Czytaj książkę: «Сольфеджио любви»

Добро пожаловать во взрослую жизнь

За исцеленье не благодарят,

на новые страдания не ропщут…

но учат относиться к жизни проще –

которое столетие подряд.

Ксения Хохлова

Я – влюбила-а-а-а-сь, – с чувством, на разные тона, используя разные музыкальные размеры с нескрываемым наслаждением вокалировала перед зеркалом в рост нагая до непристойности Зойка, стройная двадцатилетняя хохотушка, разглядывая себя – ха-ха! Он мой, а прочее неважно. Люблю, люблю, люблю!!!

Число восклицательных в данной ситуации знаков не имело значения.

Женщина с нескрываемым восхищением смотрела на худющие чресла и чутельную, не больше недозрелых яблочек, но тугую грудь, удивительно приятную наощупь грудь, до которой невозможно было дотронуться, чтобы не ойкнуть – настолько было приятно осознавать себя влюблённой, не девушкой даже, почти женщиной.

– Ой, – сладко представляла она, как Лёнька залезает под блузку и выше, ещё выше, – оё-ё-ёй!

О том, что происходило дальше, Зойка не поведала бы даже под пыткой. Ощущение было на грани.

Даже с Лёшиком, самым первым в её жизни юношей, который вырвал из её уст поцелуй, она не была настолько счастлива как теперь.

На самом деле ничего взрослого между ними пока не было. Воображаемые события, но такие впечатляющие, восхитительно трепетные, волнующие.

Лёньке двадцать шесть, ей восемнадцать.

Буквально через два месяца после первой встречи она с нескрываемым наслаждением позволила любимому войти в секретную дверь без стука.

Это неважно, если по-настоящему любишь. Зойка своемы мужчине полностью доверяет.

Лёнька такой, такой настоящий, такой необыкновенный, трогательно заботливый и чуткий!

Зойка задыхалась, когда повествовала подругам о нём – о мужчине мечты, у которого нет и не может быть недостатков.

Что было после, что вначале, о чём они вдвоём молчали, сплетаясь тёмными ночами, о чём шептали и кричали…

Нет-нет, о том она никому не рассказывала.

Зачем! Это их сокровенная тайна. Разве счастьем делятся!

Он приходил на свидание два раза в неделю, приносил цветы, подарки и любил, любил, любил.

Зойка боялась папу, потому они шли исполнять танец страсти на берег, в закрытую от посторонних глаз бухточку: зажигали костёр, пили чай с бутербродами, делились солнечным настроением, мечтали, а потом…

Как страстно, как нежно и ласково он делал это!

Ей и прежде случалось чувствовать наслаждение, но не такое и не так. С Леонидом всё было по-настоящему, всерьёз.

Их безумно притягивало нечто сверхъестественное, магическое. Часы разлуки тянулись бесконечно долго. То, что творилось у неё в голове, в удивительно чувствительном теле, словно бы не своём теле, особенно внизу, невозможно описать словами.

Зойка текла как ключевой источник – круглосуточно, стоило лишь услышать родное имя или представить нечто, связанное с ним.

Они всегда держались за руки, обнимались, когда оставались вдвоём. Это было так здорово, так естественно.

Зойка никогда не интересовалась его семьёй: захочет – сам скажет.

Однажды, они что-то справляли у друзей, видимо настроение было такое, и выпивки много, припозднились.

– Здесь рядом у друга дача. Переспим, а утром домой.

Зойка была счастлива лишний раз побыть наедине. Одежду разбросали по всему этажу, творили такое. Это был настоящий интимный шабаш. Они абсолютно ничего не стеснялись, вели себя как полоумные.

Почему бы нет, если любовь!

Ей было совсем не стыдно, даже когда Лёнька… если ему хорошо, знчит всё правильно.

В самое неподходящее время, стыдно-то как, скрипнула дверь, и зажёгся свет.

– Ой, извините, девушка, мне нужно кое-что забрать. Простите, я не хотела… муж меня не предупредил. Я сама виновата. Ещё раз простите, так неловко!

Зойка забилась под одеяло, рыдала, – кто эта женщина, чего ей нужно, чей муж!

– Я должен был признаться раньше. Это Регина. Жена.

– Чья жена?

– Неважно. Ведь я тебя люблю. Хочешь, я с ней разведусь?

– А она?

– Она тоже… тоже меня любит. Так бывает, детка. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Волшебное мгновение

Почти что ничего не поняли.

Ты только повторял, что мало.

Я это навсегда запомнила,

И просто ближе прижималась…

Марина Фольмер

Родителей дома не было – остались ночевать на даче.

Задушевный разговор: нечто похожее на ностальгические воспоминания с элементами исповеди, затянулся на целый вечер, потом захватили кусочек ночи.

Пора было прощаться, но расстаться не было сил.

Стало совсем темно, на улице некстати засверкали молнии, к тому же начал барабанить по жестяному подоконнику дождь.

Внезапным порывом ветра с грохотом распахнуло окно, стремительно взвились к потолку занавески, зацепив горшок с цветщей бегонией.

Цветок упал на пол, разбился, – господи, что скажет мама!

Пришлось прибирать осколки, ползая по полу.

Вадим порезался. Лариса долго искала йод и пластырь, но гость отказался от заботы – ведь он мужчина, должен преодолевать трудности с достоинством. Чего проще – остановить кровь, засунув палец в рот.

– Ты такой смешной. Нет-нет, я совсем другое хотела сказать. Ты замечательный, – и смутилась, застенчиво опустив глаза.

Кусочки горшка и грунт разлетелись во все стороны. Лариса суетилась с веником, Вадим выковыривал из-под батареи отопления острые осколки керамики. В итоге они сильно, даже искорки в голове засверкали, стукнулись лбами.

Лариса расплакалась, но не потому, что было больно. Она жаждала участия, нежности.

Вадим этого не знал, потому что парил совсем на другой волне, которая плавно раскачивала воображение, но слёзы подружки не могли оставить его равнодушным.

Конечно, он успокаивал, как мог, как обычно делала мама: прижал голову всхлипывающей девочки к груди.

На одно малюсенькое мгновение.

Этого оказалось недостаточно.

Лариса напряглась, но не отстранилась – прильнула плотнее.

По радио негромко, фоном звучала мелодия, – мы не знали друг друга до этого лета, мы болтались по свету в земле и воде. И совершенно случайно мы взяли билеты на соседние кресла на большой высоте. И моё сердце остановилось, моё сердце замерло…

Вряд ли в этот волнительный момент можно было разобрать слова, тем более пропустить их через сердце, которое в эту самую минуту решало совсем другую, более приземлённую задачу.

Конечно, это было нечто иное: скорее всего некая загадочная алхимия, романтическая мистика, зацепившаяся за повод, подсказанный витамином влечения, который услужливый мозг на всякий случай добавил в разгорячённую случайной близостью кровь.

Его удивительные, необыкновенно выразительные глаза, сильные руки, обаяние и неотразимая привлекательность дали повод для причудливых девичьих фантазий.

Её милые кудряшки, маленькое холодное ушко, бархатная кожа на шее, трепетная упругость податливого тела, едва уловимый аромат сокровенной тайны и необычная обстановка, заставили мечтать о несбыточно приятном, но не до конца осознанном влечении.

Если бы вы знали, о каком желании идёт речь!

Выход подсказал пушечный раскат грома и расколовшая напополам ночь ослепительная молния: девочка – такая беззащитная, такая хрупкая, его девочка. Почему бы нет! Кто, если не он, должен её защитить, приласкать?

Наверно Вадим никогда не решился бы на столь дерзкий поступок. Подтолкнуло весьма удачное стечение обстоятельств. Совершенно случайная цепочка событий.

Я их понимаю. Правда-правда. Сам бы, скорее всего, не смог упустить заманчивую возможность раскрыть объятия навстречу желанным событиям.

Никогда не замечали – то, что непременно должно случиться, мы уже мысленно пережили, и не раз, только наблюдать со стороны и почувствовать самому – совсем не одно и то же.

Вы когда-нибудь целовались, стоя на коленях в неудобной позе среди осколков и грязи, нет? Тогда вы совсем ничего не смыслите в любви.

Нет ничего желаннее и слаще самого первого в жизни поцелуя. В любом месте, в какой угодно позе.

Обидно лишь одно – отсутствие возможности повторить это волшебное мгновение. Второй поцелуй совсем не похож на первый.

И это уже совсем другая история.

Сольфеджио любви

Я проснулась. Просыпайся! Уходи, сметая след.

Мы могли бы сниться дальше, но теперь – конечно, нет.

Я остыла, я ошиблась, я болею, я в бреду…

Не ищи меня, не надо…

Я сама тебя найду.

Снежана Ежова

Для всех учеников шёл обычный школьный урок, но не для Артура Куркаева.

Его голова то и дело поворачивалась в сторону Танечки Верхотуровой, сидящей на третьей парте от преподавательницы в среднем ряду.

Объект его наблюдения внимательно следил за объяснением учительницы литературы, Ирины Леонидовны Соколовой.

Занимался десятиклассник этим не от скуки. Интерес и связанные с ним мысли вызывала персона этой необычной в его понимании девочки.

Любовь творит чудеса, она способна облик самого обыкновенного человека превратить в нечто до такой степени прекрасное, что дух захватывает.

Артур так увлёкся созерцанием Танечки, что забыл обо всём на свете, даже в окно не смотрел, чем обычно занимался на всех без исключения уроках.

Танюша, миниатюрная малышка кукольной внешности с милыми кудряшками, совсем недавно выдернула его из тёмного омута прежних, не особенно удачных романтических отношений, дав шанс снова вернуться к нормальной жизни.

Артур полагал, что любовь к однокласснице Инночке Смеховой – единственная и последняя в его жизни, такова была сокрушительная сила разочарования.

Юность склонна преувеличивать значение интимных событий, а крушение иллюзий, связанных с обострённым чувством обожания и нежности представляется влюблённому подростку катастрофой вселенского масштаба.

Инночка была первой девочкой, разбудившей в нём романтическую чувствительность. Она казалась ему особенной, исключительной.

Неожиданный разрыв с любимой он переживал как стихийное бедствие, как личную трагедию, уничтожающую право на жизнь.

Папа Инночки был офицером. Куда пошлют для исполнения гражданского долга – туда и отправляется вместе с ним вся семья.

На этот раз его командировали в Германию.

Физически, девочка давно от него и его жизни отдалилась, постепенно лишив надежды на новую встречу, но метастазы чувственной инфекции проросли глубоко внутрь, распространились по всему телу, отравляя тревожными мыслями всё существо, включая сознание и мозг.

Он думал об Инночке непрестанно.

Их чувства довольно долго тлели. Ребята просто не имели фактического представления о сути любви как таковой. Этот предмет в школе не преподавали.

Обрывки поступающей для исследования и систематизации информации были размыты и фрагментарны, поэтому на протяжении трёх лет им вполне хватало девственной дружбы.

Впрочем, юность любопытна. Она умеет когда нужно извлекать росинки знаний из малых источников, буквально из ничего.

Неважно, что добытые факты чаще только прикидываются достоверными.

Всё можно проверить на практике, считают они. Но до применения такого рода знаний обычно дело не доходит.

Мальчишки и девчонки весьма откровенны друг с другом, всегда снабдят примерами из реально выдуманных историй, случившихся с ними буквально вчера.

Во всяком случае, как использовать руки и губы человек знает от рождения.

Вот и применяют полученные в грудничковом возрасте практические навыки.

Кто же удержится от навязчивого желания или из обыкновенного любопытства попробовать то, о чём знает каждый восьмиклассник.

Если их послушать, лучше их такие трюки никто проделать не может.

– Вчера мы с Тонькой…

Первый раз Артур и Инночка целовались не всерьёз исключительно из желания быть как все.

Нужно же и им было похвастаться наступившим в нужный срок взрослением.

Нагулялись как-то раз, наговорились всласть, испытали толику телесного возбуждения от слишком тесного общения.

Холодно было, зябко.

Решили согреться.

Постояли, обнявшись.

Обычное дело.

Сколько раз спасались от озноба подобным образом, не испытывая даже тени вожделения и вдруг…

Наверно в тот раз настроение было немного иное. Что-то сентиментальное, лирическое переполняло изнутри, выплёскивалось наружу, заставляло шалить и бедокурить.

Хотелось чего-то необычного, чтобы погасить странные, будоражащие эмоции.

Первый опыт обмена поцелуями по вкусу не пришёлся.

Оба тут же вытерли губы, показывая, что не очень-то и приятно. Обслюнявили и только.

Подумаешь, удовольствие!

Мы ещё не на такое способны.

Несмотря на браваду, сердца у обоих зашлись в несогласованном ритме, прогоняя по кровеносным сосудам закипевшую кровь. Сбивчивое горячее дыхание не спешило прийти в норму.

Что это было?

Ребята рассмеялись. Есть, о чём завтра друзьям рассказать.

“ Я вчера Инку…”

Мальчишки, они такие хвастуны.

Внутренние ощущения, однако, были совсем иными.

Артур никак не мог утихомирить эмоции, разогревшие чувственный азарт и желание повторить эксперимент. Инночка, транслируя вовне равнодушное спокойствие, корила себя за излишнюю смелость.

Причастность к не вполне дозволенному, взрослому, придавало происшествию  значимость, некий сакральный смысл.

Теперь в личной истории это событие будет разграничивать время, на до, и после первого в жизни поцелуя.

Простое действие  оказало весьма сильное впечатление,  вызвало бурную реакцию  немного погодя, когда  расстались.

Артуру  хотелось расправить грудь, вознести распростёртые руки к небу и восторженно кричать.

Его распирало от избытка энергии, от ощущения взрослости и значимости.

Жизнь только начинается. Его настоящая жизнь.

Он сдержался. Сделал вид, что есть вещи гораздо интереснее.

Поцелуй из любопытства, однако, невольно стал началом настоящих любовных переживаний, изумительных галлюцинаций, превративших в его глазах обычную девочку в сказочную фею.

Простое действие поставило жирную точку на детских интересах.

– Дети с девочками не целуются, – несколько раз с пафосом произнёс он вслух, – во всяком случае, так, по-настоящему.

А губы он всё-таки вытер зря – у Инночки они были необычайно вкусные.

Не такие, как Эскимо или шоколад, совсем другие, но послевкусие не проходило долго.

Внутри его тела разлилось не совсем понятное томление. Что-то неведомое, трепетное, сладкое будоражило воображение, куда-то звало, заставляло мечтать и верить в начало небывалых приключений.

Думалось неопределённо, размыто, но точно о желанном и важном.

Это что-то внутри него изнывало, побуждало к действию, требовало движения вперёд, страдало от невозможности немедленно добиться желаемого,  от неопределённости и зыбкости всех этих странных, не вполне осознанных острых ощущений.

Поспать в эту ночь Артуру не удалось.

Он никогда прежде не задумывался, даже не замечал, как Инночка выглядит.

Как-как? Как обыкновенная девчонка – губы, глаза, ресницы, брови, ножки.

Ага, просто губы!

Наверно, в них всё дело.

Если бы не тот поцелуй.

Обязательно нужно её разглядеть, запомнить каждую приметную чёрточку.

Запомнить.

Волосы у неё светлые, в мелких кудряшках, это точно. А глаза?

Да кто его знает, какие они. Никогда не вглядывался, не было повода. Они никогда внимательно не смотрели друг на друга.

Разговаривали, держались за руки, смеялись, только и всего.

Теперь есть, есть повод узнать про Инну всё. И желание познакомиться с мелочами подробнее, ближе, тоже есть.

На первой же перемене ребята не сговариваясь выскочили на улицу, скрылись за школьным гаражом и обменялись, держась за руки, пристальными, не совсем обычными взглядами, вопросительными что ли.

– Я хочу, – начал застенчиво, трогательно смущаясь, Артур, но не успел закончить заготовленную, отрепетированную фразу.

– Я тоже. Представляешь, Артурчик, всю ночь не спала. Из-за тебя, между прочим. Только и думала о вчерашнем. Кстати, ты после этого губы вытер. Я видела. И обиделась, между прочим.

Артур вспыхнул, робея и изумляясь незаслуженной претензии.

Ведь и она тоже так сделала.

Тем не менее ребята не сговариваясь снова срослись губами.

Только не знали, куда девать при этом мешающие руки.

Этот этап ещё только предстояло освоить.

Справиться бы сейчас с непослушными губами, с клокочущей кровью, гулом в ушах, и трясущимися коленками.

Времени до конца перемены оставалось всего ничего, а губы, такие карамельно-сладкие, таяли, как леденец, наполняя рты волнующей сладостью.

Отпрянув друг от друга, отдышавшись, ребята увидели изумлённые, то ли испуганные, то ли восторженные лица, похожие на перезревшие помидоры.

Пот на лбах, выражение недоумения, желание повторить.

Всё смешалось, но нужно было срочно заканчивать эксперимент, и они побежали на урок.

За руки взяться теперь постеснялись, потому, что мир вокруг изменился.

Не дети уже.

Им казалось, что все-все знают об их греховной тайне, о запретном, но желанном  поцелуе.

Немое обвинение окружающих представлялось неудобным, стыдным, словно застали их за чем-то неподобающим.

То, что у них горели уши, никому не показалось необычным или подозрительным. Перемена  есть перемена.

Мало ли – набегались дети.

У них теперь было сокровенное знание, интимная тайна, которую могут знать лишь двое.

Артур с удовольствием и благодарностью отметил в уме, что на этот раз Инночка не вытерла губ.

Он, кстати, тоже.

Сидя на уроке мальчишка незаметно задирал верхнюю губу, пытаясь понять, чем она пахнет.

Странно приятное ощущение во рту, когда они нечаянно соприкоснулись языками, подействовало как разряд батарейки, если замкнуть оба контакта.

Щекотно, немного кисло, но удивительно приятно.

Открыто и пристально смотреть на Инночку теперь представлялось постыдным.

Артур написал девочке записку: “Кажется, я в тебя влюбился”, – но отправить её не решился, вдруг, кто перехватит.

Уроки тянулись как томление на больничной койке.

Артуру было не понаслышке известно это неприятное ощущение.

На переменах они намеренно демонстративно стояли отдельно, старательно изображая полное безразличие.

Голова от переживаний шла кругом.

Рассмотреть Инночку подробно, нарисовать для себя её выразительный портрет, никак не получалось.

Подружка отчего-то застенчиво горбилась, смущалась, краснела, двигалась неловко.

Это была та же, но в то же время совсем  другая девочка, точнее, теперь уже девушка, его девушка.

Ведь и она тоже целовалась. Значит, тоже стала взрослой.

Артур, тем не менее, её не узнавал.

Светлую головку, как и прежде, венчали те же кудряшки. Обычное, как всегда, школьное платьице, передник с рюшами, скромные ботиночки, начищенные до блеска.

Казалось бы – ничего необычного. Но это совсем не так.

А эти изящные, совсем не детские формы: выпуклая попа, узкая талия, округлые коленки, рельефная грудь?

Не было их вчера, точно не было.

Её облик стал волнующе притягивать, соблазнять, манить.

Неожиданно появившиеся из небытия изгибы хотелось трогать, обнимать, ласкать.

Пусть не на самом деле, хотя бы в воображении, это тоже очень приятно.

Артур представил себе, как проводит ладонью по её груди, оглянулся невольно, почувствовал, как пылают уши, словно украл чего, или набедокурил.

Что-то во всём этом чувственном шаманстве было не так.

Не так, как всегда.

Инночка сегодня слишком долго учила уроки.

Артур ждал и ждал, как всегда безропотно сидя на скамейке под окнами, а она всё не выходила.

В голове роились мысли, – что я сделал неправильно!

Или все-таки застукал кто-то за гаражами, сообщил её родителям?

Да не было там никого, не мог никто подсмотреть.

Отчего-то стало жалко себя, захотелось плакать.

Неизвестность стала совсем невыносимой.

Артур махнул рукой, безвольно опустил голову и поплёлся, решив, что всё кончено.

Он потерял подругу, вот что главное.

Нельзя было с ней так поступать.

Нечего было лезть с поцелуями.

Теперь придётся извиняться, просить прощение.

Кто знает, чем его вольность может закончиться.

Не успел мальчишка отойти от подъезда, как услышал взволнованный голос.

– Артурчик, ты куда, ну, не могла я тебе сообщить, что задержусь. Мамка заставила генеральную приборку делать. Вечером бабушка приедет, она у нас такая чистюля. Пошли со мной, я в лесу одно замечательное место знаю, в орешнике. Там бревно на камнях, костёр можно разжечь. У тебя спички есть?

– Откуда! Я это место знаю. Там Игорь Шилкин с Алкой Карпушкиной  целовались, собственными глазами видел.

– Подглядывал, значит, вот ты какой!

– Случайно вышло. Я уж думал и нас с тобой кто-то выследил, когда мы за гаражом… боялся, что ты именно поэтому не выходишь.

– Боялся, говоришь… а понравилось? Только честно, не врать.

– Не знаю. Вроде… ничего так. А вообще…

– Почему вы, мальчишки, такие трусливые? Драться умеете, а как правду сказать…

– Ну, ты чего, Инка. Скажешь  тебе чего-нибудь не то, потом ищи ветра в поле. У тебя характер – ого-го какой.

– Ветра, значит! Намекаешь, что у меня ветер в голове? А ты совсем не такой, ты белый и пушистый. Ладно,  уж, ври теперь дальше. Никуда мы теперь не идём.

– Пошутил я. Нет, соврал. Честно, соврал.

– Честно соврал?

– Не путай меня, а. Без тебя собьюсь. Вот, записку прочитай.

– Давно… написал, спрашиваю, когда?

– После того как это, ну, сама знаешь.

– Мямля ты, Артурчик. Здесь хоть не соврал… и почему, интересно знать, тебе всегда только кажется? Я, например, точно знаю, что ты меня любишь. По глазам вижу.

– А ты, ты меня любишь?

– Девушек о таком не спрашивают. Это некультурно. Пошли уже в лес, горе моё.

Артур  шёл,  рассуждая сам с собой: почему она для меня радость, а я, для неё горе?

Это ему было не совсем понятно.

Ведь у них почти одни и те же интересы, если не считать её занятия музыкой, с которой Артур никак не мог подружиться.

Да, Инна более уверена в себе, лучше и точнее выражает мысли, заранее знает, чего ждёт от того или иного события. Вот и все разности несуразности.

В остальном они как нитка с иголкой. Правда, не совсем ясно, кто из них кто. Всегда выходит по-разному.

Кое в чём Артур ей сто очков вперёд может фору дать.

Но ведь это, в принципе, совсем неважно, чтобы как следует научиться целоваться.

Скамейка оказалась свободной. В радиусе ста метров никого не было, он проверил.

Костёр разгорелся быстро.

Найти повод для того, чтобы обняться и сесть,  никак не находилось.

Разговаривали стоя. Он даже за руки её взять стеснялся.

Это стало для Артура непреодолимым препятствием и поводом для того, чтобы основательно расстроиться.

Нетерпение и неопределенность хотелось хоть чем-нибудь замаскировать.

Артур начал ломать сухие ветки с ближайшего дерева и непонятно зачем кидать в заросли орешника.

– Артурчик, ты не помнишь, зачем мы сюда шли?

– На брёвнышке посидеть.

– А ты чем занимаешься! Приглашай девушку присесть. Всему тебя учить нужно. У меня, между прочим, губы чешутся.

Обрадованный юноша схватил Инну за руки, закружил.

Настроение моментально выскочило за пределы радости и сомнений, зарядив уверенностью.

Она такая же, как была всегда. Ничего не изменилось.

Позитивные мысли и чувства заставили взглянуть на ход свидания с иного ракурса, что уже было здорово.

Разве раньше он замечал, что у неё бездонные серые глаза, пушистые ресницы, малюсенькие почти прозрачные ушки, бархатная кожа, губы-ягодки?

Да в голову бы не пришло все эти драгоценности разглядывать.

Артур аккуратно, словно боясь переломить, обнял девушку за талию, прижался к ней всем корпусом, вдохнул незнакомый пряный запах, от которого стало немножко дурно, словно изо всех сил задерживаешь дыхание, пытаясь не растерять ни одной молекулы этого очарования.

Юноша почти не чувствовал тела подруги, потому, что дрожал, словно продрог от ветреного холода.

Нос парня вбирал кожей прохладу раскрасневшегося от прикосновения его губ маленького уха, вибрации чего-то таинственно влекущего: восхищающего, завораживающего, пьянящего.

Удивительно, странно и до невозможности прекрасно.

Он и раньше дотрагивался до Инны, но ничего подобного сегодняшним ощущениям просто не было.

Такое сладострастное блаженство почувствовал впервые.

Артур был сам не свой.

Он обнимал Инночку так нежно, как обычно держат в руке изумительной красоты бабочку, боясь нечаянно стряхнуть с её крылышек невесомую узорчатую пыльцу.

Инна дышала тяжело, прерывисто, содрогалась временами, но прижималась к нему всё сильнее, словно пыталась раствориться в его объятиях.

Целоваться они начали стоя.

Сначала просто дотрагивались друг до друга губами.

Проводили ими по лицу, испытывая наслаждение от покалывания и вибраций, чуть дыша, слегка раскрывая рот, чтобы чувствовать оттенки самых нежных прикосновений.

Впрочем, впечатлений и без того было в избытке.

Прошло не так много времени, как Инна начала жаловаться, что целоваться стало больно.

Ребята посмотрели на свои разгорячённые лица с опухшими, оттопыренными, яркими от прилившей к ним крови губами, и засмеялись.

Такого они ещё не видели.

Позднее ребята научились многому, чего не знали, но развлечения и ласки их всё равно не выходили за пределы целомудренных отношений.

