Czytaj książkę: «БИБЛИОТЕКА НЕЖИВЫХ СУДЕБ»

Глава

«БИБЛИОТЕКА НЕЖИВЫХ СУДЕБ»

роман

Посвящается всем, кто хотя бы раз листал чужие фотографии и забывал, что у него есть своя жизнь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО Я БЕЗ ВСЕХ

Вея Ракитова

Глава 1. Тридцать два свечи

Тридцать два. Чётное, скучное, взрослое число. Я знаю его наизусть уже целый день - оно написано на торте, который я купила себе сама, в кондитерской у дома, потому что кто-то должен был это сделать, а больше было некому.

Я ставлю свечи. Считаю их - почему-то я всегда боюсь, что мне положат лишнюю, и тогда желание исполнится неправильно, хотя в тридцать два года я уже не верю в желания. Я верю в платежи, в дедлайны, в то, что кофе надо пить до двенадцати, иначе не уснёшь. Это и есть взрослость: набор правил, которые ты придумала себе сама, чтобы не развалиться.

Зажигалка щёлкает. Огоньки дрожат, отражаются в тёмном окне - и там, в отражении, стоит женщина, которую я почти не узнаю. Волосы собраны так, чтобы не мешали. Лицо без косметики, потому что не для кого. В руке - телефон, потому что телефон - это то, за что держишься, когда больше не за что.

Я закрываю глаза. Загадываю желание - честно, как в детстве, когда это было важно.

Я хочу знать, что моя жизнь - не ошибка.

Я задуваю свечи. Дым тонкой струйкой поднимается к потолку. В квартире тихо - так тихо, что слышно, как на кухне капает кран, и я думаю: это и есть звук моей жизни. Кап. Кап. Кап. Одинаковые дни, одинаковые вечера, одинаковые вещи на одинаковых местах.

Потом я делаю то, что делает каждый человек в мой день рождения, - открываю телефон.

У Даши - новые фото. Она на Мальдивах, в белом платье, с коктейлем цвета заката. Подпись: «Жизнь удалась». Я ставлю лайк, потому что если не поставить, она спросит, и мне придётся объяснять, почему я не поставила, а объяснять нечего - она просто счастлива, а я нет, и это не её вина.

У Лены из института - третий ребёнок. Крошечное сморщенное чудо спит у неё на груди. Подпись: «Наше маленькое счастье». У Марка, моего бывшего, - новая машина, и на зеркале заднего вида висит тот самый брелок, который я подарила ему шесть лет назад. Странно, что я это замечаю. Ещё страннее - что мне больно.

Я листаю. Листаю. Листаю. Чужие беременности, чужие свадьбы, чужие дипломы, чужие ремонты, чужие кошки, чужие утра в Париже и чужие закаты в Тбилиси. Мир, в котором у всех всё получилось. Мир, из которого я, кажется, выпала где-то на полпути.

Я была архитектором. Когда-то я хотела строить дома, в которых людям будет хорошо. Теперь я делаю планировки для офисов - одинаковые кубики, одинаковые перегородки, одинаковые коридоры. В моём последнем проекте восемьсот рабочих мест. Восемьсот человек, которые будут сидеть в кубиках, которые спроектировала я, и ненавидеть свои понедельники.

Мне тридцать два. У меня нет мужа. Нет детей. Нет студии, которую я обещала себе открыть в двадцать пять, потом в двадцать восемь, потом «когда-нибудь». Есть ипотека, которую я взяла одна, потому что «сильной женщине никто не нужен», и есть альбом с набросками, который я не открывала три года, потому что рисовать «несерьёзно» и «на этом не заработаешь» - это я говорила себе сама, голосом, который со временем стал звучать как чужой.

Я достаю торт. Ем прямо из коробки, стоя над раковиной, как едят люди, которым некогда или незачем накрывать на стол. Крем сладкий, приторный, с привкусом того, что праздник не состоялся.

За окном - город. Огни. Кто-то там смеётся, кто-то влюбляется, кто-то рожает, кто-то умирает, кто-то начинает новую жизнь, а я стою на своей кухне в тридцать два года и думаю о том, что время, оказывается, не лечит. Оно просто проходит. И уносит с собой все «если бы», которые я копила, как монеты, которые уже не разменять.

- Если бы я тогда согласилась на стипендию... - говорю я вслух пустой квартире.

- Если бы я не бросила рисование...

- Если бы я не отпустила Марка...

- Если бы я родила в двадцать...

Голос мой звучит странно. Как будто в квартире кто-то есть и слушает.

