мечты, которым у многих не суждено было сбыться.

Когда летом 1945-го война закончилась, школу закрыли, и наши пути разошлись. Большинство отправились обратно в Чехословакию, но там мы узнали, что наши родители и семьи погибли во время Холокоста. Кто-то из детей остался в Британии, были и те, кто переехал в другие страны и даже на другие континенты. В последующие годы мы иногда встречались небольшими группами и поддерживали связь с теми, с кем особенно крепко дружили в школе. Но не пытались организовать масштабную встречу.

А потом в 1984 году, в конце лета, мы встретились вчетвером: Сеппи, мой одноклассник, живущий теперь в Вашингтоне, находился проездом в Лондоне. За ужином родилась идея организовать большую встречу, за кофе назначили дату и разработали примерный план. Перед тем как разойтись, мы решили, что Гонза, Гарри и я – трое лондонцев – возьмем на себя его осуществление.

Больше года ушло на поиск бывших учеников нашей школы по различным каналам. Поскольку все они разъехались по свету, это было непросто, но в конце концов нам удалось найти более ста человек.

Реакция и отклик на наше предложение были очень бурными, и число желающих приехать на встречу увеличивалось с каждым днем. Становилось ясно, что почти все вспоминали наши общие школьные годы с большой ностальгией.

И вот наконец свершилось. Сведенные вместе отголосками детских лет, мы ехали на выходные в тот самый отель, где когда-то была наша школа. И как будто не было этих сорока лет.

Я сидела в автобусе, возвращалась мысленно к тем незабываемым школьным дням, и вдруг накатили другие воспоминания, пробившиеся сквозь память о том периоде радости, неопределенности и горя. Я вспомнила 1937 год, когда жизнь была еще чудесно беззаботной, а я – маленькой девочкой, которая жила самой обычной счастливой жизнью с сестрой и родителями в Чехословакии.

Тогда я поняла, что найду в себе силы открыть и перечитать дневники, которые вела во время войны, и письма родителей, пролежавшие сорок лет под замком. С помощью этих дневников и писем я смогу заново пережить прошлое. Мне вдруг захотелось рассказать свою историю, которая в какой-то степени является историей всех детей, вынужденных покинуть родной дом и нашедших приют, помощь и понимание здесь, в Британии.

Часть I
Жемчужины детства

Глава первая
«Моя малышка так быстро растет»

Одно из последних ярких воспоминаний детства – лето 1937 года: мне тогда было девять лет, и я впервые уехала на каникулы без родителей. Детский лагерь, куда меня отправили на месяц, находился в живописной солнечной долине, рассеченной пополам быстроводной речкой Сазавой. Окрестные холмы густо поросли сосновыми лесами, воздух был пропитан хвойным запахом, и темная зелень резко контрастировала с ярким голубым летним небом. Мы жили в деревянных хижинах на сваях и обедали на поляне. Тент натягивали только в дождь. Под ним помещались все – примерно пятьдесят человек, – и в плохую погоду именно там происходило все самое интересное. В лагерь отправляли детей от семи до двенадцати лет, и не только для того, чтобы родители отдохнули. Нас учили быть самостоятельными и не бояться, даже когда ночуешь в маленькой палатке на краю леса. Мы проводили дни на природе, а теплыми вечерами пели и слушали истории, сидя у огромного костра. С приходом темноты, когда за пределами нашего тесного маленького круга было видно лишь луну и звезды, казалось, что в мире не осталось никого, кроме нашей немногочисленной компании у костра.

Мне нравилось в лагере, но я тосковала по дому. Раньше я никогда не уезжала одна, и расставание с родителями давалось мне тяжело. Я очень по ним скучала и, оставаясь в одиночестве, часто плакала. В середине месяца мама приехала меня навестить. Когда я призналась, что скучаю, она обняла меня, но твердо сказала: «Нельзя вечно держаться за мою юбку. Ты должна пробовать справляться сама».

И я пробовала. Я держалась, даже когда через несколько дней в большой палец на ноге попала инфекция и он разбух, как мячик для пинг-понга. Я держалась, даже когда мне пришлось целыми днями сидеть с забинтованной ногой в инвалидной коляске и смотреть, как другие ребята развлекаются. Я решила во что бы то ни стало не писать маме, не умолять ее забрать меня домой, и молча страдала в ожидании окончания «каникул».

Однажды вожатая застала меня, когда я плакала. Она тщетно пыталась меня успокоить, а потом произнесла:

– Тебя же зовут Вера Диамант? Диамант значит бриллиант, а раз ты у нас бриллиант, то и слезы твои из настоящего жемчуга.

Я улыбнулась сквозь слезы и с тех пор, вспоминая эти слова, всякий раз улыбалась, ощущая сладко-горький вкус прошедших дней. Эти воспоминания – и в самом деле жемчужины моего детства.

Наконец мама приехала меня забирать и в ужасе вскрикнула, увидев столь печальное зрелище.

– Я не хотела тебя беспокоить и совсем не плакала. Я же бриллиант, а мои слезы жемчужины. – И объяснила, что это значит.

– Надо было послать за мной, но я впечатлена, что ты этого не сделала, – ответила мама. – Не думала, что ты у меня такая самостоятельная. Моя малышка так быстро растет.

Думаю, именно это осознание впоследствии придало маме смелости отправить меня в незнакомую страну, и, сделав это, она спасла мне жизнь.

* * *

До тех каникул, в лагере летом 1937 года, не помню, чтобы я хоть раз ощущала тревогу. Первые девять лет своей жизни я плыла на гребне волны: меня любили, баловали, и, как любая нормальная девятилетняя девочка, я все принимала как должное.

Хотя уже тогда на моем горизонте начали сгущаться темные грозовые тучи, но, уезжая на машине из лагеря, я их не видела и даже не подозревала, что детство мое практически закончилось.

В те годы мой родной городок, который был скорее деревней со славным историческим прошлым, где все друг друга знали, жил безмятежно и счастливо, а местные были все дружелюбны и веселы. В центре города проходила широкая булыжная мостовая, по обе стороны которой стояли и большие дома, и домишки поскромнее и тянулись тенистые аллеи, уходившие в поля. Там были две старые, но хорошие школы, а нашу гордость – современный прекрасно оснащенный спортивный зал – посещали почти все здоровые люди в городе. Дважды в неделю спортивные снаряды убирали, расставляли скамейки, и зал превращался в кинотеатр, а субботними вечерами убирали и снаряды, и скамейки и устраивали танцы под музыку местного духового оркестра.

Такие же превращения случались и с городской площадью. Раскинувшаяся в тени величавых каштанов и оживленная яркими ухоженными клумбами, в теплые солнечные дни она служила тихим пристанищем для старичков. Но по субботам тишину сменяли шум и суета деревенского рынка. Торговцы занимали каждый свободный пятачок, а домохозяйки переходили от прилавка к прилавку и покупали птицу, фрукты и овощи, пока мужья сидели в двух удобно расположенных рядом тавернах, пили пиво из огромных кружек, курили и играли в карты. На той же площади разбивали передвижную ярмарку, а погожими воскресными вечерами там выступал духовой оркестр. Когда же площади не находилось иного применения, ее ровная асфальтированная поверхность прекрасно подходила для катания на велосипеде.

Окрестности города были лучшим на свете местом для игр. Кругом насколько хватало глаз тянулись леса, поля и луга. Вблизи текли две речки. Узкой лентой меж отвесных берегов, в тени тонких берез, змеилась ледяная, кристально чистая Йизера, где водилась форель. Но нам, детям, больше нравилась широкая и теплая Эльба, хоть она и не отличалась чистотой. У самой окраины города она разветвлялась и образовывала большой естественный пруд с покатыми песчаными склонами. Мы с гордостью называли его «лидо»¹, так как он идеально подходил для плавания, и по воскресеньям сюда съезжались купаться со всей округи.

В конце лета и осенью я больше всего любила бывать в лесу. Мне нравилось слушать немного зловещую лесную тишину и чувствовать под ногами бархатистый мох, видеть в просветах среди деревьев маленькие залитые солнцем полянки, поросшие лесными цветами и похожие на порталы в иной заколдованный мир. А как я радовалась, находя под деревьями грибы! Отец их очень любил, и я мчалась домой как на крыльях, чтобы показать ему свой урожай. Он говорил, что никто не умеет готовить грибы лучше мамы, а самыми вкусными были те, что собрала я.