Разве что Артур иногда позволял себе насладиться прикосновением к её обнажённой груди губами и пальцами, да и то в полной темноте, чтобы не очень сильно смущаться.

Их помыслы пока были чисты и невинны, совсем по-детски.

Конечно, в глубине сознания, на вершине эмоциональных порывов  иной раз всплывали более откровенные желания, но за неимением соответствующего опыта они оставались наивными примитивными картинками, годными лишь для того, чтобы немного развлечься.

Правда, родители Инны переживали за дочь, смотрели на Артура с опаской, настороженно.

Мама вызывала дочку на откровенные разговоры: опосредованно, не совсем серьёзно выдумывала несуразные сравнения и образы,  рассказала о половых различиях и проблемах отношений между мальчиками и девочками, пыталась донести то, что Инна давно знала, чуть не ежедневно требовала отчёта о прогулках, разговорах, и действиях.

Их диалоги больше походили на допрос, чем на общение мамы с дочкой.

Инна выкручивалась, врала, чего за ней прежде не водилось, и буквально обо всём рассказывала Артуру.

Несмотря на противодействие родителей, их любовь развивалась и крепла.

Молодые люди явно подходили друг другу.

В их отношениях не было даже намёка на ссоры.

Амплитуда отношений, если её изобразить на графике, была почти плоской. Несмотря на возраст, когда начинается юность, они всё ещё оставались детьми. Им нечего было делить, отдать друг другу друзья были готовы всё-всё.

В начале девятого класса, когда стали возникать предметные, хоть и наивные разговоры, появлялись без перевода понятные желания, с единственной оговоркой, что всё у них обязательно будет, но должно случиться лишь тогда, когда придёт время, следовательно, по достижении совершеннолетия.

Эти секретные интимные диалоги ничего не меняли в привычных отношениях, ничему не мешали, разве что говорили о безграничном доверии, что свойственно только настоящему большому чувству.

Их встречи закончились внезапно, когда родители неожиданно объявили девочке о срочном отъезде.

Видимо, они молчали об этом намеренно, чтобы на волне переживаний не случилось то, чего они так боялись.

Кто знает!

В любом случае, времени на объяснения и принятие решений ей не оставили.

Инну на всякий случай отправили к бабушке на то время, пока собирали багаж в дорогу, решив, что от школьной программы Инна в любом случае отстанет, поэтому нет смысла пускать события на самотёк.

Не дай бог…

До неминуемого расставания оставалось два вечера.

Всего два, когда они могли распланировать будущее, чего-то существенное предпринять.

Рыдали оба, зацеловывая друг друга до истерики.

Сплетались языками, высасывая сладкое содержимое до самого мозга.

Инна даже разделась до пояса, позволила ласкать всё в пределах этой необъятной интимной территории.

Для Артура её душа была намного важнее тела.

Однако нежности и чувствам не было предела.

Вкус слёз можно было почувствовать в любой обнажённой точке.

Ещё немного, о кульминации втайне мечтали оба, могло случиться непредвиденное, что могло изменить его и её судьбу навсегда.

Возможно даже в лучшую сторону.

Этого не случилось.

Слишком сильно Артур уважал и любил свою Инночку.

Не мог он поставить любимую в неловкое положение.

Кое-что про анатомию, зачатие и секс он всё-таки уже знал – мир не без добрых людей.

Читал, интересовался, слушал, иногда наивно, но очень откровенно мечтал.

Если судьбе будет угодно, а ребята этого очень сильно хотели, всё в их жизни ещё случится.

Нужно ждать и надеяться.

Общаться пока можно в письмах.

Эпистолярный жанр для Артура был очень и очень привлекателен.

Бумаге можно поведать гораздо больше, чем непосредственно сообщить в уши при прямом общении.

Мысли в разговоре обычно приходят в голову с большим опозданием.

Первое письмо от Инны пришло уже через месяц.

Оно было короткое, но эмоциональное до крайности.

Чувствовалось, сколько слёз пролила девочка, карябая эти чувственные строки.

Артур читал и перечитывал, целовал сокровенные строчки, внюхивался и вслушивался в каждое слово, написанное её душой и таким родным сердцем.

Ответил столь же ярко, насыщая бумагу впечатлениями, размышлениями и чувствами, переживая вместе с любимой, открываясь, обещая, даря признания.

Писал, испытывая  эстетическое и духовное наслаждение, не в силах сдержать, в том числе и греховные мысли, которые разбрасывал в виде чувственных намёков между строк.

Сорок писем.

Они и сейчас хранятся в его столе, перевязанные ленточкой, как бесценные реликвии, которые невозможно утерять, или уничтожить.

Что с того, что в последнем письме она призналась в том, что больше его не любит!

Для того чтобы написать такие строки возможны любые сторонние причины, даже немыслимые.

Артур писать не прекратил.

Отправлял и отправлял любовные весточки, взывая и надеясь.

Однако через некоторое время половина конвертов вернулась по неизвестной причине.

Куда Инна могла деться! Заграницу на такое короткое время не посылают.

Ещё через месяц от Инны пришло письмо, последнее, в котором всё объяснялось.

Смеховы действительно переехали.

В другой гарнизон.

Но причина исчезновения Инны была иной. Девушка впервые в жизни влюбилась всерьёз, точнее, позволила себе стать женщиной.

Скорее всего, она просто была глупа и неосторожна в интимном общении с новым другом.

Тем не менее, в её чреве поселилась новая жизнь. Вот чего так боялись её родители.

Как и почему могло такое произойти! Ведь им было так хорошо вместе.

Не зря её мама переживала. Только он вовсе не причём.

Артур страдал.

Долго переживал крушение любви, невыносимо долго.

Казалось, это конец всему.

Стоит ли дальше жить?

Если бы он только знал, что  видел и целовал Инну в последний раз, ни за что бы тогда не остановился.

Всё-таки любовь – загадка, которую никому не удастся раскрыть полностью.

Он и сейчас, глядя с симпатией и интересом на совсем другую, по-иному привлекательную одноклассницу, помнил каждое счастливое мгновенье, прожитое тогда, пытаясь так или иначе оправдать Инночку.

Однако прошлое невозможно вернуть, переиначить, повторить.

Нужно продолжать жить здесь и сейчас, что он и пытался делать.

Конечно, опухоль первой любви не спала окончательно, не рассосалась.

Вытравить до последней капли её соки, ставшие частью кровеносной системы, невозможно.

Иногда Артуру приходило в голову суждение, что всю суть любви можно выразить одним единственным лингвистическим шедевром, подобного которому ни в одном другом языке просто не может быть.

Звучит эта фраза непритязательно просто и в то же время до ужаса противоречиво – да нет, наверное.

О любви мы знаем лишь одно – она действительно существует. Вот только где живёт и почему внезапно заканчивается, человеку знать не дано.

Наверно, Танечка появилась в его жизни не просто так.

Артур устал от долгого изнуряющего одиночества.

Мужская компания больше его не устраивала.

Природа настойчиво требовала любви.

Танечка была разительно похожа на Инночку.

Или ему так только казалось?

Нет, эта девочка совсем другая. Просто мозг искажает действительность в угоду его сентиментальным переживаниям.

У Танечки сложный, довольно противоречивый характер. Её пытливый мозг и невероятная память работали подобно калькулятору, моментально вычисляя последствия каждого действия до копеечки.

Она чересчур практична, потому не спешила завязывать отношения.

Наверно это и задело Артура за живое.

С Инной всё было просто, кроме тех, самых первых минут близости.

Татьяна же вела себя так, что к ней с разговором о любви и дружбе невозможно было подступишься.

Но это совсем неважно. Ведь он ей определённо нравится.

А она ему так очень-очень-очень.

Танечка улыбалась, позволяла иногда за собой галантно ухаживать – вот что существенно.

У Артур теперь снова была девушка, которую он мог с гордостью назвать своей.

Все довольны.

Никто из одноклассников не смотрел на него с явным неодобрением. Повзрослели все разом.

Собственно, он и познакомился по большей части для того, чтобы лишить общественность возможности перемывать себе косточки за инаковость.

Лишь потом Артур сумел заметить всё это: глубокие, как озёра, глаза, светлые кудрявые волосы, густые брови, стройные ноги, пушистые ресницы, соблазнительно высокую грудь.

И изумительной формы губы.

Какие у Танечки роскошные, удивительно яркие губы! А ведь она даже не красится.

Неужели любовь может случиться не однажды, не раз!

Танечка появилась в классе внезапно, месяца через два после начала занятий в школе. Её папа, как и у Инны, был офицер.

Долгое время Артур её просто не замечал. Ему не было дела не только до новенькой, которая моментально влилась в коллектив и закрепила свои позиции в качестве активистки, но и до прочих девчонок, среди которых были красивые, умные, и весьма интересные.

Забыть Инночку, первую и единственную любовь, было выше его сил.

С одноклассниками Артур тоже встречался редко. Его раздражали темы разговоров мальчишек, в большинстве о победах на любовном фронте, о вечеринках и спорте.

Мальчишка рос интеллектуалом. В числе его интересов были точные науки и любовь к книгам, которые занимали в их трёхкомнатной квартире чуть не половину территории.

Всё же Артур был частью школьного коллектива, хоть и не инициативной, иногда принимал участие в посиделках, где никого особенно не выделял, являясь по большей части отстранённым зрителем.

Как все мальчишки, юноша брал стакан портвейна, которого ему с лихвой хватало до окончания мероприятия, садился в отдалении, созерцая вечеринку в фоновом режиме, находясь в реальности лишь физически.

Весело скачущие и плавно качающиеся в танце одноклассницы виделись Артуру в единственном обличии, будили неоднозначные воспоминания, одновременно приятные и раздражающие.

На его лице расплывалась глуповато-меланхоличная улыбка, по которой можно было сразу определить, что пребывает парень совершенно в другой реальности.

Утомлённая энергичным танцем, разгорячённая, вспотевшая, Танечка как-то раз подсела к нему, задала несколько ничего не значащих вопросов, на которые Артур даже не обратил внимание.

Его привлёк зыбкий туман едва различимого, смутно знакомого запаха, несколько молекул, в которых померещилось присутствие Инночки.

Именно такие ароматические флюиды источало желанное тело любимой девочки.

Артур встрепенулся, его мысли плавно перетекли в реальность и уже не смогли вернуться обратно.

Он жадно растопырил ноздри, тайком втянул желанные пряные специи, наполняющие пространство вокруг Танечки, повернулся к ней лицом и застыл в замешательстве, увидев совсем не то, чего ожидал.

Внутри затрепетала каждая клеточка, возвращая в те дни, часы и минуты, когда он пил эти чарующие запахи без меры, наслаждаясь ими постоянно.

Артур еле сдерживал желание пустить слезу, понимая, что на него смотрят.

Танечка вела себя оживлённо, ей было весело.

Она щебетала и щебетала.

Постепенно Артур вник в суть её речи, ответил на пару вопросов. Ему вдруг стало интересно слушать эту взбалмошную девочку, которая вывела его из хрупкого равновесия.

Юноша стал посещать посиделки и сборища, где непременно бывала Танечка. Они мило беседовали. Их разговоры были девственно чисты, ничего откровенно интимного в себе не таили. В них не было даже тени чувственности или намёка на близкие отношения.

Внешне это выглядело именно так.

На самом деле они друг другу понравились, намеренно искали общения, постепенно, но последовательно наводили мосты, незаметно, робко.

Спустя непродолжительный срок даже со стороны была видна взаимная зависимость, основанная на дружбе.

Их отношения по большей части были бесполыми. В них пока не было потребности прикасаться, исследовать тела на близком расстоянии.

Если бы не запахи, которые всё же разогревали кровь, выжимая из неё пузырьки вожделения, достаточные для того, чтобы возбудить волны фантазии.

Артур много и часто думал о подружке, но совсем не в любовном ключе. Коварство противоположного пола он уже познал, поэтому повторять пройденное не было никакого желания.

Другое дело – взять реванш, доделать то, чего не позволила некогда юношеская застенчивость вкусить с Инночкой – цинично и бесстрастно залезть к Танечке, добродетельной, не целованной, воспитанной девочке, под юбку.

Непознанные тайны женского естества будили в нём неясные, но вполне определённо направленные желания. Впрочем, воплощать похотливое стремление в жизнь Артур явно не собирался, только грезил.

На одном из дней рождения они сидели рядом. Друзья подшутили над ним, налив в стакан вместо лимонада подкрашенную сиропом водку.

Последствия не заставили себя ждать. Артура здорово развезло.

Танюшка отругала шутников-хулиганов и принялась хлопотать. По-женски настойчиво заставляла Артура закусывать, помогла умыться, расчесала. Потом надевала на парня верхнюю одежду, обувь, что было совсем непросто.

Юноша был, словно тряпочный: шатался, глупо улыбаясь, ноги его то и дело подгибались в коленях, безвольные руки висели плетьми.

Танечка нахлобучила на него шапку, накинула не застёгнутое пальто, и повела на свежий воздух.

Она заботилась о нём. Это было приятно.

Артур очень сильно опьянел. Показываться в таком виде родителям ученику десятого класса выглядело катастрофой. Танечка поволокла друга длинной дорогой, через парковую зону, поддерживая, поднимая время от времени с мёрзлой земли.

Окончательно протрезветь всё же не удалось, но в конце прогулки Артур довольно основательно и твёрдо стоял на ногах.

Обычный для мальчика и девочки ритуал провожания пришлось нарушить. Танечка довела Артура до дома.

На их лица в полной тишине падал пушистый снег, свет от фонарей танцевал и подпрыгивал, усиливая романтическое впечатление от засыпающего города. Артур вдруг почувствовал себя счастливым.

Мальчик впервые заглянул в глаза Танечки. В них весело плясали огоньки, отражающиеся от горящих окон, от переливающейся где-то далеко яркой иллюминации.

Что именно заставило Артура сделать шажок навстречу и впиться в чувствительные, до жути соблазнительные губы девушки: неконтролируемое желание почувствовать влажное тепло сладкого поцелуя или благодарность за заботу, юноша сам не знал.

Артур притянул её лицо и коснулся раскрасневшегося на морозе цветка губ, получив подобие ожога, только очень-очень приятного.

Танечка закрыла глаза и перестала дышать, но не отстранилась, не вырвалась, как он ожидал.

Артур был удивлён. В него вместе со сладкими соками поцелуя вливалась щекочущая нервы энергия, заставляющая почувствовать желание.

Он ведь считал себя однолюбом, готовился провести остаток дней в полном одиночестве, грустя и вспоминая единственную любовь, которая завяла, так и не успев окончательно раскрыться.

Ощущения от поцелуя были совсем иными. Не было того, прежнего головокружения, запомнившегося от прикосновения к губам Инночки, чехарды сердечных ритмов и спёртого дыхания, зато обволакивала неожиданно трепетная нежность, заставляла исследовать недра сочных, сахарно-спелых уст.

Танечка не пыталась наполнить лёгкие кислородом, пока Артур не понял, что она задыхается.

Юноша разлепил губы, расцепил объятия, несколько отстранился, чтобы лучше разглядеть ту, которая вдохнула в него новую жизнь.

Даже в темноте было видно, что девушка бледная, как полотно девственной простыни.

Танечка с закрытыми глазами медленно оседала на снег, видно потеряла сознание. Артур подхватил её, лёгкую, как пушинка. Нигде по близости не было скамеек. Пришлось усадить подругу в ближайший сугроб.

Теперь юноша реанимировал девушку, пытаясь вернуть её в сознание поцелуями. Пришлось расстегнуть пальто, блузку. Он начал растирать Танечке грудь, нечаянно дотронулся до нежной кожи одного из упругих полушарий, не удержался, запустил ладонь вглубь бюстгальтера, где нащупал вишенку соска.

В голове заурчало, сердце в долю секунды набрало запредельные обороты. Ему стало неловко, стыдно, однако очень хотелось повторить чувственный манёвр.

Артур сдержался, начал лихорадочно застёгивать кофточку. Танюша пристально, практически в упор, смотрела ему в глаза.

Её взор медленно заволакивали слёзы.

Дальнейшее происходило безмолвно.

Артур помог Танечке подняться, отряхнул, застегнул пальто. Захотелось немедленно проверить, что подружка думает по поводу случившегося происшествия.

Он протянул руки к её лицу, раскрыл готовые к поцелую губы. Танечка мягко, с каменной мимикой на лице, отстранила его, повернулась и медленно пошла прочь.

Артур догнал, пытался заглянуть в глаза. Теперь ему не была безразлична эта милая девочка. Вирус необъяснимо прекрасного чувства уже проник вглубь воспалённого эмоциями любви мозга.

Реакции от Танечки не последовало. Она шла с опущенными плечами, едва передвигала ноги.

Так они и расстались, не прощаясь.

Артур долго ходил под окнами её квартиры, заглядывая в то, где обитала она, надеялся, что Танечка выглянет, приветственно помашет рукой. Для него это стало бы индульгенцией, отпущением невольного греха.

Увы. В Танюшином окне так и не загорелся свет, не шелохнулась занавеска.

Уснуть в эту ночь Артур так и не смог. Вдобавок вернулось опьянение, иссушающее вместе с сердцем весь организм.

Он валялся поверх покрывала прямо в одежде, то и дело подходил к окну, направляя взор в ту сторону, где жила Таня.

Мысли и чувства путались, разрывая в клочья то, что ещё не успело начаться.

Как же глупо он поступил. Дело не в том, что девочка недотрога. Нельзя было прикасаться к интимным тайнам, без её на то согласия, украдкой, как вор.

Артур переживал, рисуя неприятные перспективы дружбы, нечаянно перескочившей на иной, телесный, удивительно чувственный интимный уровень.

Он корил себя за несдержанность. В нём только начала разгораться искорка надежды и вот, всё испорчено собственными руками.

Артур подошёл к заветному подъезду задолго до того, как девочка вышла, вытоптал на снегу её имя, потом отломил ветку, зачистил наивное мальчишество.

Его бил озноб. Неуверенность и слабость росли по мере продвижения времени.

Юноша страдал. Теперь по Танюшке.

Девочка вышла с оживлённым выражением на лице, сразу заметила друга, энергично помахала ему рукой, даже подставила для поцелуя щёку.

Артур был по-настоящему счастлив – его простили.

Теперь он сидел, забыв про урок, про всё прочее, жадно прикасался к Танечке взглядом с чувством странного обожания.

Зрение юноши обострилось до предела. Ему были видны прозрачные в неожиданно выглянувших солнечных лучах, падающих на её голову, ушки, нежный пушок на щеке, непокорно свалившийся на сторону локон.

Захотелось зарыться в нежное ухо холодным носом, взять в рот чувствительную мочку, провести губами по шее, почувствовать, как в девочке растёт возбуждение.

Артур явственно ощущал Танечкин запах, воспроизвёл в памяти вкус поцелуя, упругость соска, к которому так неловко прикоснулся.

Ему было неудобно и стыдно дотрагиваться до него, но поступить иначе юноша не мог.

Очнулся юный влюблённый оттого, что весь класс над ним потешался.

Ирина Леонидовна звала к доске, а он ничего не слышал.

Кто-то из подростков скатал шарик из промокашки, ловко метнул, попал ему в нос.

Артур совсем не обиделся. Мальчишки, что с них возьмёшь!

На автомате, не вникая в суть, юноша ответил на все вопросы, не отрывая взгляд от Танюшиных волшебных глаз.

– Ты что, – спросила девочка на перемене, – влюбился что ли, – и испугалась собственного вопроса, уткнулась в носок туфельки, рисующей на линолиуме зигзаги.

Артур не нашёл, что ответить, только взял Танечку за руки, не обращая ни на кого внимание.

Ученики оглядывались, шептались. Ему на это было плевать.

С этого дня друзья стали встречаться чаще, но вольностей больше не допускали.

Это опять была искренняя, в какой-то мере наивная дружба. Во всяком случае, они пытались представить себе и окружающим именно такой сценарий развития отношений.

На очередной вечеринке Танечка сама пригласила Артура на танец.

Отбросив стеснительность, она прижалась к другу, зажатому как деревянный Буратино, трепещущим от приятных ощущений телом, и сделала то, о чём мечтал тогда в классе он сам – засунула холодный нос ему в ухо.

Танцевать почему-то не хотелось. Было желание уединиться, поговорить, заглянуть друг другу в глаза.

На Танюше было невесомое, очень скользкое на ощупь шёлковое платье лазурного цвета. Под ним прощупывалась тонюсенькая комбинация и упругое тело.

Артур, бесстыдно изучая руками долину холмов и ущелий, чувствовал каждый бугорок на теле подружки, нечаянно обнаружил застёжку от бюстгальтера, чувствовал руками резинку от трусиков, восставшие радостно соски, продырявливающие лёгкую полупрозрачную ткань.

Танюшка не препятствовала откровенной бесцеремонности, напротив, показывала, напрягая и расслабляя мышцы, в какой пункте пикантного путешествия ощущения сильнее и ярче.

Податливое тело трепетало в чувствительных как никогда прежде руках Артура, требуя продолжения.

Греховный, оглушительно возбуждающий запах девочки, сводил с ума, вызывая непередаваемые словами эмоции, наполняющие всё его существо непомерной радостью.

Танюша пригласила Артура и на следующий танец, но юного влюблённого так интенсивно трясло, что он упустил момент, позволил более шустрому однокласснику увести её танцевать.

Юноша сидел и переживал по этому поводу, кляня себя за нерешительность.

Что с ним происходит! Ведь всё это в его жизни уже было однажды. Почему те же действия настолько мощно смущают, и притягивают одновременно?

Артур сидел расстроенный, одинокий, покинутый, несчастный, ревностно наблюдая, как соперник нагло поглаживает Танечкину попу.

Девочка раз за разом скидывала дерзкую Серёжкину руку, он снова нетерпеливо обводил ладонью контур её спины, сжимал осиную талию, пытался провести по бедру выше среза подола.

Артур вскочил, негодуя, не зная, как поступить, чего предпринять. Ведь это, как бы, не совсем его девушка, они лишь друзья.

В отчаянии юноша налил в рюмку коньяк, махнул, как это делают в кино лихие парни.

Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть навсегда.

Танюша неожиданно резко остановилась, что-то негромко сказала партнёру по танцу, отвесила Серёге звонкую оплеуху и пошла в раздевалку.

Потом, уже одевшись, вернулась, подошла к Артуру, – ты со мной, или остаёшься?

Ребята долго бесцельно бродили, разговаривали оживлённо совсем ни о чём, радуясь, тем не менее, общению, при этом держались за руки.

Было предчувствие начала чего-то большого, сильного, властного, однако, ни он, ни она, не нарушили девственную дистанцию, памятуя о первом неудачном опыте, пока не пришло время расставаться.

Целовались самозабвенно, обмирая от нахлынувших неожиданно чувств, в порыве небывалой страсти, не в силах оборвать физическое и душевное слияние.

Это было начало совсем иной зависимости.

Танюша взяла себя в руки, вернулась в реальность из страны грёз раньше Артура, хотя для неё эта интрига была первичным, неведомым прежде опытом.

В дальнейшем она по большей части избегала чувствительного физического контакта, потому, что боялась последствий, о которых каждая любящая мать неустанно предупреждает девочек.

Воспитание и родители требовали от неё прежде любви получить образование, способное определить вектор развития судьбы, тогда как чувственные мотивы способны на начальном этапе лишь разрушить стройное здание, построенное для её же блага.

Танюшка не имела желания ослушаться, хотя её захлестнула эмоциональная волна куда более впечатляющая и головокружительная, чем Артура, поскольку контролировалась она нетронутой девственностью.

Друзья проводили вместе массу времени, структурируя его прогулками, посещениями фильмов, привычными посиделками в кругу одноклассников и друзей.

Поцелуи случались, но настолько скромные, мимолётные, что их можно было считать погрешностью, а не правилом.

Оба изо всех сил контролировали своё поведение, не допуская чрезмерных вольностей.

Танюша была вхожа в семью Артура в качестве официальной подруги, но без статуса любимой девушки. Она мило беседовала с его родителями, которым давала понять, что их отношения предельно целомудренны.

Девочка запросто помогала маме Артура, спрашивала советы у его папы.

Родители удивлялись скромному благоразумию, осторожной деликатности такой необычной дружбы. Оба считали, что в возрасте постижения любви это довольно странно, вспоминали свои первые влюблённости, эмоционально переживали вновь те волшебные до нереальности чувства.

Артур смотрел на девочку любя, соглашаясь с любыми её требованиями и правилами, но считая желанной и вполне законной добычей, осторожность которой нужно деликатно усыпить.

Спелая девственность манила сладостью возможных соблазнов, порой очень нескромных.

Ночью, когда тишина и темень накрывали землю и всё на ней происходящее, Артур предавался фантазиям, в которых Танюша играла иную роль.

Юноша страстно целовал, смело проникал под запретные флажки, трепетно трогал те интимные участки тела, которые до сих пор были ему неведомы, поскольку надёжно скрыты под слоем нарядов.

Постепенно юноша научился тайком, виртуально раздевать Танюшку где угодно, даже на уроках. Это было мучительное, до хруста в костях, но настолько затягивающее занятие, что отказаться от него Артур не мог даже при родителях.

Сдерживать себя становилось всё сложнее. Природа на этот случай предусмотрела обходные пути, наполнила маршруты возможного отступления и прочих пораженческих манёвров настолько соблазнительными, обманчиво-целомудренными приманками, что избежать попадания в капкан интимного сближения невозможно в принципе.

Как-то раз, ближе к весне, друзья решили посмотреть вместе новый фильм по телевизору. Уроки к этому часу были выучены.

