Czytaj książkę: «Искушение Ксилары. Книга третья»

© Ванесса Фиде, 2025

ISBN 978-5-0068-3110-0 (т. 3)

ISBN 978-5-0068-3106-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСКУШЕНИЕ КСИЛАРЫ
КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 1. Шепот Черного Камня

Последний разрыв облаков, последний клочок тусклого серого неба остался позади, отрезанный острым краем черной базальтовой стены. Свет, и без того скудный, угас, словно испуганная свеча. Его сменило другое свечение – фосфоресцирующее, багрово-лиловое, исходящее из самой глубины колоссальной расщелины. Оно не освещало, а указующе подсвечивало, выхватывая из тьмы зубчатые выступы, зияющие провалы и змеящуюся вниз, едва заметную тропу.

Ксилара сделала первый осознанный шаг вниз. Нога, обутая в мягкий, но прочный сапог из кожи талаксонского оленя, встретила не просто камень. Она встретила сопротивление. Не физическое, а магическое. Воздух в Расщелине Теней был густым, тягучим, словно сироп. Каждый вдох требовал усилия, каждый выдох был медленным, вымученным освобождением. И с каждым шагом это давление нарастало, давило не на тело, а на разум, на самое ядро ее существа.

Это была чужая магия. Древняя, как сам камень, и живая, как голодный зверь. Она не была нейтральной или безразличной. Она была враждебной, испепеляюще-чуждой. Она обволакивала ее, просачивалась сквозь поры кожи, цеплялась липкими пальцами за края сознания, пытаясь найти щель, слабину, через которую можно было бы проникнуть внутрь и выжечь все, что делало ее Ксиларой.

Она шла, прижимаясь ладонями к шершавой, холодной стене, не столько для опоры, сколько для того, чтобы ощутить хоть какую-то связь с реальностью, которая стремительно ускользала. Тропа была узкой, шириной в две ее ступни, и зигзагообразной, будто вырезанной в скале в припадке безумия. Один неверный шаг, одно скольжение – и пропасть, черная, бездонная, готовая принять ее в свои беззвучные объятия.

Но физическая опасность была лишь фоном, назойливым шумом по сравнению с симфонией ужаса, что играла внутри нее. Ее дар, ее проклятие и благословение, зажатое в тиски серебряным кольцом-оберегом Элриндора, бунтовал.

Он не просто шевелился. Он бился, метался, рвался на свободу, как дикий зверь, почуявший кровь. Но кровью здесь, в этой бездне, был не страх, не чистая эмоция. Здесь, в подземном царстве дроу, воздух был пропитан чем-то иным, более острым, более изощренным и… знакомым.

Эхом. Тысяч, десятков тысяч извращенных, исковерканных желаний.

Они доносились снизу, из багрового сияния Имордиса, как ядовитые испарения. Она не слышала их ушами; ее дар улавливал их напрямую, проецируя прямо в ее сознание. Обрывки образов, вспышки ощущений, шепоты темных страстей.

Вот холодная, острая как бритва жажда власти, желание сломать волю другого, услышать хруст костей под своими пальцами. Вот сладострастный, томный голос, мечтающий о полном подчинении, о растворении в чужой воле, о боли как о высшей форме наслаждения. Вот пронзительный, почти детский голосок, жаждущий всего лишь капли внимания, готовый ради этого на любое унижение. А вот древнее, размеренное, как биение каменного сердца, желание – творить. Создавать формы из хаоса, высекать красоту из страдания, лепить судьбы, как глину.

Это был хор безумия. Оргия пороков, возведенных в абсолют. И ее дар, ее «Чароцвет», созданный для того, чтобы пробуждать страсть, узнавал в этом хаосе родственную стихию. Он рвался к ней, тянулся, как растение к гнилостному, но питательному солнцу.

И впервые за все время, с того самого момента, как она очнулась в этом теле и обнаружила в себе эту ужасную силу, Ксилара почувствовала не страх. Не омерзение. Не панику.

Она почувствовала ответный, темный интерес.

Щелочь ужаса, что всегда поднималась в горле при неконтролируемых всплесках дара, на этот раз была смешана с чем-то горьковато-сладким, возбуждающим. Ее сердце, которое должно было бешено колотиться от страха, билось ровно и сильно, посылая по жилам волны не адреналина, а странного, предвкушающего возбуждения.

«Что со мной?» – пронеслось в ее голове мимолетной, слабой искрой здравого смысла. Но искра тут же угасла, задавленная тяжестью окружающей магии и нарастающим гулом в крови.

Она остановилась на крошечном уступе, прижавшись спиной к скале, чтобы перевести дух. Ладонь, лежавшая на камне, внезапно ощутила не просто холодную шершавость. Она ощутила… вибрацию. Слабую, едва уловимую, исходящую из самой глубины породы. Это был не гул подземных рек или движение плит. Это был шепот. Сам черный камень шептал ей что-то на своем древнем, непонятном языке.

Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться, но это лишь усилило внутренние ощущения. Ее дар, приглушенный, но не уснувший, улавливал эти каменные вибрации и переводил их на язык, который она могла понять. Язык желаний.

Камень желал покоя. Вечного, нерушимого, холодного покоя. Но что-то – магия дроу, их постоянное присутствие, их кипящие, грешные страсти – нарушало этот покой. И камень, эта гигантская, живая сущность, отвечала на это нарушение. Он впитывал в себя все эти эмоции, как губка впитывает яд, и теперь сам источал их обратно, усиленные, перекрученные, пропитанные собственной вековой тоской и ненавистью.

Ее дар пил этот ядовитый нектар и креп.

Она почувствовала, как по ее спине, под тонкой тканью дорожного платья, пробежал холодок. Но он был приятным. Как легкая ласка кожи в душной комнате. Она снова посмотрела вниз, в багровую муть. Оттуда, сквозь общий гул, стал проступать отдельный, четкий поток. Чье-то мощное, сконцентрированное желание. Желание обладать. Коллекционировать. Заточить в стеклянный саркофаг что-то прекрасное и хрупкое, чтобы созерцать его неподвижное совершенство.

