Czytaj książkę: «Перелёт-трава»
Алеющие всполохи расцвечивали верхушки лесных деревьев. Редкие лучи умирающего Солнца пробирались всё глубже, прыгали по шершавым стволам, ласкали тонкие станы душистых трав. Погладив пушистый листик одного из растений, женская рука, отмеченная массивным золотым кольцом с видным яхонтом, дотянулась до стебелька и резко сорвала его.
– Гляди ж ты, Ванда, – обратилась владелица перстня к самой себе, – плакун-трава в такой-то чаще, да цветёт так, как не в любом поле увидишь!
Дербенник лишился своих макушек, и сорванная ботва вмиг отправилась в корзинку.
«Плакуна нашла, иван-да-марьи насобирала, осота нарезала, да траву-улику отыскала. Коль встреча не сложится, иль богатырь угрюм и неуклюж будет, так хоть клад такой до дома донесу. На Буян-острове-то, глядишь, такого разнотравья за всё лето не насобираешь! Надо только дотемна успеть, а то впотьмах дороги обратной не разберу» – шептала Ванда про себя, пробираясь по заросшей тропинке в темнеющую глубину леса. Знакомый запах заставил её остановиться. Вслед за духом гари, среди трав и папоротников поползли облака дыма. Через десяток шагов взору её открылся источник запаха: на тесной поляне посреди деревьев гуляли языки пламени.
– Ах ты ж!.. – Только и проронила Ванда и бросилась топтать горящие поленья.
– Ты что мой костёр тушишь?
Ойкнув от испуга, женщина резко развернулась. Среди зелени благородных дубов она обнаружила грузную мужскую фигуру. Сомнений быть не могло: голос принадлежал именно ему, неряшливо одетому властелину нечёсаной бороды и немытых волос, напоминающих промокший стог сена. Она отряхнула подол платья, сложила одну руку в другую и твёрдо проговорила:
– Думала, пожар в чаще. Предупредить хотела, чтобы не расползся по всему лесу. Вот сгорит он – где мне тогда травы да грибы собирать?
Мужик кивнул на корзинку и спросил:
– А ты сюда за травой какой особенной пришла?
Листики в лукошке мягко накрыла рука с турмалиновым перстнем. Его хозяйка чуть поджала плечи, горделиво изогнула шею и фыркнула:
– Не твоё лешье дело.
Он опустил озорной взгляд и весело присвистнул. После медленно вернул глаза обратно и упёрся ими в надменные зеницы собеседницы. Они молча изучали друг друга, и за время недолгого безмолвия в их лицах произошла заметная перемена, будто им обоим сообщили пренеприятную новость.
– Нет-нет-нет – выдавили они из себя одновременно, закачали головами и отвернулись в разные стороны.
Подумав с минуту, мужик грубо бросил через спину:
– Ты куда шла, туда и иди!
– А я, может, и пришла. – Послышалось ему в ответ.
– Да я вижу. Объявление, может, размыло дождём? Там не «ягиня» было написано, и не «кикимора» какая.
Она резко выдохнула через нос, и, раздумывая над достойным ответом на явное оскорбление, погладила корсет своего нарядного платья, одетое очевидно по случаю – не грибы собирать.
– А ты своё отражение давно видел, старый хрыч? «Добрый молодец в самом расцвете сил» теперь так выглядит?
Выпада в свою сторону он будто вовсе не услышал. Мужик прочесал пеньку своей бороды пятернёй и неожиданно изъял из волосяных зарослей пожухлый листик. Всё его внимание заняла находка.
– Ого! Осиновый? Аль рябиновый? Где же я осинник-то проходил?
Ни до колкого слова, ни до жаркого взгляда травницы мужику будто не было никакого дела. Он увлечённо принялся прикладывать найденный лист к обступившим его деревьям. Не в силах наблюдать за этим ребячеством, Ванда тяжело вздохнула и изрекла:
– Ладно. Я пойду тогда. Мешать не стану. Дальше травы собирать лучше буду.
Не успела женщина сделать и дюжины шагов, как до неё донеслось:
– Перелёт-трава не интересует?