Немного подурачились, как это обычно бывает у друзей одного пола, слегка вспотели. Затем Танюша увлеклась происходящим на экране, прислонилась к Артуру, забравшись с ногами на диван, уютно устроила голову у друга подмышкой.

Юноше, вдыхающему так близко концентрированный аромат женственности, где воедино сливались послевкусие пряных духов с разгорячёнными ароматными специями непорочного тела, чувствующему упругость желанной плоти, живые вибрации первозданных интимных энергий, невозможно было избежать мятежного гормонального бунта.

Воспалённая чувственность мгновенно вычислила способы незаметного, будто бы случайного соблазнения, нетерпеливо подталкивала к немедленным действиям.

Артур освободил руку, которой Танюша так уютно накрылась, незаметно передвинул ладонь на область талии.

Девушка невольно напряглась, но продолжала внимательно следить за драматическим сюжетом на экране.

Юношу уже всерьёз била любовная лихорадка. Осторожно, миллиметровыми шажками, он придвигался к Танюше.

Её лицо уже было совсем рядом.

Ещё сантиметр, юноша явственно почувствовал тепло нежной щеки, слегка прижался к ней. Девочка пошевелилась, устраиваясь комфортнее, изящно выгнула спинку, имитируя плавные кошачьи движения.

Артур осторожно, едва касаясь, провёл губами по чувствительной шее.

Танечка поёжилась.

Дальше ему в рот попала мочка уха. Юноша на этот раз не спешил, согласуя движения с реакцией подруги, которая слегка напряглась, но позволила эти безобидные с виду ласки.

Она не предполагала или намеренно игнорировала тот факт, что химическая кухня организма уже была запущена, вопреки её желаниям и мыслям.

Артур медленно массировал губами чувствительные зоны. Таня внешне не предавала этому значение, однако её тело начало невольно отвечать взаимностью на нежные прикосновения, подсказывая мельчайшими движениями мышц желательную траекторию ласковых движений.

Девочка всё еще смотрела на экран, но эмоции и мысли были сосредоточены на вкрадчивых, до жути приятных действиях Артура.

Вскоре он получил лицензию на продолжение, хотя Танюшка укоризненно посмотрела ему в глаза, раскрыв между тем и облизнув набухающие, наливающиеся спелостью красок губы, готовые к вторжению.

Артур развернул девочку к себе, покрыл поцелуями глаза, нос, щёки, наконец, запечатал соблазнительную пунцовую расщелину жадными губами, проник языком в таинственные глубины лакомого блюда.

Танюша притихла, дрожа всем телом, оцепенела, закрыла глаза. Их горячие языки встретились, сплелись, ощутили взаимное желание.

Поцелуй длился бесконечно долго. За это время успел закончиться фильм, за окнами накрыли землю сгущающиеся сумерки, рука Артура проникла в запретную зону в области бикини, сладко сжимая вожделённый сосок.

Танюша неожиданно встрепенулась, вскочила. Ещё несколько минут и могут прийти с работы родители Артура.

Девочка принялась оправляться, прихорашиваться, для чего понадобилось зеркало.

Лицо её горело огнём, губы воспалились.

Повязав волосы резинкой, Танюша умылась, долго полоскала лицо холодной водой. Опухоль и краснота не спадали.

Девочка заметалась по комнате, подскочила к окну.

– Там твоя мама. Что она подумает, что скажет! Мне что, совсем не приходить к тебе в гости?

Танюша схватила пальто, шапку, впрыгнула в сапоги.

– Открой же скорее! Обожду, пока она зайдёт, этажом выше. Я ведь тебе доверяла.

В голове у Артура гудело.

Опять. Он снова поторопился реализовать нескромную мечту, не считаясь с реальными обстоятельствами. С Танюшкой, видно, так нельзя, – но ведь она не оттолкнула, практически была соучастницей. Почему же виноват только я!

На этот раз обошлось. Мало того, наркотическое действие гормонов Танюшку тоже лишило покоя и сна.

Любовь, по всей видимости, острое инфекционное заболевание, передающееся воздушно-капельным путём. Вирус чувственных желаний уже проник и в её юный организм, начал там размножаться, изменяя под себя внутреннюю среду.

В следующий раз девочка была податливее, временами начинала брать инициативу на себя. Видно было, что наслаждение она получает настолько сильное, что отказаться от него уже не способна.

Артур бессовестно пользовался неопытностью подруги, продвигаясь в похотливых фантазиях медленно, но верно.

Девочку уже не шокировали поглаживания, прикосновения губ к груди и соскам.

Юноша забирался с головой под её просторную кофту, которую, скорее всего, Танюша и надевала специально для подобной цели, путешествовал губами и пальцами по мягкому животику, залезал языком в ямочку пупочка, забирался всё выше и выше, пока в руках его не оказывались спелые округлости.

Тогда начинался соблазнительной притягательности пир порочного бесстыдства.

Артур мял упругие мячики, облизывал соски, втягивая их в рот.

Танюша выгибалась, стонала, зажимала руками голову друга, испуская при этом дивное душистое благоухание, пьянящее, заставляющее набухать всё, куда поступает мощными толчками кровь.

С каждым разом ласки становились откровеннее. Дыхание похоти стало преследовать девочку так же мощно, как и его.

Артур сознательно, целенаправленно подводил подругу к самому краю, заставлял теперь не позволять опасных ласк, а требовать их.

Ещё немного, думал он, и девочка сдастся, сама попросит той степени продолжения, за которой только полное слияние.

 Не железная же она. Не может быть, что у женщин механизм страсти работает иначе. Должна, обязательно должна Танюша испытывать нечто подобное.

Артур терпеливо ждал, хотя эмоции переполняли, вызывая ярость и агрессию.

Юноша почти не ел, плохо спал. Мысли его были сосредоточены в одной единственной точке, в сочной и спелой ране, спрятавшейся у подруги меж сладких бёдер.

По ночам почти каждый день наступала спонтанная разрядка, когда его плоть пульсировала, фонтанируя липким секретом, который предназначен совсем не для этого.

Артур мысленно находился с объектом страсти, вёл с ней диалоги, спорил.

Он никак не мог понять, что теперь, когда они испробовали огромный ассортимент возбуждающих, порочных действий, когда до последнего шага оставались считанные сантиметры, удерживает подругу от того, что неизбежно должно произойти.

Артур клялся сам себе, что будет предельно осторожен, внимателен и нежен, телепатически посылая эти клятвы своей девочке.

Последнее время он называл её исключительно так.

Танюша теперь сама искала его общества, расчетливо и изобретательно находила способы остаться наедине. Её явно увлёк процесс, оказавшийся настолько вкусным, что отказаться от него было невозможно.

В один из праздничных дней, когда родители Тани на несколько дней уехали в какой-то пансионат выходного дня, после довольно весёлой, почти взрослой вечеринки, где почти все друзья разбились на парочки, чёрти что вытворяли по углам и закоулкам, возбуждённая девочка позвала Артура к себе домой.

Юноша ликовал, предвкушая вкусный финал любовных притязаний. Сколько раз уже Артур представлял себе, как обездвижив подругу, нежно целуя, медленно снимет с неё трусики, одним движение раздвинет белоснежные бёдра и…

События с самого начала пошли не так. Танюша была зажата, молчалива, напугана неизвестностью.

Невербальные признаки кричали о том, что она отчаянно защищается. Руки и ноги её были скрещены, губы яростно сжаты, лицо стало неподвижным, каменным.

Артур недоумевал. Ведь она сама позвала, значит, готовилась к решающим действиям. Так в чём дело!

Танюша отказалась целоваться, принялась хлопотать на кухне. К себе ближе полутора шагов не подпускала.

Дальше происходило немыслимое, странное.

Артур был распалён, буквально расплавлен желанием. Желанная цель благоухала невдалеке от него ароматом интимной страсти. Оставалось лишь сломить цепляющуюся за мешающую уже целомудренность волю и взять, не взирая ни на какие обстоятельства, то, что по праву принадлежит ему.

– Поцелуй меня, любимая, – взмолился юный любовник.

Бледная как мел, Танюшка нехотя раскрыла губы, позволила запечатать рот поцелуем, не отвечая при этом привычной взаимностью.

Артур намеренно нежно, вспоминая самые чувствительные точки, прикосновение к которым позволяло вить из подруги верёвки, возбуждал девочку всеми доступными средствами, предвкушая скорый финал.

Безрезультатно.

Её чувственность спряталась и молчала.

Юноша еле сдерживал себя, временами впадал в ярость, но всё ещё контролировал сознание. Однако, изощрённый ум, точнее глубинное сознание, подчинённое малюсенькому тельцу примитивного рептильного мозга, уже вело свою игру, не желая мириться с временной неудачей.

Артур отвлёк внимание девочки, выбирая момент и удобную позицию, чтобы воплотить в реальность мечту, реализация которой была близка и ощутима, как никогда прежде.

Юноша загнал жертву в угол, придвинул её ноги к самому дивану, не давая возможности вырваться, ведь он тяжелее и сильнее, затем сгрёб юбки, повалил навзничь, пропихнул между ног колено, запустив пятерню между бёдер.

Танюшка яростно, молча, брыкалась, пытаясь сделать Артуру больно, чтобы предотвратить неизбежный финал.

Он терпел.

Трусики девочки разлетелись от одного яростного движения, обнажив желанный треугольный островок, палец моментально проник в алую щель, оказавшуюся удивительно влажной и скользкой.

Любовники яростно боролись, или делали вид, что это именно так.

Артур рассчитывал на обезоруживающее действие гормонов, которые, казалось бы, должны были обездвижить подругу, сделать её не врагом, а союзником. Даром что ли они так долго и основательно тренировались?

Должен, обязательно должен наступить перелом.

Юноша не мог понять, отчего она так яростно сопротивляется. Неужели совсем ничего не чувствует!

Он же любит её, это так очевидно. Какие бы последствия после акта совокупления не последовали, Артур всё предусмотрел.

Он готов на создание семьи, на что угодно.

Один раз юноша уже проявил мягкотелость, еле выбрался из того липкого состояния. На этот раз нужно настоять на своём. Сама же потом будет радоваться.

На самом деле мыслей у него было намного меньше, чем эмоций и чувств. Древнейший инстинкт набирал обороты, подчиняя разум единственной страсти, которая сейчас руководила его действиями.

Артур терпеливо добивался своего. Второй палец последовал во влажную щель вслед за первым. Он ждал, когда кровь девочки наполнится гормонами, которые сделают всё, что необходимо в таких ситуациях. Об этом он читал не раз и не два.

Однако, ситуация не менялась в лучшую сторону.

Когда третий палец проник в разгорячённое, наполненное тягучей слизью лоно, Танюша укусила Артура за губу, вонзив острые зубы, пыталась оторвать её часть.

Девочке удалось вырваться. Она схватила стул, выставив его перед собой щитом, и кричала, кричала.

Далее последовала продолжительная истерика.

Подруга обвиняла юношу во всех смертных грехах, не позволяя приблизиться и успокоить.

Вся его решимость, как удар молнии, ушла в никуда, но оставила на теле заметный разрушительный след, и запах гибели близких отношений.

Артур пытался оправдаться, взывал к здравому смыслу, говорил о любви, о современных семейных отношениях, о тенденциях молодёжного эротизма, о любви и преданности.

Тщетно. Аргументы не имели смысла. Танюша их не слышала.

Она называла Артура безмозглым животным, все мысли которого сосредоточены на сексе.

Что он мог возразить? Подруга была права. Секс имел для юноши определённое, довольно значительное значение. Он считал физическую часть любви достаточно важной.

До самых экзаменов Танюша избегала его общества, старательно прячась в девичьих кампаниях. Затем поехала поступать в Ленинградский Университет.

Самое странное, что она позвонила перед отъездом, пригласила на проводы, где танцевала со всеми подряд одноклассниками, кроме Артура.

Ему показалось, что это была месть.

Несмотря на это, Артур предпринял ещё одну атаку: отозвал девочку в сторону и несколько раз повторил, что любит, что готов ждать сколько угодно.

Танюша загадочно улыбнулась, увернулась от объятий и убежала к гостям.

Спасибо тебе, Лёлька!

удивляясь неистовой страсти двуногих растений,

что пришли в этот лес – и расстаться почти не смогли.

Ты, забудешь, любимый. И только останутся тени.

Две счастливые тени – у самого края земли.

Наталья Крофтс

Удивительный был год, неповторимый на сюрпризы и подарки.

Я воспринимал происходящие одно за другим замечательные события как праздник, ассоциируя их почему-то с началом взрослой жизни.

Какая глупость – считать, что семнадцать лет, это начало самостоятельности. Хотя, в деталях моя жизнь значительно изменилась.

На школьном выпускном балу я впервые танцевал с девушкой, голова которой покоилась на моём плече. Это была прехорошенькая смуглая глазастая малышка с каштановыми волосами, Верочка Сметанина, в сторону которой я целый год даже глядеть стеснялся, настолько сильно она меня смущала.

Руки мои едва дотрагивались до её крошечной талии, но этого прикосновения было достаточно, чтобы свести с ума.

Пунцовые щёки и дрожь в мышцах были свидетелями тому, что я чувствовал. Это было не просто чудо – колдовство, магия.

Музыка закончилась, а мы всё топтались, не в силах разорвать магнетизм единения.

Возможно, это были лишь мои ощущения, не знаю.

Верочка щекотала мою щёку и ухо кудряшками, отчего по всему телу разливалась блаженная истома и сладостный трепет.

Мы молчали.

Я был беспредельно счастлив.

Кажется, это был самый короткий вечер в моей жизни.

Проводить Верочку мне не удалось – за ней к полуночи пришёл папа. Он смерил меня странным взглядом, взял девушку за руку и увёл.

Больше мы с ней не виделись. Видимо линия её судьбы была заранее распланирована строгим родителем на годы вперёд.

Верочкин взгляд, сладостное ощущение причастности к тайне, волшебная сила, исходящая от прикосновений навсегда отпечатались в моей памяти как начало начал.

Я страдал, писал запоем стихи, неожиданно влюбился в одиночество, страстно желая лишь одного –  встретиться с Верочкой, объясниться.

Я не поехал поступать в институт, хотя до этого момента жил мечтой о профессии биолога и путешественника. Единственный танец с красавицей Верочкой основательно приземлил меня, лишив жизненных сил.

Потом был техникум.

Особенного желания учиться не было, но предметы и практические занятия давались легко. В свободное время я уходил на охоту и рыбалку, старался отвлечься, чтобы не думать о Верочке.

Тогда я уже знал, что никакого продолжения у нас не будет. Верочке было отправлено письмо с тщательно выверенными признаниями, в котором душевное состояние и чаяния были вывернуты наизнанку.

Ответ вызвал у меня шок.

Верочка запретила писать и даже вспоминать, в том числе о выпускном балу и волшебном танце.

Я был молод. Время лечит.

Постепенно из памяти начали стираться оттенки эмоций. Верочка перестала являться в грёзах и снах.

Просто отпустила меня на волю.

Именно тогда появилась Лёля, сероглазая разбитная восьмиклассница. Девочка просто лучилась и искрила энергией.

Мы жили в соседних домах. Нам было по пути: мне в техникум, Лёле в школу.

Полярная зима – это непрерывная ночь.

Как-то утром девочка догнала меня и предложила ходить вместе.

– Мне немножко страшно в темноте. Ничего, если я буду за тебя держаться?

С тех пор мы не расставались. Я провожал непоседу Лёльку до школы, встречал после занятий, иногда сбегая для этого из техникума. Вечером девочка звонила по телефону,  требовала немедленно прийти, потому, что не может в чём-то разобраться или…

Причин для свиданий у неё находилось множество.

Всю дорогу до школы Лёлька держала меня за руку миниатюрной ладошкой без варежки, несмотря на трескучие морозы, и развлекала бесконечными историями.

У моей подружки были изумительные кукольные пальчики, фарфоровая кожа, пушистые ресницы, яркий румянец и пухлые рубиновые губки. А как удивительно она глядела на меня, затягивая с головой в дивный омут выразительных серых глаз в половину лица.

Вскоре я не представлял без Лёли и её очаровательной улыбки не то чтобы жизни – минуты, дня.

Мы проводили вместе столько времени, сколько могли позволить, чтобы не было проблем с учёбой и домашними обязанностями, со многими из которых весело справлялись вместе.

Лёлька любила дразнить меня, намеренно наклоняясь, чтобы обнажить краешек трусиков,  “нечаянно” расстёгивала пару-тройку пуговок на домашнем халатике, задирала платье, показывая невзначай “гадкий прыщик” на внутренней стороне бедра, чем основательно смущала.

Это ничего не значило. Совсем ничего. Во всяком случае, мне так казалось.

Она просто дурачилась.

Мы были знакомы четыре месяца, но всё ещё держали пионерскую дистанцию, запрещая себе даже мимолётные прикосновения.

Правда однажды Лёлька простыла. Я ставил ей горчичники.

У меня горели щёки, дрожали руки.

Линия позвоночника и упругие холмики ягодиц гипнотизировали взгляд, не позволяя сосредоточиться на медицинской процедуре.

Я видел, что находится у Лёльки под мраморной кожей. В голубоватых лабиринтах фантастических рисунков вен пульсировала кровь.

Я дотронулся подушечками пальцев до Лёлькиной лопатки. Она съёжилась, взбрыкнула и покрылась мурашками. Как же мне хотелось дотронуться до них губами.

Хорошо, что подружка не видела выражения моего лица. Наверно в этот миг я был похож на маньяка, готового на всё.

Лёлька плакала, жаловалась на жжение, на то, что болит голова и ломит тело.

Я сидел подле неё, перебирал миниатюрные пальчики, целовал в лоб и волосы, всячески пытался успокоить.

Лёлькин папа пришёл с работы в ту минуту, когда я снимал горчичники.

Не разобравшись, что к чему он сгрёб меня в охапку и вышвырнул из квартиры.

Было обидно.

Больше всего возмущала неопределённость. “Неужели нам не разрешат больше видеться?”

Не знаю, как и что объясняла Лёлька папе, он пришёл ко мне сам.

– Ты это, заходи, если что… я же не знал. Дочка ждёт тебя. У неё нет мамы, а я вечно на работе. Мне показалось, что у вас… ладно, проехали. Меня Пётр Фёдорович зовут.

Наверно это послужило толчком, катализатором чего-то немыслимого для нашего уровня общения.

Мы выскочили из обыденности и улетели в нирвану. Потрясённые первыми невинными шалостями и безумно волнующими открытиями, мы смешали воедино пространство и время, иллюзии и реальность, не поимая, как с этими чудесами поступить.

Время позволяло нам искажать действительность, выходить и улетать за рамки реального, создавать новые миры и измерения.

Я мог ласково сжать её лицо между ладонями, ощутить бархатистость кожи влажными губами, запечатать рот поцелуем, почувствовать сладковатый вкус внутренних соков, вдыхать немыслимо завораживающий аромат дыхания.

Лёлька сама хотела, чтобы я её ласкал и тискал.

Сама!

Целовался я неумело, но это не имело значения. Она тоже ничего не смыслила в интимных ласках.

А ещё Лёлька иногда позволяла залезть головой под кофточку и совершить путешествие в таинственный мир упругих округлостей и напряжённых сосочков, отчего я реально сходил с ума.

Смотреть на сокровища, скрывающиеся в глубине одежд, не было дозволено, но это и не важно. Было достаточно маленьких уступок: манящих, чарующих и немного запретных.

Лёлька доверчиво и трогательно глядела прямо в мои влюблённые зрачки, держала за руки и сияла, словно летняя радуга от избыточного количества счастья, чем приводила меня в неописуемый восторг.

Мы оглушительно молчали, зачастую в абсолютной неподвижности, наполняя сердца и души любовью, вот что было особенно важно.

Лёлька была божественна, прекрасна, можно сказать идеальна.

“Увидеть её нагую и умереть”– вот о чём я постоянно думал, но боялся даже себе в этом признаться.

Понятно, что умирать, когда на тебя свалились миллионы тонн счастья, никому не захочется. Это была романтическая идеализация, мираж, сотканный из бесконечно огромного эстетического наслаждения, эмоциональных бурь, физиологических реакций и эротических переживаний, способствующих превращению нормального человека в сказочно счастливого безумца.

В тот день, в канун Нового года, мы решили испечь торт. Петр Фёдорович был в командировке. Нам никто и ничто не могло помешать быть счастливыми.

Лёлька, как обычно, дурачилась: мазала моё лицо мукой с приторно сладкими  взбитыми сливками, потом медленно всё это облизывала, стараясь засунуть язычок как можно глубже мне в рот.

В какой-то момент процесс вышел из-под контроля. Кто-то из нас или оба мы провалились в иное измерение.

Как долго длилось путешествие по территории иллюзий, определить было невозможно. Очнувшись, мы увидели сплетённые тела, оголённые по пояс.

Набухшие Лёлькины соски, венчающие малюсенькие упругие грудки, смотрели на меня, не мигая, яркими вишенками. Удержаться от соблазна попробовать это лакомство на вкус, было попросту невозможно.

Подобного наслаждения никогда прежде мне испытать не доводилось.

Меня трясло так, словно это была пытка на электрическом стуле.

– Думаешь, теперь можно всё? Нет, Егорушка, слишком хорошо – тоже плохо. Нам нужно остановиться.

– Я и сам так думал. Довольно на сегодня сюрпризов. Разве что…

– Говори!

– Одним глазком… одним пальчиком. Только дотронусь и… клянусь!

– Мы же договорились.

– Да, конечно, я неправ.

Подружка успокоилась и расслабилась. Поцелуи становились горячее и продолжительные, Лёлькины обнажённые соски жгли мою чувствительную грудь, рождая волну внутреннего беспокойства, усиленного желанием реализации невозможного.

Я медленно расстегнул пояс девичьей юбки, виновато посмотрел в её растерянные глаза, медленно украдкой опуская разгорячённую желанием ладонь внутрь запретного предела, словно сапёр, выполняющий опасный долг.

Сопротивления не последовало.

Слово своё я сдержал.

Всего одно прикосновение, но какое. Я чуть не сгорел в огне желания, однако сдержался.

Лёлька стонала, прерывисто дыша, закатывала глаза, с силой прижимала к животу мою голову.

Похоже, мы слишком увлеклись. К такому путешествию ни она, ни я не были готовы.

*****

Не тает снег давно минувших лет,

рыдают отзвучавшие аккорды.

Там всё ещё действителен билет

в страну, которой возрасты покорны.

Наталия Кравченко

Расставаясь, мы с Лёлькой молчали, старательно прятали друг от друга глаза, словно совершили нечто весьма неприличное, скверное.

У подружки был весьма расстроенный вид, у меня тоже испортилось настроение, хотя истинной причины этого понять было невозможно.

Всё ведь было так хорошо, так волшебно прекрасно, так восхитительно сладко.

До желанно-неизведанной тайны оставались секунды времени и расстояние в несколько миллиметров, которые соблазняли дозволенностью и доступностью, но граница сокровенной глубины так и не открылась.

Я чуть было не начал просить прощения, клял себя всеми возможными ругательствами за несдержанность и поспешность.

Лёлька, она же такая … она мне доверилась… а я!!!

Сердце щемили странные предчувствия, однако внутренний собеседник уговорил-таки не торопить события, подождать, пока успокоится и остынет Лёлька.

Ночью, потрясённый остротой ощущений я вновь и вновь эмоционально воспроизводил в памяти интимные переживания тех сладостных минут, мечтал повторить их и одновременно ругал себя за непростительное поведение.

Обошлось!

Лёлькины замечательные глаза излучали счастье, а беззаботно-приподнятое настроение  лучше слов свидетельствовало только о любви.

Утром мы шли по известному маршруту, держась за руки.

“Лёлька, любимая, я тебя обожаю”, – шептал про себя я.

Милая девочка, лучшая из всех, кого я знал, оживлённо чирикала о чём-то непонятно-увлекательном. Я не был способен вникнуть в суть её беспечной болтовни. Значение имели лишь интонация и радость в голосе.

Душа моя вспорхнула на седьмое небо или чуть выше, откуда открывался умопомрачительный вид на долину счастья и блаженствовала.

Моя Лёлька (я даже слегка испугался этой собственнической мысли) вовсе не обиделась, никакой трагедии не произошло, мы опять вместе.

Очень хотелось обсудить случившееся, определиться – чего нельзя, что допустимо и желательно. Разделяет ли Лёлька моё мнение об удивительно ярких восторгах, которые я получил от мимолётной близости?

Но было ещё кое-что: девочке всего шестнадцать лет.

Правда и я несовершеннолетний.

И что с того?

Из уроков жизни необходимо извлекать глубинный смысл здесь и сейчас, делать по возможности правильные выводы, только подсказать как хорошо и правильно некому.

Безрассудный поступок и его последствия понемногу утратили болезненное восприятие. Дальнейшего посягательства на нераскрытые интимные тайны я теперь старательно избегал.

Мало ли в жизни желанного, неизведанного?

Мы так же встречались, так же в поцелуях, объятиях и восторгах от общения проводили время, получая взаимную радость.

Нам было хорошо, даже больше – восхитительно вдвоём.

Не знаю, какие переживания и мысли посещали Лёлькину голову, я уже не мог стать прежним.

Однажды сделанное открытие требовало дальнейшей реализации.

Я запрещал себе думать о том, как поступить, чтобы подружка сама захотела продолжения процесса исследования наших загадочных тел и их соприкосновения.

“Неужели Лёльке не хочется пойти дальше, попробовать новые ощущения, испытать себя, наконец?”

Неведомая сила внутри меня разрывала мозг на мелкие кусочки. Благоразумие и выдержка безуспешно боролись с авантюризмом и темпераментом. Приводимые разумом аргументы с лёгкостью необыкновенной разрушались внутренним голосом, который, казалось, знал куда больше меня.