Малекар. Архитектор.

Имя, которое она слышала лишь в шепотах и предостережениях, всплыло в ее сознании, и ее дар отозвался на него не страхом, а любопытством. Голодным, ненасытным любопытством.

«Он хочет меня в свою коллекцию», – подумала она, и мысль эта не вызвала ужаса. Вместо этого в глубине ее живота зажглась крошечная, тлеющая искра. Искра вызова. Искра того самого темного интереса.

Что будет, если столкнуть его холодную, аналитическую страсть к обладанию с ее собственным, вырвавшимся на свободу «Чароцветом»? Что родится из этого союза? Разрушение? Или нечто новое, невиданное?

Она сжала пальцы, и ее ногти с легким скрежетом впились в шершавый базальт. Боль была острой, чистой, отрезвляющей. Она напомнила ей о том, кто она. Маша. Офисная мышь, затерявшаяся в теле маг-дворянки. Та Маша боялась бы. Кричала бы. Рвалась бы обратно.

Но Ксилара… Ксилара чувствовала, как по ее жилам течет что-то иное. Кровь аристократки? Или просто яд этого места, уже начавший свое дело?

Она оттолкнулась от стены и сделала следующий шаг. Более уверенный. Тропа пошла круче, петляя между гигантскими, похожими на клыки сталактитами, свисавшими с края расщелины. Воздух становился гуще, насыщеннее. К едкой сере и смраду тления добавился новый оттенок – тяжелый, дурманящий аромат, похожий на смесь пачули, черного перца и чего-то цветочного, но с гнилостной нотой. Пряности Имордиса. Афродизиак, витающий в самом воздухе.

Ее дар взволнованно забился, вдыхая этот аромат. Он стал более настойчивым, более требовательным. Он шептал ей, что внизу есть существа, чьи желания столь же сильны, сколь и извращенны. Что они ждут. Что они почуяли ее. Чужую. Новую. Желанную добычу.

И она должна была с ними играть. Не убегать. Не прятаться. Играть по их правилам. Но ее правила будут иными.

Она коснулась пальцами серебряного кольца Элриндора. Холод металла, хранивший память о его ясном, холодном уме, о его сдержанной страсти, на мгновение вернул ей кусочек самой себя. Ту, что любила. Ту, что шла на смертельный риск ради спасения другого.

«Я иду за тобой, эльф», – прошептала она беззвучно, и в ее голосе, даже мысленном, прозвучала сталь.

Но тут же, следом, из самых потаенных уголков ее души, поднялся другой голос. Тихий, шипящий, полный темного любопытства.

А что, если он не захочет, чтобы его спасали? Что, если ему понравится быть сломанным? Что, если… мне понравится его ломать?

Она резко встряхнула головой, прогоняя наваждение. Это был шепот черного камня. Шепот Имордиса. Она не должна ему поддаваться.

Но зерно было посажено. И оно уже пускало корни в удобренной страхом и возбуждением почве ее души.

Она продолжила спуск. Тропа вывела ее на относительно широкий карниз. Слева зияла пропасть, справа возвышалась стена, испещренная темными входами в пещеры. Из одного такого входа доносилось мягкое, зеленоватое свечение и… звук. Приглушенные стоны, смешанные со смехом. И щелканье бича.

Ее дар тут же среагировал, потянувшись к этому месту, как компасная стрелка. Оттуда исходила волна интенсивного, почти животного удовольствия, замешанного на боли и полной отдачи себя во власть другого.

Ксилара замерла, прислушиваясь. Ее дыхание перехватило. Не от отвращения. От… понимания. Ее дар анализировал, разлагая этот коктейль эмоций на составляющие: жгучий восторг подчинения, пьянящая власть доминирования, сладкая боль разрыва плоти… и под этим всем – глубокая, всепоглощающая скука, которую пытались затопить этими крайними ощущениями.

И этот коктейль был… привлекательным. Соблазнительным. Он манил ее зайти внутрь, присоединиться, стать частью этого темного танца.

Она сделала шаг в сторону пещеры. Затем второй. Ее рука сама потянулась к кольцу-оберегу. Всего на мгновение. Всего на один вдох. Просто посмотреть. Просто почувствовать всю полноту этой… свободы. Свободы от морали, от жалости, от самой себя.

Пальцы коснулись холодного серебра.

И в этот момент из глубины туннеля донесся особенно громкий, срывающийся стон, полный настоящей, неигровой боли.

Этот звук врезался в нее, как лезвие. Он прорезал дурман дара и магии этого места. Он напомнил ей о хрусте костей Кэлана, о крови на ее руках, о пустоте в глазах тех, кто становился рабом ее чаров. Он напомнил ей, к чему ведет этой дорога.

Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Сердце ушло в пятки, а затем снова забилось в груди, но теперь это был стук панического, отрезвляющего страха.

«Нет», – строго сказала она себе вслух. Звук ее собственного голоса, хриплый, но твердый, стал якорем в этом море безумия. – «Не сейчас. Не здесь».

Она отвернулась от пещеры и продолжила путь, почти бегом, стараясь не смотреть по сторонам, сосредоточившись только на тропе под ногами. Но шепот уже был услышан. Темный интерес был разбужен. И он не исчез. Он лишь затаился, затаился в самой глубине ее существа, как спящий змей, согретый теплом ее крови и обещанием будущей охоты.

Она спускалась все ниже. Багровый свет становился ярче, превращаясь в зарево, освещающее гигантскую, непостижимую панораму подземного мира. Очертания города Имордис проступали вдали, смутные и грандиозные. Давление магии стало почти невыносимым, выжимающим слезы из глаз. Но ее дар больше не бунтовал. Он затих, превратившись в острое, холодное, бдительное лезвие, нацеленное в сердце грядущей бури.