Отец всегда хотел сына, и когда родилась я, вторая дочь, он был, мягко говоря, разочарован. Но примирился с моим полом гораздо раньше меня самой, ведь я была пацанкой по природе, а вовсе не потому, что хотела ему угодить. Я не только не считала чистоту залогом здоровья, гигиена казалась мне чем-то совершенно скучным и ненужным, и я магнитом притягивала к себе грязь. В компании мальчишек я чувствовала себя в своей тарелке. Сперва они меня не признавали, но постепенно, хоть и с большой неохотой, приняли и даже зауважали, когда я первой рухнула с высокой ветки, попалась на воровстве яблок из чужого сада и плюхнулась в грязную речку, пытаясь ее перепрыгнуть. Я упорно искала их общества, и ничто не могло мне помешать.

После мальчишек страстью всей моей жизни были коты. Стоило мохнатому созданию взглянуть на меня голодными грустными глазами, как я немедленно решала, что котик потерялся или не нужен своим хозяевам, и тащила его домой. Мои родители держали винокурню, и теплый чердак над кладовой всегда был набит мягким сеном для нашего жеребчика Вани: идеальная постелька для моих маленьких подопечных. Кто-то из них оставался со мной, другие незаметно прокрадывались к своим прежним хозяевам. Местные хорошо знали мою привычку забирать котов, и всякий потерявший своего подопечного сперва справлялся у меня и только потом продолжал поиски. Время от времени отец расчищал сеновал и оставлял лишь одного кота, принадлежавшего мне по праву. Я плакала, дулась, встречала отца ледяным молчанием, но вскоре успокаивалась и заново начинала собирать свою коллекцию.

Лошадей я тоже любила. Ничто не могло сравниться с той радостью, которую приносило катание верхом на Ване без седла. Мы ехали на речку, я брала мыло и щетку и хорошенько чистила его, а потом скакала на нем обратно, и его вздымающаяся колючая мокрая шерстка щекотала мне ноги. Мои карманы вечно оттопыривались от кусков сахара, которые я припасала для своих четвероногих друзей, но, к счастью, я не приводила домой чужих загулявших лошадей, как приводила котов.

Ванина мокрая шерстка напоминала мне дедушкину бороду, безукоризненно ухоженную, но очень колючую. Когда я целовала деда, приходилось сдерживать смех, так как мне было очень щекотно. Дед был очень импозантным мужчиной, суровым, величавым, с пронизывающим взглядом, но добрый душой. Он был дельцом, но превосходно играл на пианино и занимался политикой – поразительное сочетание! Однако выше всего ставил семью и главным событием недели считал встречу с сыном, дочерьми и внуками, которых собирал у себя по воскресеньям. Обеденный стол в его большой просторной пражской квартире раздвигался до любой длины, вмещая всю семью.

На этих встречах почти всегда присутствовали наши кузены Гонза и Томми – сыновья Густава, маминого родного брата. Они были примерно одного возраста со мной и Евой и жили в Праге по соседству с бабушкой и дедушкой. Дядя Густав работал адвокатом и был очень умен, тетя Марти запомнилась мне как нежная брюнетка, женщина исключительной красоты. А мальчики унаследовали материнскую привлекательность и отцовский ум. Хотя они были серьезны и послушны, мы весело проводили время.

Я завидовала городским кузенам, таким собранным, обходительным и хорошо одетым. Дорогие костюмы они носили совершенно естественно. Мое же лучшее воскресное платье причиняло мне огромные муки, и приходилось собирать в кулак всю силу воли, чтобы не ерзать, не перебивать старших и не ронять еду на колени.

Бабушка всегда сидела в дальнем конце стола: высокая, прямая, красивая, она смотрела на нас невидящими глазами. Трагическая случайность лишила ее зрения, когда ей было двадцать лет. Но она никогда не жаловалась на судьбу и не озлобилась, не натыкалась на углы и была полностью самостоятельной, так что порой мы забывали про ее серьезное увечье. Когда мы оставались наедине, у меня возникало странное ощущение, будто бабушка способна заглянуть мне в душу.

Зато для моей сестры Евы воскресные семейные сборища не представляли никакой проблемы. Она была старше меня на четыре с половиной года. Взрослая и умная не по годам, серьезная и прилежная, она бесконечно раздражалась от моей непоседливости и взбалмошности и изо всех сил старалась изменить и «улучшить» меня, распоряжаясь мной при всяком удобном случае. Но мы не уступали друг другу в упрямстве, поэтому ее попытки меня перевоспитать терпели полную неудачу. Хотя в раннем детстве мы не слишком хорошо ладили и я завидовала ее красивым правильным чертам и темным волосам, старшинству и привилегиям, которые она имела в силу возраста, она оказалась лучшей в мире сестрой, когда мне по-настоящему понадобилась ее поддержка.

Еву с отцом связывали особенно близкие отношения. Они часто подолгу гуляли, увлеченно беседуя. Отец любил нас обеих, но я была еще маленькой, к тому же непослушной, а Ева достаточно взрослой, и он воспринимал ее как друга. Обыкновенно отец был добродушен и смешлив, но быстро вспыхивал, и эти вспышки нередко провоцировала именно я. Он ненавидел формальности и сборища родственников, и я догадываюсь, что воскресные обеды у деда претили ему так же, как и мне. Даже такой маленький ребенок, как я, не мог не заметить его частого отсутствия за длинным семейным столом. Вместе с тем отец любил моих бабушку и дедушку, и те его тоже обожали. Его природное обаяние и дружелюбие и несколько хулиганская привлекательность открывали перед ним все двери и сердца. Он пользовался равной популярностью как среди друзей по бизнесу и профессии, так и у местных деревенских жителей. В субботу утром он всегда был дома, готовый принять и выслушать любого, кто нуждался в совете и участии. Местным из таверны не нужно было уговаривать его сыграть партейку в карты или шахматы.

Впрочем, я не завидовала особенной близости Евы с отцом, потому что точно такая же связь существовала у нас с мамой. Маминка… одно лишь это слово пробуждает воспоминания о том, как спокойно мне было в ее объятиях, ее нежность, бесконечное терпение и понимание. Все считали ее красавицей, но для меня она была краше всех в мире. Я любила ее горячо и ревностно.

У мамы было много воздыхателей, но она ни на кого не смотрела, кроме отца. Во многом они были полными противоположностями. Она спокойна, он вспыльчив; она сдержана, он откровенен; она элегантна, он небрежен. Несмотря на эти различия, а может, благодаря им, их брак был крепким и счастливым, а мы с Евой росли и ощущали себя любимыми и защищенными.

К нам часто приезжала тетя Берта, мамина незамужняя сестра. Долгие годы она была дедовой правой рукой и бабушкиными глазами. Мама и тетя Берта были неразлучны, и когда тетя приезжала, отец, должно быть, испытывал недостаток внимания. Во всяком случае, даже от меня не укрылось, что, когда приезжала свояченица, у него всегда возникала срочная командировка, требовавшая безотлагательного отъезда.

Тогда тетя Берта мне не очень нравилась. Ухоженная, элегантная, умная, она поражалась моей безалаберности и отсутствию манер. Всем своим видом она показывала, что не понимает, как такая дочь могла родиться у ее сестры. Стоит ли говорить, что всякий раз, когда приезжала тетя Берта, я старалась не попадаться ей на глаза. Мне так осточертела ее критика, что я всем сердцем желала скорее вырасти и высказать ей все, что я о ней думаю. Кажется, тогда я хотела одного: скорее вырасти. Мне хотелось, чтобы меня уважали, как сестру, чтобы ко мне хоть иногда прислушивались, чтобы моя фигура оформилась и я стала красивой, а не тощей и плоской. Я представляла себя с такими же прекрасными волосами, как у матери – мамины волосы окружали ее миловидное лицо мягким сияющим нимбом и падали на плечи грациозными волнами, когда она причесывалась перед сном. Почему у меня волосы светлые и прямые? Почему я не унаследовала ее длинные ноги и идеальную фигуру? Почему родилась с папиным еврейским носом, а не с маминым греческим? Почему мне достались его оттопыренные уши? Будь я больше похожа на маму, молодые люди подходили бы ко мне в новом ресторане в лесу, куда мы ходили по субботам, и приглашали бы танцевать. Мне так надоело смотреть, как они выстраиваются в очередь, чтобы потанцевать с сестрой, пока родители кружатся на танцполе, а я ерзаю на стуле. Чаще всего я уходила и спускалась на берег Йизеры, а когда наступало время идти домой, отец обнаруживал меня на дереве или в речке, где я стояла по колено в воде, промочив нарядную юбку, и тщетно пыталась поймать руками форель. Хотя что уж лукавить, рыбалка нравилась мне куда больше танцев.

Когда Марте разрешили ездить с нами в ресторан, счастью моему не было предела. Марта была моей одноклассницей и лучшей подругой; она часто бывала у нас в гостях, а мама называла ее моей тенью. Ее отец работал городским сапожником, и вся семья жила в одной большой комнате над сапожной мастерской. Приходя к ним в гости, я всегда поражалась огромной кровати, занимающей почти всю комнату, где они спали втроем. Мама Марты была крупной женщиной с широкой улыбкой и умела готовить не хуже королевских поваров. Одно из самых чудесных воспоминаний моего детства – вкус ее нежных, как перышко, кнедликов с абрикосами и сливами. Моя мама тоже хорошо готовила, ее блюда до сих пор мне снятся, но с фруктовыми кнедликами мамы Марты ничто не сравнится.