Конечно, нам и без новых приключений хватало разноцветных, ослепительно солнечных эмоций, превращающих Полярную ночь в летний полдень.

Каждый день приносил нечто более яркое, восхитительное. Мир вокруг таинственным образом сузился до размеров малюсенького островка, который окружал наши тела и души.

Мы никого и ничего не замечали вокруг, ничем не интересовались. Нам ни до кого не было дела.

Состояние беспредельного счастья – это нечто невообразимое, описать его практически невозможно. Подходит разве что слово восторг с десятком восклицательных знаков на конце.

Лёлька день ото дня хорошела, становилась прекраснее, совершеннее. Её формы, несмотря на юный возраст, приобретали плавную округлость, свидетельствующую о стремительном взрослении.

Ни одна девчонка на свете не могла затмить её неоспоримые достоинства, обладателем которых был я, только я и больше никто.

На Лёльку стали заглядываться даже взрослые мужчины.

Возможно, раньше я этого просто не замечал. Теперь интерес посторонних к возлюбленной совсем не радовал. Во мне неожиданно проснулся зародыш собственника.

Упрекнуть её было не в чем и всё же, и всё же…

Не знаю, какие аргументы использовало подсознание, но события вновь понеслись вскачь, заставляя нас с Лёлькой раз за разом становиться откровеннее и бесстыднее.

Порой мы просто сходили с ума от неуёмных фантазий, забывались на время, испытывая непреодолимую жажду открытий, когда инстинкты и физиология становились гораздо сильнее рассудка.

Наши невинные интимные игры приобретали день ото дня всё более острый эротический оттенок.

Мы уже не стеснялись обнажённых тел, не краснели удушливой волной от новизны и сладости нечаянных соприкосновений.

Мы эти ощущения искали, изучали и коллекционировали: с интересом и восторгами подолгу рассматривали подробности анатомии, наслаждались опасными ласками, пробовали друг друга на вкус.

Каждое переживание имеет некие пределы, преодолев которые остановиться невозможно отказаться от продолжения. Любопытство, желание познавать непреодолимо.

Однажды мы основательно расшалились, забыв про осторожность, хотя Лёлька заранее предупреждала, чтобы слишком откровенные интимные намерения выбросил из головы, правда, при этом её шея и грудь налились отчего-то малиновым цветом, а дыхание сбилось, но взгляд и выражение лица не давали сомневаться в серьёзности сказанного.

Я и не спорил. Меня вполне устраивали уже освоенные ласки, энергетика которых возбуждала круче исполнения солнышка на качелях.

Сексуального опыта и потребности в нём я не имел, поскольку неоткрытое и непознанное не имеет обличья, Лёлькин наивный ультиматум не вызывал вопросов.

Всё было предельно ясно, рационально и правильно.

Вот только мысли и действия, когда вы сосредоточены на процессе, а не на стратегии  и тактике игры, непоследовательны, по большей части непредсказуемы и спонтанны.

Прохладно-упругие Лёлькины грудки замечательно помещались в моей ладони, бесстыдно волновали воображение, сладко обжигали вспышками пьяняще-живительных токов, опускающих горячие внутренние импульсы желаний всё ниже.

Наши губы основательно распухли от страстных поцелуев, бессовестно-любопытные языки вероломно манипулировали нашими взаимными чувствами, возбуждая к совершению невообразимо откровенных экспериментов.

Не помню, совсем не помню, как моя ладонь соскользнула под пояс юбки в трусики.

Лёлька напряглась, задрожала, но поощрительно прижалась ко мне всем телом.

Спустя мгновение её ноги слегка разошлись в стороны, дав возможность нащупать рукой потрясающе горячую влагу, ощутив которую я забыл, что необходимо дышать.

Лёлька дрожала всем телом, судорожно напрягала и расслабляла пресс, со стоном выталкивала из лёгких раскалённый воздух, впивалась острыми ноготками в мои окаменевшие мышцы.

В воздухе запахло грозой, знойной полуденной свежестью, сладкими ароматами чёрной смородины и спелых абрикосов, а ещё чем-то терпким, мускусным.

Соображать, что к чему я не хотел и не мог. Что руководило и координировало наши действия, больше не имело значения. Здесь и сейчас я хотел получить всё. Что именно – не важно.

– Сними, – прошептала Лёлька.

Могла бы этого не говорить.

Я трогал её податливое, замершее в предчувствии неожиданной развязки тело языком и пальцами, с интересом рассматривал подробности того, что прежде моя девочка ревниво скрывала.

Ни Лёлька, ни я даже представить не могли, что будет дальше, однако природа  процесс интимного познания отточила до мелочей, намеренно отключая сомнения и чувство опасности, соблазняя участников поединка такими аппетитными приманками, отказаться проглотить которые попросту невозможно.

Обычно моя девочка целовалась с закрытыми глазами. Теперь она сосредоточенно всматривалась, чем я занят, активно одобряя, пассивно содействуя, стимулируя к продолжению запретных, но желанных действий.

Лёлька боялась, но яростно хотела, чтобы это ужасное и желанное одновременно случилось.

Эмоции кипели, переполняли возможные объёмы восприятия. Мы возбуждённо сопели, следуя древнейшим стратегиям природы, неуверенно, но последовательно постигая таинства единения.

Момент, когда мы слились, случился нереально, неправдоподобно, неестественно. Мы просто погрузились в нирвану с закрытыми глазами, позволив телам безвольно дрейфовать в потоках страсти.

Изнемогая от желания и похоти, неумело, наверно слишком поспешно сливались наши измученные бесконечным ожиданием тела  в единое целое, умирая от страха неизвестности и рождаясь вновь оттого, что мир не исчез, а мы не превратились в пену или камень.

Потом наступила тишина.

Нас ещё долго качало на волнах блаженства.

Смертельная усталость и чувство благодарности к Лёльке обездвижили меня.

Это длилось неимоверно долго, целую вечность, хотя стрелка часов продвинулась за это время не более чем на десять минут.

Лёлька теребила губами моё неимоверно чувствительное ухо, нежно ласкала, чем вновь возродила неистребимое эротическое желание.

Нам повезло: несмотря на неопытность, мы избежали неприятных последствий. Родители так и не узнали о наших чересчур близких отношениях.

Мы купались в комфортных потоках любви и счастья до окончания моей девочкой школы. Окружающие люди уверенно считали нас парой, говорили, что мы очень похожи, что просто обязаны и вынуждены быть вместе.

После десятого класса Лёлька уехала учиться.

Я писал подробные письма каждый день, увлечённо сочинял стихи, иногда приезжал к ней на несколько дней в гости.

Жизнь была прекрасна.

Она имела сокровенный смысл, была на долгие годы продумана до мелочей.

Одного я не знал.

Сущего пустяка.

Лёлька влюбилась.

– Как же мы, наша любовь, наши отношения, наши чувства?

– Мне было с тобой хорошо, замечательно… но с Лёшей намного лучше. Прости, Егор! Это сильнее меня.

Мы расстались.

Я выдумывал один за другим счастливые сценарии возрождения чувств: ждал, надеялся, страдал.

Напрасно.

Лёлька вышла замуж за своего лейтенанта, уехала с ним в забытый людьми и богом таёжный гарнизон.

Больше мы никогда не встретились.

И всё же я ей благодарен.

Лёлька не стала скрывать свою любовь, изворачиваться, лгать.

Наверно Лёшка оказался в тот момент ближе, потому, что был рядом.

Я сам виноват.

Любовь никогда нельзя отпускать от себя надолго.

Грань, между былью и небылью

Беременность. Ненужная. Некстати.

– Ведь я одна, и при такой зарплате!

– Ах, девочка!

Но как бы ты любила,

Когда бы мама и тебя убила?

Андрей Олегович

– Мама, мамочка, – Ася, розовощёкая с мороза, вбежала в мамину комнату в слезах. Кинулась было сразу к ней, уже сбросила прямо на пол пальто и шапку, но увидев, как та страдает, остановилась, вытерла тыльной стороной руки следы своего горя.

Виктория Леонидовна вот уже полгода прикована к постели. Сначала у неё было давление, потом заболели почки. Она почти совсем перестала есть.

Теперь мама стала безучастная, постоянно лежит с закрытыми глазами или смотрит в окно на несколько чудом уцелевших на клёне листьев.

– Это ты, девочка моя! Как я рада тебя видеть. Но слёзы… с Колей поссорились?

– Извини, мамочка, наверно я дура. Нет, хуже. С Колькой всё нормально, он меня любит, только…

погоди, мамуля, я руки горячей водой погрею и к тебе. Чаю принести?

– Не торопись, успеем поговорить. Мне вспомнилось, как ты пила чай с малиновым вареньем, когда болела. Только что умирала, а как варенье увидишь, выздоравливала разом. Бежала к столу, хватала самую большую ложку. Сейчас мне даже представить тебя сложно маленькой. Вон какая ладная, пригожая девушка. Ну-ка покрутись, дай полюбуюсь.

Анастасия устыдилась слёз, тех, которые были вначале. Теперь набежали совсем другие.

Девушка принялась хлопотать, принесла чай в большой чашке, розетку с вареньем, подоткнула маме подушку под спину, усадила удобно, принялась прибираться.

По молодости лет она представить не могла последствия необратимых, трагических событий, которые разворачивались на её глазах.

– Не суетись, Асенька, рассказывай, солнышко, что случилось.

– Случилось… да-да, мамочка, случилось, ещё как случилось. Можешь меня поздравить, я беременная. Через два месяца свадьба, экзамены на носу, ты болеешь, а я…

– Коля знает?

– Да он повесится, когда узнает. Последний курс, шутка ли. Нет, мамочка, нельзя мне рожать, никак нельзя.

Виктория Леонидовна побледнела, трясущимися руками отставила чашку, уставилась на трепещущие за окном на ветру кленовые листья, которые вот уже половину зимы не могли поверить, что жизнь бренна.

Вот так заканчивается век всего сущего. Так, так, только так…

По маминому лицу тихо потекли слезинки, она легла, укрылась пледом до самого подбородка и замолкла.

Всю жизнь человек бежит за своим счастьем, а догнать не может. Кажется, вот оно: молодость, здоровье, любовь. Отчего тогда постоянно что-то мешает, ставит подножки, хихикает и свистит вслед?

Как понять неприкаянное состояние в самые радостные моменты, когда жизнь похожа на огненный танец? Почему мы не в силах осознать, что кажущиеся проблемы, почти всегда оборачиваются реальным шансом начать новую жизнь?

Счастье, оно требует сосредоточенности и внимания. Его нужно разглядеть, помочь проявиться. Отчего большую часть жизни мы пребываем в иллюзиях и грёзах, не замечаем самое главное?

Ася посмотрела на бледное мамино лицо, повернулась и на цыпочках попыталась выйти.

– Не уходи, девочка, я не сплю, просто задумалась. Эхо воспоминаний, предчувствие надежд на лучшее. Счастливая ты у меня, только понять этого не хочешь… или не можешь по молодости.

– Смеёшься. А мне не до смеха. Какие же мужики сволочи. Ему-то что…

– Знаешь, я молодость свою вспомнила. Тогда мы совсем не так жили. Поесть и то всласть не могли. Но я не о том. Любовь, она во все времена одинакова. Нахлынет, вывернет наизнанку мозг и душу. Это мы после страдаем, а когда влюбляемся, забываем обо всём на свете. Думаешь, ты одна такая, в ком плод страсти корни пустил?

– Мамочка, милая, ты же понимаешь, что ребёнок в моём положении, это настоящая катастрофа, крушение всего. Ну, рожу, и что! Про образование можно сразу забыть: пелёнки-распашонки. А я ещё молодая. И Колька. Думаешь, я нужна ему буду… такая!

– Какая такая, девочка? Глупенькая моя. Мужчины больше нас переживают, если не могут после себя потомство оставить. Лучше послушай мою историю, тогда решение примешь.

– Мамуль, мне удавиться хочется, а ты со своими рассказами. Да я каждый из них по сто раз слышала. Только не плачь, мне без того тошно.

– Эту историю ты не слышала. Я даже себе её рассказывать боялась. Теперь вот решилась, а у самой мурашки по всему телу. Мне тогда чуть больше было, чем тебе, только жить было негде. Снимала я угол в комнате у родной тётки, Алевтины Ивановны, ты должна её помнить.

– У которой шесть детей было?

– У неё. Бедно жили, голодно. Я училище заканчивала, а тут любовь. Первая. Не представляешь, как меня тогда накрыло. Случилось то, что должно было произойти, когда молодые мужчина и женщина теряют над собой контроль.

У меня уже к тому времени плод зашевелился, ножками сучить начал, когда правду узнала. Недомогание было, но я его на голод списывала, а так, нигде ничего. Может только вес немного прибавила, но и это объяснить можно было: на заводе нас в столовой подкармливали.

Виктория Леонидовна сжалась, закрыла рот ладонями, а глаза, в глазах был ужас.

– Любимый мой тоже учился. Жил в общежитии. Как узнал про беременность, испугался, начал меня во всём винить. Тогда мне небо с овчинку показалось. Что со мной происходило, толком не упомню. Туман в голове. Единственная, кому призналась, была подружка по училищу, Анечка Пухова. Она меня и надоумила аборт делать. Тогда это было незаконно, но сама знаешь, если есть спрос, значит и исполнители найдутся.

– Ну вот, а меня отговариваешь.

– Дослушай, девонька, не перебивай мать. Чувствую, недолго мне осталось небо коптить. Это очень важно. Познакомила меня Анечка с тёткой. Та осмотрела, ощупала, дала указания, как готовиться. Сказала, организует всё так, что никто знать не будет. Время назначила.

Руки и губы у мамы задрожали, голос сел. Казалось, что сейчас мама потеряет сознание.

– Ночью мне кошмары снились, один страшнее другого. Я убегала, меня догоняли, хотели убить. Было страшно. В руках я держала девочку. Представляешь, я её отчётливо видела, как тебя сейчас. Так до утра мы с ней и бегали, хотя точно знали, непонятно откуда, что обречены на смерть. Не представляешь, как у меня сердце сжималось, глядя на неё.

– Успокойся мама. Я уже разговаривала с девчонками. Многие женщины пережили такое. Было и быльём поросло. Понимаю, что больно, страшно, но лучше так, чем навсегда испортить судьбу. Я тебя не осуждаю, и ты не суди. Это моя жизнь, правда?

– Именно так, Асенька, именно так. Только ничего не было. Не пошла я к повитухе-то, не пошла милая. Родила. Тогда и Григорий ко мне вернулся. Молодой был, испугался, но от любви отказаться не сумел. Вот как, Анастасия.

– Григорий, папа… так это я в животике была!

– Кто же ещё, миленькая! Одна ты у меня. Так случилось, что больше мне забеременеть не довелось. Откажись я от тебя, не представляю, что бы со мной было. А ты говоришь, удавиться, судьба. Радоваться нужно. Может, и я выкарабкаюсь, глядя на твоё счастье. Больно уж на Сонечку посмотреть хочется, потискать, в руках подержать.

– Почему на Сонечку, мама?

– Не поверишь, сон я сегодня видела. Тебя и девочку. Я и подумала, раз приснилась, значит, назовём Соня.

– Сознайся, мамка, что придумала всё.

– Побожиться могу. Так всё и было.

Женщины, молодая и старая, сидели, обнявшись, и плакали. Кажется, это были слёзы счастья.

Вместо спеленьких вишенок губ…

Всё, что ещё неведомо – сядь, отведай

Всё, что с земли не видно – исследуй над.

Это твоя последняя юность в конкретно этой

Непростой системе координат. 

Вера Полозкова

Ухаживал Лёнька, не сказать чтобы красиво – необычно, не как все другие мальчишки.

Мудрствовал, философию разводил о мирах, вселенных и духовных ценностях, декламировал строчки из стихов, которых знал множество, постоянно интересовался семьёй, подругами, школой.

У Леночки и прежде кавалеры были, она девочка симпатичная, общительная.

Кавалеры в кино приглашали, на танцы, цветы дарили, конфеты, только те мальчики больше собой были заняты.

Подарят на первом свидании цветочный веник весом в килограмм, умиляясь благородством и щедростью, исполнят некий первобытный ритуал демонстрации симпатии, и считают, что дело сделано, дальше можно общаться без романтики.

Возьмёт такой воздыхатель под ручку, и гулять, а ты с этим грузом как хочешь: изображать должна благодарность, смотреть на него оленьими глазами, чувственно и нежно засовывать напудренный носик в ароматное чрево букета, вдыхать как можно более искренне, изображая позитивную перемену в настроении и небывалый восторг.

Мальчишка же с любовью к тебе, как не ответить взаимностью?

Нет, чтобы самому букет понести – подарил и забыл.

Задача у таких ухажёров – показать себя любимого: вот, мол, какой я молодец – не поскупился, потому, что люблю. А что такое любовь и с чем её едят, не понимают.

Мальчишки, одним словом. Для них свидание с девочкой – забава, развлечение, повод для хвастовства перед друзьями.

Лёнька цветы тоже дарил, но потом забирал обратно, говоря, что это всего лишь знак уважения, не больше того, и гулять с ним, если действительно предполагаем этим заняться, очень неудобно, особенно сейчас, в апреле, когда сыро и руки мёрзнут.

Он передаривал букет без сожаления проходящей мимо любой женщине или девушке, не забыв сказать, что букет счастливый, гарантированно приносит удачу, чем вызывал у случайной прохожей счастливую улыбку и хорошее настроение.

У него была странная манера из любой простой вещи делать некие романтические символы и талисманы.

– Считай, мы с тобой зарядили букет позитивным настроением, передали свой оптимизм и общую жизнерадостность эстафетой. Честно-честно. Вот увидишь – это состояние к нам ещё сегодня удачей вернётся.

А цветок я тебе позже подарю. Особенный. Высушишь его и в любимую книжку положишь на долгую память. Мы ведь быстро обо всём забываем, а если у тебя талисман есть, который способен вызвать через определённые ассоциации приятные воспоминания, ты о тех событиях никогда не забудешь. А сейчас я тебе стихи буду читать. Про любовь. Любишь стихи?

– Ещё как люблю!

– Пора любви, пора стихов, не одновременно приходят… зажжётся стих – молчит любовь, придёт любовь – стихи уходят. Зачем, когда моя мечта любимый образ представляла, молчали мёртвые уста и память рифм не открывала?

– Отчего стихи-то уходят?

– Это же не про нас с тобой, про влюблённого поэта. Про то, что невозможно одновременно любить и описывать чувства. Настроение влюблённости и страсти можно передать лишь тогда, когда осмыслил происходившее, когда чувства простыли, но только не в процессе самого эмоционального подъёма. Чувства абсолютно не поддаются контролю. Они или есть, тогда сознание и разум нам неподвластны, или их нет. Когда человек любит – мозг отключается. А если ты способен анализировать происходящее, значит одно из двух: или ты не влюблён, или не поэт.

– А ты поэт?

– Не знаю, во всяком случае, не сейчас. С тобой я зачарованный влюблённый.

– Прочти что-нибудь своё. Пожалуйста.

– Я о тебе ничего ещё не успел сочинить. Да если бы и написал – не смог бы прочитать тебе. Это же чувства, интимные переживания. Нельзя никому открывать заветные тайны, даже любимому человеку. Это табу. Слова материальны. Каждая фраза – кусочек внутреннего мира. Представь себе, что целуешь любимого, при этом рассказываешь ему каждую деталь, каждый оттенок чувств, тонкости и подробности переживаний.

Закрой глаза. Только, чур, не открывать, пока не скажу.

Лёня целует подругу в губы, облизывает их кончиком языка, раздвигает горячим его телом, проникает внутрь рта.

Мне становится  щекотно, губы раскрываются сами собой, впуская в себя это сладостное нечто. Конечно, и до него я целовалась, выходит, что неправильно. Только баловалась.

С Лёней иначе.

Кажется, я улетаю. Голова кружится.

– Теперь можно открыть глаза. Ау! Ты здесь? Ну, рассказывай, что чувствовала?

– Как рассказывать, о чём?

– Вот и поэт об этом – как! Что, не получается, или просто стесняешься? Может, пытаешься скрыть свои ощущения, или они не особенно приятны, или совсем ничего не почувствовала? То-то и оно. Передать остроту переживаний в реальном времени невозможно. Вот когда придёшь домой, останешься одна, дашь волю фантазиям, отпустишь воспалённые эмоции, осмыслишь ещё раз все события, прокрутишь каждое на вкус и цвет много раз, испробуешь, меняя глубину и последовательность эмоциональных волнений, переживёшь много-много раз, накручивая накал страсти – тогда только поймёшь, что происходило с тобой на самом деле. Тогда и стихи писать можно. Но и это иллюзии. Если бы можно было все чувства записать, допустим, на плёнку, ты бы их не узнала: возбуждённую реальность невозможно воспроизвести и запомнить. А уж повторить и подавно. Она уникальна как отпечатки пальцев или рисунок сетчатки глаза.

– Ну, ты и наговорил. Ничегошеньки не поняла. Значит, чувствуешь чего-то, но не понимаешь, что именно. А если пытаешься понять, обязательно врёшь, сочиняешь?

– Именно так.

– Но ведь я не малохольная, я всё-всё помню, каждую щекоточку… где горячо было, как сладко ныло, отчего голова закружилась.

– От чего же?

– Ну… когда я глаза закрыла, то… потом ты меня поцеловал… мне щекотно стало… всё, дальше не помню. Погоди, сейчас. Так… ты языком губы раздвинул, а у меня… ерунда какая-то. Давай ещё раз попробуем.

Закрываю глаза. Лёнька прижимает сильными руками, целует.

Стараюсь изо всех сил осмыслить, запомнить ощущения.

Лицо и грудь окутывает волной жара, начинаю дрожать всем телом, приникаю к нему теснее, открываю как рыба рот, пытаюсь нащупать его язык своим.

Дальше ничего не помню, хоть убей.

Хорошо было, даже слишком. Но как именно, не знаю.

Мистика.

– А вот как может описать поэт: Неповторимо любое мгновенье. И поцелуи с прикосновеньем. Неразделимо с порывами чудо… Чувство берётся всегда ниоткуда. Море эмоций… и капелька счастья… губы к губам – опалённые страстью… Таинственно, правда?  Красиво, эмоционально, но, к сожалению, тоже ничего не объясняет. Напротив, усложняет восприятие. Капелька счастья… Я боялся, что ты меня ударить можешь за своевольство, но рискнул поцеловать всерьёз.

Ты сладкая. Нежная. Красивая. Даже прекрасная. Кожа у тебя абрикосом спелым пахнет, и свежескошенным сеном.

Была когда-нибудь на сенокосе? Запах такой насыщенный, пряный, что голова кружится. Марево от перегретой земли, жара, море солнца, свежая трава в прокосе, разгорячённые работой женщины в цветастых ситцевых платьишках, сгребающие кошенину, стрёкот кузнечиков, пение птиц.

Представляю нас с тобой, Леночка, на сенокосе.

Мы вдвоём. И больше ни-ко-го.

Нет, не так… нас четверо… под огромным раскидистым деревом. Пусть это будет ива. Или дуб. Да, точно, дуб. Конечно дуб. Так вот, под этим раскидистым дубом на покрывале играют детишки. Мальчик и девочка.

Наш мальчик, и наша девочка.

А мы с тобой делом заняты: я кошу, ты сгребаешь.

Потом приносишь кринку холодного молока, даёшь напиться. И сама пьешь.

По твоим спелым губам стекают белоснежные молочные капельки. Оленьи глаза светятся радостью, возбуждением и безмерного размера счастьем.

Я слизываю эти сладкие капельки с твоих  губ, целую веснушки под глазами, обнимаю.

– Лёнь, это ты мне сон рассказываешь?

– Да нет же, Леночка. Это я наше будущее увидел. Я ведь тебя по-настоящему люблю!

– А как, как ты меня любишь?

– Не знаю. Сильно. Разве возможно это объяснить? Когда я с тобой рядом – жизнь наполнена смыслом, а когда тебя нет – тоскую, переживаю. Мне становится одиноко, неуютно, хотя кругом люди и мама с папой. И брат. А без тебя мир становится пустым. Даже в какой-то мере пустынным… и ничего не хочется. Только тебя видеть.

Мы с Лёней идём по аллее в сторону леса. Беседуем ни о чём. Вопрос – ответ.

Слова нанизываются как бусинки на нитку ожерелья, образуя осмысленный силуэт из отдельных, казалось бы, ничего в отдельности не значащих реплик. Каждая следующая поясняет или дополняет предыдущую фразу, отвлечённую по смыслу и вроде о пустяках, но волнующих  и важных.

– Ты деревья любишь?

– Я всё живое люблю. Женщина не может быть равнодушна к одушевлённому, живому. Природа дала нам возможность носить в себе новую жизнь, значит мы немножечко волшебники. Честно говоря, не могу себе до конца представить таинство появления живого практически из ничего.

– Почему из ничего? Папина клетка плюс мамина, ещё любовь – разве этого недостаточно? Природе без разницы – человек ты или дерево, она всему живому даёт возможность воспроизводить свои копии бесконечно. Моё любимое дерево – рябина. А твоё?

– Наверно береза. Я не думала, но на ум сразу пришла она. И рябина. А весной яблоня. Жду не дождусь, когда трава поднимется и всё зацветёт.

– А для меня рядом с тобой всегда весна. Ты мой самый главный цветочек. Мой колокольчик. У тебя глаза колокольчиковые. А губы вишнёвые. Улыбнись. Я хочу, чтобы ты всегда имела повод для радости. Даже когда будет тяжело.