Её лицом будто управляла недовольная ухмылка. Она же, эта гримаса, заставила Ванду остановиться и громко проговорить:
– Да где же ты, пустая твоя голова, перелёт-траву-то ви… – речь её оборвалась, челюсть, впрочем, схлопнуться не успела, а будто наоборот – отвисла, а взгляд застыл на переливающемся семицветом растении, о каком только в древних книгах и писали. Не сразу найдя слова, Ванда сглотнула слюну и проговорила:
– А почём он мне нужен, твой перелёт-то? – Дрожь в голосе обнажала её волнение. А глаза никак не могли насмотреться на диковинный цветок.
– Ну раз редкость такая не требуется, то ступай своей дорогой, сударыня.
Ванда застыла истуканом. Он помахал рукой перед цветком, дождался, пока травница посмотрит ему в глаза, и нежно проговорил:
– Ты, вроде, мешать не хотела.
Встряхнув головой, словно оправившись от заклинания, Ванда решительно подошла к костру, поставила корзинку у ног и прошипела:
– А я всё-таки помешаю ещё немного. Зря я что ли на свидание одевалась, битых три часа готовилась.
– Ладно, – улыбнулся он. После победоносно уселся на мшистый пень, опёрся могучей спиной о ствол орешника и сказал:
– Ужин мне тогда сготовь, красавица. А я подремлю пока. Коли вкусной трапеза будет – так и быть, перелёт твой.
Он пнул ногой котелок, тот перекатился прямо к кромке костра. Мужик кивнул на него головой, мол, пользуйся, а сам в ту же минуту наступил лаптем на диковинное растение.
Ванда вскрикнула, что галка, и чуть было не бросилась к погибающему чудо-цветку, но её остановил смешок собеседника. Тот поднял ногу, показав ей, что перелёту никакой беды не принёс, и изрёк:
– Я за ним пригляжу, не треволнуйся, красавица.
Битый час Ванда таскалась меж угрюмых дубов, пополняя своё лукошко всякими дарами леса. Мысли о скором обладании сказочным перелётом вскружили ей голову. Травнице во что бы то ни стало хотелось приблизить это мгновение. Но что делать? Напоить его сон-травой? Да где ж её сыщешь в таком дремучем лесу да на закате лета? Да и что его усыплять, вон он – спит уже, можно палкой просто по затылку врезать, лапоть приподнять, цветок сорвать, да удрать, пока не стемнело. Она было подобрала подходящий сук – и крепкий вроде, и не очень тяжёлый, чтоб донести до поля битвы без одышки, посмотрела на мужичка и вдруг вспомнила, как он назвал её красавицей. Ложь то была, конечно, страшная ложь. На неё давно никто не оглядывался. Никто с добрым словом в беседу не лез, ни один говорливый крестьянин на базаре. А уж сколько она не знала ласки… Как схоронила муженька своего, вдовой стала, в путь последний к Чернобогу на ладье отправила, так и не знала близости человеческой. А тут – он. Ванда снова всмотрелась в его опалённое солнечным жаром лицо. С виду – простак простаком, а ведь глаза-то умные. И ехидничает, значит не дурак никакой. И как хитро заставил в лесу остаться. В её взгляде вспыхнули огоньки восхищения.
«Нет, ну коли причесать, лишнее состричь, да в одежды новые нарядить, так и вполне годный муж получится» – пробивалось в её голове. Будто бы в подтверждение её раздумий, мужик не просыпаясь кивнул головой, после чего та закатилась назад, а её владыка раскатисто захрапел. «Напою его, как в опочивальню мою пойдём, корой дуба с настоем ноготков, да масла облепихового с мёдом майским для верности» – смешала она всё, что помогает от храпа, в своей голове, как в котелке. А мужицкий чугунок тем временем к роднику сносила, ключевой водой наполнила, над костром подвесила. Коренья и травки в протоке обмыла, грибы нарезала, всё в кипяток бросила и принялась ждать, пока похлёбка наварится. Только сучком без коры время от времени суп помешивает.