Ксилара шла навстречу своей судьбе. И часть ее, та самая, что когда-то была Машей, боялась. Но другая часть, рожденная из шепота черного камня и эха тысяч извращенных желаний, с нетерпением ждала этого.

Впервые за долгое время она чувствовала себя… живой. По-настоящему, опасно живой. И это было страшнее любого страха.

Глава 2. Короли Лифта

Последние метры спуска слились в одно сплошное, мучительное напряжение. Багровый свет, бывший когда-то далеким заревом, теперь заливал все вокруг, отбрасывая густые, почти физически осязаемые тени. Воздух стал еще гуще, насыщенный влажным жаром, исходящим из недр, и тем дурманящим коктейлем запахов, что теперь можно было различить по отдельности: горечь серы, сладость тления, пряная пыльца невиданных грибов и едкий, животный запах пота, страха и возбуждения.

Наконец, ее нога ступила на ровную, отполированную до зеркального блеска поверхность. Дно Расщелины Теней. Оно оказалось не усеянным костями и обломками, каким она его представляла, а гладким, как дно чаши, черным базальтовым плато. И это плато было неестественно ровным, явно обработанным могущественной магией или титаническим трудом.

Но все это – и свет, и воздух, и сама плоскость под ногами – померкло перед тем, что открылось ее взору.

Плато упиралось в колоссальную, уходящую ввысь, в багровую дымку, стену. И в этой стене зиял гигантский проем, арка, достаточно высокая, чтобы в нее мог въехать замок на колесах. Из проема доносился оглушительный грохот, лязг металла и… стонущий, многоголосый хор, в котором нельзя было разобрать слов, но можно было безошибочно уловить отчаяние, боль и истощение.

Ксилара медленно подошла ближе, ее шаги эхом отдавались в неестественной тишине самого плато. И тогда она увидела его.

Лифт. Это слово, привычное для ее прошлой жизни, вызывавшее ассоциации с тесными кабинами и скучными поездками на работу, здесь обрело новый, поистине инфернальный смысл.

Это была гигантская платформа, вытесанная из цельной скалы, размером с городскую площадь. Она покоилась на массивных, темных, покрытых рунами блоках, которые, казалось, вросли в сам камень. Но поражало не это. Поражало то, что приводило эту махину в движение.

Сотни существ. Возможно, тысячи. Они стояли в несколько ярусов на гигантских, похожих на весла рычагах, прикрепленных к платформе сложной системой блоков и цепей. Это были рабы. Разные расы: люди, эльфы с обрезанными ушами, низкорослые, истощенные гномы, даже несколько беаров, чья могучая мускулатура была испещрена шрамами и вздувшимися от напряжения венами. Все они были измождены до предела, кожа да кости, обтянутые серой, потрескавшейся кожей. На многих не было одежды, только набедренные повязки, и тела их были покрыты гноящимися язвами, следами бичей и ожогов.

Они раскачивались на рычагах, подчиняясь оглушительному ритму огромного барабана, что висел над платформой. С каждым ударом, от которого содрогалась сама воздух, они дружно наваливались всем телом, с стоном выкрикивая одно и то же слово на языке дроу, которое она не понимала, но чей смысл был ясен: «Тяни!».

И платформа, со скрежетом и гулом, медленно, неумолимо поднималась вверх, по гигантским каменным направляющим, исчезая в арке.

Это был конвейер, перемалывающий жизни. Адская машина, работающая на крови и поте. И над всем этим царила фигура, восседавшая на возвышении из черного дерева и кости, с которого открывался вид на всю эту каторжную симфонию.

Дроу. Высокий, мускулистый, с кожей цвета полированного обсидиана и длинными, белыми, как лунный свет, волосами, заплетенными в сложную воинскую косу. Его черты были острыми, жестокими, а глаза – двумя каплями расплавленного серебра, в которых не было ничего, кроме холодного, расчетливого садизма. Он был облачен в черную, отлично сидящую кожаную униформу, увешанную шипами и символами его должности. В одной руке он держал короткий, гибкий бич, с которого капала свежая кровь. Этим бичом он время от времени щелкал по воздуху, и хлопок был громче барабанного боя, заставляя рабов вздрагивать и напрягаться еще сильнее.

Это был Век'тар. Начальник стражи Лифта. Король этого крошечного ада.

Ксилара замерла на краю плато, чувствуя, как ее дар, до этого бывший острым и холодным инструментом, внезапно встрепенулся. Он уловил исходящие от Век'тара волны удовольствия. Не простого удовлетворения от работы, а глубокого, сладострастного наслаждения от тотальной власти над другими, от вида страдания, от звуков ломающихся тел и душ. Это желание было простым, как удар ножа, и столь же смертоносным.

Она попыталась отступить в тень, но было поздно. Серебряные глаза Век'тара скользнули по плато и остановились на ней. На его тонких, изогнутых в насмешливую ухмылку губах не дрогнул ни один мускул, но в его взгляде вспыхнул интерес. Интерес охотника, заметившего диковинную, новую дичь.

Он неспешно поднялся с своего трона и сделал ей знак пальцем, унизительный и повелительный, подзывая к себе.

Ксилара почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Инстинкт кричал бежать, но разум понимал – бежать некуда. Путь назад был отрезан. Она сделала шаг, затем другой, заставляя ноги подчиняться. Каждый шаг по отполированному камню отдавался в висках тяжелым стуком. Лязг цепей, стоны рабов, грохот барабана – все это сливалось в оглушительный гул, под который ее сердце било частую, тревожную дробь.

Она остановилась в нескольких шагах от него, пытаясь дышать ровно, но густой, пропитанный болью воздух обжигал легкие.