Чаще всего мы играли на улице, но когда оставались дома, бегали по нашей большой квартире. Несколько часов в день моя мама работала в конторе, и за нами никто не присматривал, только старая служанка, но ей легко было заморочить голову. В квартире была одна комната, куда нам запрещали заходить, и, естественно, мы пытались проникнуть туда при любой возможности. У этой большой красивой комнаты был отдельный вход с улицы, окна во всю стену и балкон с видом на главную улицу. Вдоль остальных трех стен тянулись прелестные резные шкафчики, где хранилась папина внушительная библиотека, мамин драгоценный фарфор и хрусталь. За овальным столом могли поместиться двенадцать человек, он предназначался для деловых обедов и праздников.

Однажды отец сказал, что обеденный гарнитур был изготовлен вручную для французского графа – он планировал вручить его своей невесте на свадьбу, но незадолго до бракосочетания она погибла. Я часто думала о графе и его несчастной невесте, он представлялся мне романтическим героем.

Мы с Мартой любили заходить в комнату на цыпочках, скользить по полированному паркету, гладить дорогие безделушки, которые нам строго-настрого запрещали трогать руками, и бренчать на рояле, стоявшем в дальнем углу, хотя играть не умела ни та, ни другая.

Марта была католичкой. Иудаистов среди моих друзей не было, разве что соседский сын Йирка. Если подумать, в нашем городе было не так уж много иудаистов, да и вообще в то время никто не придавал значения религиозным различиям. Наша семья религиозностью не отличалась, в синагогу мы ходили редко. Я с радостью посещала уроки изучения Библии (Тору в школе не изучали, было слишком мало желающих). Лично я считала, что Бог один, а куда ходить – в церковь ли, в часовню или синагогу – дело десятое.

В то время мне казалось куда более важным ощущать себя чешкой, чем еврейкой. Я любила свою страну и гордилась, что родилась в Чехословакии.

С тех самых пор, как у меня, ребенка, возникли хоть какие-то зачатки понимания действительности, меня учили никогда не принимать свободу как должное. Свобода была привилегией, которой мой народ был лишен триста лет. Независимая Демократическая Республика Чехословакия была основана лишь в 1918 году после распада Австро-Венгрии и всего за десять лет до моего рождения.

Я, дитя первого поколения новой республики, появилась на свет, когда моя страна еще бурлила от радости и ликования, а к свободе относились как к редкому ценному дару. Дома и в школе нас учили гордиться принадлежностью к чешской нации, любить родину и язык, который долго считался вторичным по сравнению с немецким, ценить чешских писателей, мыслителей, художников и музыкантов, в чьих трудах воплотилась любовь к родине, борьба народа, стремление к свободе и гордость за то, что мы ее наконец отвоевали. Послушайте «Мою родину» Бедржиха Сметаны – там все это есть.

Мне повезло с учительницей начальных классов, которая преподавала у нас потом все эти годы. Она была учителем от Бога: терпеливая, как святая, она выявляла в нас лучшие качества и заражала патриотизмом и энтузиазмом. Мы заслушивались ее рассказами: в ее устах наша культура, наследие и история сплетались в одну длинную увлекательную сказку, и, как все сказки, она заканчивалась хорошо. Она также не уставала твердить, что нам выпала задача писать следующие главы этой истории, ведь будущее нашего демократического государства зависит от нас.

Центральное расположение Чехословакии делало ее стратегически важной: о нашей стране часто говорили как об «островке спокойствия и порядка» в сердце Европы. Спокойствие и порядок поддерживал глава государства, татичек (папа) Масарик, основатель и первый президент республики. Сын простого кучера, он сделал карьеру знаменитого профессора университета и видного политического деятеля. Во время Первой мировой войны и до нее он боролся против угнетения и занимался чехословацким вопросом, находясь в Великобритании, Франции и Америке. Преданный и бескомпромиссный борец за правду и свободу, он завоевал уважение и лояльность своего народа. Его лозунг «Правда одержит верх» висел в нашем классе рядом с его портретом. Мы очень любили татичка Масарика, каждую неделю ставили у его портрета свежие цветы и никогда не забывали упомянуть его в наших молитвах. Он был почти легендой и, гордо возвышаясь на лошади, казался нам вылитым рыцарем в сияющих доспехах из сказки. Его смерть в сентябре 1937 года оплакивала вся страна.

К тому времени тучи уже сгущались на политическом горизонте. Я была слишком мала, и слова «нацизм», «вторжение», «антисемитизм» и «Гитлер» меня не пугали, но я беспокоилась при виде тревожных лиц родителей и понимала, что к нашему дому медленно подкрадываются тени.

К началу 1938 года тени заволокли собой все вокруг и за грозовыми тучами не стало видно солнца: начался марш гитлеровских войск по Европе. Но даже после оккупации Австрии отец не терял уверенности и оптимизма. Великобритания, Франция и Советский Союз были нашими союзниками, а Чехословакия являлась оплотом западной цивилизации в Центральной Европе. Союзники не могли нас бросить. Кроме того, наша собственная армия считалась одной из лучших в мире. И правда была на нашей стороне: наше дело правое, рассуждали мы и хотели лишь одного – жить в мире. Бояться было нечего.

Однако отец решил принять меры предосторожности. Велел матери закупиться продуктами длительного хранения и крестил нас с Евой. Он не верил, что немцы вторгнутся в Чехословакию и тем более завоюют ее, но чувствовал, что в качестве меры предосторожности нам всем лучше перейти в христианство. Он знал, что евреев в Германии преследуют, но, как и многие, не мог даже вообразить страшных последствий этого преследования для нашего народа. А я в силу малого возраста, естественно, не понимала, почему принадлежность к еврейскому народу вдруг стала чем-то особенным и даже опасным.

Несмотря на уверения в обратном, Гитлер не удовлетворился завоеванием Австрии и к сентябрю 1938 года потребовал себе Судетскую область – важнейший со стратегической точки зрения регион на границе Чехословакии и Германии. Надежды Чехословакии на союзников, увы, не оправдались: свои обещания они не сдержали. Им, видимо, казалось, что присвоение Судетской области удовлетворит алчность Гитлера. В последние часы сентября в Мюнхене достигли соглашения: союзники проинформировали правительство Чехословакии, что Судетскую область придется отдать Германии. Наше государство должно было сделать такой «подарок» ради мира во всем мире, принести жертву.

Но передача немцам сильнейшего оборонительного пояса не привела к миру во всем мире, а лишь выиграла для нас немного времени. Этот пакт также сломил волю чехословацкого народа и лишил его надежды.

Впрочем, для меня жизнь шла своим чередом. Вот только в кладовой и погребе теперь лежали запасы еды и теплой одежды. «На всякий случай, – говорила мама, – мало ли что». Она всегда упоминала об этом с такой ободряющей улыбкой, будто речь шла о приключенческой книжке, в которой мы все были героями.

Однажды к нам в школу пришла новая ученица. Она была без пальто и босая, хотя стоял уже прохладный октябрь. Анна была одной из тысяч беженцев, которые со входом немцев в Судетскую область бежали с пустыми руками в относительную безопасность неоккупированной Чехословакии. Ее вытащил из постели отец, завернул в одеяло и унес. «Мы уезжали в такой спешке, что одеваться было некогда», – объяснила она.

Тогда я впервые встретилась с жертвой агрессии. Моя самонадеянность и вера в то, что ничто не способно нас затронуть и вмешаться в нашу безопасную семейную жизнь, внезапно пошатнулись. Мне стало стыдно. Стыдно за свою хорошую одежду, уютный дом, за то, что живу в безопасности, в то время как Анна потеряла все. Заметив, что у нас примерно одинаковый размер обуви, я сняла свои туфли и в порыве протянула ей.

– Бери, – сказала я, – у меня еще дома есть.

На перемене я сбегала домой через площадь и взяла другие туфли. Я думала, что мама меня отругает, но, когда она услышала мое объяснение, ее глаза наполнились слезами. Она крепко меня обняла и велела пригласить Анну в гости после школы, чтобы мы дали ей какую-нибудь одежду.

* * *

1938 год близился к концу. Зловещее затишье перед бурей внушало ложное чувство безопасности. Мы с друзьями с тем же волнением встречали первый снег и ждали скорого наступления Рождества. Как я любила зимние праздники на родине! Шестого декабря, в День святого Николая, все набивались в школьный спортивный зал, где, к нашему ликованию, сам святой Николай, в сопровождении ангела и дьявола с кнутом, поднимался на сцену с большим мешком на спине. Ангел раздавал подарки детям, которые вели себя хорошо, а дьявол высматривал непослушных, но на моей памяти кнута так никто и не получил.