Чуть только грибы распространили свой тонкий аромат по всей поляне, ресницы спящего задрожали, храп прервался, а сам мужик издал причмокивающий звук и заулыбался. Только успел раскрыть глаза, как без лишних церемоний достал откуда-то из-за пазухи ложку, вытер её о рубаху, и принялся пробовать, что сготовилось за время его дремоты. Ложку съел, потом вторую. Задумчиво посмотрел на травницу, а рука тут же за добавкой потянулась. После третьей порции стал он ус крутить и головой качать. Прожевав коренья и грибы, он вытер губы и восторженно произнёс:
– Объедение твоя стрепня! Просто объедение! – В рот полетели новые кусочки лесных даров. Вдоволь насытившись похлёбкой, он спросил:
– Что же тебя, красавицу такую, да хозяйку дивную, в жёны никто не взял?
Ванда отвела взгляд, тяжело вздохнула и коротко буркнула:
– Отчего же не взял? Была я там, за мужем-то. Любила его, как никто не любил, да вот черёд его пришёл рано, очень рано, только ребёночка народили, и на тебе – преставился мой виноградарь. Плакала я долго, всю красу свою выплакала.
– Глядишь, не всю. Любо-дорого смотреть.
– Перестань. Знаю, о чём толкую. Сын потом остался. Поднимать его принялась, наукам обучать, да хозяйство вести. Времени ни на что не оставалось. Да и желания, знаешь ли, после той любви и не было никакого. А как появилось – так уже и годы пролетели, увяла я в трудах вся. А как встрепенуться решила, счастье своё искать вознамерилась, не нашла ничегошеньки. Мужики, те, что городские, все капризные какие-то, или пьют – подливай только.
– Это беда буянская, конечно, ничего не попишешь.
– Не то слово – беда. – Ванда провела рукой по волосам, убрав послушные пряди за ухо. После поймала камнем на перстне отблески пламени костра и посмотрела на собеседника. Её терзали сомнения: попросить ли обещанный чудо-цветок и забыть о встрече, как о ночном кошмаре, или приличнее будет разузнать о мужике побольше? Он, вроде, проявил учтивость, и похвалил, и речами обласкал. Переборов желание поскорее убежать, она проговорила: – Что мы всё обо мне? У тебя небось, историй побольше интересных наберётся. Отчего ты бобылём ходишь? Ни уж то ни одна бабонька на тебя глаз не положила?
Откуда-то из-за пояса вмиг появилась бутыль, затерявшаяся, видимо, в лохмотьях, накинутых на мужицкие плечи. Он сделал большой глоток, зажмурился и шумно вдохнул воздух. Переведя дух, проговорил:
– Лучше бы не положила.
Он снова хлебнул белёсой жидкости, да так обильно, что бутыль осиротела наполовину. Предложил травнице, но та мягким жестом дала понять, что огненной воды не хочет.
– Это долгая история.
Она взглянула на него ещё раз. То ли от горячего ужина, то ли от самогона, может – от тяжёлых воспоминаний, тело его обмякло, а лицо и того сильнее помрачнело. Ей стало так жалко пастуха, казалось, ему было необходимо выговориться. Ванда скользнула взглядом по перелёт-траве и бодро произнесла:
– День закатился, в лесу стемнело, так что я никуда не тороплюсь. Да и дома некому меня ждать. – И удобно расположилась на корявом полене у костра.