Я смотрю в тёмное окно. В нём - я. Женщина с тортом в руке и телефоном в другой руке. Между этими двумя руками - вся моя жизнь, и она кажется мне неудавшейся, хотя, если честно, я не могу сказать, что я сделала что-то неправильно. Я просто... выбирала. Всё время выбирала безопасное. И теперь безопасность - это моя тюрьма, а ключ я выбросила сама, потому что он казался мне слишком рискованным.

Где-то далеко, за несколько кварталов отсюда, на улице Чернышевского, стоит старая библиотека, которую я прохожу каждый день по дороге на работу. И в ней, я потом узнаю, есть отдел, в котором нет ни одной книги с названием. Ни одной живой души. Только судьбы, которые не случились.

Но сейчас я этого ещё не знаю.

Сейчас я просто стою на кухне в тридцать два года, доедаю свой день рождения и пытаюсь не заплакать, потому что плакать в свой день рождения - это признак того, что жизнь не удалась, а я ещё держусь за эту иллюзию: что если не признавать боль, то её нет.

Телефон гаснет. В отражении окна я вижу только себя.

- Ну и кто ты? - спрашиваю я тихо.

И впервые за долгое время я не знаю ответа.

Глава 2. Библиотека, которой не было

Я заметила её в четверг, в семь сорок утра, по дороге на работу.

Вообще-то я замечала её всегда. Старое здание из красного кирпича на Чернышевского, с вывеской «Городская библиотека им. Н. Ф. Крылова», с облупившейся краской и табличкой «Работает с 9:00». Я проходила мимо неё тысячу раз за десять лет, и ни разу - я готова в этом поклясться — ни разу за десять лет я не видела, чтобы кто-то входил в её двери.

Но в четверг, в семь сорок утра, в её окнах горел свет.

Не жёлтый, привычный, а тёплый, как от свечей. Я остановилась. Я не знаю, почему я остановилась - я опаздывала, у меня была планерка, и вообще я не из тех, кто останавливается. Но я остановилась, и в этот момент дверь - тяжёлая, дубовая, с латунной ручкой, которую за сто лет отполировали тысячи ладоней, - приоткрылась сама. Щель. Тёмная. Пахло из неё пылью и чем-то ещё - чем-то сладким, как ваниль, и горьким, как осень.

Я должна была пройти мимо. Я пошла. Прошла три шага. Остановилась.

- Один раз, - сказала я себе. - Ты зайдёшь, посмотришь, и всё.

Внутри было темно. Не как в библиотеке - темно и пусто, а как-то... по-другому. Как будто воздух здесь был плотнее, и в нём плавали слова, которые ещё никто не произнёс. Лампы горели только у дальней стены, где за массивной конторкой сидела женщина - старая, очень старая, с седыми волосами, собранными в пучок, и глазами, которые, когда она подняла их на меня, оказались... молодыми. Совершенно, неестественно молодыми. Глазами девушки. Глазами, в которых стояла тишина.

- Здравствуйте, - сказала я, потому что надо было что-то сказать. - Я... просто посмотрю.

- Конечно, - ответила она, не улыбнувшись, но и не рассердившись. - Ты всегда можешь посмотреть. Но если хочешь найти - тебе сюда.

Она кивнула в глубину зала. Там, между стеллажами, в полумраке, я увидела дверь. Маленькую. Обитую тёмной кожей, с табличкой, на которой было выбито одно слово.

«ОТДЕЛ НЕЖИВЫХ СУДЕБ»

Я засмеялась. Коротко, нервно.

- А это что, шутка такая? Квест?

- Нет, - серьёзно сказала женщина. - Это самый честный отдел в этой библиотеке. Туда не пускают тех, кто доволен своей жизнью. Тебе, я вижу, можно.

Мне стало не по себе. Я хотела уйти - правда хотела, - но ноги сами понесли меня между стеллажами. Книги справа и слева - я краем глаза видела корешки с названиями: «Если бы я уехала в Париж», «Если бы я сказала да», «Если бы я не боялась», - сотни, тысячи книг, и все одинаковые: тёмные, с золотым тиснением, без имён авторов.

Дверь открылась от лёгкого касания.

Внутри была комната. Маленькая. Посреди - стол, на столе - одна книга.

Она была красивой. Тёмно-синяя, почти чёрная обложка, кожа, на которой не было ничего - ни названия, ни автора, ни золотого тиснения. Пустая. Я протянула руку - и в этот момент откуда-то с потолка, или из стен, или из самой книги, раздался голос. Женский. Мягкий. Мой собственный голос - я узнала бы его из тысячи, хотя звучал он так, будто говорил кто-то, кто знает меня лучше, чем я сама.