– Ну, что у нас здесь? – его голос был низким, сиплым, словно скрипом несмазанных механизмов. – Свеженькая. И пахнешь… поверхностью. Светом. Грязью.

Его глаза медленно, оценивающе скользнули по ее фигуре, от запыленных сапог до спутанных волос. Взгляд был оскорбительно плотским, но не вожделеющим, а изучающим, как мясник изучает тушу.

– Архитектор ждет гостя, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я должна попасть в Имордис.

Век'тар рассмеялся. Звук был похож на сухой треск ломающихся костей.

– Все хотят попасть в Имордис, девчонка. Но не все достойны. Лифт – это врата. А врата должны охраняться. Ты должна доказать, что заслуживаешь чести быть перемолотой нашими жерновами.

Он повернулся и указал бичом в сторону. Ксилара последовала за его взглядом и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

От края платформы, прямо над зияющей, черной как смоль пропастью, был перекинут мост. Он был не из камня, а из какого-то темного, отливающего металлом дерева, и настолько узкий, что по нему можно было пройти, только балансируя, вытянув руки в стороны. Шириной не более ее ступни. И без единого перила. Снизу, из пропасти, доносился леденящий душу ветер и тот самый сладковатый запах тления, что теперь ассоциировался у нее с неминуемой гибелью.

– Пройдешь – получишь право на билет вниз, – голос Век'тара прозвучал прямо у ее уха. Он подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах крови, пота и дорогого, терпкого парфюма. – Оступишься… ну, наши жернова перемалывают не только мускулы. Падаль тоже сгодится на удобрения.

Это было не испытание. Это была казнь. Изощренная и театральная. Он наслаждался моментом, предвкушая, как ее тело, такое хрупкое и чистое, сорвется вниз, в темноту.

Ксилара посмотрела на мост, и ее внутренности сжались в ледяной ком. Страх, настоящий, животный, парализующий страх, сковал ее. Она не была акробатом. Она была офисной работницей, которая максимум могла пройти по бордюру. Мысли путались, в висках стучало. Она почувствовала, как ее дар, до этого притихший, зашевелился, уловив ее собственный, всепоглощающий ужас. Он отреагировал на него, как на пищу, но не сладкую, а горькую, неприятную.

И в этот момент Век'тар, желая подлить масла в огонь, снова щелкнул бичом. Острое, жгучее жало с размаху хлестнуло ее по бедру, разрезая ткань и оставляя на коже тонкую, кровоточащую полосу.

Боль была острой, унизительной. Но именно она стала толчком. Ярость, внезапная и слепая, смешалась со страхом. Ее дар, до этого бывший лишь сенсором, вдруг среагировал на эту ярость, на это желание защититься, уничтожить обидчика.

Она не думала. Не планировала. Сработал инстинкт, отточенный в мире, где выживал сильнейший.

Ее голова резко повернулась, и ее взгляд, зеленый и яростный, впился в серебряные глаза Век'тара. Она не пыталась вселить в него страсть. Сама мысль об этом была омерзительна. Нет. Она сконцентрировалась на своем собственном страхе. На том леденящем ужасе, что вызывала у нее эта пропасть. Она взяла этот ужас, этот чистый, неразбавленный животный инстинкт самосохранения, и через взгляд, через ярость, через свою волю, она… вложила его в него.

Ее дар, «Чароцвет», всегда стремившийся создавать желание, на этот раз создал нечто иное. Он стал зеркалом. Он отразил ее страх, умножил его и вогнал, как отравленный клинок, прямо в его сознание.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Ухмылка застыла на лице Век'тара. Его серебряные глаза внезапно округлились, зрачки расширились, поглощая радужку. Он вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Его рука с бичом дрогнула, и оружие с тихим стуком упало на камень.

– Нет… – это был не повелительный окрик, а сдавленный, детский шепот.

Он отшатнулся от края плато, хотя до пропасти оставалось несколько метров. Его дыхание стало частым, прерывистым, из горла вырывались хрипы. Он смотрел не на нее, а в пространство перед собой, словно видя что-то, чего не видел никто другой.

– Нет… убери… высота… – он забормотал, его тело начало трястись мелкой, неконтролируемой дрожью.

Он медленно, как в кошмарном сне, опустился на колени, затем его тело сжалось в позе эмбриона. Он прижался лбом к холодному камню, зажмурился, зарывшись пальцами в свои белые волосы, и издал протяжный, полный абсолютного, нечеловеческого ужаса стон. По его мощным, одетым в кожу плечам пробежала судорога. Он был парализован. Скован всепоглощающей фобией, которую его разум, не знавший страха, не мог обработать и отвергнуть.

Лязг и стоны вокруг стихли. Рабы, на мгновение забыв о барабане и надсмотрщиках, с изумлением смотрели на своего повелителя, беспомощно лежащего в панике на полу. В воздухе повисло ошеломленное, звенящее молчание, нарушаемое лишь его сдавленными рыданиями.

Ксилара стояла, переводя дух. Ее собственный страх куда-то испарился, вытесненный шоком от содеянного. Она впервые использовала дар не как проклятие, влекущее за собой ответную волну страсти, а как оружие. Чистое, целенаправленное, без побочных эффектов. Она вселила в него не любовь, а ужас. И это сработало. Сработало слишком хорошо.

Она посмотрела на его содрогающуюся спину, и ее охватила странная смесь триумфа и омерзения. Она не радовалась этой победе. Она была потрясена той силой, что таилась в ней. Силой, которая могла не только соблазнять, но и калечить. Ломать разум.

Собрав волю в кулак, она оторвала взгляд от Век'тара и шагнула на мост.

Дерево под ногами оказалось на удивление прочным, но скользким. Ветер, дующий из пропасти, пытался сбить ее с ног, трепал одежду и волосы. Она не смотрела вниз, глядя только перед собой, на противоположный край, сосредоточившись на каждом микроскопическом движении мышц, на балансе. Ее дар, утихший после выброса, теперь работал иначе. Он не шептал о желаниях, а сканировал пространство вокруг, предупреждая о порывах ветра, о малейшей вибрации моста, словно стал частью ее собственной нервной системы.