Моя последняя зима на родине связана с яркими и волшебными воспоминаниями. Искристо-белые поля в окружении густых лесов, словно с картинки в книжке сказок, мерцание снега в свете уличных фонарей, катание на коньках по замерзшей реке и на санках по заснеженным склонам и чашка дымящегося какао, дожидавшаяся нашего возвращения дома.

Мне до сих пор кажется, что я помню сладкий запах рождественской выпечки, вкус пирога с миндалем и изюмом и печенья, которое мама выпекала целыми противнями, мы с Евой раздавали его тем, кто в канун Рождества заболел или остался в одиночестве. Как нам нравилось делиться, и как радовались наши подопечные, что о них вспомнили!

Выбор карпа для рождественского ужина превращался в настоящий ритуал. Каждый год в озерах и реках Южной Богемии добывали тысячи карпов и доставляли в города и деревушки по всей Чехословакии. У входа во все магазины и лавки стояли бочки с живой рыбой. Я опускала пальцы в ледяную воду, а когда мама определялась с выбором, несла жертву домой в ведре и с гордостью выпускала карпа в ванну с водой, где тот плескался до последнего момента. Мне рассказывали, какой он был вкусный – его обмакивали в яйцо, обваливали в хлебных крошках и жарили, а потом подавали с овощным салатом с густым майонезом и бутылкой вина, предваряя трапезу горячим рыбным супом и заканчивая ее яблочным штруделем. Я так ни разу и не попробовала карпа, потому что к моменту подачи на стол успевала с ним подружиться и начинала относиться к нему как к домашнему питомцу.

Мы приносили елку из леса, и гостиная наполнялась густым ароматом хвои. С каким волнением мы разворачивали подарки, хотя к тому времени я была уже слишком взрослой, и к тому же еврейкой, и, естественно, не верила, что их оставил малыш Иисус! В том году мы пригласили в гости Анну с родителями и приготовили подарки и для них. Глядя на щедрость и сострадание моих родителей, я уже тогда понимала, как важно делиться и отдавать.

Я по-прежнему чувствую прикосновение маминой ладони и помню, как мы шли по тихим улицам под небом, усыпанным звездами; слышу рождественские песнопения вдали и колокольчики на чьих-то санях, звенящие в унисон с колоколами на нашей маленькой церкви. Но отчетливее всего мне запомнилось тепло ее объятий, чувство безопасности, которое они дарили, и ласковый голос, когда она желала мне спокойной ночи в конце этого идеального дня.

* * *

Пятнадцатого марта 1939 года разразился снежный буран. Утро было необычайно ветреное и ненастное для марта, низкие темные облака нависли над землей. Казалось, сами небеса сочувствовали чешскому народу, ведь именно в этот судьбоносный день Гитлер нарушил обещание чтить наши новые границы и вторгся в Чехословакию.

Проснувшись от прерывистого детского сна, я укрылась пуховым одеялом, надеясь еще поспать, и вдруг услышала странные звуки, доносящиеся с улицы. Я повернулась к окну и увидела там Еву и своих родителей. Ева обнимала ссутулившегося отца и мать, которая сотрясалась от рыданий. Сонная и растерянная, я вылезла из постели и на цыпочках подошла к ним.

По улице ехали немецкие бронированные автомобили, мотоциклы и танки, а за ними шагали строем солдаты в высоких сапогах. Они собирались на площади. Пока последние остатки надежды и свободы исчезали под их сапогами, смешиваясь с грязью, жители нашего города в шоке выстроились на тротуарах, сняли шляпы и со слезами на глазах запели государственный гимн Чехословакии – «Где мой дом». И в моей комнате наша маленькая семья взялась за руки и запела с ними. Вся нация плакала и пела: «Где мой дом? Где мой дом?» Ведь наш дом внезапно перестал быть нашим. Начались годы оккупации.

У отца была назначена деловая встреча в Праге, но он не поехал, а мама не пошла в контору. Мы так и остались сидеть в моей комнате, окна которой выходили на площадь. Войска поредели: отряды разослали по окрестным деревням. Потом мы увидели, как солдат приколачивает табличку к двери моей школы, и служанка пошла разузнать, в чем дело. Вернувшись, она сообщила:

– Войска временно заняли здание школы, несколько дней уроков не будет.

Несмотря на мрачное настроение в доме, перспектива внеплановых каникул меня очень обрадовала, хотя мне было неудобно и совестно, что я испытываю такие чувства, особенно когда я увидела мамино заплаканное лицо. Но все-таки мне тогда было всего десять лет, и я смотрела на мир с невинностью и оптимизмом детства; события того дня вызывали скорее волнение, чем испуг.

Мама не разрешала мне ходить на улицу, но, к моему ликованию, к нам пришла Марта. Набив карманы кусочками сахара, мы пошли в стойло к Ване, а потом забрались по лестнице на сеновал и стали играть с моей кошкой и ее котятами. Соседский мальчик Йирка был единственным евреем в классе, кроме нас, и вскоре присоединился к нам. Мы стали планировать, чем можно заняться, пока школа закрыта, и как потратить свободное время с максимальной пользой, раз нам не разрешают выходить из дома.

Ближе к вечеру в дверь постучали.

– Хайль Гитлер! – произнес незнакомый голос, и немецкий офицер переступил порог. – Мне доложили, что у вас есть большая комната с отдельным входом, – сказал он по-немецки. – Я пришел ее осмотреть. Герру коменданту нужен кабинет.

Мама, весь этот долгий день хранившая относительное спокойствие, теперь не выдержала. Она зашаталась и попятилась прочь от двери.

– Почему именно в нашем доме? Прошу, только не у нас! – взмолилась она. – В городе есть дома богаче и просторнее.

– Ваш находится в самом центре и очень нам подходит. Покажите комнату!

– Идеально, – постановил офицер, осмотрев нашу прекрасную «запретную» комнату, которой отныне предстояло стать запретной для всей семьи.

Покончив с делами, офицер стал вести себя довольно дружелюбно. Он забрал у нас ключ и сказал, что вернется утром, сердечно попрощался, отчеканил «Хайль Гитлер», развернулся на каблуках и ушел.

Мой немецкий был небезупречен, когда родители хотели посекретничать, чтобы я ничего не поняла, они говорили по-немецки. Но я пару лет брала частные уроки, а еще у нас однажды служила гувернантка-немка, так что я примерно уловила суть сказанного.

Хотя я пребывала в растерянности от происходящего и расстраивалась, видя, как опечалена мама, я не могла дождаться, когда можно будет рассказать друзьям, что сам командир этих войск собрался обосноваться в нашем доме. Я ощущала себя важной, но это чувство конфликтовало с раздражением оттого, что незнакомый человек, иностранец и вообще-то враг, имел наглость ворваться в наш дом и заграбастать себе лучшую комнату.

Наутро пришел тот же офицер.

– Герр комендант желает видеть всю вашу семью в своем кабинете, немедленно, – вежливо доложил он.

Когда мы вошли и я увидела герра коменданта, вальяжно расположившегося на стуле во главе стола, где обычно сидел отец, все происходящее вдруг показалось мне глубоко оскорбительным. Его отполированные до блеска сапоги контрастировали по цвету с нашим отполированным до блеска полом, его каблуки впивались в красивый коврик, который мама сделала своими руками, его бумаги были разбросаны по нашему прекрасному столу – одним словом, он председательствовал в нашей комнате и вел себя тут, как король.

– Слышал, вы и ваша семья говорите по-немецки, – обратился он к отцу.

– Верно, – ответил тот.

– Что ж, отныне приказываю говорить в этом доме только по-немецки.

Повисла пауза. Отец взглянул коменданту в глаза.

– Я глава этого дома, – ответил он, – и пока я жив, моя семья и я сам будем говорить по-чешски, а по-немецки мы станем говорить только в вашем присутствии.

Комендант встал, подошел к отцу и плюнул ему в лицо. Отец был ростом метр восемьдесят и стоял прямо, гордо и достойно. Я никогда не забуду этого унижения. Я в ужасе таращилась на отца, не в силах пошевелиться и глядя, как по его красивому лицу стекает слюна.

«Никогда и ни за что я больше не пророню ни слова по-немецки», – поклялась я про себя, и в самом деле с того дня и до сих пор не могу себя заставить говорить на этом языке.

В тот день я начала понимать, что такое нацистская оккупация.

Комендант нас больше не тревожил; через несколько дней он ушел из города, а с ним и большая часть войск. События того незабываемого дня со временем стали казаться дурным сном.