- Ты готова увидеть, чем могла бы быть?

Я отдёрнула руку. Сердце колотилось.

- Кто здесь? - спросила я в пустоту.

Тишина.

Я оглянулась. Дверь была открыта - за ней виднелся знакомый зал, женщина за конторкой. Всё нормально. Всё обыкновенно. Просто старая библиотека, просто старая женщина, просто странная комната, в которой пахло пылью и ванилью.

- Я не готова, - сказала я вслух. - Я вообще не знаю, что я здесь делаю. Мне на работу.

Я вышла. Дверь за мной закрылась сама - бесшумно, мягко.

На улице шёл обычный дождь, обычный город, обычный четверг. Я дошла до метро - и только там, у эскалатора, заметила, что в руке у меня что-то есть.

Книга. Та самая. Тёмно-синяя, пустая, с ладошку размером.

Я не помнила, как взяла её.

Я разжала пальцы, чтобы выбросить её в урну, - и не смогла. Не потому, что пожалела, а потому, что обложка вдруг потеплела, как будто книга была живой. Я открыла её - там, у эскалатора, среди спешащих людей, - и увидела первую страницу.

На ней было написано:

«Самая опасная книга - не та, в которой написана ложь. А та, в которой написана правда о тебе самой».

И ниже - каллиграфическим почерком, выведенным, как мне показалось, только что, живыми чернилами:

«Норина Семионова. Родилась. Живёт. Не живёт. - Открой следующую страницу, когда будешь готова увидеть жизнь, которую ты не прожила».

Я захлопнула книгу. Сунула её в сумку. На работу я опоздала на сорок минут, и начальник сделал мне выговор, а я сидела в своём кубике и смотрела на сумку, в которой лежала книга без названия, и думала только об одном.

Что значит - «не живёт»?

Глава 3. Жизнь первая. Лондон, дождь, и запах чужих картин

Я открыла книгу в полночь.

Лежала в кровати, не могла уснуть, смотрела в потолок и считала свои неудачи, как овцы, - и тут вспомнила. Книга. Я достала её из сумки, положила на колени. Обложка была тёплой, как будто её кто-то держал.

- Ну и что ты мне покажешь? - спросила я.

Книга сама открылась на второй странице.

И мир - я не знаю, как это описать иначе, - мир сделал шаг в сторону.

Сначала я почувствовала запах. Дождь - но не наш, не питерский, а другой: чистый, холодный, с ноткой выхлопных газов и мокрого асфальта. Потом - звук: двойные автобусы, гудки, разговор на английском, который я понимала без усилий. Потом - свет. Серый. Английский. Лондонский.

Я стояла на тротуаре перед высоким зданием с чёрной вывеской, на которой золотом было выведено: SOTHEBY'S.

Я - стояла. Я - в Лондоне. У меня в руках - чашка кофе, на запястье - часы, которых я не покупала, на пальце - кольцо, которого у меня нет. Я посмотрела в тёмное стекло двери и увидела отражение: ухоженную женщину в идеальном пальто, с идеальной укладкой, с идеальным, чуть усталым лицом.

Женщину, которая была мной. Только другой.

И тогда я вспомнила. Стипендия. Двадцать два года. Мне предложили годовую программу по истории искусств в Лондоне - я прошла конкурс, получила грант, собрала чемодан... и не поехала. Потому что испугалась. Потому что мама сказала «а как же ты тут без меня», потому что Марк сказал «а как же мы», потому что мне казалось, что я не достаточно хороша, чтобы быть среди тех, кто говорит о Рембрандте с придыханием.

В этой жизни - я поехала.

В этой жизни я стала экспертом Sotheby's. Я оцениваю картины - я, Нора, которая не открывала свой альбом три года. Я держу в руках полотна, которым по триста лет, и рассказываю миллионерам, сколько стоит чужое бессмертие. У меня квартира в Челси с видом на Темзу. У меня гардероб, в котором вещи стоят больше, чем моя годичная зарплата в том мире. У меня имя, которое цитируют в каталогах.

Я - состоялась.

Я вошла в здание. Коллеги здоровались со мной - уважительно, чуть с опаской. Секретарша напомнила, что в три у меня встреча с клиентом из Дубая, а в шесть - вернисаж, и что госпожа Семионова должна утвердить список гостей. Госпожа Семионова. Это я.