Шаг. Еще шаг. Сердце стучало, но ровно, как метроном, отмеряя ритм этого смертельного танца. Она чувствовала на себе взгляды – и рабов, и нескольких стражников, которые замерли в нерешительности, не зная, что делать со своим начальником.

Она шла, и с каждым шагом ее уверенность росла. Она не была больше жертвой, которую ведут на убой. Она была тем, кто прошел через страх и использовал его как оружие.

Наконец, ее нога ступила на твердую скалу на другой стороне пропасти. Она обернулась.

Мост позади. Век'тар все так же лежал, прижавшись к полу, маленький, жалкий комок страха на фоне гигантской машины для рабского труда. Его империя рухнула в одно мгновение, сокрушенная его же собственным, вывернутым наизнанку страхом.

Один из стражников, помоложе, с опаской глянув на нее, подошел к платформе и жестом приказал рабам возобновить работу. Барабан пробил новый ритм. Лязг и стоны возобновились, но теперь в них слышалась новая нота – смутная, едва уловимая надежда. Или просто любопытство.

Ксилара повернулась к арке, за которой ждал лифт и путь вниз, в самое сердце тьмы. На ее бедре саднила ранка от бича, напоминая о боли и унижении. Но в душе бушевало нечто иное. Не страх. Не отвращение.

Осознание. Осознание того, что ее дар – это не просто проклятие, с которым нужно бороться. Это глина. И она только что начала учиться лепить из нее ту форму, какая ей нужна. Пусть уродливую, пусть страшную, но свою.

Она сделала шаг навстречу грохочущему чреву лифта, чувствуя, как багровый свет Имордиса омывает ее лицо, словно приветствуя новую, неожиданную гостью. Гостью, которая только что свергла своего первого короля в этом подземном мире.

Глава 3. Глаза в Тьме

Пространство перед гигантской каменной платформой было не пустым. Оно представляло собой предвратную зону – обширный грот, выдолбленный в скале, где царила своя, отлаженная годами жестокости, жизнь. Здесь, в полумраке, нарушаемом лишь алым светом магических кристаллов, вмурованных в стены, копошились тени. Десятки, сотни рабов, ожидавших своей очереди на изнурительную смену у рычагов. Их сменщики, едва держащиеся на ногах, выползали из-под платформы, покрытые липкой смесью пота, крови и угольной пыли, и тут же падали без сил в отведенные для них ниши, где их обмывали и кое-как перевязывали такие же, как они, рабы-слуги.

Воздух был насыщен запахом немытых тел, гноя, жареной похлебки и все того же, дурманящего разум, аромата пряностей. Но здесь, в этой гигантской человеческой муравьиной куче, к нему добавлялся еще и тяжелый дух отчаяния, такой густой, что его, казалось, можно было резать ножом.

Ксилару, все еще опьяненную странной победой над Век'таром, эта картина отрезвила в мгновение ока. Триумф испарился, оставив после себя горький привкус реальности. Она лишь нанесла удар по одному из бесчисленных щупалец этого монстра. Сам монстр – Имордис – был жив, могущественен и ждал ее внизу.

Стражи, те самые, что наблюдали за падением своего начальника, теперь смотрели на нее с новым выражением. В их глазах не было ни ярости, ни мести. Был холодный, отстраненный расчет и… опаска. Они видели, как она, не прикоснувшись к нему, обратила в трепещущий комок страха одного из самых жестоких надсмотрщиков. Для них это была не магия любви или страсти, о которой они, возможно, слышали. Это было нечто иное, более жуткое и непонятное. Нечто, достойное уважения, граничащего со страхом.

Один из них, старший по званию, судя по более сложной эмблеме на наплечнике, молча указал ей жестом на зияющий проем под платформой, где в полумраке угадывалась огромная каменная плита – собственно, палуба лифта.

Она кивнула и пошла, чувствуя, как десятки глаз рабов провожают ее. В их взглядах не было ненависти. Было пустое, апатичное любопытство. Они видели новую диковинку, которая, возможно, скоро разделит их участь или умрет еще до спуска.

Шагнув на каменную плиту, она почувствовала, как под ногами вибрирует мощная энергия. Это не была магия в привычном понимании. Это была накопленная, кинетическая энергия тысяч жизней, потраченных впустую на подъем и спуск этой махины. Лифт был не просто транспортом. Он был гигантским аккумулятором страдания.

Платформа была пустынной. Лишь у самых краев, в тени массивных цепей и противовесов, виднелись какие-то ящики и бочки с припасами. Она отошла к центру, подальше от края, за которым зияла черная пустота шахты. Грохот работающего механизма сверху был оглушительным, но здесь, внизу, он превращался в глухой, давящий гул, от которого дрожали кости.

Через несколько минут раздался резкий, пронзительный звук рога. Барабан смолк. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь скрежетом тормозных механизмов и тяжелым, прерывистым дыханием толпы. Затем послышались окрики надсмотрщиков, и в проем на платформу начала подниматься новая партия рабов. Тех, кого отправляли вниз, в город. Возможно, на отдых. Возможно, на новые, еще более ужасные работы.

Они входили молча, сгорбившись, их глаза были опущены вниз. Они знали этот путь. Они были его неотъемлемой частью. Они заполняли пространство, беззвучно, как вода, заполняющая трюм тонущего корабля. Вскоре платформа оказалась заполнена ими почти полностью. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, образуя живой, дышащий, пахнущий страданием ковер из тел.