* * *

С присущей детям гибкостью я вернулась к нормальной жизни. Я снова ходила в школу и готовилась к экзаменам, которые должны были состояться в конце года. Шел последний год обучения в начальной школе. В сентябре следующего учебного года я надеялась поступить в среднюю школу в Брандисе, окружном центре, где училась моя сестра. Вступительные экзамены в эту школу собирались сдавать многие мои одноклассники, и я надеялась, что меня тоже возьмут. Я считалась способной девочкой и получала только хорошие оценки. С нетерпением я ждала наступления нового жизненного этапа; каждый день мне предстояло ездить в Брандис на электричке с другими учениками, я надеялась завести новых друзей, мечтала о новой школе и о том, как стану намного взрослее и все будут меня уважать. Вместе с тем я знала, что мне будет очень грустно прощаться со своей маленькой школой, где я провела пять счастливых лет, с ребятами, которые пойдут в местную среднюю школу, с практической точки зрения более удобную, но менее сильную. А труднее всего будет расстаться с моей верной Мартой…

Теперь, вспоминая прошлое, я понимаю, что после вторжения мы все жили как на автомате, будто ждали, что случится дальше, когда закончится обманчивое затишье и разразится буря. Отец вернулся на работу, мама – в контору; возобновились воскресные визиты к бабушке и дедушке. Мне снова разрешили играть на улице и вернуться ко всем моим старым занятиям. Лишь вечное беспокойство на мамином лице постоянно напоминало, что все не так, как должно быть.

Над нами нависла угроза войны, а вся Европа полнилась слухами. Но отец был настроен оптимистично. Ему казалось, что война начнется, но союзники победят и все закончится очень быстро. А может, войны и вовсе получится избежать. Что до преследования евреев, нас нацисты пока не трогали.

– С какой стати им нас трогать? – спрашивал он. – Мы же христиане! Надеюсь, все это буря в стакане воды.

Мама предлагала уехать за границу, в безопасное место, но отец не желал бросать свой процветающий бизнес и привычный образ жизни. А о случившемся с комендантом предпочел забыть.

– Нам просто не повезло, что к нам в дом заявился этот ублюдок, – сказал он.

Мама больше не предлагала уехать. Да и ей, должно быть, не хотелось оставлять слепую мать и отца, который тоже почти превратился в инвалида.

– Как Берта справится без моей помощи? – однажды сказала она и с тех пор перестала думать об отъезде.

Зато она думала о другом.

Через несколько недель она внезапно нас огорошила. Мы вчетвером сидели за столом и ужинали, но мама не притронулась к тарелке. Внезапно она отодвинула тарелку в сторону, взглянула на отца и произнесла:

– Я сегодня узнала, что Еву и Веру можно отправить в Англию.

Повисла гробовая тишина. Шокированный отец в удивлении уставился на мать. В его глазах читалось недоумение, он молча просил ее продолжать.

– Пару недель назад в Праге я разговаривала со своим братом Густавом, – призналась она. – В Англии есть организация, которая помогает детям чехословацких евреев уехать из Чехословакии и временно определяет их в английские семьи. Он дал мне адрес конторы в Праге. Густав зарегистрировал Томми и Гонзу, а я пошла и записала Еву и Веру… и их выбрали. Поезд отправляется в конце июля.

Отец по-прежнему молчал, но как-то разом постарел и осунулся. Он закрыл лицо руками, пока мы молча ждали. Затем поднял голову, улыбнулся сквозь слезы, вздохнул и произнес:

– Хорошо, пусть едут.

Это решение спасло нам жизни, но тогда я чувствовала лишь волнение при мысли о предстоящем путешествии, смешанное с довольно сильной тревогой.

Дату отъезда потом перенесли на конец июня, и дом охватили лихорадочные сборы. Я собрала свои самые ценные вещи: блокнот с автографами, куда родные и друзья записали свои послания, любимую куклу, лучшие книги, маленький чехословацкий флаг, марионетку, которую подарила мне учительница, и альбом с фотографиями.

Мама решила, что мы должны поехать в Англию нарядными: она повела нас по магазинам в Праге и загрузила работой местных портних. Нам разрешили взять по одному чемодану, и эти чемоданы доверху забили красивой новой одеждой, хотя мы росли и та вскоре должна была стать нам мала. Отец повторял: «Вернетесь, не пройдет и года, вот увидите!» Мама тоже пыталась в это верить. Только эта надежда придавала им сил не отступиться от решения отослать нас прочь.

Мы все цеплялись за эту надежду. Если бы кто-то из нас признавался даже про себя, что разлука может быть долгой и есть вероятность, что мы никогда не увидимся, мы вряд ли смогли бы расстаться.

Я донимала маму вопросами:

– А к кому мы поедем? А как нас с Евой выбрали?

Мама отвечала расплывчато.

– Я отнесла ваши фотографии в маленькую контору Британского комитета по делам беженцев в Праге. Видела бы ты очереди! Я стояла несколько часов. Ты даже не представляешь, сколько родителей хотят отправить своих детей в Англию. Мне дали заполнить бланки, и я подробно написала все про вас и ваши увлечения. Затем бланки отправили в Лондон. Людям, которые вас выбрали, видимо, понравилось описание. Я ничего о них не знаю, но наверняка они хорошие и заботливые, раз захотели помочь. Я знаю, что Ева будет жить у одной дамы в Дорсете, а ты, Вера, поедешь в семью из Ливерпуля. Остальное вы скоро узнаете сами.

Были те, кто считал маму бессердечной и жестокой из-за того, что она отправляла нас в чужую страну к чужим людям, говорившим на языке, которого мы совсем не понимали. Особенно неумолима в своей критике была мать Йирки: она не понимала маминых внутренних терзаний и обвиняла ее в том, что та ведет себя, как злая мачеха. Но если бы эта женщина могла заглянуть в будущее, она бы упала на колени и стала бы молить маму простить ее за резкие слова, благословляя ее щедрое, полное сострадания сердце. Меньше чем через год мать Йирки умерла от смертельной болезни, а ее мужа арестовали и застрелили гестаповцы. После этого мама взяла Йирку и его младшего брата к себе, любила их и заботилась о них, как о собственных детях.

* * *

Я попрощалась со школой, директором, учительницей и большинством своих одноклассников. Я уезжала из дома с сильным волнением и ощущением собственной важности. Насколько я знала, никто из нашего городка никогда не был в Англии, что делало меня своего рода знаменитостью. К тому же я не сомневалась, что скоро вернусь.

В последний вечер несколько близких друзей пришли пожелать мне безопасной дороги и скорого возвращения. Мама решила, что за это стоит выпить, и принесла бутылку малаги². Сколько я себя помню, в мамином кабинете всегда стояла бутылка малаги. По праздникам или во время болезни мне разрешали выпить капельку: считалось, что вино обладает целебными свойствами. Оно было сладким, густым, с ореховыми привкусом и настолько вкусным, что я часто притворялась больной, лишь чтобы его попробовать.

Все ушли, и осталась одна лишь Марта.

– Приходи играть с кошкой, – произнесла я скорее приказным, чем вежливым тоном. – Без меня ей будет грустно. И пожалуйста, не позволь утопить котят! – Моя кошка снова была беременна, и Марта пообещала, что устроит всех котят в хорошие руки. – Маме будет очень одиноко, – добавила я, и Марта пообещала заходить каждый день. И заходила, храня верность своему слову даже тогда, когда евреям и христианам запретили общаться. Она продолжала приходить, даже когда мама стала просить ее не делать этого, опасаясь за ее безопасность. Но Марта дала слово, поэтому упрямо и храбро продолжала навещать ее каждый день.

Мы пошли в конюшню. Ване тоже вскоре предстояло покинуть наш дом: немцы забрали его для нужд армии. Я обняла его за шею и зарылась лицом в его гриву, поцеловала его в нос и отдала ему последние несколько кусков сахара. Его тоже ждало неизвестное будущее. Возможно, мы не увидимся больше никогда.

Вечером папа подарил мне красивую книгу в кожаной обложке. К моему удивлению, страницы оказались чистыми.

– Зачем она? – спросила я.

– Веди дневник, – ответил отец. – Ты наверняка будешь писать нам письма, но было бы хорошо, если бы ты записывала, что делаешь, о чем думаешь и что чувствуешь. Я специально выбрал дневник без дат, ведь будут дни и даже недели, когда писать будет не о чем, а будут такие, когда захочется исписать сразу много страниц. Ты сама поймешь. Просто подумай, как будет здорово, когда ты вернешься домой, мы вместе сядем, и твой дневник расскажет нам, что ты пережила.

Перед сном мама пришла меня уложить. Волнение, что я испытывала весь день, улеглось. Оглядев такую знакомую комнату и увидев любимые вещи, которые я оставляла здесь, я поняла, что завтра в это время буду уже в пути. Я заскучала по дому, хотя пока даже не уезжала.