День прошёл как во сне. Я смотрела на картины - и понимала, что знаю их, люблю их, что я потратила годы на то, чтобы научиться видеть. Я, которая в том мире бросила рисовать, потому что «на этом не заработаешь», - здесь я зарабатывала на том, что другие рисовали. Это казалось жестокой иронией. Или справедливостью.

Вечером я вернулась в квартиру. Большую. Пустую. Идеально убранную - потому что убирала её женщина, которой платили, а не я. В холодильнике - дорогие продукты, которыми никто не ужинает. На столе - приглашение на свадьбу кого-то из коллег, и я поняла, что мне не с кем пойти.

Я подошла к окну. Лондон светился внизу - миллионы огней, миллионы жизней. А я стояла в своей идеальной квартире, в своём идеальном пальто, с идеальной карьерой - и чувствовала, как внутри у меня, в том месте, где должна была жить я сама, гуляет холодный сквозняк.

Телефон зажужжал. Сообщение от ассистентки: «Напоминаю, завтра в 8:30 оценка коллекции Уитмора. Госпожа Уитмор просила лично вас». Я ответила «ОК» - коротко, без единой эмоции, - и поняла, что за последние годы я так и не написала ни одного длинного сообщения. Не потому, что некому. А потому, что я разучилась говорить с людьми иначе, чем о цене.

Я села на диван. Взяла с журнального столика каталог - и вдруг заметила, что под ним, на самом дне стопки, лежит альбом для рисования. Мой. Такой же, как тот, что я прятала дома, в ящике стола, под бумагами.

Я открыла его. В нём были рисунки - карандашом, углём. Дом на берегу. Девочка с косичками. Женщина, похожая на мою маму. И в конце - набросок: маленькая студия, окно, за окном - деревья, на мольберте - неоконченная работа.

Под ним было написано моим почерком:

«Когда-нибудь. Когда решу, что заслужила».

Я захлопнула альбом. Сердце билось так, что я слышала его в ушах.

Эта Нора - она была успешной. Она была богатой. Она была признанной. И она - она всё ещё прятала альбом под стопкой каталогов, потому что не разрешала себе рисовать. Потому что боялась, что если начнёт - то провалит и это.

Я заплакала. Впервые за эту жизнь - впрочем, я не знала, сколько эта Нора плакала, - я заплакала, стоя посреди своей лондонской квартиры, и поняла одну вещь, от которой стало холодно:

Успех не лечит. Он просто даёт более дорогую клетку.

А потом мир сделал ещё один шаг - обратно. И я снова лежала в своей кровати, в своей маленькой квартире, и в руке у меня была книга, на странице которой проступали, исчезая, слова:

«Жизнь первая: ты стала той, кем хотела. Ты не стала счастливее. - Открой следующую страницу, когда будешь готова».

Я смотрела в потолок до утра.

Утром я впервые за долгое время не взяла телефон, листая чужие жизни. Я взяла альбом - тот самый, пыльный, из ящика - и положила его на стол. Не открыла. Просто положила. Как обещание самой себе.

Глава 4. Жизнь вторая. Маленькая рука в моей руке

Я открыла книгу через два дня.

Я боролась с собой - честно боролась. Убирала её в ящик, под бельё, на антресоль. Но книга всегда оказывалась на подушке, или на кухонном столе, или в кармане пальто. Она пахла пылью и ванилью, и я знала: я всё равно открою её. Потому что что-то во мне - то самое, что заставило меня остановиться у дверей библиотеки, - хотело увидеть. Хотело знать.

- Ладно, - сказала я книге. - Показывай.

Книга открылась на третьей странице - и мир шагнул в сторону.

Запах. Молоко, детский шампунь, ваниль, чуть-чуть - пережаренные котлеты. Звук: детский смех - пронзительный, счастливый, заливистый, - и мой собственный голос, который говорил:

- А кто у нас такая красивая? А кто у нас такая мамина? А ну-ка, кто тут у нас?

Я открыла глаза.

Я стояла на кухне в маленькой квартире - не моей, но знакомой, - и у меня на руках был ребёнок. Девочка. Год, может, полтора. С тёмными, как у меня, волосами и глазами - такими же, как у меня, только беззащитными, доверчивыми, огромными.

- Мама! - сказала девочка и потянулась ко мне пухлой рукой.

И я - я, которая никогда не держала на руках детей, которая боялась их, которая в двадцать лет сделала выбор, - я поняла, кто я здесь.