Ксилару оттеснили к одной из стен, и она оказалась зажатой в толпе. Тела, горячие, липкие, исхудавшие, давили на нее со всех сторон. Чей-то локоть впивался ей в бок, чьи-то спутанные волосы касались ее щеки. Дыхание сотен глоток, зловонное и затхлое, обволакивало ее. Ее дар, до этого бывший острым скальпелем, теперь подвергся настоящей атаке.

На нее обрушился шквал эмоций. Но это не были яркие, индивидуальные желания, как у Век'тара. Это был сплошной, однородный гул отчаяния. Голод, усталость, хроническая, изматывающая боль, страх перед будущим, апатия, граничащая с безумием. Это был эмоциональный фон самого лифта, его квинтэссенция.

Ее дар застонал, подавленный этим весом. Он не мог выделить ничего отдельного, ничего, за что можно было бы зацепиться. Он тонул в этом море коллективного страдания, и она вместе с ним. Ей стало дурно. Голова закружилась, в глазах потемнело. Она чувствовала, как ее собственная воля, ее личность, растворяется в этом безликом океане боли. Она становилась никем. Еще одним винтиком в этой машине.

Именно в этот момент, пытаясь ухватиться за что-то, что помогло бы ей не сойти с ума, она начала вглядываться в лица вокруг. Большинство из них были пустыми, масками, за которыми ничего не было. Но затем ее взгляд упал на того, кто стоял в полушаге от нее, прислонившись к холодным звеньям массивной цепи.

Это был эльф. Когда-то, должно быть, прекрасный. Черты его лица, даже изможденные и покрытые грязью, хранили следы былой утонченности. Но его уши… уши были грубо обрезаны, оставив после себя лишь уродливые, покрытые рубцами культяпки. Один его глаз был закрыт шрамом, тянущимся от лба до щеки. Второй… второй был жив. Ярко-синий, как сапфир, горящий в груде мусора. И в этом глазу, в отличие от других, не было пустоты.

В нем не было надежды. Не было мольбы. Не было даже боли.

В нем было предупреждение.

Их взгляды встретились всего на одно мгновение. Одно короткое, но невероятно насыщенное мгновение. Он не двигался, не менял выражения лица. Но его глаз, его единственный живой глаз, словно пронзил ее, передав целое послание без единого слова.

«Ты не знаешь, куда идешь», – говорил этот взгляд. «Ты думаешь, что сильна? Ты лишь щенок, лающий на грозу. Они сломают тебя. Они пережуют твою волю, твою магию, твою душу и выплюнут тусклую, послушную куклу. Беги. Пока не поздно. Или умри сейчас, это будет милосерднее».

Это был не просто взгляд. Это был удар. Трезвый, леденящий, лишенный всякой иллюзии.

Ксилара застыла, забыв о давящей толпе, о вони, о грохоте. Этот взгляд стал якорем в бушующем море чужого отчаяния. Он вернул ей ее страх, ее собственный, индивидуальный, но уже не парализующий, а мобилизующий.

Она хотела что-то сказать. Спросить. Но ее губы не послушались. А он уже отвел взгляд, уставившись в каменный пол, снова став неотличимым от других теней.

В этот момент раздался новый, оглушительный грохот. Гигантские цепи натянулись, заскрежетали гигантские шестерни где-то вверху. Платформа дрогнула и, с душераздирающим скрежетом, рванула вниз.

Движение было не плавным, а резким, рывковым. Все тела на платформе качнулись, прижавшись друг к другу еще сильнее. Ксилару отбросило вперед, и она чуть не упала, но ее удержали теснящиеся вокруг тела. Кто-то вскрикнул от неожиданности, кто-то просто застонал.

Они падали в бездну. Не летели, а именно падали, проваливались в черную, багрово подсвеченную пустоту. Давление в ушах стало невыносимым. Воздух свистел, завывая в гигантской шахте, как душа самого подземного мира. Свет снаружи, тот самый багровый свет, превратился в сплошную, мелькающую полосу, как в кошмарном аттракционе.

Ее дар, подавленный ранее, вдруг снова активизировался. Но на этот раз он не улавливал эмоций толпы. Он был прикован к одному единственному источнику. К тому эльфу. Он улавливал исходящую от него не боль и не страх, а нечто иное. Острый, холодный, как бритва, интеллект, работающий даже в этих условиях. И под этим интеллектом – глухую, немую ярость. Ярость пойманного зверя, который не смирился, а лишь затаился, выжидая своего часа.

Это открытие поразило ее сильнее, чем его предупреждающий взгляд. Среди этого моря сломленных душ была одна, которую сломать не удалось. Ее лишь согнули, искалечили, но не сломали.

Лифт продолжал свое стремительное падение. Грохот становился все оглушительнее, вибрация – все сильнее, угрожая разорвать на части не только платформу, но и их самих. В глазах темнело от перегрузок. Казалось, это падение никогда не кончится, что они провалятся сквозь саму планету и вылетят в какую-то иную, еще более ужасную реальность.

И в этом хаосе, в этой какофонии звуков, вибраций и чужих страданий, Ксилара поймала себя на мысли, что снова смотрит на эльфа. Он стоял, не держась ни за что, его тело было расслаблено, он просто переносил это падение, как переносил, должно быть, все остальные ужасы своей жизни. Его искалеченное лицо было обращено в сторону мелькающей за краем платформы стены шахты.

И в его позе, в его молчании, она прочитала не покорность, а невероятную, стальную выдержку.

Падение начало замедляться. Давление в ушах сменилось резкой, болезненной заложенностью. Скрип тормозов превратился в оглушительный визг. Свет снаружи перестал мелькать, превратившись в ровное, зловещее багровое зарево.

С последним, оглушительным лязгом, от которого содрогнулись все кости, лифт замер.

Они прибыли.

Тишина, наступившая после грохота, была звенящей, почти святой. Ее нарушали лишь тяжелое дыхание, сдержанные стоны и отдаленные, но теперь уже четкие звуки города – гул голосов, странная, напряженная музыка, звон оружия.