Мама будто прочла мои мысли, обняла меня и сказала:

– Иногда тебе будет одиноко, и ты станешь тосковать по дому. Это нормально. Но помни, ты наш драгоценный отважный маленький бриллиант, а твои слезы – жемчужины. – Она взяла меня на руки, отнесла к окну, и мы вместе посмотрели на усыпанное звездами ночное небо. Потом проговорила: – Если придет день, когда мы не сможем написать друг другу, и даже пока мы будем писать, помни: солнце и звезды, что светят над твоей головой, светят и для нас, где бы мы ни были. Солнце и звезды могут стать посланниками нашей любви и мыслей. Пока они светят, мы будем близки.

Пришел день отъезда, мы вчетвером втиснулись в одну машину, уложили чемоданы и поехали в Прагу. Сначала мы заехали в квартиру к дедушке и бабушке. Какими старыми они казались в тот день, какими хрупкими! У бабушки под глазами были черные круги, будто она не спала несколько дней подряд. Она гладила наши лица своими нежными руками, будто стремясь навсегда запомнить каждую черту. В ее невидящих глазах стояли слезы. Дед усадил меня на колени и крепко обнял.

– Ты дитя своих родителей, – произнес он, – и я знаю, мы всегда будем тобой гордиться. – Он поцеловал меня, и мне уже было совсем не противно, что его борода колется. Мне вдруг захотелось, чтобы наши воскресные обеды длились вечно, хотя до этого они казались мне скучными.

На улице мы встретились с Томми и Гонзой. Они были очень взволнованы: им только что сообщили, что они тоже приедут в Англию на детском поезде в начале сентября. Эта радостная новость развеяла уныние и напряжение того дня. «До встречи в Англии!» – крикнули мы, и машина двинулась к вокзалу.

Рядом со мной сидела тетя Берта. Я чувствовала, как она дрожала, и украдкой взглянула на ее лицо. Оно было бледным, осунувшимся и совсем не холодно-чопорным, как обычно. Она казалась очень хрупкой.

– Пиши чаще, хорошо? – сказала она. – Мама будет жить ради твоих писем, как и все мы… – В этот миг я поняла, как сильно она на самом деле нас любила, маскируя истинные чувства за внешней холодностью.

На платформе толпились встревоженные родители, а поезд был битком набит взволнованными детьми. Слезы, последние напутственные слова, последние слова ободрения, последние заверения в любви, последние объятия…

– Увидимся в свободной Чехословакии! – импульсивно выкрикнула я, когда раздался свисток. Родители и другие провожающие испугались, ведь на платформе были гестаповцы. Поезд медленно тронулся, но в море людей я видела лишь любимые фигуры мамы и папы, они героически улыбались, тщетно пытаясь скрыть боль расставания.

В горле застрял комок. Я стиснула кулаки и зажмурилась, чтобы слезы не полились из глаз. Кто-то взял меня за руку. Я повернулась и в искаженном мукой лице Евы увидела отражение всех своих чувств. Мы сидели молча, сплоченные нашей печалью, страхом и надеждой. Впервые в жизни я почувствовала, что мы с сестрой действительно близки.

Словно прочитав мои мысли, Ева произнесла:

– У тебя всегда буду я. Я не заменю маму с папой, но мы всегда будем друг у друга. Пообещай, что обратишься ко мне, когда станешь грустить, скучать по дому – в любой момент, когда будешь во мне нуждаться. Никогда не забывай, что я тебя люблю.

Тогда я поняла, как мне повезло, что у меня есть сестра и в путешествии в Великую Неизвестность я не одинока.

Глава вторая
«Мы будем тебя любить»

Впервые открыв подаренный отцом дневник, я написала:

…Я немного поспала и проснулась на границе в Терезине. Мы стояли четыре часа: начальник поезда забыл в Праге важные документы, а без них нам не разрешали пересечь границу. Мы въехали в Германию – она чем-то напоминала Богемию, но намного уродливее, хотя горы и леса были ничего. После Германии началась Голландия: абсолютно плоская, ни пригорка, с одинаковыми домами и широкими реками. А широкими они были, потому что впадали в море. Ночью мы его увидели. Даже в темноте оно казалось прекрасным.

Мы сели на большой корабль, разошлись по каютам и легли спать. Меня совсем не укачивало, но я проснулась очень рано. Ева уже прильнула к иллюминатору и смотрела на первые лучи солнца, заливающие морскую гладь. Я подошла к ней, она обняла меня, и вместе мы стали смотреть, как восходит солнце…

Встречая первый в своей новой жизни рассвет, я вспомнила, что говорила мама, и поручила солнцу передать ей мою любовь и мысли. Я делала так все долгие годы войны.

Все детали первого дня отпечатались в моей памяти: наш первый английский завтрак, который большинство детей скормили рыбам, поездку на утреннем поезде по спящей сельской глуши мимо городков и деревень, где стояли ряды абсолютно одинаковых домишек из красного кирпича. Наконец мы прибыли в Лондон, где нас посадили в двухэтажный автобус, и мы стали гордо ездить по запруженным улицам.

Автобус остановился у большого угрюмого здания. Нас проводили внутрь и рассадили рядами, повесив на шеи таблички. Там мы стали ждать, пока нас позовут по имени. Все вдруг притихли и преисполнились тревожного ожидания: никто не знал, что будет дальше.

Называли имена, и дети по очереди вставали и исчезали за боковой дверью, где их ждали опекуны. Когда за этой дверью скрылась Ева, я почувствовала себя страшно одиноко. Через несколько минут она вышла и вложила мне в руку листок бумаги со своим новым адресом, велев написать, как только я прибуду в свой новый дом. Она поцеловала меня, обняла и ушла. А я осталась сидеть.

Дети по очереди выходили из зала, и наконец осталась только я. Меня никто не забрал, и я сидела в огромном зале в полной растерянности и унынии. Мне было очень тревожно. «Может, они расхотели меня брать, что, если они передумали? – в растущей панике думала я. – Что со мной будет?»

Прошло несколько часов – или мне так показалось – и наконец ко мне подошел заведующий.

– Твоя английская семья сможет приехать только в понедельник, – сказал он, деликатно не обращая внимания на слезы, которые мне едва удавалось сдерживать. – Я отведу тебя к хорошим людям, которые занимаются организацией перевозки детей в Англию. Выходные пробудешь у них.

Мы сели в лимузин с шофером, и нас отвезли к красивому дому с видом на парк. Думаю, это был дом епископа – одного из попечителей детских поездов. Дверь открыл дворецкий и передал меня горничной с каменным лицом и в накрахмаленном платье; та отвела меня в неприветливую строгую спальню на третьем этаже. Дверь за горничной закрылась, и я осталась одна. Я оглядела огромную кровать и плотные гобелены и прислушалась к гнетущей тишине. Хотелось плакать. Тут дверь открылась и вошла девушка лет восемнадцати. Она улыбнулась мне и проговорила:

– Здравствуй, девочка. Хочешь чего-нибудь? – Она говорила по-чешски!

Я так обрадовалась родному языку, что мне захотелось броситься к ней и обнять, но я устояла и принялась ее расспрашивать. От нее я узнала, что этот дом принадлежит очень известному человеку, у которого две дочери-близняшки. Марию – так звали девушку – наняли им в компаньонки. Она болтала без умолку, пока я умывалась и приводила себя в порядок перед встречей с близнецами. Я заметила, что ее чешский хромает, и с детской прямотой спросила:

– Ты почему так плохо говоришь по-чешски?

– Пробудешь здесь год, как я, без всякой практики, и вообще забудешь язык, – ответила она.

Я ужаснулась этой мысли. Неужели я вернусь к родителям и смогу говорить лишь на ломаном чешском или вовсе его забуду? Ну уж нет! Я поклялась, что со мной такого никогда не случится. Я ни за что не забуду свой язык, буду помнить каждое слово!

Потом выяснилось, что Мария бежала из Судетской области, она училась в немецкой школе и чешский толком не знала. Но ее предостережение сослужило мне хорошую службу: я приняла его близко к сердцу и твердо решила никогда не забывать родной язык.

Когда я привела себя в порядок, Мария отвела меня в гостиную на чаепитие с близняшками, она представила нас друг другу и ушла. Я думала, что близняшки маленькие, как я, но, к моему изумлению, те оказались двумя высокими худыми молодыми женщинами. Встретив меня теплыми улыбками, они велели мне сесть и налили чай в мою чашку. Я никогда не участвовала в английском чаепитии и, вспомнив жуткий вкус жидкого чая, которым нас потчевали на корабле, поспешно указала на молочник.