– Ой, смотри, что это, надо же! Это котятки маленькие пищат, мамку зовут. Неужели выбросили? Вот негодяи! Ведь еще холодно и снег лежит. Они же замёрзнут. Какие злые, безжалостные люди. А если бы их вот так выбросили, когда они только родились. Что делать-то будем? Нужно спасать малюток.

– Да они еще совсем крохи. Четыре. Этот, черепаховый, самый красивый. Давай отнесём их к магазину, будем хорошим людям предлагать. Если повезёт – всех разберут. Должно повезти. Мы же своё позитивное настроение по цепочке с букетом запустили, должно обратно вернуться.

– Интересно, это мальчики или девочки? Такие малютки – не разобрать. А ты умеешь различать? Я – нет.

– Этот, самый красивый и шустрый, наверно котик. Его точно заберут. Значит, мы его вначале предлагать не будем. Оставим «на закуску». Если что, забёрём себе. Нужно же нашим с тобой детишкам с кем-то играть… Ну, не смотри на меня так… я же любя. Рано нам, конечно, о семье думать. Сначала выучиться нужно, а тогда… ты меня любишь?

– Конечно, люблю. Ты самый лучший. Добрый. Как мой папа. Даже лучше.

– Постараюсь оправдать доверие.

Коробку с котятами мы поставили у входа в магазин.

Покупатели входили, выходили, смотрели на котят, многие сюсюкали, просили погладить, брали на руки…

Серьёзных предложений не поступало долго.

Первого забрала пожилая женщина.

– Продаёте?

– Дарим. Только не даром. Говорят, если копеечку не дать – не приживётся, нужно что-нибудь взамен живой души оставить.

– Это уж как водится. Порядок знаем. Копеечками не богата. Вот вам пятьсот рублей. В самый раз будет. Мне котика.

– Мы не разбираемся. Выбирайте любого. Ой, он вас сам выбрал.

– Надо же, котик. Мурзиком назову. У меня все коты всегда Мурзики. И у мамы моей тоже всех так называли. Спасибо вам. Мой-то котейка помер, старый совсем был, а одной жить невозможно. Будем вместе век коротать.

Потом забрали кошечку, оставив взамен коробку шоколадных конфет, и ещё одного котёнка за сто рублей.

Остался только черепаховый котёнок неизвестного пола. Его отдавать было жалко. Он пригрелся у Лёни за пазухой и потешно мурлыкал.

Переглянувшись, всё же решили отдать и его. Котёнок понравился худой голенастой девочке с большим рюкзаком за плечами и горящими добротой глазами.

– А я-то ещё думала, как без котёнка в квартиру заселяться. В новый дом нужно сначала живность впустить, только не знаю почему. А, не важно. Будем теперь вдвоём жить. Я детдомовская, время пришло жить самостоятельно. Комнату мне выделили. Иду обживать. Меня Катя зовут. Катя Найдёнова. Странная фамилия, да? Это потому, что меня подбросили. И никто не знает моих родителей. Не представляю, что буду рассказывать своим детям. Немножко обидно, только я уже свыклась с этим фактом. Справлюсь. Это котик или кошечка?

– Честно говоря – не знаем. Думаем котик.

– А как его звать?

– Пока никак. Просто котик.

– Меня Лёня зовут, а её Лена.

– Значит, котейка будет Лёлек. Я такой мультик смотрела – Болек и Лёлек. Потешные ребята. Он тоже потешный. Лёлек и Катя Найденова, уже семья. Здорово.

– Тогда Лелек тоже Найдёнов. Мы же его нашли.

– А кормить его чем?

– Как  и всех котят – молоком.

– Понятно. Жаль только, денег у меня нет – пособие ещё не получила. Ладно, что-нибудь придумаю.

– Не нужно ничего придумывать. Лёлек хоть и безродный, но с приданым. Да, Леночка? Мы за ним шестьсот рублей даём. Только нам обязательно нужно что-то взамен оставить.

– Я даже знаю что.

Катя сняла с плеч рюкзак, раскрыла его и достала обувную коробку, а в ней цветущая орхидея.

Красивая. Мы пытались отказаться от такого щедрого дара, но Катя настояла.

Настроение было просто замечательное, только времени уже много.

Лёня проводил меня до подъезда, возле которого опять целовались.

Долго, с чувством.

Я пыталась запомнить всё, чтобы дома разложить ощущения по полочкам и попробовать записать.

Писать пришлось много, но всё равно так, как происходило на самом деле, не выходило. Однако в мыслях и фантазиях я была с любимым.

И ещё летала.

Мне было очень хорошо, только грустно без Лёни…

После школьных экзаменов Лёню забрали в армию. Я провожала его и ревела белугой, он целовал и успокаивал.

Когда прощались совсем – слизнул с моих глаз слёзы. Сказал, что запомнит этот вкус на всю жизнь, что никогда больше не позволит мне плакать.

Если только от радости, или когда грустно.

Первое письмо я написала ему в тот же день. Второе и третье ночью.

Когда Лёня сообщит свой адрес, вышлю все письма разом. Придётся ему прочесть целую повесть, составленную из эмоций и чувств, которые я пытаюсь осмыслить.

А ещё я стала писать стихи.

Но ему не пошлю. Пусть у меня полежат пока из армии не вернётся.

“ Мы с тобою встретились во сне, После наяву.  И теперь деревья, небо, свет – всё, чем я живу, всё наполнено тобою – милые черты. Лето, зной, мы на покосе: только я и ты. Полдень. Отворю все окна, марево впущу.  Я дождусь, ты должен верить. Просто я грущу. Не сердись, я часто плачу, помня о тебе: в благодарность проведенью и своей судьбе”.

Теперь вечерами и ночами я думаю только о нём. Помню каждую секунду наших встреч, мельчайшие подробности чувств и ощущений, многократно пережитых мной в видениях и грёзах.

И плачу.

Часто, продолжительно, но слёзы мои отчего-то не солёные, а сладкие.

Когда наплачусь – начинаю улыбаться. Расчувствовавшись, на эмоциях, пишу стихи или письма.

Всё-таки хорошо, что мы с Лёней встретились.

Да и плачу я не от горя и безнадёги, скорее от радости и грусти, как Лёня говорил.

Но ему об этом в письмах, ни слова, ни строчки не сообщаю.

Часто вижу во сне наш сенокос и детишек маленьких.

Они уже где-то во мне. Только папкиной клеточки для комплекта не хватает.

Сначала, Лёня, мы родим девочку, Иришку. И не спорь, пожалуйста. Должен же мне кто-то помогать поднимать и воспитывать Коленьку нашего.

Лёня мне тоже письма пишет.

Часто-часто.

Как только выдастся у него свободная минутка, сочиняет. Вон уже целая коробка с его корреспонденцией накопилась.

И стихи: Гимнастёрка, пилотка и берцы, вместо взгляда так милого сердцу.  И муштра, и старлей душегуб,  вместо спеленьких вишенок губ.  Автомат у меня за спиной,  я полночи любуюсь луной.  Вспоминаю тебя, сенокос,  запах кожи и чистых волос.  Помню вкус поцелуев и слёз,  и котят под корнями берёз, конопушки у миленьких глаз,  разговор из несказанных фраз…

Закатная феерия

На кораблике бумажном

Наша юность вдаль умчалась.

Что казалось нам неважным –

Самым главным оказалось.

Всё так близко, всё так тонко,

Только это вспомнить мне бы,

Как смеялись нам вдогонку

Две звезды в высоком небе.

Вадим Хавин

Девушка, как и все в её юном возрасте, мечтала о любви, страстно любила естественную природную красоту и как ни странно, одиночество.

Представляете себе такое удивительное, больше того, странное несоответствие – кого и как она собиралась любить в уединении, разве что саму себя.

В самом начале лета Лариса присмотрела место на высоком берегу реки, на крутом её изгибе, обращённом на запад.

Когда-то на этом пустыре был разбит небольшой городской парк. Мама рассказывала, что в выходные дни там играл духовой оркестр, было людно и весело.

Потом парк перенесли в другой конец города, где выстроили Дворец культуры, а на этом месте поставили детский туберкулёзный санаторий.

Теперь ни от того, ни от другого не осталось следов, кроме огромных лип, высотой с многоэтажный дом и каменной арки с коваными воротами на самом входе, небольших ровных площадок и зарослей мелколесья, сквозь которые не пробраться.

Лариса бывала здесь множество раз, потому, что в этот заброшенный уголок никто не забредал. Здесь было сухо и тихо, именно то, что она любила.

Однажды Лариса задержалась на этом бережке немного дольше обычного и увидела волшебство – удивительной красоты закатную феерию.

Понятно, что финальную гастроль отправляющегося за горизонт солнца, декорированную разноцветным цветовым шоу, девочка видела многократно, но основную часть постановки обычно скрывали городские постройки, деревья и неровности городского пейзажа, а с высокого берега было видно гораздо больше.

В тот раз она увидела абсолютную гармонию редкостной, чарующей, неземной, просто ослепительной красоты, которая была динамичной, подвижной.

Багровое, кроваво-красное, оранжевое, малиновое, пурпурное, фиолетовое и жёлтое зарево заполняло значительную часть горизонта. Цвета были яркие, сочные. Они переливались, вытягивались, просачивались друг в друга, смешивались, словно кто-то там, в вышине, орудовал гигантским миксером.

Всё это великолепие в полном объёме отражалось в неподвижной глади речной воды, меняло очертания и таяло постепенно, вливаясь одновременно вглубь души сгустками беспричинного ликования и радости.

С тех пор Лариса старалась не пропускать волшебные вечера, которые дарили закатные феерии. Случались такие представления не так часто, как хотелось, и продолжались они совсем недолго, но настроения праздника и счастья обычно хватало до следующего заката.

Самым удивительным во всей этой истории было то, что девочка не просто смотрела на переливы красок, она в них плавала, пыталась руководить движением слоёв и течений. Она напрягала глаза и мышцы, двигая цветную массу, а когда не получалось – плакала.

Слёзы лились из удивительных серо-голубых глаз, девочка смешивала движением души и рук краски, пыталась красиво размазать их по всему небу. Она очень хотела любви и счастья, которые просто обязаны быть цветными и яркими.

Понятно, что ей ни разу не удалось продлить представление. Именно по этой причине Лариса научилась смотреть закат с закрытыми глазами.

Маленькой фее, а она действительно была крошечная, ни одному юноше в техникуме девочка не доставала даже до подмышек, казалось, что совсем никто её не любит. Это было обидно, иногда больно.

Мама говорила, что выглядит Лариса потрясающе. Иногда ей самой так казалось. Глаза, волосы, гибкий стан, точёная фигурка, дивной глубины глаза. Почему никто не обращает на неё внимания, не замечает это бесхитростной, скромной, застенчивой красоты?

Мальчишки ухаживают за всеми девочками, кроме неё. Они демонстративно проходят мимо, как бы сквозь бесплотную тень – не дарят цветы, не зовут в кино и на танцы, словно нет на рядом с ними такой девочки.

Закат практически растаял, сливались за горизонт остатки потускневших красок, чего нельзя сказать о слезинках, наполнивших до краёв глаза-озёра.

– А ведь эту красоту тоже почти никто не замечает, – подумала неожиданно Лариса, – много вечеров я провожу здесь и ни разу не видела никого, кто восторгался бы сказочным представлением, голограммой природной гармонии. Так же точно никто не обращает внимания на полёт стрекозы и пчелы, на чарующую музыку дождя, на букашку, ползущую по лепестку цветка. Почему, неужели люди не в ладах со своей душой и с миром естественной природы? Зато восторгаются совершенством модного телефона, этикетками на дорогих товарах, размалёванными красавицами с надувными бюстами и накачанными уколами губами.

Эта мысль засела в голове, не давала покоя. Девочка ещё слишком молода, чтобы понять – истинную красоту способен видеть лишь тот, кто сам прекрасен изнутри.

Лиза не знала, что с другой стороны поляны, на которой она провожала прожитый день, тихо наблюдает за ней застенчивый юноша, который с осени ходит за ней по пятам. Ему тоже нравятся закаты, к тому же он влюблён в эту девочку, только не может в этом признаться даже самому себе. Так бывает.

Для того чтобы на тебя обратили внимание, нужно сообщить, что ты есть. Увы, этому их никто не научил.

Лариса постелила на землю резиновый коврик, села и закрыла глаза. Ей было удивительно хорошо, однако слёзы лились и лились.

На землю тихо опустились сумерки, погасив все до единой краски. Зарево в глазах постепенно растаяло. Нужно отправляться домой. Так долго девушка ещё никогда не задерживалась.

Лариса встала, вытерла влажной салфеткой лицо, сложила в рюкзачок коврик и пошла на выход.

Когда она поравнялась с каменной аркой, стало совсем темно. Ближайшие фонари светили довольно далеко. На тропинке впереди вспыхнула зажжённая спичка, послышался разговор. Это были мужские голоса.

Девочка застыла, притихла. Никогда ещё ей не было так страшно. Она сама не знала, отчего тело вдруг сковал ужас, а душа вмиг закоченела.

Лариса шла со стороны берега, где виднелось чистое светлое небо. На его фоне прятаться было бесполезно, только она этого не знала.

Огоньки сигарет и голоса двинулись в её сторону. Мужчин было двое. Сердце девочки сжалось в комок. Она попыталась пятиться назад, под прикрытие широких колонн арки, надеясь, что не заметят. Под ногой предательски хрустнула сухая ветка.

– Не прячься милая малышка, мы тебя видим, – прозвучал в темноте вызывающе самоуверенный, с насмешливым выражением голос, – не прячься, никто тебя не обидит. Нам бы только поиграться. Очень уж любим мы маленьких девочек, которые поздно возвращаются домой. Ты ведь надеялась здесь встретить именно нас, правда?

Лариса отчётливо слышала два голоса. Мужчины отвратительно гоготали.

Огоньки разделились, но двигались в её сторону уверенно. Бежать в темноту по кустам и зарослям было страшно, оставаться на месте просто жутко.

Маленькое сердце пыталось выпрыгнуть наружу, ноги вибрировали, словно на улице был мороз. Девочке казалось, что она задыхается.

– Ну же, малютка, иди к дяденьке. Я тебя пожалею, нежно-нежно прижму к сердцу. Чего ты боишься, дурашка. Мы самые ласковые мальчики в этом городе. С нами совсем не страшно. Гоша, да вот она, за колонну спряталась. Как ты нам удачно попалась, красавица. Думали облом сегодня, ни одной доброй феи на горизонте, а ты сама приплыла, как золотая рыбка. Какой приятный сюрприз!

Ларису грубо схватили сразу с двух сторон. Один завернул руку за спину, другой дыхнул в лицо перегаром, больно сжал грудь и обхватил рот слюнявыми губами.

– Успеешь, Марат, тащи куколку на берег. Вся ночь впереди. Славная к нам на ужин заплыла стерлядка. Смотри-ка, малютка совсем, а сиськи уже налитые. Повеселимся на славу. Ты только, малышка, орать не вздумай, без зубов останешься. Усекла! Чё там у неё в рюкзачке, рот нужно заткнуть на всякий случай, чтобы не верещала. Обратно за решётку не больно хочется. Тебе восемнадцать-то есть, крохотуля, больно уж мала, просто дюрьмовочка?

– Какая тебе разница, удочерить хочешь, главное, что у неё всё, что нужно для трапезы, в наличии. А пахнет-то как, просто амброзия.

– Хватит принюхиваться. Я первый. Ты тут на воле каждый день девочек развлекал, а я пятерик зону топтал. Это мой бонус.

– Чего спорить, брателла, дарю право первой ночи, только до смерти не замучай, мне тоже свежачка отведать хочется.

– Как получится. Накопил долгов, с этой и спрошу за все одинокие дни и ночи. Надеюсь, ей понравится.

Лариса пыталась вырваться, но силы были неравные. Взрослые мужчины против девочки весом в сорок килограммов. Гоша, тот, который обслюнявил её, вёл себя особенно агрессивно. Когда малышка начала брыкаться, он пару раз с размахом ударил её в живот, так, что малышка задохнулась.

Неизвестно, как бы всё закончилось, если бы не Ирван, юноша, который был невольным свидетелем нападения.

Мальчишка был испуган непомерно. Он испытывал такую степень ужаса перед насильниками, что вполне мог лишиться чувств. Но девочка, милая сердцу Лариса, которая была пределом мечты, которую, в этом он был просто уверен, любил по-настоящему.

Колебания Ирвана были недолгими. На трясущихся ногах он беззвучно преодолел расстояние, разделяющее его и нападавших, предварительно отыскав приличного размера тяжеленный кол.

Ошибиться с оружием было нельзя. Если дубина переломится, если он не сумеет сразить наповал хотя бы одного негодяя с первого удара, неизвестно, что могут сделать с ним самим.

Риск был непомерный. Юноша никогда прежде не дрался, не вступал в конфликты. Ударить человека для него задача немыслимая. Но другого выхода просто нет.

По поведению мужчин было ясно, что на половине пути они не остановятся. Чего именно эти уроды могут сделать с любимой, даже думать не хотелось. Из его глаз текли слёзы.

Насильники были увлечены, Ирвина не замечали. Они сами двигались в его сторону. Мальчишку скрывали кусты ивы.

Страшно. Как же ему было страшно. Хотелось закрыть глаза и ничего не видеть. Но тогда он может промазать, а это грозит девочке унижением, а ему, ему, возможно, даже смертью.

Только думать об этом совсем не хотелось.

Ирвин напрягся, сосредоточился и с размаха врезал по голове Марата, который двигался первым. Сначала он хотел его пропустить, но интуиция подсказала, что этот мужчина, выживший в зоне, гораздо опаснее остальных.

Удар пришёлся туда, где заканчивается шея и начинается голова. Мужчина упал как подкошенный. Вместе с ним повалилась Лариса.

Тот, которого называли Гоша, беззвучно метнулся в темноту и слился с ночным пейзажем.

Ирван наклонился к девушке, вытащил кляп изо рта, – не бойся, это я, меня зовут Ирван, мы учимся в одной с тобой группе. Не бойся меня.

Лариса схватила его за руку, – второй, где второй, а этот, что с ним?

– Не знаю, пусть сами о себе позаботятся. Нам бы подальше отсюда убежать.

В это время его схватили за шею и начали душить. В темноте невозможно было разобрать, кто где.

От страха девочка соображала быстро, – запах. От насильника пахнет перегаром.

Лариса подползла к мужчинам, принюхалась. Определить Гошу оказалось совсем не сложно. Но как помочь Ирвану, как!

Недолго думая, хоть было ужасно противно, она обхватила насильнику голову и вгрызлась в нос.

Раздался душераздирающий, поистине нечеловеческий крик. Мужчина вырвался, оставив во рту Ларисы кусок мяса.

Прижавшись, друг к другу, озираясь на каждом шагу, молодые люди побрели в сторону города.

– Лариса, нам нужно идти в милицию. Лучше сразу обо всём рассказать, чем потом оправдываться непонятно в чём. Нас даже могут обвинить. Неизвестно, что стало с тем, первым. Я не слышал, чтобы он двигался.

– Что мы там скажем? Я боюсь.

– Нужно, Лариса. Это в наших интересах. Поверь.

В милиции их чуть не скрутили, настолько чудовищно ребята выглядели. Их одежда и лица были в крови, хотя кусочек носа, оказавшийся зажатым в ладони у Ларисы, был чутельный.

После кратких объяснений им дали умыться. Ларису заперли в отдельный кабинет, дали бумагу и заставили написать всё, что помнит. Ирвану застегнули на запястьях наручники, посадили в машину. Повезли на место происшествия.

Дежурный стал названивать в больницы, не обращался ли кто по поводу травмы носа.

Гошу с откушенным носом вскоре привезли. Немного позже доставили и Марата. Он был жив, но плохо соображал.

В милиции ребята пробыли довольно долго. За это время они связались с родителями, которые за ними и приехали. В это день они не разговаривали. Их не отпускало сильное нервное напряжение.

Несколько дней после происшествия ребята не разговаривали. Ни Лариса, ни Ирван не могли решиться начать диалог. Оба вели себя крайне странно, словно в чём-то виноваты.

Наконец молчание прервала девушка. Когда учащиеся после занятий разошлись, она осталась сидеть в аудитории. Юноша тоже остался, прислонился к стене спиной и молчал.

– Я тебе очень благодарна. Спасибо, Ирван! Хочешь посидеть со мной?

Ирван подошёл, довольно долго смотрел ей в глаза, потом решительно сел и обнял.

Дальше не прозвучало ни одного слова.

Через год молодые люди поженились.

С тех пор они не пропустили ни одного заката. Но долго никогда не задерживались.

Когда ты успела вырасти!

Грешно тело, мысли смелые –

Не взглянуть тебе в глаза!

Мы во сне такое делали –

Стыдно даже рассказать…

Елена Заостровцева

В квартире у Лёшки Мухина на музыкальные посиделки собирался почти весь бывший класс, несмотря на то, что судьба разбросала одноклассников в разные стороны. Большинство ребят жили рядом, даже в школу пришли из одной группы детского сада.

Встречались часто, дружно отстаивали коллективные интересы, вместе проводили довольно много времени.

Лёшка и Маша Соболева – неразлучные друзья ещё с младшей детсадовской группы.

Друзья умели прощать, подстраиваться друг к другу, даже если текущая ситуация сильно не нравилась одному из них.

Маша и Лёша старались не вмешиваться в личные дела и отношения, которые, естественно, имели место быть. Жизнь сама по себе мобильна и чрезвычайно подвижна.

Сегодня у тебя одни интересы, а завтра просыпаешься совсем другим. Сложно представить себя однажды сформированным и застывшим, словно карандашный набросок, нарисованный не особенно твёрдой рукой.

Развитие их немного странных отношений происходило, причём довольно стремительно.

В этом устоявшемся тандеме Машенька была двигателем, правда излишне форсированным, с моментальным износом, Лёша – корпусом и защитным кожухом.

Девушка фонтанировала идеями и эмоциями, которые во многом зависели от её сиюминутного настроения.

Внешне Маша была похожа на хрупкий стебелёк, увлечённый сражением со стихией, который раскачивается из стороны в сторону, прогибаясь иногда под немыслимым углом, чтобы не сломаться, но никогда не сдаётся.

Ей всё было интересно. Зачастую любопытство и неравнодушие, сострадание и симпатии  решали судьбу следующего её шага, а там, куда кривая выведет. Остановить это броуновское движение было практически невозможно.

Никому, кроме Лёши.

Он умел посмотреть ей ласково в глаза, погладить по головке, прижать к себе и предъявить если не аргумент, то довод, позволяющий вспомнить, что существуют тормоза и почему ими нужно воспользоваться именно сейчас.

Машка всегда пыталась возражать, громко возмущалась, но слегка остыв, приходила к выводу, что в этом что-то есть. Во всяком случае, повод задуматься.

Тогда её мысли моментально набирали обороты, разлетались на сотни маленьких чертенят, начинающих жить каждая по себе и увлекали в новые авантюры, в которых головокружительные подъёмы и спуски гарантировали массу приключений.

Не всегда безобидных.

Это было увлекательно и интересно, а больше ей ничего, до поры, не было нужно.

Чаще всего спонтанные маршруты приводили Машу к разочарованиям и эмоциональным ломкам. Такой уж характер. Ничего не поделаешь.

Молодость – пора обучения на собственных ошибках.

Родителей Маша любила, но не очень с ними ладила, потому что имела обыкновение выносить собственные суждения, основанные на принципах юношеского максимализма.

Лёша, по натуре человек довольно замкнутый, интроверт, сосредоточенный на внутренних переживаниях, что, однако, не мешало ему быть душой кампании, не умел дружить сразу со многими.

Поддерживать приятельские отношения – да, но без взаимных обязательств. Маши это не касалось. Она была его единственным настоящим другом.

Лёша замечательно играл на гитаре, был весьма чувствителен к интонациям и звукам, любил петь баллады и лирические произведения, которые знал и помнил во множестве.

Именно поэтому у него дома, так получилось, что в свои девятнадцать лет он жил в собственной однокомнатной квартире, чуть ли не каждый вечер собирались многочисленные друзья.

В выходной день он садился на приступок балкона с внутренней стороны комнаты, все прочие, стояли и сидели вокруг, где могли найти место, и пел, подолгу с чувством терзая гитарные струны.

Девчонки плакали, то и дело просили сыграть что-либо наиболее чувствительное, выдавливающее слезу.

Девятнадцать лет – возраст любви и сентиментальных страстей, которые дарят, увы, не только радости. Грустить, когда вся жизнь впереди, но именно ты за ней не поспеваешь, кажется естественным и нормальным.

Тома Соколова уже замуж выскочить успела, а Леночка Головина так ни разу и не влюбилась по-настоящему. А жизнь-то проходит стороной, как сверкающий бал… только ты на него не попал.

Ах, как хочется все деликатесы мира отведать здесь и прямо сейчас.

"У беды глаза зелёные, не простят, не пощадят. С головой иду склонённою, виноватый прячу взгляд. В поле ласковое выйду я и заплачу над собой. Кто же боль такую выдумал, и за что мне эта боль…" – поёт Лёша, закрыв в эмоциональной впечатлительности глаза.

Слушатели подстраивают собственные чувства под этот мелодичный вокальный аккорд, переживают вместе с исполнителем, или с автором, вместо героя баллады.

Голос у солиста проникновенный, преисполнен сострадания и грусти. Девочки вытирают платочками слёзы, прижимаются друг к другу.

Сентиментальный возраст. Кто в девятнадцать лет не грезил о романтических чувствах?

У кого-то хватает своих авантюрных увлечений, закручивающих сценарии любовных интриг хлеще чем в Санта Барбаре.