Стражи, стоявшие у входа в грот, начали выкрикивать команды, выгоняя рабов с платформы. Толпа медленно, нехотя поползла вперед, увлекая за собой и Ксилару.

Перед тем как сойти с каменной плиты, она в последний раз обернулась, пытаясь найти в толпе того эльфа. Ей удалось увидеть его на мгновение. Он уже сходил с платформы, его спина была прямой, несмотря на истощение и увечья. Он не оглядывался.

Но она запомнила его. Не только его предупреждающий взгляд, но и ту тихую, неукротимую силу, что исходила от него. В этом мире тьмы, где все было подчинено боли и наслаждению, он был чем-то иным. Чем-то, что она еще не могла понять, но что инстинктивно тянуло ее, как маяк в кромешной тьме.

Он был загадкой. А в загадках, как она начинала понимать, часто скрывалась сила. Или гибель.

Сделав глубокий вдох, наполненный новыми, еще более сложными и опасными ароматами Имордиса, Ксилара шагнула с платформы лифта и вступила на мостовую подземного города.

Ее падение завершилось. Начиналось ее погружение.

Глава 4. Первый Взгляд на Имордис

Толпа рабов, выплеснувшаяся с платформы лифта, медленно растекалась по обширному причальному гроту, растворяясь в сети туннелей, что расходились, как щупальца спрута, вглубь скалы. Стражи, уже без былой опаски, а с привычной деловитой жестокостью, подхлестывали отстающих, направляя потоки живого товара в нужные стороны. Ксилару, затерянную в этом человеческом приливе, по инерции понесло вперед, к высокому, стрельчатому проему, за которым лежал сам город.

Она шла, почти не осознавая движения ног, все еще оглушенная грохотом падения и тем леденящим предупреждением, что застыло в синем глазу искалеченного эльфа. Оно висело в ее сознании тяжелым, холодным камнем, приглушая даже нарастающий гул, доносившийся из проема. Этот гул был иным, нежели на лифте – не механическим, а живым, дышащим, сотканным из тысяч голосов, шагов, музыки и неясного, пульсирующего ритма, от которого заходилось хмурое эхо в сводах.

И вот, пройдя под стрельчатой аркой, она остановилась, и дыхание ее перехватило.

Перед ней открывался Имордис.

Не просто город, а видение. Кошмар, облаченный в одеяние ослепительной, жуткой красоты.

Она стояла на широкой, вырубленной в скале террасе, своего рода смотровой площадке, с которой открывалась панорама гигантского подземного пространства, столь огромного, что его края терялись в багровой дымке. Это был не единый зал, а целая система пещер, гротов и пропастей, соединенных ажурными мостами, лестницами, висящими на невидимых нитях магии, и перекинутыми через бездны тончайшими, как паутина, переходами.

Архитектура была одновременно утонченной и угрожающей. Башни, больше похожие на заточенные клыки, впивались в темноту верхнего купола. Дворцы с струящимися, подобно застывшему дыму, фасадами из черного обсидиана и темного стекла, отражали в своих плоскостях зловещие огни. Здания будто вырастали из самого камень, их формы были плавными, обтекаемыми, но в каждой линии читалась скрытая агрессия, готовность в любой миг сомкнуться, как ловушка.

И свет… Свет был повсюду, но он не был светом солнца или привычного огня. Он был живым, дышащим, пульсирующим. Гигантские грибы, высотой с многоэтажный дом, росли вдоль мостовых и на стенах зданий. Их шляпки источали фосфоресцирующее сияние – лиловое, фиолетовое, ядовито-зеленое. Они колыхались от потоков воздуха, и их свет мерцал, создавая иллюзию движения, будто весь город был одним гигантским, дышащим организмом.

Вместо звезд на черном, усыпанном сталактитами небесном своде пещеры висели гроздья светящихся кристаллов, отливавших темно-синим, как глубинное море. От них исходил холодный, безжизненный свет, контрастирующий с теплым, греховным свечением грибов. По стенам струились водопады из расплавленной руды, оранжево-красные, как адское пламя, и их отблески дробились в тысячах кристаллических включений в базальте, создавая ощущение, что город купается в крови.

Воздух… Воздух был густым, тяжелым, насыщенным до предела. Запах серы, острый и едкий, висел постоянной основой, как запах моря в портовом городе. К нему примешивалась пыль размолотых в порошок пряностей – горьковатый пачули, сладкий шафран, душный мускус и что-то цветочное, но с гнилостным подтоном, напоминающим о разложении. Пот, тысячи тел, не знающих воды, создавал устойчивую, животную ноту. И над всем этим витал тот самый, уже знакомый ей, но здесь, в эпицентре, ставший почти одуряющим, аромат возбуждающих феромонов. Они висели в воздухе видимой дымкой, сладковатой и приторной, щекотали ноздри, вызывали легкое головокружение и странное, тревожное тепло в низу живота.

Ее дар, до этого момента притихший, подавленный грузом чужого страдания, вдруг воспрял. Он не просто проснулся – он взревел.

Это было подобно тому, как если бы глухого внезапно поместили в центр симфонического оркестра. Ее сознание затопила лавина ощущений, желаний, эмоций. Но это не было монотонным гулом отчаяния, как на лифте. Это была какофония, оглушительная и прекрасная в своем ужасающем разнообразии.

Она чувствовала все, и все сразу.

Вот острое, как клинок, желание власти, исходящее от знатной дроу, проезжавшей мимо в паланкине, несомом голыми рабами. Она мечтала сломать соперницу, заполучить благосклонность Архитектора. Вот томная, сладострастная лень, исходящая от группы юных аристократов, наблюдающих с балкона за кровавым представлением на арене внизу. Они жаждали новых, более изощренных ощущений. Вот простая, животная жажда выживания у воина из городской стражи, патрулирующего мост. А вот – сложный, многослойный коктейль из творческого порыва, жажды обладания и холодной, аналитической жестокости, исходящий откуда-то из самого сердца города, из самого высокого шпиля. Малекар. Его присутствие витало в воздухе, как запах грозы.