– Ах, ты хочешь молока, – воскликнула одна из девушек и просияла, радуясь, что поняла меня без слов. Она налила мне целый стакан холодного свежего молока.

К тому времени я страшно проголодалась, ведь я не притронулась к завтраку и ничего не ела со вчерашнего дня. Я взяла ломтик черного хлеба, тонкий, как облатка, и щедро намазала его маслом и лимонным курдом, который приняла за мед. Какой же шок я испытала, впервые его попробовав! Я всегда была привередой в еде и сладкоежкой, и, несмотря на голод, сочетание странного пористого хлеба, солоноватого масла и кислого курда показалось мне незнакомым и почти несъедобным. Дождавшись, пока хозяйки отвернутся, я выплюнула хлеб в салфетку, чтобы потом спустить в унитаз. Заметив, что они на меня смотрят, я улыбнулась и притворилась, что жую, чтобы они не решили, будто я неблагодарная. В животе урчало, и я с тоской подумала о рюкзаке с едой, который мама собрала мне в дорогу. Сильнее всего хотелось чешского хлеба. Мама дала мне с собой полбуханки, и я не могла дождаться, когда же можно будет ее съесть. «Отрежу себе самый толстый кусок и намажу маминым вареньем», – мечтала я и, когда вошла Мария, попросила ее принести мой рюкзак.

– Он на кухне, – сказала она. – Пойдем, отведу тебя туда.

В подвальной кухне кухарка в высоком белом колпаке радушно мне улыбнулась и крепко пожала руку. Но – о ужас! – мой рюкзак оказался пуст! Должно быть, начальник поезда по прибытии в Англию заявил: «Теперь мы в Англии и будем есть английскую еду! А все чешские продукты выбросьте!» И служанки безропотно опустошили не только его сумку, но и мой рюкзак.

Я так расстроилась, что почти не слышала объяснений Марии. К горькому разочарованию примешивалось негодование. С детства меня учили, что чешский хлеб священен, его нужно беречь и ни в коем случае нельзя выбрасывать. «Как он мог?» – причитала я, всхлипывая и совсем забыв, что собиралась выбросить английский хлеб.

В ту первую ночь я сидела у окна своей аскетичной спальни и смотрела на небо. От тоски по дому щемило грудь. Мне страшно не хватало всего привычного, моей светлой уютной комнаты, запаха папиного ароматного табака, звука его дразнящего голоса, мамы и всего, что было с ней связано. «Маминка, сидишь ли ты сейчас тоже у окна, думаешь ли обо мне?» – прошептала я звездам и, достав блокнот и ручку, написала свое первое письмо домой.

В понедельник меня отвезли в контору и проводили в пустую комнату, где я села дожидаться свою английскую приемную мать. Вскоре дверь открылась, и на пороге появилась маленькая женщина ненамного выше меня. Ее шляпка покосилась, а макинтош был застегнут не на все пуговицы. Ясные глаза встревоженно смотрели на меня сквозь стекла очков, а на розовощеком добродушном лице сияла теплая широкая улыбка. Она подбежала ко мне, плача и смеясь, крепко обняла и затараторила на незнакомом языке. Я была немного ошарашена и сильно смущена, меня переполняли чувства, но в целом я была рада, что моей приемной мамой оказалась такая добрая и веселая женщина.

Сейчас, когда я пишу эти слова, этой веселой женщине уже девяносто два года. Она стала еще ниже ростом, не выше метра пятидесяти, но ее сердце осталось таким же необъятным. На днях я спросила ее, какой ей запомнилась наша первая встреча.

– Меня отвели в дом в Блумсбери, – ответила она, – и проводили в большую пустую комнату. Там совсем не было мебели, даже стула. В середине комнаты лежал рюкзачок и курточка, а рядом стояла одинокая маленькая девочка. На нее было жалко смотреть. Я обняла ее и сказала: «Мы будем тебя любить».

Она не соврала. Мне очень повезло с моей английской семьей.

Вскоре мы сели на поезд до Ливерпуля. Я узнала, что маленькую женщину зовут миссис Рэйнфорд и она надеялась, что я стану называть ее «матушкой Рэйнфорд». У нее была дочка по имени Дороти. А от меня она узнала, что у меня есть сестра Ева и она тоже в Англии. Мне очень хотелось продемонстрировать, что я знаю английский, и я гордо произнесла почти единственную фразу, которую успела выучить:

– Хочу кушать.

При этих словах миссис Рэйнфорд вскочила и выбежала из вагона, приказывая мне оставаться на месте и не обращая ни малейшего внимания на дежурного, который уже приготовил свисток, собираясь возвестить об отправлении поезда.

«Меня бросили!» – ахнула я с нарастающей паникой. «Что, если поезд уедет без нее? Я даже не знаю, куда мне нужно!»

Поезд уже тронулся, когда она буквально ввалилась в купе, с торжественным видом держа в руках тающее ванильное мороженое в рожке. Я взяла его, радуясь и угощению, и тому, что меня не бросили. С момента приезда в Англию это была первая еда, которая мне понравилась. Мне даже пришлось признать, что британское мороженое ничем не хуже чешского, а может, даже лучше.

Мы сошли с автобуса в Бутле и направились от автобусной остановки к опрятному маленькому домику из красного кирпича, соединенному общей стеной с соседним. Домик стоял в тихом тупичке. Я украдкой поглядывала на свою английскую «сестру», шагавшую рядом. Та терпеливо ждала нас на остановке несколько часов и поздоровалась со мной с той же непринужденной теплотой и дружелюбием, какие отличали ее мать. Дороти была на три года меня старше. Необыкновенная красавица, она завязывала длинные волосы в два густых хвоста, и я очень завидовала этой прическе.

Вскоре мы очутились в гостиной, где меня представили главе семьи – высокому стройному мужчине с приятным дружелюбным лицом. Он показался мне веселым и открытым и, кажется, был искренне мне рад, как и бабушка с дедушкой Рэйнфорды, специально приехавшие из пригорода по такому случаю.

Длинный насыщенный день подошел к концу. Закончился и десятый год моей жизни: завтра у меня был день рождения, мне исполнялось одиннадцать.

Вечером, оставшись одна в своей маленькой комнате в окружении знакомых вещей, привезенных из дома, я снова написала родителям. Волнение от всего произошедшего за день смешивалось с неослабевающей необходимостью делиться мыслями с моими близкими. Я не знала, что мама уже получила мое предыдущее письмо и написала ответ в мой день рождения.

Челаковице

4 июля 1939 года

Моя дорогая милая Верушка!

Читая твое письмо, я очень радовалась и осталась довольна: моя маленькая Верушка, в которую я всегда верила, ни капли меня не разочаровала, и я поняла, что могу гордиться и горжусь своей храброй девочкой.

Сегодня, в день твоего одиннадцатилетия, желаю, чтобы твоя милая душа всегда радовалась, смех и счастье оставались верными спутниками твоего детства, стойкая вера в светлое будущее придавала тебе сил, а мысли о родителях, которые крепко тебя любят, помогали оставаться доброй, чуткой и сохранять душевную чистоту…

Не забывай о хорошем отношении и благодарности к людям, которые так славно о тебе заботятся.

Солнце, которое светит у тебя над головой, светит и нам, и через него я посылаю тебе свою любовь, мысли и бесконечные поцелуи. Когда татинек сегодня вернется домой, он тоже тебе напишет.

Твоя счастливая маминка

Письмо отца пришло через пару дней.

Челаковице

5 июля 1939 года

Моя любимая малышка!

Ты даже не представляешь, как порадовало меня твое прекрасно написанное письмо, каждое его слово. Так трогательно, что ты беспокоишься о нашем счастье. Сегодняшний день благодаря тебе был очень счастливым, а когда мы узнаем, где и с кем тебя поселят постоянно, мы будем прыгать от радости. Зная, что вы с Евой попали к добрым хорошим людям, я еще раз утверждаюсь в мнении, что вы родились под счастливой звездой и, как кошки, будете всегда приземляться на лапы.

Ты удивишься, узнав, сколько людей в Челаковице прочли твое письмо и как их впечатлила твоя смелость и умение выражать свои мысли. А я не удивился. Ведь ты моя дочь! Твоя учительница тоже прочитала письмо и нахохлилась от гордости, как павлин! Надеюсь, скоро ты полюбишь английский язык.

Сегодня тетя Берта приезжает в гости – хочет прочитать твое письмо и письмо Евы и снять копии для бабушки и дедушки, чтобы те тоже порадовались.

Желаю тебе удачи и крепкого здоровья, моя любимая малышка, и надеюсь, что тебе попадется добрая семья и скоро до нас дойдут хорошие новости.

Твой тата

На следующий день после дня рождения, который я отпраздновала свежей клубникой с щедрой порцией мороженого, я пошла в школу. Этого я никогда не забуду. В отличие от чехословацких школ, английские государственные школы в это время еще не ушли на каникулы.