– Спой ещё. Ну, пожалуйста!

Лёшка никогда не отказывает – исполнителя формирует публика, без неё он ничто..

Сегодня Маша не пришла. У неё очередная головокружительная любовь.

Вот уже месяца полтора девочка сходит с ума от нахлынувших лавиной чувств.

Лёшка переживает: как бы глупостей не наделала!

Но ведь он не отец, всего лишь друг. Значит, его дело – сторона.

Сегодня песни не такие как обычно. В них красной строкой прослеживается неразделённая любовь, страдания по упущенным возможностям, сожаления по не случившемуся и утерянному. Таких песен в его репертуаре много.

Прежде их было меньше.

Неожиданно в квартиру ворвалась Маша: растерянная, но решительная.

– Мне нужно с тобой поговорить, это срочно.

– Присаживайся, Машико. Я же не один, погоди. Куда так спешишь? Допою, тогда…

Гости засобирались. Время позднее, вид у Машки довольно растёрзанный. Никто ведь толком не знает, что у них за отношения. Вроде как с Ромкой девушка гуляет, а каждый день, после свидания к Лёшику спешит.

Кто их разберёт, нынешних. С подругами своими переживаниями девочка не делилась, а с ним могла.

Маша влетела на кухню, поставила чайник. Для отвода глаз. Ужас как хотелось заплакать.

Глаза медленно наливались влагой, порывистые жесты свидетельствовали о возбуждённом состоянии.

Ребята прощались поцелуями (с некоторых пор подобные действия стали модными), пытались шутить, а Маша прятала от всех покрасневшие глаза.

– Скорее бы все ушли, – негодовала девочка.

В воздухе повисло облако напряжения, точнее сгусток неконтролируемой энергии, готовой вот-вот разрядиться.

Никому не хочется очутиться в эпицентре скандала. Желание и дальше купаться в океане романтических эмоций, навеянных голосом и звуками, было, но даже любопытство отступает перед сигналом бедствия, посылаемым подругой.

Не успели гости разойтись, как Маша расплакалась, дав волю переживаниям.

Лёша, нервно перебирая струны, молчал: Машкино состояние можно было понять без слов.

Не в его правилах лезть с расспросами. Кому есть, что сказать, откроется сам.

– Я в душ, ладно? Не хочу, чтобы ты меня такую страшную видел. Дай халат.

– Машико, дружище, ты же знаешь, в этом доме нет подобных нарядов. Манерность мне несвойственна. В шкафу лежат рубашки. С твоим мини ростом они будут выглядеть пеньюарами. Выбирай любую, мойся, сколько душенька пожелает. Мой дом – твой дом. Что для тебя спеть?

– Беду.

– Сегодня девчонки заказывали её три раза. Неужели так забавно чувствовать боль, слёзы? Давай лучше спою не менее грустную балладу, но с позитивным вектором. Хорошая вещь. Думаю, ты ещё не слышала. “Я скучаю по тебе, как апостол по святым мукам. Я скучаю по тебе, вот какая штука. Казалось бы, ну что скучать, считается полезным, недельку друг от друга отдохнуть. И я всё пробую начать жить логикой железной, но в логику любовь никак не запихнуть…”

– Лёшик, – слезливо прошептала Маша, – ты пой, пожалуйста, не обращай внимания на моё настроение. Я тебе всё-всё-всё расскажу, даже то, в чём себе боюсь признаться. Вот, успокоюсь немного, приду в себя. Не представляешь, как мне паршиво. Можно я дверь в ванную закрывать не буду, чтобы слышать твой голос, он меня успокаивает. Ты единственный меня понимаешь.

– Расслабься, девочка. Поддайся очарованию мелодии. Жизнь прекрасна в любых проявлениях. Для того чтобы это понять в полной мере нужно просто не прятаться от неё. Так приятно, что хоть кому-то я нужен, необходим. “Я скучаю по тебе, как подранок по своей стае. Я скучаю по тебе, вот ведь как бывает. Я, девочка моя, скучаю по тебе…”

– Машико, скажи честно, ты когда-нибудь скучала по мне… как подранок по своей стае? Ладно, не бери в голову, это я так, шучу… сама знаешь, иногда меня заносит. Так и тянет сморозить глупость, особенно когда у тебя, у моей подруги, неприятности, или плохое настроение. Ты там не замылась, вся комната в тумане. Покажи дяде своё умытое личико, но только без следов сырости. Подай голос, скажи, что у тебя всё хорошо.

Маша вошла в комнату в обволакивающем облаке пара, совершенно нагая. На голове был свит тюрбан из полотенца.

Это было что-то новенькое в их отношениях.

Алексей хотел было отвернуться, но посмотреть было на что. Вполне естественно, что юноша округлил глаза, увидев то, о чём в приличном обществе по возможности даже не упоминают.

Руками девочка застенчиво прикрывала грудь и низ живота, желая, однако, чтобы Лёша увидел по возможности всё. Такая вот у Машки была авантюрная задумка, спонтанный выплеск эмоций с единственной целью – отомстить предавшему первую настоящую любовь Ромке.

На Машином лице слились в единое целое одновременно небывалая решимость и крайняя растерянность. Она сама не ожидала от себя такой смелости.

Решение было принято спонтанно, чтобы реализовать и утилизировать жгучую обиду, оскорбительное, если не сказать, грубое, унижение и изрядную долю брезгливости к предателю.

Подавив внезапное замешательство и недоумение по поводу нелепого поступка подруги, Алексей всё же опустил глаза, не прекращая, однако, играть на гитаре, – колись, какие у тебя проблемы, Машико? По-моему, ты забыла надеть рубашку. Бывает. Простительная девичья беспечность, неспособность сосредоточиться. Вернись, приведи себя в порядок.

– Даже не подумаю. Ничего я не забыла. С головой у меня тоже всё в порядке. Я так решила. Хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной. Именно ты, а не какой-нибудь Ромка, который соблазнит и побежит обниматься с другой. Потому, что ему всё равно. А тебе – нет.

– Не дури, Мария, – так Алексей называл её, когда сильно сердился, – глупость – это то, что потом невозможно исправить. Если невмоготу – поспи и всё пройдёт. И не зли меня – выгоню!

– Глупости, говоришь! Конечно глупости. Пусть так, глупости тоже надо делать с удовольствием. Чего отвернулся-то… а я знаю почему, знаю! Я красивая. Ты не можешь меня не хотеть. Не мо-жешь. И не надо. Вот она я, смотри. Раве вот это тебе не нравится… а это. Дотронься, сделай хоть один раз в жизни для меня что-то хорошее, чтобы я запомнила на всю жизнь. Ты же можешь, Лёша, можешь… я знаю.

И разревелась.

– Оденься, кому сказал. Сама потом жалеть будешь. Это ведь даже не каприз, это детская забава, шалость. Извини, Машка, но друзьями грешно манипулировать, нельзя использовать искренность и доверие как одноразовые стаканчики.

Друзей, если так понятнее, не трахают!

Не хотел выражаться столь откровенно, но иначе тебя не привести в чувство.

Потерять в твоём лице друга я не хо-чу. Не пытайся меня соблазнять, я ведь обычный мужик… такой же, как все, с нормально развитой сексуальностью, с первобытными интимными потребностями, если хочешь, с развитой половой агрессивностью.

Если ты сейчас же не прекратишь дефилировать передо мной в этом эротическом костюме, основной инстинкт может разбудить вор мне зверя.

Чувствами, Мишико, не разбрасываются. Их нужно воспитывать, щадить… и экономить. Рассказывай уже, что случилось.

И давай наши отношения оставим в том виде, что были до того, как ты начала играть во взрослую женщину. Договорились?

– Мне скоро девятнадцать. Имею право распоряжаться своим телом, как захочу. Не устраиваю тебе как женщина! Впрочем, не слушай, я несу откровенную чушь. Ты всегда был настоящим другом. Не нужно меня жалеть. Там нет золотых самородков, не велика потеря – девственность. Вообще непонятно, какой идиот решил, что её нужно охранять.

– Не её – тебя, дурочка, твою чистоту, нравственную непорочность, психику. У вадима Хавина есть такие строки “На кораблике бумажном наша юность вдаль умчалась. Что казалось нам неважным – самым важным оказалось. Всё так близко, всё так тонко, только это вспомнить мне бы, как смеялись нам вдогонку две звезды в высоком небе”. Сохрани свою звезду, Машенька, для себя сохрани, для настоящей любви.

– Сейчас заплачу. Не пытайся меня отговорить, просто сделай, что просят… и всё. Не хочу я, понимаешь, не могу доверить эту самую чистоту кому попало. Кругом одни предатели. Неужели тебе меня не жалко!

– Не надо обобщать. У тебя есть любимый, поделись с ним. Пойми, у каждого есть интимные зоны сугубо индивидуального пользования. Представь себе, что я попросил у тебя зубную щётку, почистил ей зубы, заодно навёл блеск на ботинки… и вернул тебе. Что ты с ней сделаешь? То-то и оно – выбросишь. А ты хочешь точно так же распорядиться своей непорочностью, которая даётся однажды. Не искушай: ни себя, ни меня.

– Я… для тебя, что-то вроде зубной щётки!

– Ты для меня самый близкий и дорогой человек. Не имею права, и не хочу, ломать твою судьбу из-за того, что очень хочется слопать сладенький десерт, несмотря на то, что не голоден, потому только, что тебе его пихают прямо под нос.

Плевать я хотел, что тебе без разницы, в данную секунду времени. Может у тебя мозги от обиды в кисель превратились. Откуда мне знать, что ты на самом деле задумала.

Ты что – с жизнью прощаешься, в жертву себя приносишь. Так я не шаман, не пастырь.

И потом…вы, женщины, так заботитесь о целомудренности физической, возводя этот символ на пьедестал, забывая о непорочности духовной. Разве плоть, лишённая гимена не способна хранить чистоту? Оденься сейчас же. Рассказывай, что стряслось. Если хочешь, конечно.

– Не просто хочу, жажду. У меня всё внутри бурлит и клокочет. Ромка оказался обыкновенным прохвостом. Кобелём, бабником. Он, видите ли, одолжение мне делает, что спит с другими девчонками, чтобы жениться на девственнице. Вот, оказывается, как!

– Не стоит делать поспешные выводы. Утро вечера мудренее. Остынешь, и помиритесь, будешь сожалеть о своих словах, тем более, необдуманных действиях. Разве не ты тарахтела о большой любви?

– Ромка уверял, что любит. Как я могла не поверить, как! Он был такой славный, такой заботливый. Мне ведь никто до него не признавался. Что я о той любви знала. Ключик повернул и завёл, как механическую игрушку. Знаешь – цыплёночек такой. Накручиваешь пружинку и отпускаешь, а он прыгает как подорванный. И бац – головой в стенку.

Потому, что ненастоящий – заводной.

Я сейчас себя таким цыплёнком чувствую. Хлоп и разбилась. Не насмерть конечно. Потому и хочу избавиться от сомнительной ценности, ради которой он меня так подло бережёт. Всё ты правильно сказал, Ромка – зубной щёткой своей, всем девчонкам хочет кое-чего прочистить.

А потом, когда вдоволь наиграется, у него что – новая женилка вырастет? Забавно, да!

– А если это сплетни, нелепые слухи?

– Как же, ага! Мы с ним гуляли, о будущем мечтали. Ромка мне про любовь… а там мороженое продавали. Он и предложил. Когда расплачивался, из кошелька квадратик выпал. Я же шустрая, ты знаешь, нагнулась и подняла, резинку. Презерватив. И в кошельке ещё несколько.

– Да сейчас у каждого мальчишки с собой эти штуки есть. Родители на всякий случай в карманы пихают.

– И у тебя есть, покажи?

– Мне-то зачем?

– Вот и я так подумала, зачем! И спросила. А он в глаза мне смотрит нагло и говорит, – это, мол, средство гигиены. Кругом болезни нехорошие, гепатит и прочие интимные опасности.

Это, конечно, я понимаю, но ему-то они зачем, эти самые средства защиты от интимных опасностей?

От кого защищаетесь, молодой человек, мы ведь ещё не настолько близки, чтобы опасаться обмана.

Поцелуи и прогулки при Луне – не в счёт.

Вот тогда он и начал преподносить мне доморощенную теорию, согласно которой жена должна быть девственницей.

– А муж, спрашиваю я?

Он и высказался, что целомудренность мужчины природой не предусмотрена. Мол, воздержание для них, для вас, то есть, может привести к необратимым последствиям для физического здоровья. Значит, он нагуляется до свадьбы, а я, невеста, должна себя блюсти, чтобы церемониал ритуальный выдержать.

Ну а как же девочки, с которыми он предполагает своё здоровье экономить, ведь они тоже чьи-то невесты когда-нибудь будут, или уже были?

Закавыка. А это, оказывается – их личное дело. Он не монах, чтобы нравственность блюсти.

– А если он теоретик, философ доморощенный. откуда тебе знать, что человек поступает так, как губами шлёпает?

– Признался. Ну, не совсем как бы сам. Начала я вспоминать, с кем он до меня хороводился, это ведь на моих глазах происходило. Прямо в лоб и спросила, спал ли он с Леночкой, с Викой, с Кариной Крупининой.

Это нужно было видеть, как он плевался, как орал, словно индюк надулся, мол, все бабы одним миром мазаны, что взамен признаний в любви готовы похотливые ножки перед кем угодно в стороны развести. Ни одна, якобы, перед его мужским обаянием не устояла, и я тоже. Ага! Так и сказал. Как думаешь, Лёшенька, теоретик он или всё же практик?

– Ну, и чего ты так расстроилась! У вас же, как ты говоришь,ничего не было. ни-чего! Это же замечательно. Можно сказать, счастливый случай.

А если бы ты не захотела мороженого, если бы он не достал грёбаный кошелёк, если бы его кобелизм открылся после свадьбы! Или… когда рёбеночка сделали?

У меня в холодильнике лежит бутылочка сухого вина. Называется “Свадебное”. Давай выпьем за глупость, которую ты по счастливой случайности не успела совершить, не представляешь, как я рад за тебя, Машка!

Жизнь вообще штука жестокая, циничная, целиком и полностью построена на голом эгоизме. Ты же сама теперь понимаешь, что это не любовь была, романтическая влюблённость, болезненная фантазия.

Так чувствительные девичьи ушки на сентиментальные фразы озабоченных кавалеров реагировать настроены.

– Как тогда, скажи, распознать – что есть что! Как выглядит и пахнет любовь, а дружба как, а предательство, эгоизм?

– Дружба, я так понимаю – это духовное родство. Оно тоже в какой-то мере эгоистично, но когда цели совпадают, когда люди способны добровольно соблюдать баланс интересов, отдавать больше, чем получают, каждый имеет в итоге больше, чем вносит в общую копилку.

К сожалению, вечной дружбы не бывает. Люди развиваются с разной скоростью. А любовь…  любовь – это полное родство, это духовное и физическое слияние.

И душой, и телом, и помыслами, и целями.

Любовь между мужчиной и женщиной без телесного единения немыслима.

– Лёшь, а ты сам кого-нибудь любил, так, чтобы крышу до основания сдувало, как у меня?

– Да любовь ли это была, Машутка, то гипноз был, морок.

Если всё, что ты рассказала, правда, выходит, что Ромка твой – опытный манипулятор. Теперь это называется пикапер, специалист в области быстрого секса без обязательств.

Знаешь, в любой профессии есть мастера, а есть ремесленники. Настоящий виртуоз к каждой профессиональной изюминке подходит с творческой изобретательностью, как мастер, но не ремесленник, доводит технологический процесс до совершенства, а бездарность норовит вершки собрать, которые без его усилий выросли. Для него неважно, что в грязи постоянно копается.

Как тут без средств гигиены, когда по уши в дерьме?

Он не девчонок боится – себя.

Полюбишь ещё, Машико, поверь мне. Какие твои годы. Что касается меня – я однолюб. Наверно судьбу свою пока не встретил, серьёзных чувств ни к кому не испытывал.

– А я, а меня смог бы полюбить, по-настоящему?

– Мария, ты опять за своё! Не идёт тебе роль искусительницы, поверь. Тебя саму пока голыми руками брать можно, стоит только заклинание из трёх слов произнести.

– Да… и какое же!

– Например, я тебя люблю…

– Так почему столько лет не произносишь?

– Вот ведь упрямая! Я человек меланхоличный, монотонный, для тебя малопривлекательный. Со мной быстро заскучаешь. Ты шустрая, а я увалень, сосредоточенный на внутренних переживаниях. Если непременно хочешь девственности лишиться, купи фаллоимитатор. Ему всё равно, кого любить.

– Дурак! Сколько лет мы с тобой дружим, шестнадцать? До сих пор не затосковали. Ты же сам про заклинание сказал, я тебя за язык не тянула. А вдруг сработает?

– Это теоретически. Практика намного сложнее. Не могу я воспринимать тебя как эротический объект. Но и другая девчонка мне не нужна.

– Если другая не нужна, подумай… значит я… я тебе нужна, ты это хотел сказать?

– Ты, Машико… ты как песня – для души. Не представляю, как жить буду, когда ты замуж выскочишь. Ни один муж не позволит тебе с мужчиной дружбу водить. Я об этом часто думаю. Наверно придётся уехать отсюда, чтобы такие серьёзные перемены пережить.

– Погоди, Лёшик, погоди, не путай меня… с чего ты решил, что я замуж собралась?

– Все девчонки, Маша, все до единой… обязательно семью хотят… и детишек. Так природа распорядилась. Не тебе естественному ходу жизни перечить. Ты влюбчивая, эмоциональная, красивая… пальцем только помани. Любой за тобой хвостиком побежит. За Ромку замуж собиралась… скажешь, нет?

– Дура была. Ты мне глаза открыл, я и задумалась. Помани, Лёшенька, слово ласковое скажи. Что же мы с тобой, так всю жизнь и будем глазки друг другу строить? Поцелуй меня, что ли… для начала.

– Не шути так, Мария, прошу тебя, мы всё обсудили. С чувствами играться грешно. Знаешь же, что сестрёнка моя вены себе резала…из-за такого же как твой Рома, между прочим. Только звали его иначе – Вася.

И где тот Вася?

А нет ему никакого дела до её любви. Ему инструмент любимый присунуть нужно было, чтобы не иссохся. И всё.

Получил необходимую порцию адреналина и отвалил искать следующую дурочку, или дырочку, чтобы насадить на тот же крючок с наживкой "я тебя люблю". И ведь не остаются эти рыбаки без улова.

– Даже не думала играть с тобой в рыбака и рыбку. Ты надёжный.

– Нет такой профессии. Костыль – тоже надежное приспособление, только никто его в женихи не берёт. А сама что скажешь – любишь меня?

– Врать не буду, не разобралась. Я теперь ни на один твой вопрос с уверенностью ответить не могу. Одно знаю – нужен ты мне. Пропаду без тебя, это точно. А любить… можно ведь научиться, как думаешь?

– Не знаю. Наверно да, если желание обоюдное.

– Давай попробуем. Мы ведь ничем не рискуем. Я тебе доверяю… полностью. Поцелуешь?

– Не сейчас, Машутка, не сейчас. Думать нужно, серьёзно думать. Как бы не ошибиться. Не мне – тебе, девочка.  Обидно будет сменять часы на трусы. Что в часах без трусов, что наоборот –  сплошные неудобства и неприятности. Слишком всё это серьёзно. Можно, я подумаю?

– Тогда домой провожай. Я тоже думать буду. Дома, чтобы тебя рядом не было, а то под твоим взглядом плыву. Можно хоть я тебя поцелую? Один разочек.

– Валяй, Машико! Подруженька моя, когда же ты успела вырасти? Целоваться ей подавай, женщиной быть захотелось. Ну и дела…

Друзья слились в неловком, но страстном поцелуе. У Лёши этот поцелуй действительно был первым. Он и не предполагал, насколько это сладкое блюдо.

Поверьте, так бывает.

А ночь была как музыка, как милость

А мы купались… И вода светилась…

И вспыхивало пламя под ногой…

А ночь была как музыка, как милость

торжественной, сияющей, нагой.

Вероника Тушнова

Время летело, странно пульсируя: иногда тянулось, а то вдруг начинало перемещаться скачками.

Выходишь в понедельник на работу, а уже пятница. Впереди два бесконечно длинных томительных дня, когда нет ничего, кроме тоскливого одиночества.

Несмотря на это никого не хочется видеть.

Совсем никого.

София, не Софья, а именно София, внешность имела миловидную, привлекательную, но относилась к ней равнодушно.

Женщина не пользовалась парфюмерией и косметикой, предпочитала для украшения лица пощёчины, вызывающие пылающий румянец, и укусы для наполнения кровью и усиления цвета для губ.

Глаза и волосы у неё были яркие от природы.

Преимуществами фигуры София тоже не пользовалась: носила объёмные свитера и блузки, просторные брюки с высоким поясом и вытачками, туфли без каблука.

Ей интересовались мужчины, даже весьма активно. София периодически предпринимала попытки с кем-либо познакомиться.

Романтические эксперименты обычно ни к чему серьёзному не приводили: не было в отношениях с ними того, что однажды, восемь лет назад с ней происходило.

Тогда, в девятнадцать лет, её рассудок был взбудоражен мальчишкой, который учился в том же институте, что и она.

Некая колдовская сила заставила Софию сконцентрировать внимание на Северьяне без остатка. Чем именно привлёк девушку этот парень, она не понимала. Он в один миг стал для неё всем.

Девочка почти полгода бредила любовью, чуть не вылетела из-за избытка эмоций с курса.

Сева был обходителен и ласков. От его прикосновений София едва не падала в обмороки. То же самое происходило с девушкой ночами, стоило только представить встречу с любимым.

Мальчишка имел у девочек успех, но любить не был способен.

Северьян грубо порвал связь с Софией, как только добился её интимной благосклонности.

Было больно. Девочка долго находилась в депрессии, много раз замышляла уход из жизни, даже писала прощальные письма для родителей.

Если бы не Ромка Шершнёв, друг детства, спасший Софию от рокового шага, возможно, её уже вспоминали бы только в дни рождения и смерти.

Ромка был настоящим другом.

С тех пор как её предали, отношения с мужчинами не складывались. А Ромка…

Ромка, это Ромка, этим всё сказано.

С ним можно говорить обо всём, даже о том, о чём нельзя ни с кем другим.

С ним всегда замечательно, но у него была девушка, Катя Рохлина. В их отношения София не лезла, никогда не расспрашивала, а Сева не любил распространяться на интимные темы.

Она часто всматривалась в лицо его подружки, пыталась прочесть, как та к нему относится, даже немного ревновала.

Единственное, что София знала точно, что любовь у этой парочки было непростой. Месяцы пылких чувств, эмоциональных подъёмов перемежались неделями конфликтов и ссор, изматывающими расставаниями, азартными телефонными баталиями.

Несмотря на сложности отношений, это была настоящая любовь, иначе, почему бы сражение или романтический поединок длился уже больше пяти лет.

Роман сильно страдал оттого, что не мог отыскать точку равновесия.

Последнее время София была предельно одинока. Ромка не приходил, не звонил, не давал о себе знать. Похоже, между влюблёнными опять происходило что-то неприглядное.

Женщине было ужасно жалко друга. Она много думала об их отношениях, таких искренних и близких, но отстранённых и далёких одновременно.

София не могла понять свои чувства. Всех мужчин она сравнивала с Романом. У каждого находила массу изъянов и несоответствий.

Что-то в их дружбе было не так.

Но что?

Женщина невыносимо нуждалась в любви, мечтала о ласке, грезила взаимными чувствами, но особенными, такими, когда можно быть уверенной на все сто процентов и даже больше.

Такого человека она знала только одного – Романа.

Но он друг.

Да, бывали и у них моменты близости. София много раз позволяла Ромке обнимать себя, утешать, даже поцелуи случались, но добродетельные, отеческие.

В них не было страсти.

Роман видно просто не знал другого способа успокоить женщину, передать ей свою уверенность и сочувствие.

Софии казалось, что он делает это с определённым безразличием, бесполо.

Друг никогда в такие моменты не переступал черту, не давал повода почувствовать своё мужское начало.

Он утешал её как ребёнка.

София понимала, знала, что молодой мужчина всегда в отношениях с женщинами подчиняется инстинкту самца, более сильному, чем глубокие чувства, желает иметь с ними секс, но ничего подобного, никакой страсти в отношении себя от Ромки не видела, не чувствовала.

Казалось, он был холоден даже тогда, когда целовал в губы.

Он ни разу не дотронулся похотливо до её груди, не дрожал, проводя ладонями по её лицу, не прижимал с вожделением.

София не могла воспринимать его нежность как интимную ласку.

Роман не такой.

А какой он, какой? Почему мысли о нём занимают так много сил и энергии? Ведь он друг. Просто друг.

Ромка не был стеснительным, запросто мог намекнуть, что не прочь переспать с ней. Но делал это деликатно и так тонко, что это можно было принять за шутку.

Когда между Ромкой и Катей проскакивали искры раздора,  София в свою очередь начинала реанимировать его искалеченную душу, тоже сближением тел и душ.

Иногда в такие минуты они лежали на кровати, тесно прижавшись, передавая взаимное тепло, искреннее участие и нежность, способную исцелять.

Роман гладил Софию по голове, перебирал её локоны, уткнувшись в шею. Иногда они вместе плакали.

Было приятно, уютно, их тела обволакивало истомой и нежностью.

Ромка несколько раз предлагал начать интимные отношения, ласково заглядывал в глаза. Словно проверял реакцию.

София считала, что уступать, потакать его слабости не нужно: это может разрушить самое главное – дружбу.