И это были лишь самые яркие ноты. Под ними клокотал океан более простых, но не менее интенсивных страстей: голод, похоть, жажда наживы, боль, наслаждение от причинения боли, экстаз от ее принятия.

Ее дар пил этот ядовитый нектар, и ему это нравилось. Он не просто воспринимал это – он резонировал, откликался на каждый импульс, как струна, готовая зазвенеть в унисон. Он тянулся к этим желаниям, ласкал их, изучал, предлагал себя в ответ. Впервые за все время он чувствовал себя не проклятием, не чужеродным паразитом, а частью этой среды. Дома.

И это было самым страшным.

Она почувствовала, как уголки ее губ сами собой поползли вверх в странной, непристойной улыбке. Возбуждение, не сексуальное, а более глубокое, экзистенциальное, заставляло ее сердце биться в унисон с пульсирующим ритмом города. Ей хотелось закричать, смеяться, броситься в эту кипящую жизнь и смерть, раствориться в ней.

«Нет», – прошептала она, впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая и реальная, стала ее щитом. Она вспомнила Элриндора. Его холодные пальцы, перебирающие страницы древних фолиантов. Его ясный, лишенный этой греховной дымки взгляд. Его тихую, несгибаемую волю. Она вспомнила предупреждение эльфа в лифте. «Они сломают тебя».

Она не позволит. Не позволит этому месту, этому городу, этому своему собственному дару поглотить ее.

Собрав всю силу воли, она заставила себя сделать шаг вперед, сойдя со смотровой площадки на главную улицу. Вернее, то, что ей показалось главной улицей. Это был широкий проспект, вымощенный отполированным до зеркального блеска черным камнем, по которому скользили, извиваясь, странные экипажи, запряженные ящерами с перепончатыми крыльями. По тротуарам, под мерцающим светом грибов-светильников, текла пестрая, многорасовая толпа.

Дроу были повсюду. Высокие, грациозные, с кожей оттенков обсидиана и темного аметиста, в струящихся, открытых одеждах, подчеркивающих их безупречные тела. Они смеялись, и их смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, но в нем слышались стальные нотки. Их глаза, красные, серебряные, лиловые, скользили по ней с откровенным, оценивающим любопытством. Она была чужой. Диковинкой. И, судя по их взглядам, желанной диковинкой.

Но были и другие. Рабы, сгорбленные, с клеймами на лбу, спешащие по делам своих господ. Торговцы, раскрикивавшие свой товар с лотков, уставленных странными фруктами, светящимися безделушками, магическими артефактами сомнительного свойства. Воины в функциональной, украшенной шипами броне. И существа, которых она не могла опознать – тени, мелькающие в переулках, фигуры в капюшонах, чьи лица скрывала тьма.

Она шла, и ее дар продолжал свою работу, но теперь она пыталась не поддаваться ему, а использовать его как карту, как компас в этом хаосе. Он предупреждал ее о потенциальных угрозах – вот группа молодых дроу-мужчин, от которых исходила волна агрессивного, нетерпеливого вожделения. Она свернула в переулок, избежав встречи. Вот продавец, предлагающий сладости, от которых исходил фальшивый, приторный поток лжи и желания обмануть. Она прошла мимо, не останавливаясь.

Он помогал ей улавливать скрытые ловушки – магические знаки на дверях, сулящие одно, но означавшие совсем иное. Он шептал ей о настоящих намерениях прохожих, читая их, как открытую книгу.

И по мере того как она шла, начальная волна опьянения от дара стала сменяться холодным, рациональным ужасом. Этот город был идеально отлаженной машиной для производства и потребления страсти в ее самых темных проявлениях. Все здесь – от архитектуры до воздуха – было настроено на то, чтобы разжигать желания, обнажать инстинкты, стирать границы. Здесь не было места состраданию, стыду, чистой любви. Здесь было только хочу, беру, наслаждаюсь.

И ее дар был идеальным инструментом для этого мира. Идеальным топливом для этого адского двигателя.

Она остановилась, прислонившись к прохладной стене из черного стекла, пытаясь перевести дух. Ее тело дрожало от переизбытка ощущений. Она чувствовала себя голой, несмотря на одежду. Каждый взгляд, падавший на нее, был подобен прикосновению. Каждый всплеск чужого желания отзывался эхом в ее крови.

Она посмотрела на свое отражение в полированной поверхности стены. Бледное лицо, большие зеленые глаза, полные не страха, а чего-то более сложного – ужаса и очарования. Растрепанные волосы цвета воронова крыла. Она выглядела потерянной, но в ее позе читалась готовность. Готовность к бою. К игре. К чему-то, чего она сама еще не понимала.

«Я в тебе», – подумала она, глядя на отражение города в своих собственных глазах. Имордис был не просто вокруг. Он был внутри. Он просачивался в нее через поры, вдыхался с воздухом, впитывался ее даром.

И она поняла, что чтобы выжить здесь, чтобы найти Лунную Орхидею и спасти Элриндора, ей придется играть. Играть по их правилам. Использовать их оружие. Стать частью этого жуткого великолепия, этой сладострастной тьмы.

Она выпрямилась, сгладила складки на платье и стерла с лица следы смятения. На его месте появилось выражение холодной, отстраненной уверенности. Маска, за которой можно было спрятаться.

Сделав глубокий вдох, наполненный серой, пряностями, потом и феромонами, она шагнула обратно на освещенную грибами мостовую и растворилась в толпе, направляясь вглубь города, навстречу своей судьбе. Ее дар, теперь острый и послушный, шептал ей на ухо обещания и предостережения, ведя ее через лабиринт чужих желаний к той единственной цели, что пока еще связывала ее с миром света.