Дороти чуть не лопалась от восторга, что у нее появилась новая «сестренка» – чехословацкая беженка, и раззвонила о моем приезде на всю округу. Тогда о Чехословакии еще мало кто знал, и, кажется, дети рассчитывали встретить пришельца с другой планеты. Уверена, они были очень разочарованы, увидев обычную девочку.

Миссис Рэйнфорд прошла со мной до школы почти целый километр, держа меня за руку. На улице нам встречались любопытные дети, которые молча на меня таращились. Такой интерес, наверно, должен был мне польстить, но я очень нервничала и стеснялась того, что единственным звуком на улице был звук наших шагов и десятки глаз уставились мне в спину. Впрочем, в школе дети уже не сдерживались и окружили меня со всех сторон. Я никогда не была застенчивой, поэтому уже к концу дня обзавелась новыми друзьями.

Однако я возмутилась, что меня поместили в один класс с шестилетками, хотя и сказали, что это только на первых порах. Учителя посчитали, что я быстрее выучу основы английского языка в этом классе, где учитель говорила по-немецки. Но, как вы помните, я поклялась, что не пророню ни слова по-немецки. Впрочем, мне и не пришлось: говорила и объясняла учительница, а я только слушала, но мое знакомство с английским так действительно пошло легче.

Моим лучшим учителем была Дороти. Она для себя решила, что я должна достигнуть небывалых высот в английском и часами объясняла мне значения разных слов и фраз и втолковывала времена. Я же решила научить ее чешскому. Правда, скоро забросила эту затею, но она до сих пор помнит несколько коротких стихотворений и песенок, которые мы вместе играли на пианино. Дороти и ее семья делали все, чтобы я чувствовала себя как дома, ощущала себя любимой и желанной. Когда много лет спустя я спросила папу Рэйнфорда, почему тот решил взять меня в дом, он ответил:

– Я знал, что не мог спасти весь мир и предотвратить войну, но в моих силах было спасти одного человека. Великобритания нарушила данное Чехословакии слово, евреи подвергались наибольшему риску, и я решил – возьму-ка я чехословацкого ребенка из еврейской семьи.

А Дороти выбрала мою фотографию из нескольких, потому что ей понравилась моя улыбка.

Члены моей новой семьи написали моим родителям, чтобы заверить их, что мне нашлось место в их доме и их сердцах. Родители тоже послали им письмо в благодарность. Мы с Евой регулярно переписывались, как и наши опекуны, которые договорились, что перед началом осеннего семестра Ева приедет меня навестить. Опекунша Евы заведовала школой-интернатом в Дорсете, где теперь училась моя сестра.

Родителям в те первые месяцы до войны я писала почти каждый день, и они отвечали на все мои письма.

Сначала я просто описывала новости и сообщала, как люблю маму и папу. Те отвечали в том же духе. «Когда я читал твое письмо, я был так счастлив, что запрыгал от радости и чуть не ударился головой об потолок», – написал однажды отец. «А эти прекрасные фотографии! Какая красивая девочка эта Дороти, а глаза ее матери светятся добротой. Я вставлю фотографии в рамки и повешу их над кроватью, чтобы каждый день смотреть на вас троих…»

Челаковице

9 июля 1939 года

И. Д³.

Дорогая миссис Рэйнфорд!

Мы глубоко обязаны вам за ваше неожиданное письмо от 5 июля, за которое благодарим вас сегодня от всего сердца. Поверьте, в первые дни, когда мы ничего не знали о судьбе детей, мы жили в ужасной тревоге и беспокойстве. Но как только открыли ваше замечательное письмо, все наши печали и сомнения развеялись. В последние дни мы снова чувствуем себя счастливыми, зная, что наша маленькая девочка в ваших руках, что она попала в столь достойную семью, к добрым людям с любящими сердцами. Это небывалое облегчение для матери, которой пришлось принести жертву и отправить свою драгоценную дочь в другую страну. Господь на небесах непременно отблагодарит вас и вашу милую Дороти, дорогая миссис Рэйнфорд, за все добро, которым вы окружили нашу девочку.

Сейчас мы живем в стесненных обстоятельствах, обеим девочкам мы прививали скромность и будем признательны, если вы продолжите воспитывать Веру в той же манере.

Нам очень жаль, что мы никак не можем поспособствовать образованию нашей девочки, так как нам не разрешают посылать в Англию деньги. В своем письме вы упомянули, что Комитет по делам беженцев, вероятно, возьмет на себя расходы на школьное образование Веры, в связи с чем мы хотим спросить: надо ли нам писать в Комитет или вы сами уладите эти дела? Пожалуйста, сообщите, если от нас что-то потребуется. Мы не знаем, как принято делать дела у англичан, и боимся ошибиться.

Дражайшая миссис Рэйнфорд, услышав, что наша девочка окружена любовью в вашем семейном кругу, мы укрепились в своей вере в Господа. Надеемся, что для нас наступят лучшие времена. Мы были так рады прочесть ваши заверения в крепкой дружбе. Можете не сомневаться: наша признательность вам безгранична и искренна. Мы будем каждый день молиться Богу, чтобы он хранил вашу любовь к нашей девочке и нашу дружбу.

Искренне ваши, миссис Рэйнфорд,

Карл и Ирма Диамант

Иногда папа ласково меня поучал. «Рад слышать, что ты ведешь себя хорошо и в целом отлично справляешься, – писал он. – Но, пожалуйста, не забывай всегда соблюдать безукоризненную чистоту. Не забывай мыть руки и умываться, если получается, каждый день принимай ванну и чисти зубы утром и вечером. Всегда выгляди аккуратно и опрятно, чтобы люди на тебя смотрели и говорили: „Гляньте, какая хорошенькая маленькая девочка!“ Нельзя вечно оставаться маленькой хулиганкой. Напиши, как твои успехи, чтобы я не волновался на этот счет».

Шли недели, я обвыклась на новом месте и даже, пожалуй, была счастлива. Мне нравилось жить в Англии, а постоянный поток писем из дома создавал иллюзию, будто родители являлись частью этой жизни. Я становилась все более уверенной в себе, и с этой уверенностью вернулись прежние дурные привычки: так, я начала требовать, чтобы мне покупали новые книжки, одежду и обувь, добыли буханку чешского хлеба. Меня особенно расстраивало, что в Чехословакии остался огромный гардероб моей куклы и той нечего было носить. В каждом письме я уговаривала маму прислать мне кукольную одежду, хотя знала, как трудно отправлять посылки с оккупированных немцами территорий.

В конце концов папа вмешался и сурово меня отчитал. «Вера, – написал он, – мы пытаемся отправить тебе посылку, но пора тебе понять, что сделать это почти невозможно. Ты, что ли, перестала понимать по-чешски? Сколько раз нужно повторить, чтобы ты прекратила свою вечную песню „я хочу, хочу, хочу“? Весь Челаковице стоит на ушах, потому что у твоей бедной куколки нет нового платьица или подушки! Мы стараемся, Вера, и даже если нам разрешат, отправим тебе все, что ты просила, даже хлеб, вот только к моменту приезда в Англию тот затвердеет, как камень, и ты только зубы об него сломаешь».

Каким-то чудом посылка все же дошла до меня: в ней было все, о чем я просила, и подарки для Евы и Дороти. Вот только хлеба не было. Его отправили, но конфисковали на таможне. Я лишилась шанса отведать моего любимого лакомства, зато зубы остались целы.

Разумеется, посылка дошла до меня благодаря маме, которая свернула горы, чтобы осуществить мою просьбу. Она всегда была практичной, не забывала положить мне марки для ответного письма (папа всегда забывал) и старалась исполнить любую мою прихоть. От нее я узнавала новости о своих друзьях и нашем городке. Она волновалась по мелочам: спрашивала, чем меня кормят, наедаюсь ли я, как общаюсь на незнакомом языке, играю ли на пианино, что делаю в выходные, какой у меня распорядок дня. Стоило мне попросить, чтобы она прислала их с папой фотографию и фото Марты с котятами, как она договорилась с нашим местным фотографом и позвала его, когда в гости приехали мои бабушка с дедушкой и тетя Берта, чтобы снять для меня большой семейный портрет. Ее письма всегда были полны любви и поддержки. «Каждую ночь вы с Евой мне снитесь, – писала она, – наверное, потому что я засыпаю и думаю о вас обеих, как вы, наверно, думаете обо мне. Я так благодарна, что ваши опекуны вас любят. Не ропщи на них, всегда будь добродушной, веселой, полной оптимизма и учись у Рэйнфордов любви – это лучший способ им отплатить». В каждом письме она спрашивала: «Передает ли тебе солнце мои поцелуи? Доходит ли моя любовь через звезды?»