И вот ей уже двадцать семь, а любви всё нет и нет. Теперь и Ромка исчез.

Зато мысли о нём и чувства всегда были с ней, точнее в ней.

София всё чаще думала о Ромке, представляла, как они лежат, обнявшись, как он…

Как он? Но, почему именно он?!

Да, да, да! Она представила, как целует Романа, как они сливаются в единое целое.

Не так, как обычно, чувственно, по-взрослому.

Друг ласкал её грудь, прижимал к себе. Волна напряжения прокатывалась по телу, кровь приливала к лицу, к груди. Жар и трепет опускались ниже, вызывая томительную сладость и ощущения праздника.

Такие грёзы случались всё чаще, становились постоянными спутниками плохого и хорошего настроения.

Когда Ромка пришёл в очередной раз и предложил съездить на недельку на море, София согласилась сразу.

Они сняли в гостинице номер на двоих, утром и вечером бесцельно бродили по набережной, держась за руки, неутомимо лазили по скалам и руслам сухих рек, заплывали невероятно далеко в море, загорали в обнимку, спали в общей кровати.

Так продолжалось неделю.

В один из дней друзья отправились после ужина в кафе купаться ночью.

Было весело. Они чувствовали некое неразрывное родство, были благодарны друг другу за сочувствие и помощь.

Толика алкоголя подогревала интимное любопытство, притупляла стеснительность и осторожность.

Друзья разделись, решили купаться нагишом.

Ярко светила Луна, отражаясь в спокойной морской воде, мерно накатывали тёплые волны.

София впервые видела Ромку без одежды. Она вообще первый паз видела голого мужчину, хотя давно не была девственницей.

Слияние с Северьяном происходило в полной темноте. Она даже не видела выражение его лица, только чувствовала желание: своё и его.

Но это было так давно.

Друзья просто играли, просто развлекались как бы шутя, дотрагивались до того, что прежде было скрыто покровами одежды, стоя по пояс в воде, дрожа, словно от холода, не в силах разорвать объятия.

Они ещё не знали, не понимали, что не смогут остановиться, что  сейчас делают именно то, о чём неосознанно, но часто мечтали и думали.

Дотрагиваться до Ромкиного тела было удивительно приятно, его ласковые поглаживания останавливали дыхание. Нежный, но глубокий поцелуй вскружил голову.

София мечтала, ждала и немного боялась, что прямо сейчас Ромка овладеет ей.

Ромка с силой прижимал её бёдра, мял груди. Ещё немного и он перестанет собой владеть.

– София, девочка, ты действительно этого хочешь?

– Да, да, да! Не задавай глупых вопросов. Просто делай то и так как считаешь нужным.

– Не хочу, чтобы это происходило обыденно, банально, словно есть причина спешить. Давай устроим настоящий праздник в нашем номере: на белых простынях, при ярком освещении. Если ты позволяешь мне такую близость, я хочу запомнить этот сладкий миг навсегда.

София молчала, она была согласна на всё, боялась лишь, что Ромка или она сама передумают, струсят.

После того как всё произошло, друзья, впрочем теперь непонятно, кем они стали, в перерывах между приступами любви долго и очень откровенно разговаривали.

Теперь они могли рассказать друг другу обо всём, даже о том, что конфликты с Катей происходили оттого, что в моменты близости он несколько раз называл её Софией.

Ромка всегда мечтал, что София будет его женой, но никогда не решился бы это озвучить. То же самое происходило и с ней.

А после… после мир привыкнет

Тонкостенный бокал ядовитой тоски

Бесконечный ноябрь расплескал близоруко.

Мы с тобою мистически были близки

К той черте, что в народе зовется разлука.

Алла Рыженко

Пять, целых пять бесконечно одиноких, монотонных, унылых суток, включая бесконечно долгие бессонные ночи… без него… это много, это чересчур утомительно, это мучительно, тоскливо, больно.

Лиза в задумчиво нетерпеливой позе  сидела на широком подоконнике, время от времени поглядывала на асфальтовую дорожку вдоль дома, на тропинку сквозь ровные ряды берёз и рябин, высаженных напротив подъездов.

Она ждала его, Митю, самого желанного, самого надёжного, самого любимого человека на свете. Мучительное ожидание скоро должно закончиться.

Он позвонил минут сорок назад после того как исчез на долгие-долгие непостижимо-бесконечные пять дней, которые длились целую вечность.

Митя ничего не стал объяснять.

– Просто дождись меня, – отчуждённо, с устало равнодушной интонацией произнёс он едва слышным шёпотом, – скоро… очень скоро всё узнаешь.

Всё это время, с того странного вечера, когда Митя не пришёл как обычно на свидание, Лиза блуждала в закоулках памяти, в мире иллюзий, ярких и красочных вначале и клочковато-серых все последующие дни в поисках ответа на загадочную фразу.

Лиза закрывала глаза и видела события, происходящие и вымышленные, но реалистично яркие, с щекотливо-волнующими и раздражающе болезненными интимными деталями. В голове всё смешалось: мрачные видения, люди без лиц, тревожные голоса, обрывки истерических всхлипов, эротичные стоны, душераздирающие крики, проваливающаяся под ногами земля, падение в пропасти, в которых не за что зацепиться, полёты и кружения.

Девушка думала про пропавшего Митю, представляла худшее, время от времени ненадолго забывалась. Когда было совсем невмоготу, Лиза одевалась, направлялась к его подъезду, заглядывала в молчаливые окна, надёжно охраняющие тайну его исчезновения.

Дома Мити не было, девушка проверяла. На звонки он не отвечал.

Наконец-то ожидание позади.

Лиза взволнованно и радостно представляла себе свидание с любимым после тягостных дней неожиданного расставания.

Яркий солнечный свет прямо в окно слепил, но изменить позу девушка не могла, чтобы не пропустить ненароком радостное событие.

Митя, её Митя вот-вот должен прийти!

Голос в телефонной трубке показался ей странным, в нём не было обычного воодушевления, но это был он, значит всё замечательно. Она не будет докучать ему расспросами, выяснять, что да как. Захочет – расскажет сам.

Девочке шёл восемнадцатый год. Замечательный возраст, ознаменованный приливом неудержимого энтузиазма, концентрированным поступлением в кровь витаминов счастья, взрывной живостью темперамента, пьянящим азартом, внезапными вспышками эйфории.

Детская непосредственность, беспечная наивность, бесконечная доверчивость и легкомысленная откровенность не знала и не могла знать реалий жизни.

Девушку гладили по шерстке, ласкали, шептали на ушко нежности, а она верила во всё: в благословенное будущее, вечную любовь, в бескорыстие и искренность.

Недавняя подавленность исчезла в одно мгновение, как только узнала, что Митя вернулся. На смену депрессивному эмоциональному возбуждению в душе поселился восторг. Каждая клеточка тела ликовала, пела.

Лиза обязательно должна увидеть любимого раньше, чем тот заметит её. Девочка бесшумно откроет замок, дождётся приближения его шагов, откроет дверь и…

Трепетное ликование до отказа заполнило хрупкое существо: путало мысли, сбивало размеренную пульсацию крови, тормозило дыхание.

Она представила себе, как обовьёт руками Митькину шею, как сладко вопьётся в его ненасытный рот горячими губами.

Представление о невыносимой сладости поцелуя прокатилось по телу восхитительной волной, заставило сердце качать кровь с ускорением.

Лицо Лизы покрылось испариной. От нетерпения, от предчувствия немыслимо яркого наслаждения она сжала кулачки, захлопала в ладоши. По горячему телу сверху вниз прокатилась блаженная рябь упоительного предвкушения, странное преждевременное возбуждение, соблазнительное, интригующее.

– Митька, Митенька, – похотливо изгибаясь, задерживая дыхание, произнесла девочка.

Её впечатлительную натуру захлестнул шквал эмоций, почти эйфория.

Первая любовь, самое-самое удивительное приключение, прикосновение к волшебству, когда жизнь превращается в сказку, когда любые желания исполняются раньше, чем успевают появиться в голове.

Митя, самый первый в её жизни человек, с которым она была по-настоящему откровенна. Лишь ему Лиза позволила приблизиться на предельно близкое расстояние, его одного впустила в интимные чертоги тела и внутрь ранимого душевного пространства.

Любимый был родным и близким, настолько, что даже мысль о том, что он может поступить недостойно, не могла прийти девочке в голову.

До Митьки жизнь девочки была однообразной и серой. По крайней мере, такого полёта души, таких ярких романтических впечатлений она не помнит.

До него.

Оглядываясь назад, Лизе казалось, что она была абсолютно одна в этом огромном мире.

Потом они познакомились. Легко и просто. Митька появился, словно ниоткуда, посмотрел в глаза и сказал “привет!” Лиза поняла сразу – это он.

Помните ощущение, когда крутишь трубочку калейдоскопа с разноцветными стёклышками внутри? Яркие узоры выстраиваются сами собой, рассыпаются, превращаются в фантастические витражи и мозаики, в ажурные кружева, в роскошные гобелены, в затейливые орнаменты, а ты упиваешься восторгом созидания, словно ты творец и всё это делаешь сам.

С первой любовью происходит то же самое, только нет никаких калейдоскопов, ничего не приходится крутить. Жест, взгляд, мимика, звук голоса, аромат, прикосновение – те же стёклышки, только причудливые витражи чувств и эмоций совсем не абстракты, они творят внутри тебя такое…

Вряд ли кому удастся в полной мере словами описать то, что с тобой происходит. Яркие вспышки, озарения, сполохи, фейерверки, мерцания. Всё сразу!

Ощущения блаженства разжигают внутри негасимое пламя наслаждения, которое дарит головокружительные, незабываемые мгновенья безграничного счастья.

Скоро два года они вместе. Два бесконечно прекрасных года.

Митя почти на пять лет старше, учился тогда на последнем курсе института. Лизу разница в возрасте не смущала. Любимый был не только страстным и нежным, он никогда не позволял себе лишнего.

Родители девочки поначалу относились к Мите насторожено, с определённой долей опасения, но время показало, что ему можно доверять.

Любимые успели за эти месяцы пережить многое. Иногда бранились, ссорились, как правило, на несколько недолгих часов. Их притягивало друг к другу, словно магнитом.

Лиза влюблена в своего Митьку “по самую маковку”.

Эти ужасные пять дней дались ей очень непросто.

Девочка считала в уме минуты, её основательно трясло от нетерпения.

Нужно бы немного подправить макияж, надеть новое платьице, но так можно пропустить Митьку, тогда придётся действовать экспромтом, что-то на ходу выдумывать.

Лиза хотела произвести на любимого впечатление. Пусть его первой реакцией будет восторг, паралич, оцепенение. Она ведь самая красивая, самая лучшая. Хотелось, чтобы и Митя думал так же.

Сегодня, девочка твёрдо решила, что готова к этому, пусть это случится. Рано или поздно придётся уступить. Почему не сейчас?

Пусть любимый знает, что Лиза не просто девочка, к которой он ходит в гости. Она готова стать его женщиной, его женой.

– Будь что будет, – чрезмерно волнуясь, решила она, – я почти взрослая. Даже если случится стать мамой… пусть. Потому что папой будет Митя.

От этой мысли ей стало нестерпимо жарко. Совсем непросто прощаться с детством.

Мити всё не было и не было. От напряжённой неизвестности вероломно кружилась голова, от напряженного вглядывания в неподвижный пейзаж за окном слезились глаза.

Лиза незаметно ушла в себя. В воображении Митя, лучезарно улыбаясь, шёл навстречу с большими бардовыми розами.

– Неужели замуж позовёт, – задала себе вопрос девочка и испугалась наивного предположения, – я совсем не готова, совсем-совсем. Да и совершеннолетие только через полгода.

Погода неожиданно начала портиться. Первые капли дождя напоили воздух тягучей влагой, где-то вдали загрохотало, тут и там полыхали зарницы, отвлекающие внимание.

Лиза очнулась, поняла, что пропустила что-то важное, пока принимала участие в болезненном видении.

В дверь звонили.

Она сорвалась, запнулась за ковёр, больно ударилась лбом об этажерку. Сердце выпрыгивало из груди, но это было не настолько важно.

– Там Митя! Он пришёл, пришёл, – ликовала нетерпеливая душа.

Лиза отворила дверь, кинулась в объятия, с разбега впечаталась в его рот поцелуем.

Митя дождался, когда закончатся щенячьи нежности. Не отстранился, но и участия никакого не принял, молча пережидая завершение восторженного приветствия.

– Лизонька, девочка, нам нужно поговорить.

– Я знаю, знаю! Не представляешь, Митя, как я тебя люблю!

– Вижу, котёнок, вижу.

Лиза встала в горделивую, ликующую позу, приготовилась услышать именно то, что несколько минут назад пригрезилось, словно сейчас это произойдёт наяву.

– Ну же, не тяни, я готова, готова! Я тебе такое скажу, ни за что не поверишь…

– Я тоже. Понимаешь, нам нужно…

– Я тоже так думаю. Пусть это случится именно сегодня. Для этого ты и взял тайм-аут, чтобы решиться…

– Да, наверно да… решиться. Решить.

– Ура! Так и знала… ты лучший!

– Лиза, успокойся. Можешь хоть одно мгновение побыть серьёзной!

– Молчу-молчу,Митенька. “Я умолкаю. Что ж, да будет так. Как птица, что в тиши уже не пикнет, потом наступит вечер, ночь и мрак, а после… после мир привыкнет.”

– Глупышка! Неужели ты совсем ничего не чувствуешь?

– Ещё как чувствую, Митенька, просто восхищаюсь тобой, милый мой человечек! Всё, молчу. Прости, у меня внутри каждая клеточка, каждый атом поёт и танцует. Могу сказать сразу – да, да, да!

– Сочувствую, малышка. У тебя богатое воображение, но я не для этого пришёл.

– Для этого, Митенька, для этого!

– Послушай, Лиза, нам надо…

– Да, конечно надо, просто необходимо!

– Расстаться.

– Что… уезжаешь, куда, когда, почему, заче-е-м!

– Слишком много вопросов, девочка. Ухожу, Лиза. От тебя ухожу. Нам больше не нужно встречаться.

– Это как, зачем… ущипни меня что ли, наверно сплю, да… а, ты только что это придумал, проверяешь, испытываешь! А любовь, наша любовь… ты меня больше не любишь… или никогда не любил… никогда, да?

– Думал, что люблю. Любил. Не хотел делать тебе больно. Наверно я устал. Любви стало  слишком много, а чего-то очень нужного слишком мало.

– Разве так бывает?

– Не знаю. Любовь – это иллюзия. Нам всем от неё чего-то нужно.

– Так возьми… возьми… всё, чего пожелаешь. Я же это хотела тебе сказать. Я готова!

– Поздно, Лизонька. Всё, чего я хотел, мне уже дали. Не ты.

– Так запросто об этом говоришь? Хочешь сделать больно, чтобы легче было расстаться? Не верю, ты всё врёшь! Любовь не похожа на рисунок простым карандашом, её невозможно стереть ластиком, она будет мучить вечно, как ампутированная конечность. Знаешь, что такое фантомные боли? Мне… мне тебя немножечко жалко: чуть-чуть, самую малость. Ты так ничего и не понял.

– Не выдумывай. Меня теперь есть, кому утешить.

– Пусть так… пусть. Ты прав в одном, я ещё слишком юная для любви. Буду зализывать раны. А хочешь… скажи честно… здесь, прямо сейчас… меня хочешь?

– Неделю назад очень хотел. Ладно, мне пора. Там… короче, ждут меня. Не унывай!

– Я тоже тебя ждала.

Лиза рыдала, плакала, снова рыдала. Весь вечер, всю ночь. А утром написала стихи:

“Не плачь. Вот и мужчина в дверь звонит. И, значит, жизнь прекрасна в этом мире. А у меня такой усталый вид, а у меня не убрано в квартире, а у меня изъедена душа сомненьем, нелюбовью, отчужденьем и страхом одиночества. Спеша, над левым глазом поправляю тени, чтоб слёз не оставалось и следа (ведь часто выдают нас наши лица), открою дверь, так, словно никуда мне от большого счастья не укрыться”

В рассказе использованы стихи Ярослава Врхлицки и Елены Исаевой.

Любовь и счастье на качелях

Не мне учить угрюмых чуду,

ввергать в метели встреч,

разлук.

Мы носим счастье,

как простуду,

и выздоравливаем вдруг.

Глеб Горбовский

Верочка, не юная уже, но миловидная, стройная, впечатлительная особа (её немного смущала избыточной энергетикой капелька молдавской крови, требовательно волнующая навязчивым ожиданием настоящей любви), была трагически одинока бесконечно долго, дней десять.

Женщине хронически не везло в любви.

Она знала, когда это началось, но не могла понять, отчего судьба заставляет вновь и вновь совершать движение по кругу.

Верочка чутко улавливала флюиды взаимной гравитации, легко шла на контакт с обаятельными, тёплыми, уютными мужчинами, готовыми делиться сокровенным, была с ними податливой, ласковой и нежной.

Увы, каждый следующий мужчина, в которого она влюблялась без памяти, с которым хотела выстраивать серьёзные отношения, добавлял в коллекцию очевидных противоречий, исключающих возможность создать совместно счастливое будущее, несколько неблаговидных штрихов.

Верочка довольно хорошо ориентировалась в контурах деликатных свойств характера мужчины и их привычек, с обладателями которых лучше не соприкасаться, но вновь и вновь наступала на грабли, бьющие по больному.

Женщина старалась дышать, разговаривать, думать и мечтать в унисон с любимым, чутко улавливала ритмы его желаний, подчиняла свою волю некой общей гармонии, способной извлекать из обыденности вибрации глубоких переживаний, создающих основу восхищения жизнью. Некоторое время получалось.

Эффект новизны и свежести впечатлений ошеломлял: кружил голову безграничными возможностями, возбуждал желание наслаждаться своей и его щедростью, ослеплял великолепием эффектных контрастов сладкого вкуса с пряными и острыми приправами. Яркие романтические переживания манили обилием пикантных иллюзий, тактильных и визуальных галлюцинаций. А каково очаровательное послевкусие.

Верочка умела нравиться. Особенно её красил образ наивной мечтательницы: неумелой, бесхитростной, впечатлительной, доверчивой, хрупкой.

Это потом, когда круг испытуемых начал расширяться, когда первый мужчина, очаровавший и познавший её, сначала открыл парадный вход в чудесный мир трепетной, волнительной и яркой любовной магии, раскрасив реальность интригующей мишурой, а потом неожиданно выскочил в обыденность из мистического дурмана, обнажив оборотную сторону близости.

Виктор не был обманщиком, насильником, тем более злодеем. Любовь, особенно возбуждающая, чувственная, стимулирующая физиологическую активность составляющая, поглощала его восприимчивое к солидарному единению существо полностью. Любовником он был искусным, заботливым, нежным.

И всё же с ним пришлось расстаться.

Они познакомились на производственной практике, куда прибыли группой. Общая комната с нарами по периметру, на которых спали вповалку и мальчики, и девочки. Поначалу это вызвало шок, потом шепотки. Но другого жилья не было.

Юноши легли справа, девушки слева. Границу неприкосновенности обозначили табуретками.

Несколько дней ситуация вызывала напряжённость, потом негативная реакция трансформировалась в безразличие, позже вызвала нескрываемый интерес.

Парочки получили возможность уединяться под одним одеялом.

Виктора близость греховных соблазнов не то, чтобы отталкивала, скорее раздражала. Он был неловок, застенчив, скован. Общение с девочками давалось ему крайне сложно.

Верочка, девочка домашняя, скромная, тоже не проявляла активности. Когда ритуальные танцы начинали входить в откровенную фазу, она одевалась и выходила дышать.

Поздняя осень навевала романтические мысли: трогательные, невинные, раскрашенные беспричинной меланхолией, довольно приятной на вкус.

Зыбкий, непрерывно меняющийся мир, неутомимо вращался, лишая точки опоры. Слишком быстро, чтобы поспевать за переменами. В мечтах было уютнее, теплее.

– Можно с тобой, – набравшись смелости, забавно коверкая слова, спросил Виктор.

Девочка пожала плечами, но улыбнулась.

Молчать вдвоём, с аппетитом пиная разноцветные хрустящие листья, забавно танцующие на ветру, оказалось интересно.

Верочка смеялась. Обычно она, стеснительная, скромная, избегала демонстрировать эмоции, тем более мальчишкам. Но удержаться от соблазна на мгновение вернуться в детство, было сложно.

– Интересно, – подумала девушка, – он умеет целоваться?

Смутилась, потупилась, заливаясь пунцовой краской.

Витьку её детская непосредственность странным образом заводила. Откуда ни возьмись, появилось желание прикоснуться, узнать, холодные или нет у неё уши. Он любил, приходя с улицы, греть в маминых ушах застывший нос.

На столь откровенный компромисс не решился, но за руку взял, подгадав для этого ситуацию, когда увлечённая шалостью Верочка споткнулась.

То, что сложно, а иногда и ненужно выразить словами, легко прочитать на лице, во взгляде, просто почувствовать.

Интуиция что-то невнятно пискнула, посылая однако импульс, побудивший того и другого сканировать пространство на предмет совместимости. Изумлённая чувствительность испытала восторг, однако, попыталась скрыться при помощи наивных уловок.

То, что в обыденной ситуации не имеет значения, неожиданно приобрело мистический смысл.

Верочка отдёрнула руку, задержала дыхание, медленно почесала нос и вернула её обратно, – погреешь?

Ещё бы. Витька об этом мечтал.

Позже они усердно старались стать счастливыми, тщательно скрывая это пикантное, щекочущее возбуждённые органы чувств обстоятельство от всех прочих. Сердечная тайна – довольно веское основание для того, чтобы побыть наедине.

Витька млел от лёгкого прикосновения к её руке, путался в мыслях, ещё забавнее коверкал слова.

Отношения их были больше похожи на дружбу. Решиться на поцелуй для Витьки было немыслимо. И всё же. Для целомудрия, видимо, тоже установлен срок годности, когда сосредоточенность на сохранении неприкосновенности из достоинства превращается в проблему. Важно вовремя подвести черту, давая волю душе разрешить стать взрослым.

Девушку с некоторых пор ужасно волновали откровенные сцены в кино, когда начинало громко тикать сердечко, по телу пробегала горячая волна, заставляя чувственно напрягаться всем телом. Внизу начинало приятно пульсировать, отчего кружилась голова в ожидании сладостного восторга.

Такой день настал. Верочка сполна насладилась целомудренностью, можно сказать, устала от неё. Таинственное женское предназначение взывало к свершению подвига. Желание растекалось изнутри и снаружи щедрой порцией медовой патоки. Божественный замысел торопил, не позволяя даже мысли просочиться о том, чтобы экономить чувства, чтобы таиться или спасаться бегством.

Верочка заранее, задолго до первого сближения, распланировала вехи любви, каждый шаг, на который нужно было решиться.

Витька не подвёл: всё сделал деликатно, правильно.

Какое счастье, знать, что в океане жизни тебе не придётся барахтаться в одиночестве.

День свадьбы был назначен. Восторженные влюблённые с наслаждением пили воздух волшебных предчувствий, когда на глаза попались качели лодочки.

– Полетели, – потащил Витька невесту.

– У меня же платье. Снизу всё видно.

– Плевать. Я такой счастливый. Пусть смотрят. Я люблю тебя, Верочка-а-а!

Девушка поддалась на уговор. Пусть будет так, как хочет избранник. Если ему не стыдно, ей тем более. Семья – это доверие, прежде всего.

Жених буквально сходил с ума от радости. Выше, ещё выше. До самых облаков. И ещё, и ещё!

– Витенька, я боюсь. Хватит, – жалобно пискнула невеста, – пожа-луй-ста. Не надо-о-о. Витенька, не на…

Верочка зажмурила глаза, миниатюрная фигурка отрывалась от уплывающего из-под ног пола лодочки, когда маятник движения зависал на самом верху, руки затекли, одеревенели.

К горлу подступала тошнота, заполняя его едкой горечью. Силы удерживать устойчивое положение тела иссякли. Ещё мгновение и…

– Не бойся, я с тобой! Любимая, я так счастлив, – бурно выражал свою радость будущий супруг.

Он был занят собой, даже на крики зрителей не реагировал. Азарт заставил его забыть обо всём.

Лишь чудо удержало любимую, сумевшую присесть, уцепиться в перильца летящей палубы.

К останавливающемуся аттракциону бежали люди. Кто-то расстёгивал ворот платьица, кто-то водил у носа ватой, пропитанной нашатырём.

Верочка с трудом пришла в себя, никак не могла сконцентрировать внимание, долго опустошала через рот и нос содержимое кишечника, потом её тошнило желчью. На девочку было больно смотреть.

– Верочка, золотце моё, как же так, как же так! Я тебя так люблю!

Девушка и не знала, что так бывает. Пятнадцать минут назад она его любила, надышаться не могла. И вдруг…

Время остановилось. Совсем. Сознание медленно возвращалось, хотя мутило сильно.

Вера не чувствовала ничего, кроме озноба, нервной дрожи, нестерпимого жжения в голе, слабости и отвращения.

Пустые глаза, невнятная внешность. Что он тут делает? Пусть уходит. Навсегда!

Это было давно. Даже не вспомнить, когда. Наверно в другой жизни.

Витька потом долго извинялся, рыдал, ночевал под окнами. Зачем?

Он так и не понял, что обманул оказанное ему доверие. А без него… жить-то как!

Верочке долго после этого случая не хотелось никаких отношений.

Каждая новая любовь всё стремительнее приближалась к неминуемой развязке.