– Слушай тогда. Окружил одну роскошью царской: и дары заморские нам привозили, и палаты все резные нам построил, платья чистого шёлка по ней шили. Сына нажили, печали не знали, но однажды смотрю – не весела моя зазнобушка. Я к ней с подарками, она всё артачится. И ласка не помогает, и разговор вести не желает. Один раз слёзы утёрла и раскрылась, говорит, мол, не мил ты мне, другого люблю, о нём день и ночь думаю. И так пронзительно сказала – что кинжал в спину вонзила. Я как от обиды отошёл – так и отпустил на все четыре стороны. А самому себе в тереме золотом места не находил. Ну и отправился странствовать. Хотел забыться, запил, крепко запил, как один наш русский мужик умеет. Обнаружил в один дождливый день себя в грязном хлеву, опустился, глядишь, совсем. Оказалось, попросился спьяну в крестьянскую избу на ночлег. Хозяин меня опасался, шутка ли – богатырь в сарай завалился. Дочь свою молодуху ко мне с пайком присылать стал. Мне тогда крынка молока и корка хлеба – этим меня ежедневно потчевали – казались неземными подношениями. Девка добрая была, вначале как на плаху приходила, а потом, как обвыклась, задерживаться стала, разговоры задушевные вести. Помню, ночкой звёздной появилась, косу распустила, да бутылку на лавку поставила. А сама не уходит. Выпили с ней. Проснулись вместе на моём продавленном сене. К полудню отец ейный прибежал, кричит, мол, как честный человек – обязан в жёны взять! А я что. Так и протрезвел в одно мгновение. Гляжу на него, объяснить пытаюсь, что не надобно ему проблемы такой, а он ни в какую, женись и всё тут. Поженились, свадьбу скромную сыграли, а она и понесла почти сразу. Думал, всё, заживём теперь тихонечко, а у неё откуда ни возьмись норов нарисовался, капризной стала, обленилась совсем. На печи лежит, только и делает что ест и указания раздаёт. А меня ж дальше сеней, как странника грязного, не пускали. Она и меня, и родителей своих до белого коленя доводила, то ей не так, то ей не этак. Вместе с тестем считали дни до родин. Разрешилась она, да видно за вредность наказание настигло: померла в родах. А мальчишка хороший получился. У меня же все мальчишки. Закручинились тесть с тёщей, да выставили с младенцем на порог, мол, порчу на неё навёл какую. А я перечить не стал, знали бы они, кто я, разговор совсем иначе бы вели. А я плюнул через плечо и ушёл. У коровы мальчика выкормил. И снова в странствие обратился. В тёмный холодный край. Думал, может там меня жизнь счастливая ожидает. Сынишку оставил родственникам, чтоб тот на морозе не страдал, хотел обосноваться, ну и забрать, как окрепнет малый. – Он снова булькнул жидкостью и вытянул руку, рассматривая склянку на просвет. Содержимого почти не осталось. Горько вздохнув, он продолжил: – А там… встретил деву прекрасную, холодную, что взгляда не оторвать. Она, как ни странно, вмиг благосклонность свою проявила. Тут же страсть неземная закрутилась, я и опомниться не успел, как голову от неё потерял. В тереме отдельном поселила и являлась ко мне еженощно. Наказала без лишней надобности никуда не ходить. Но в четырёх стенах долго молодца буянского не удержишь: собрался я как-то приятное ей сделать – цветов нарвать да преподнести перед жаркой ночью. Вышел в чёрный город, но цветов нигде не видать; но вместо них нашёл то, к чему готов не был: узнал, что девица моя – не простая девица, царица она тех краёв, да за владыкой, страшным дряхлым стариком замужем. Обрыдла ей такая жизнь, а во мне, тогда ещё молодце видном, разглядела она спасение. И ненасытная была, бывало, за ночь пять раз… ну того. Ты поняла. Я как не старался, всё ей мало было. Утомился совсем, а тут, вроде, подвезло: муженёк ейный всё прознал, потребовал выставить меня за врата чёрного города. Она появилась в ту ночь позднее обыкновенного, взгляд холоднее льда, да молвит, что мне теперь в схватку с владыкой вступить надобно, умертвить его и на трон сесть. И меч мне протягивает. – Остатки огненной воды отправились в желудок. Он вытер рот и медленно изрёк: – А я что? Мирный я. Котомку собрал и под брань отборную ушёл, куда глаза глядели. С тех пор я живу себе отшельником, вдали от рода человеческого, скот пасу, хотя мог бы не то что царством, всем Пятимирием верховодить! Меня ведь не только бабы, но и мужики обманывали. Другом называли, а потом до нитки обворовывали, пользовались моей доверчивостью.
Травница успела поменять с десяток поз, но как на полене не крутись – оно не превратится в кресло. Знатно отсидев всё, что только могла, она поднялась, отряхнула подол и, проявив участие, спросила:
– Что же ты тогда объявление о встрече на доске посадской оставляешь? Раз не нужны тебе ни товарищи, ни любовницы? – А сама вновь упёрлась взглядом в чудо-цветок, торчащий из-за пенька.