Эта жизнь. Я родила в двадцать. Я не поехала в Лондон - я забеременела, и я осталась, и я родила. Отец ушёл, когда дочке было два года - в этой жизни ему было двадцать два, и он не справился, и это не его вина, и не моя, просто так бывает. Я растила её одна. Работала сначала продавцом, потом администратором в салоне, потом выучилась на маникюр - чтобы быть рядом, чтобы водить её в сад и забирать, чтобы не пропускать.

Я посмотрела на свои руки. Другие руки. Ухоженные, но рабочие - с короткими ногтями, без колец. Руки женщины, которая всё делает сама.

- Ма-ма! - повторила девочка и постучала ладошкой мне по щеке.

Имя. У неё должно быть имя. Я заглянула вглубь памяти этой Норы и нашла: Алиса. Мою дочь зовут Алиса. В честь... я не помню, в честь чего. Кажется, просто красивое имя. Кажется, я назвала её так, потому что хотела, чтобы у неё была жизнь из сказки - не как у меня.

День прошёл - день, который я проживала не как гостья, а как хозяйка. Утром - сад, истерика из-за того, что Алиса не хотела надевать шапку, и я - я, у которой нет детей, - нашла слова, чтобы успокоить её. Днём - работа: клиентки, болтовня, маникюр, чужие руки в моих руках. Вечером - магазин, быстрые макароны, потому что Алиса устала и капризничает, и я ношу её на руках, и спина болит, и в кошельке осталось три тысячи до зарплаты.

Я жила эту жизнь. Я чувствовала эту жизнь. Усталость - настоящую, до костей. Тревогу - когда Алиса кашлянула, и я всю ночь слушала её дыхание. Одиночество - когда я ложилась спать и никто не обнимал меня, и подушка была мокрой, и я думала: «Господи, я же совсем одна, я же не справлюсь».

Но потом наступил вечер - тот самый вечер.

Я купала Алису. Она плескалась, хохотала, ловила пену, и я смеялась вместе с ней - я, которая не смеялась так лет десять. Потом мы читали книжку - про зайца, который потерялся и нашёлся, и Алиса знала её наизусть и поправляла меня, если я пропускала слово. Потом я укладывала её спать.

Она лежала в своей кроватке, сонная, тёплая, пахнущая молоком и детским шампунем, и держала меня за палец - крепко, как держатся за единственное, что у них есть.

- Мама, - прошептала она, - а ты никуда не уйдёшь?

И я - та я, что стояла в Лондоне и плакала над своим альбомом, и та я, что ела торт над раковиной в тридцать два года, и та я, что выбрала карьеру, и та я, что выбрала свободу, - я сказала:

- Никуда. Я всегда буду рядом. Спи, моя хорошая.

Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Маленькая рука разжалась - она уснула, доверчиво, полностью, как умеют только дети.

А я сидела рядом, в темноте, и плакала.

Не от усталости. Не от одиночества. Я плакала оттого, что впервые за долгое, долгое время меня кто-то держал за палец. Впервые за долгое время я была кому-то нужна - не как сотрудник, не как исполнитель, не как функция. Как мама. Как весь мир.

Эта жизнь была тяжёлой. Денег в ней вечно не хватало. Свободы в ней не было - совсем, ни минуты. Я состарюсь в ней, не увидев Лондона, не построив карьеру, не выспавшись.

Но когда маленькая рука держала мою - мир был целым. И я поняла, что в той жизни, откуда я пришла, я всю жизнь искала именно это: чтобы кто-то держал меня за руку. И я искала не там. Я искала в чужих лентах, в чужих успехах, в чужом одобрении.

А надо было просто... родить. Или хотя бы полюбить кого-то так, чтобы держать за руку.

Мир шагнул в сторону. Я снова лежала в своей кровати. На подушке - мокрое пятно от слёз. В руке - книга.

«Жизнь вторая: ты стала матерью. Ты устала. Ты была нужна. - Открой следующую страницу, когда будешь готова».

Я долго лежала, глядя в потолок.

Впервые за много лет я пожалела, что у меня нет ребёнка. Не потому, что «часики тикают» - эта мысль была мне чужой и противной. А потому, что я впервые поняла, что такое - быть чьим-то целым миром.

И ещё я поняла кое-что странное. Там, в той жизни, я была счастливее, чем здесь. Хотя у меня не было ничего из того, что, как я думала, нужно для счастья.

Я закрыла книгу. Положила на тумбочку. И впервые за долгое время я не знала, хочу ли я открывать следующую страницу.

Потому что я начала бояться: а вдруг все мои «если бы» - не дороги к счастью, а просто... другие дороги? С другими камнями?