В ответ она получила его ватный взгляд. Веки его набухли, словно тучи перед грозой. Только травница вознамерилась спросить, что не так, как из его очей градом посыпались алмазы слезинок. Она не знала, что сказать. Впрочем, никакие слова бы ему в то мгновение не помогли, до того сильное горе в нём поднялось и пролилось водопадом из глаз. Он бурчал себе под нос еле понятные фразы, всхлипывал и вытирал лицо, но новые потоки солёных рек пробивали себе русла на его щеках. До Ванды доносились отдельные слова: «думал, искупил свои прегрешения», «я ж к ним как к родным, к своим коровкам и овечкам», «они лучше, чем люди, лучше, чем боги», «Честные такие – ты с ними добр, и они к тебе с лаской!» Внезапно речь его стала связной, он поднял взгляд на женщину и горько произнёс:
– Всё равно тянет меня к теплу человеческому…
«Всё ясно» – пронеслось в голове травницы, – «Близости ему хочется прямо сейчас. Ещё чего. Перелёт возьму, да пойду скорее в дом натопленный».
– Мне, наверно, пора… – начала Ванда свой путь к отступлению.
Не успела она закончить изречение, как кусты поблизости зашелестели, шорох перерос в отчётливый звук шагов, и на озарённую светом костра поляну вышел огромный бурый медведь. Объявился, и как зарычит! Ванда аж подскочила на месте, затрепетала, что осина на ветру. А мужичок увидал лесного гостя, от пенька оторвался, руки расставил и заговорил как заворожённый:
– Иди ко мне, братец-мишка, раз и тебе грустно.
– Опомнись, дурень! – Её визг разлетелся по всей дубраве. – Погубит тебя медведь, голову откусит. Беги!
Сама от костра отпрянула, спиной в ствол упёрлась и дышать перестала. Только судорожно мечущиеся мысли поймать пыталась, от какой травы из супа мужик мог разума лишиться. Тем временем косматый хищник с рёвом подлетел к пастуху, встал на задние лапы и зарычал пуще прежнего. Ванда зажмурилась и чуть было не вспомнила молитву, а ведь молиться она перестала ещё в детстве, потеряв всякую веру в силу богов. Рёв ослабел, потом совсем погас. Она осторожно открыла глаза и обомлела от увиденного: богатырского вида мужчина и мишка стояли, сцепившись в объятиях. Кто из них громче плакал – сказать было сложно, пастух ласково гладил медвежью голову и что-то тихо приговаривал. Плач совсем успокоился, косматый отпустил мужика и потёр лапами морду. После встал обратно на четвереньки, склонил голову и побрёл себе в темень чащи. Мужичок ему вслед рукой помахал, повернулся к Ванде и хотел было что-то сказать, как глянул на котелок, снова на неё, и громче мишки завопит:
– Ты меня чем опоила, дура? Я никому своих секретов не рассказывал, а тут на тебе, всё выложил, как на духу!
У неё слова на языке вертелись да всё никак не спрыгивали; отдышаться пыталась, да оправдание найти. Мол, похлёбку грибную только сварганила, никакой ворожбы.
– Небось, плакун-травы мне наварила, на откровение вывела. – И упёрся в неё взглядом. А Ванда стоит, глазами хлопает, да слов подобрать не может. – Вижу насквозь всю тебя, все вы такие! Уйди прочь подобру-поздорову, пока не порешил тебя. Прочь!
К орешнику развернулся, сорвал чудо-цветок и бросил к её ногам. После процедил сквозь зубы:
– Обещания свои держу. Ступай отсюда, женщина.
От досады, поселившейся внутри, Ванда даже корзинку забыла. Засеменила по лесной тропе подальше от поляны с костром. Теперь уже она плакала, то ли от обиды, то ли от напряжения. Давно в ней желания зареветь не было, жизнь всякие уроки давала и закалила девичьи очи. Пройдя прилично от того места, она услыхала знакомый голос. Будто пастух тот кричит, о помощи просит. Остановилась, прислушалась. Не показалось: ор стоял такой, что дубы тряслись, что рябины. «Видать, мишка вернулся и напал на горемычного». Что делать, она не знала. Уже и про лукошко вспомнила, и мужика жалко стало. Переборов в себе обиду, Ванда возвратилась на лесную проплешину. Никакого медведя видно не было, а пастух на земле валяется, скрюченный весь, и как ребёнок воет. Она подлетела к его грузному телу, голову к груди приложила, тут же вскочила, сорвала одну травку, другую, потёрла их друг о друга и к носу мужицкому поднесла, почти что листьями ноздри запечатала. Он резко разогнулся, сел на земле и как чихнёт! Чуть костёр не задул. После встал, ноги свои отряхнул и смотрит на травницу исподлобья. А слова что ей, что ему нейдут. Он перелёт поднял, повертел в руке и глухим голосом спросил:
– Дар мой что не приняла? Я же обещал. А ты даже не взглянула. Пригодится он тебе, добрая женщина. Из цепких лап смерти-змеи меня вырвала, так что я теперь тебе тоже услугу оказать должен. Но на что я способен? Нет во мне уже никакой силы. Оставили меня они. Только брюзжать да сказки сказывать умею. Муж тебе нужен, коли притащилась на опушку. Жаль, что не можем мы с тобой вместе быть. Я же…
– Да я поняла. – Прервала его голос Ванда. – Поняла, что правило главное нарушать нельзя, Велес. Раз смертная я женщина всего лишь, а ты самого Сварога брат, да Перуна дядька, не могу я с тобой не то что о счастье мечтать, да и беседы вести. Вот только не знала я. Не знала, не ведала, молю о снисхождении…
Указательный палец Велеса лёг на её губы. Он еле слышно пошипел, призывая её к молчанию, и спокойно произнёс:
– Ты помалкивай. Коли не расскажешь никому, то и кромешникам никто не донесёт, что мы с тобой тут правило нарушили. Я почему так путанно объявление составлял: думал, только свои и узнают, те, кому можно. А ты… ты неземная какая-то. Возьми цветок, лучину вот от костра возьми, да возвращайся домой. Хорошая ты. Жаль, что хорошая такая. Была бы гнилая – я б тебя так тут в шалаше объездил, а потом кромешникам на плаху бы отнёс. А ты – нет, добрая.
–Не добрая я! – Всплеснула Ванда ему в ответ. – Я невестку свою из дома выжила, в птицу превратила, чтобы улетела она подальше от моей башни. Жизнь ей всю порушила, чтобы от сына отвязалась.
Велес еле заметно улыбнулся и прошептал:
– Ну, видать на то причины были. Не наговаривай на себя, всегда кто-нибудь успеет. Ступай давай, пока никто не знает. И помни: пусть и не самый добрый, не самый хороший, да не самый могущественный, но один бог о тебе будет думать. Мечтать, как о чём-то несбыточном. Прощай.
В то утро лес шелестел особенно радостно. Птички резвились, травинки шептались. Может, посмеивались над немолодой женщиной, что грустно сидела на мшистом пне под робким орешником. Она разглядывала чернеющие угольки, пересчитала уже их, каждому имя дала, мысленно сдула с них весь пепел, да и устала глазами водить. Сидела и думала, какая же она дура, раз могла поверить в то, что такой мужчина, бог, да ещё из верховных (пусть и изгнанный) может на неё смотреть с восхищением и речи такие говорить. Сорок лет в обед, а всё как девочка малая. Да и перелёт-траву на что-то дельное можно было использовать, а не на это несбыточное желание. Кусты зашевелились громче, Ванда подняла взгляд на ветви деревьев – ветра по-прежнему не было. Звук настойчивее обнаруживал в чаще что-то живое. «Ну всё» – подумала она. – «Птички замолчали и разлетелись, значит хищник сейчас придёт. Серый волк, или голодный медведь. Значит так суждено». Она вскинула очи на источник шума, лицо её замерло, а уголки губ медленно поползли вверх.