Слишком пристально Верочка вглядывалась в глаза избранников, слишком азартно искала то, чего не разглядеть на поверхности. На витрину мужчины красиво выкладывают неоспоримые достоинства, старательно рекламируя совсем не то, на что стоит обратить внимание в первую очередь.

Туманом любовного томления её накрывает и теперь, но она осторожна. И надо бы остановиться, пока не поздно. Появление на свет идеальных мужчин природа не предусмотрела.

Одиночество – состояние опасное. Но что поделать, если до сих пор свежа память о первой любви, вероломно обманутой флёром фальшивых страстей.

Её вполне устроило бы бескорыстное таинство, основанное на привязанности, взаимной симпатии и абсолютном доверии. Но встречается совсем иное. Все хотят чего-то особенное получить, желательно даром.

Она не жадная. Всё, что имеет, отдаст. Но ведь и самой чего-то надо. Не только говорить о любви, но и чувствовать её.

Скажите, Верочка права, или слишком многого хочет?

Мальчишка и любовь

я приказала сердцу ровно тикать

часам об стену биться что есть сил,

чтобы не выдать стоном, вздохом, вскриком -

что так легко меня ты соблазнил… 

Анна Арканина

Каждое лето к дяде Лёне (все дети звали его исключительно так), который на самом деле был дедушкой и прадедушкой большинству малышей, привозили мальчишек и девчонок всего семейства Колесниковых.

Братья и сёстры, племянники и племянницы (разобраться в хитросплетении родственных связей было сложно: тётя, например, могла быть настолько младше племянника, что последнему приходилось таскать её на плечах) проводили у дяди Лёни большую часть каникул, чему были несказанно рады.

Детей здесь любили, но не баловали. Дисциплина в “лагере” была жёсткая, правила жизни – спартанские. Основным принципом отношений дядя Лёня провозглашал коллективизм, взаимовыручку и инициативу.

Несмотря на трудности быта (дед заставлял вставать в шесть утра, делать зарядку на берегу реки, купаться в любую погоду, работать на огороде, чистить картошку, мыть посуду) ребятня рвалась сюда.

Сашка приезжал к дяде Лёне с шести лет, однажды даже на зиму остался.

Воспитатель был непреклонно строг. Полученную в школе двойку, к примеру, он заставлял внука выпилить из фанеры, покрасить и вывесить на калитке; за лень наказывал многочасовым прослушиванием по радио новостей; за инициативу и добрые дела премировал походом в кино или на аттракционы.

Повзрослев, юноша всё так же приезжал к дяде Лёне при каждом удобном случае (теперь ему выделяли комнату во флигеле с отдельным входом и не докучали нравоучениями). Позже внук поступил в институт и поселился в приветливом доме надолго.

В соседях у дяди Лёни жила одинокая старушка, пускающая к себе квартирантов за малую плату и помощь по хозяйству.

У неё-то и поселилась Анжелика, девушка, провожая взглядом которую даже дед восхищённо цокал языком, – где мои семнадцать лет! Сашок, неужели ты не видишь, какая фея поселилась в скромной обители Елизаветы Капитоновны? Будь мне столько лет, сколько тебе, – мечтательно произносил он, – не будь дураком, приударь.

Сашка и сам не прочь был познакомиться, но куда там – мало того, что Анжелика была старше, вела себя девушка как настоящая королева, хотя была улыбчива и приветлива.

Юноша случайно подслушал разговор деда с соседкой. Речь шла о жиличке.

Оказалось, что у неё непростая судьба: рано потеряла родителей, воспитывалась в детском доме, в семнадцать лет забеременела, выскочила замуж за мальчишку из интерната, который был отцом будущего ребёнка.

Интернат выбил для них квартиру, которую муж тут же проиграл в карты, сел в тюрьму за хулиганство и причинение вреда здоровью пожилого человека, где спустя несколько месяцев был убит в потасовке.

Цепь драматических событий, проблемы со здоровьем и скудное питание стали причиной преждевременного выкидыша.

Девочка оказалась сильной: не просто выжила, сумела переломить судьбу.

Старики говорили про жиличку с уважением, а мнению деда внук привык доверять.

В диалоге правда прозвучала не только похвала: обсуждали друзья-соседи и некоторые странности, например то, что девушка два дня в неделю голодает, не ест мясо, рано поутру, когда нормальные люди спят, обливается холодной водой, бродит по саду голышом.

Причуды Анжелики вызвали у Сашки прилив крови во всё теле, сердцебиение и поток нескромных мыслей.

Нереализованные фантазии, связанные с девчонками, давно досаждали юноше, но в отсутствии чувственного опыта затухали довольно быстро, лишь изредка выплёскиваясь вовне непроизвольными ночными конфузами.

Теперь всё было иначе: Сашка не просто грезил, доводил себя до беспамятства сладкими мечтами о чём-то призрачном, но физически чувствительном, пока не решился убедиться – действительно ли Анжелика бродит по саду, в чём мама родила.

Юноша силился угадать, как выглядит юная женщина в костюме первобытной Евы, отчего возбуждался сверх всякой меры, доводя себя до неистовства.

Неизвестность манила, заставляла переступить через принципы, называемые совестью. Понятно, что подглядывать за девушкой тайком – преступление, но что делать, если любопытство и гнетущее томление были столь тягостны.

Сверившись с календарём, Сашка узнал, что рассвет в июне начинается в три часа. Встать в такое время было необычайно сложно, но что делать, когда есть запретная тайна и желанная цель, которая соблазняет, искушает и притягивает, словно гигантский магнит крупицу металла.

Юноша был возбуждён страстью, казавшейся безнравственной и порочной, но противиться ей не было сил. Видение обнажённого девичьего тела преследовало его с того памятного дня, когда услышал о таинственном пристрастии жилички.

Как Сашка ни пытался, уснуть не удалось: его лихорадило.

В половине третьего заинтригованный наблюдатель обустроил скрытую лёжку, с которой можно было видеть всё свободное пространство соседского сада.

Анжелика в лёгком халатике появилась около четырёх, довольно близко от укрытия.

Если бы девушка не наступила на сухой сучок, Сашка проспал бы судьбоносный момент.

На землю опустился туман, пока не особенно густой, проснулись певчие птахи. Воздух был напоён утренней свежестью, сладким запахом ночных фиалок, горьковато-терпким ароматом берёзовой листвы из соседней с домами аллеи и ожиданием демонстрации сокровищ.

Девушка ступала по сочной росе босиком, держа в правой руке полное ведро. Несмотря на тяжесть воды, у Анжелики была прямая спина и королевская осанка.

Шумно вдохнув, фея повернулась лицом к рассвету, воздела в приветствии руки, ловким движением сняла халатик, повесила его и полотенце на ближайший сук.

Сашка остолбенел от впечатляющего зрелища: прежде он не видел ничего более греховного и соблазнительного.

Анжелика стояла к нему спиной, демонстрируя стройный стан, выступающие лопатки, осиную талию, упругие ягодицы и ноги божественной формы. Ужасно хотелось увидеть больше, но пошевелившись запросто можно было себя выдать.

Сердце юноши барабанило во всю мощь, вполне могло его выдать. Наблюдать украдкой за чужой тайной было стыдно, но что делать – не было иного способа познания сокрытой до времени стороны взрослой жизни, в которой женщина и мужчина могли быть единым целым.

Фигура феи была бесподобна, божественна. Как же хотелось Сашке обнять это чудо. Хотя бы прикоснуться одним пальцем, но подобные действия были немыслимы: кто он и кто она…

Туман сгущался, птицы озвучивали трелями гимн пробуждения всего живого. Анжелика подняла над головой ведро, вылила одним движением, напряглась: вода наверняка была ледяная.

Девушка отряхнула тяжёлые капли, поправила волосы, повернулась лицом к Сашке, поглаживая попеременно животик, маленькие налитые груди, тёмный кустик в основании ног.

Выражения лица не было видно, мелкие детали скрывал туман, но впечатлений было больше чем достаточно.

– Постой так, не уходи, – шептал зачарованный мальчишка, впервые увидевший женщину в первозданной красе.

Эмоции восторга захлёстывали, не давали свободно дышать. Дивное зрелище продолжало удивлять: в движении (Анжелика начала приседать, размахивать руками и ногами, видимо в попытке согреться) девушка была еще привлекательнее. Теперь Сашке захотелось, чтобы она поманила его к себе, обняла.

Его затрясло от желания близости: яростного, неукротимого, первобытного.

Сашке было восемнадцать. Природа недаром поработала над эмоциями и чувствами подростка, которому не терпелось скорее стать мужчиной.

Первые лучи солнца осветили сад. Анжелика зажмурилась, прикрыла глаза и стояла. Стояла, широко расставив сильные ноги, настолько, что даже сквозь дымку тумана было видно нечто таинственное в глубине между ними.

Юноша скользил взглядом с одной округлости на другую, мысленно исследовал изгибы и впадины прекрасного молодого тела, пытался навсегда остановить впечатление таинства в памяти, запомнить всё-всё-всё, но насытиться не удавалось: хотелось смотреть ещё и ещё.

Рассветные краски добавляли впечатлений, сочно оттеняя одни интимные подробности, высвечивая другие. Сашка окончательно обалдел от свалившегося на него счастья, даже охнул вслух, но вовремя спохватился.

Анжелика покрутилась, словно танцевала под одной ей слышную мелодию, сняла с ветки халатик, посмотрела в Сашкину сторону и улыбнулась.

Обратно девушка шла, будто дефилировала на подиуме. Юноше казалось, что его раскусили, заметили, столь откровенно соседка виляла обнажёнными ягодицами, словно намеренно дразнила.

На следующий день представление повторилось. Сашка силился запечатлеть интимные позы в надежде, что впоследствии удастся сделать карандашные наброски, чем занимался почти до вечера.

– Дядь Лёнь, – крикнули от калитки голосом Анжелики, когда один из эскизов получился особенно удачно, – а Сашко дома (именно так, с ударением на о), – спросили деда.

– Рисует чего-то тайное: дверь прикрыл, не пускает. Крикни, если надобен, он услышит.

– Сашко, холодильник хочу передвинуть и шкаф, не поможешь?

Юноша спрятал рисунки под матрац, попытался унять румянец: тщетно. Руки тряслись, сердце выпрыгивало через открытый рот, дыхание встало колом, но отказаться от щедрого предложения побыть наедине с мечтой, было невозможно в принципе.

Сашка присел несколько раз, отжался, чтобы хоть как-то скрыть волнение, и вышел.

Комната Анжелики была практически пустой: письменный стол, платяной шкаф, солдатская панцирная кровать, застеленная по-деревенски, холодильник, два стула, тумбочка и половик. На маленьком подоконнике стояли два горшочка с фиалками и вазочка с букетом полевых ромашек.

Анжелика хотела помочь в перестановке, но юноша не позволил: мечтал побыть с феей  подольше.

Девушка смотрела на его хаотичные действия, наклоняя голову, с улыбкой, словно рассматривала сквозь увеличительное стекло.

– Чай, кофе?

– А ты чего больше любишь?

– Чай, с малиновым вареньем. А ты, Сашко, тоже сладкоежка как я посмотрю. Любишь пить утренний туман с необычными впечатлениями.

Анжелика лукаво посмотрела на него, обнажив в улыбке белоснежные зубки.

– Как тебе изысканный десерт, понравился? Поделись впечатлениями, не держи в себе. Я красивая?

– Извини.

– Как у тебя всё просто. За всё в жизни, дружочек, приходится платить. Иногда очень дорого. Я, например, намереваюсь наказать озорника.

Сашкино лицо покрылось малиновой пеленой и испариной.

– Шучу. Какой же ты ещё мальчишка. Если скажешь, что никогда ни в кого не влюблялся – не поверю. Нравишься ты мне, Сашко. Знаешь чем? Нет в твоём поведении лицемерия, циничности, пошлости. Устала я от непристойных предложений, нахальных взглядов, оскорбительных прикосновений, примитивных подкатов, лживых признаний. Я ведь замужем была, чуть мамой не стала, влюблялась много раз. Зачем я тебе такая?

– Да ты… ты самая-самая… королева, фея. Я для тебя…

Анжелика подошла к Сашке вплотную, закрыла его рот мягкой ладошкой и ласково, по-матерински, произнесла, – дурашка! Обыкновенная я, как все. Не переживай, признаюсь, даже приятно, что именно ты, юный и чистый, мечтаешь обо мне. Приятно до колик в животе, что в меня, непутёвую, ещё можно влюбиться. Давно забытое чувство. Спасибо, мальчик. Не говори ничего, просто слушай. Я исполню все твои мечты, честное слово исполню, но не сразу. Ты слишком впечатлительный, тебя подготовить нужно. Целоваться умеешь?

– Конечно, умею. Ещё в седьмом классе целовался. Здесь, у дяди Лёни, с тётей Светой.

– С кем? Ты ничего не путаешь?

– Ах, да, смешно, конечно. Мне было четырнадцать, а тёте Свете – одиннадцать.

– Да, Сашко, ты оказывается ещё тот фрукт. Ладно, проехали. Влюбился в неё, сознавайся!

– Мы с ней в любовников играли. Понарошку. На школьном выпускном балу целовался, тоже не всерьёз, из любопытства. Мне понравилось, а Марине, похоже, не очень. Я её на свидание звал… не пришла.

Анжелика принесла чай, положила в розетку варенье, положила ложечку себе в рот, обняла Сашку и впилась ароматным поцелуем в его губы.

– Сладенький. На сегодня хватит. Не дай бог родимчик хватит. Смелее нужно быть, юноша. Дамы любят решительных мужчин… и сильных.

Сашка закрыл глаза, притянул Анжелику за голову и вернул поцелуй.

– Такой ты мне больше нравишься. Готов понести наказание? Не трусь, буду ждать тебя завтра… на рассвете. Не испугаешься?

Счастливый Сашка пребывал в эйфории остаток дня. Рисунки из-под его карандаша выскакивали один за другим: Анжелика с ведром, в домашнем халатике, абсолютно нагая, сидящая вполоборота, с чашкой чая.

До утра юноша не вытерпел – пришёл вечером, когда погас свет в окне Елизаветы Капитоновны. Поскрёбся в окошко и забрался в него, получив благословение подружки.

– Так я и знала. Какой же ты нетерпеливый.

Анжелика выключила ночник, сняла халатик, под которым не было нижнего белья, – знакомиться, Сашко, лучше на ощупь. Не стесняйся, исследуй, а там видно будет. Мимо нас счастье не пролетит.

Сашка торопился, боялся не успеть, опасался, что девушка передумает. Анжелика то и дело охлаждала его пыл, – ведёшь себя как ребёнок. Думай не только о себе. У бога дней много – мы всё успеем. Учись контролировать эмоции.

– Угу, да, – лепетал любовник, захлёбываясь впечатлениями, но по-прежнему спешил. Ему хотелось отведать всё: посетить каждую ложбинку, вкусить хоть по крохе от каждого экзотического блюда.

– Женщины, юноша, – наставляла подруга, – загораются медленно. Вот, так и знала. А-я-яй, детский сад! Вытрись, любовничек, охолонь. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Раздразнил и только. Впредь никогда не спеши.

– Прости-те, Анжелика Тимофеевна. Вы такая сладкая, такая вкусная, поверить не могу, что это происходит со мной.

– Берегите патроны, юноша, это нынче большая ценность… слушайте тётю: я на семь лет старше, кое-что знаю… и тебя научу, если будешь стараться. Запомни: жизнь, это увлекательное путешествие, но лишь в том случае, если тебе интересен сам процесс, а не ожидание финиша. Сбывшаяся мечта – пустая трата времени, приносящая разочарование. Читать любишь?

– Конечно, люблю. Особенно приключения.

– Представь, что прочитал десять страниц, добрался до интересного эпизода и залез в конец повествования, чтобы постичь суть рассказа. В книге триста страниц. Или пятьсот: приключения, диалоги, эмоции, чувства, интриги. А ты, торопыга, прочёл только двадцать. Да, кое-что ты узнал, слизнул капельку, но не распробовал, не познал послевкусие. Когда успокоишься, завтра, начнём с азов – с поцелуев. Открою тайну – это увлекательнейшее из путешествий. То, чем мы занимались только что, должно было открыться в конце, когда несколько раз прочитано, прочувствовано и понято всё произведение.

– Но ведь мы не читаем, это другое.

– Ты глотаешь, малыш, а впечатления нужно смаковать по малой крохе. Сегодня  не буду тебя останавливать: объедайся. Рассуждать о том, что пока тебе неведомо, бессмысленно. Мужчина не способен думать головой, когда влюблён. Для полноценного функционирования мозга недостаточно крови. Ведь ты влюблён в меня?

– Конечно, Анжелочка! Могу повторить это тысячу раз.

– Тогда в бой. Возьми всё, до чего дотянешься. Смотри – не объешься.

С этими словами женщина включила ночник.

Сашка сопел и извивался, пробуя любимую на вкус со всех сторон. Он считал, что любовь и секс – одно и то же. Анжелика не спешила его разубеждать, потакая любым, даже очень смелым желаниям, – искренние ласки, трогательная нежность, честные до конца поступки, сколь бы развратными не выглядели – всегда целомудренны. Запомни это. Любовь и похоть обитают в разных мирах.

Им было хорошо вдвоём, очень хорошо, чем бы ни занимались, что бы ни делали.

Сашка при каждой встрече говорил о любви, строил планы на вечность. Анжелика неизменно улыбалась, но как-то отстранённо, грустно

– Опять ты торопишься, малыш. Как же ты мне дорог! Но жизнь не сказка: не придумывай того, что ещё не прочитано, о чём не ведаешь. Жизнь соткана из случайностей, порой нелогичных, противоестественных. Поступки, действия – каждое движение души и тела имеют последствия, порой непредвиденные, жестокие и страшные. Но даже их нет смысла бояться. Всё, что случилось – уже произошло, второй попытки не будет.

– Мне не нужна вторая попытка. У меня есть ты, этого достаточно, чтобы быть счастливым.

– Знаешь, Сашко, есть в одной песне такие слова, – всё, что нам нужно – только любовь. Ты тоже так думаешь?

– Я тебя люблю, это факт. Тебя мне достаточно, однозначно.

– Я тоже так думала, когда выскакивала замуж за человека, который казался мне идеалом. Розовые очки, скрывающие от влюблённых правду. На самом деле всё не так как в реальности. Скорее всего влюблённость – иллюзия, виртуальная реальность, галлюцинация. Возбуждённый гормонами человек склонен принимать примитивные химические сигналы организма за позывные души, что не одно и то же, а зависимость от действия эмоциональных наркотиков – за глубокие романтические чувства. Никогда не делай, Сашко, резких движений, они заставляют нас принимать ошибочные решения. Разум способен временно уступить инстинкту под действием вожделения, это нормально. Разумные существа не создавали бы семьи, не воспитывали детей, если бы природа не обманывала нас влюблённостью, что не выгодно в принципе. Правильнее – оплодотворил привлекательную самочку, передал потомству генетический код и забыл о её существовании. Эгоизм лежит в основе жизни даже у бактерий. Жрать, доминировать и размножаться – других потребностей у мужчины природа не предусмотрела, но научилась временно отключать у влюблённых способность мыслить логично. Ты влюблён в меня, Сашко?

– Да, да, да! И ты это знаешь. Я не могу, не хочу жить без тебя. Давай поженимся.

– Глупышка. Мне двадцать семь, тебе двадцать. Женщины стареют быстрее мужчин. У меня никогда не будет детей, увы, ты  до конца дней будешь мечтать о наследнике. Через три года тебя станет раздражать моё тело, это физиология, через пять – начнёшь меня тихо ненавидеть, но не сможешь бросить, потому, что привык и во многом обязан. Если не решишься на развод – испортишь себе и мне жизнь упрёками, претензиями, скандалами. Но ведь и я тоже личность. Слышал о фразе – нашла коса на камень? Именно тот случай. Оставь надежду на вечные и бесконечные отношения. Лови момент, пока внутри у меня горячо и сыро, пока иллюзия счастья похожа на реальную жизнь, а жизнь на иллюзию нескончаемого благополучия. Люби, сколько сможешь, на весь этот срок я твоя.

– Сомневаешься во мне, в моём постоянстве и верности, считаешь меня недоумком? Я не такой и докажу это!

– Конечно, нет, любимый, у меня нет повода сомневаться в том, что ты настоящий мужчина, но мировоззрение меняется независимо от чувств, вслед за обстоятельствами. Ум обязан сопоставлять и сомневаться. То, что сегодня кажется истиной, завтра может оказаться бредом. Давай жить здесь и сейчас.

Они жили и любили друг друга, по возможности скрывая отношения от посторонних, на этом настаивала Анжелика. Мудрый дядя Лёня всё знал, но не препятствовал, напротив, завидовал внуку: не каждому дано любить женщину, знающую себе цену, уважающую при этом личность партнёра.

Как только Елизавета Капитоновна гасила свет, Сашка пробирался задами через сад и лез через окно к любимой. Почти каждая ночь превращалась в праздник, длящийся до рассвета.

Сашка мечтал о том времени, когда любимая поймёт – его чувства глубоки и постоянны, но она медлила, хотя для упрямства, как считал юноша, не было причин.

Получив диплом, Анжелика тихо съехала, предупредив лишь  хозяйку дома, оставив для Сашки записку – “Не скучай, не злись. Ты молод. Найди девушку, которая сделает тебя счастливым, подарит наследника. Впереди у тебя много интересного. Помни – никогда не торопись, читай каждую страницу судьбы вдумчиво, внимательно. Думаю, ты меня простишь и поймёшь: не сейчас – позже. Прощай! Твоя Анжелика”.

Сашка страдал долго – месяца три, клялся до конца дней хранить верность Анжелике, потом встретил Веронику, девчонку с оленьими глазами, которая напомнила ему потерянную навсегда любовь, молчунью, рукодельницу и большую умницу.

Дядя Лёня внезапно умер. Дом перешёл по наследству его дочери. Сашка уже был женат на Веронике, у них родилась дочь.

Сашка переехал в город, где жили родители, случайно обнаружил конверт с фотографиями Анжелики, перебирая папки с документами и старые альбомы.

Удивительно, но сердце молчало. Мудрая женщина всё знала наперёд: влюблённость и любовь – не одно и то же.

Он мой, а прочее неважно

Боясь спугнуть твой робкий жест и слово,

Я сжалась вся, комком запутав страсть.

Но поняла, что за тобой готова

Бежать, лететь, пусть даже и пропасть.

Ирина Тетерчева

Эта пара поражала воображение ещё в школе. Ровесники из нашего же класса казались старше нас всех, потому что дружили без оглядки, ни на кого не обращая внимания.

Ещё в шестом классе Женька мог запросто у всех на виду обнять и поцеловать Катю в нос или в губы, опуститься перед ней на колени, чтобы надеть или вытереть ботиночки, запросто отряхнуть попу от снега, вытереть нос.

Мы дразнили их хором, подстраивали каверзы, объявляли байкоты, но втайне завидовали. Нас тогда девчонки совсем не замечали. Впрочем, и мы их тоже.

Катя вела себя иначе, чем другие девочки, скорее как учительница или мама. Она постоянно поучала и контролировала Женьку.

– Завтрак взял… а уроки, уроки выучил? Ну-ка покажи.

– Женечка, это же чистовик. Ты и жизнь собираешься сто раз переделывать? После уроков куплю тебе новую тетрадь, заставлю переписывать. Что про меня люди подумают, тяну тебя, тяну…

– Катенька, не сердись, тебе это не идёт. Зато я научился танго и вальс танцевать. Обещаю исправиться. Посмотри на меня, видишь, какой у меня честный взгляд? Сам перепишу.

– Уроки вместе учить будем.

– Ты же говорила, когда я рядом, сосредоточиться не можешь.

– Я постараюсь.

Такие диалоги при всех их нисколько не смущали. Они вели себя как семейная пара.

Ещё тогда, когда девчонки притаскивали в класс кукол, увлечённо играли в классики, а мы прятали в портфели самодельные пистолеты и задирали одноклассниц.

А как красиво они танцевали в восьмом классе на выпускном вечере.

Ребята кружились в своих праздничных нарядах, словно порхали. Сосредоточенный на партнёрше мальчишка с прямой спиной и гордо задранной головой, и воздушная, почти невесомая девочка с развивающимися лёгкими кружевами.

Казалось, что Кате нет никакого дела до музыки, до одноклассников, родителей, учителей. Она целиком и полностью была сконцентрирована на Женьке – глядела ему в глаза, подчинялась властным движениям, хотя внешне была расслабленна.

Оба выглядели весьма серьёзными. Создавалось впечатление, что это не просто танец – некий давно начатый, но неоконченный диалог, итог которого непредсказуем.

Девочка легко повторяла внезапные повороты, смены направления движения, чутко улавливала темп и ритм. Мальчишка усложнял рисунок и траекторию вращений, стремительно менял размер шагов, резко замедлялся и ускорялся.

Их танец завораживал, гипнотизировал, напрягал внимание зрителей.

Женька то нападал, иногда напротив, поддавался. Катя легко парировала, отбивая атаки, даже наступала, не переставая безоговорочно подчиняться. Никто не уступал.

Удивительно, почему обыкновенный танец, правда, слаженный и чёткий, создавал впечатление соперничества.

Глядя на них, танцевальный пятачок опустел. Зрители, открыв рот, следили за танцорами, не в силах понять смысл столь энергичного, чувственного тура: было это полное слияние или поединок, во всяком случае, выглядело стремительное движение как схватка.

Зал аплодировал, несколько смутив танцоров. Оба тяжело дышали, были как никогда серьёзными.

Почему мне запомнился этот танец? Сам не знаю. Наверно своей необычностью. Все прочие могли лишь топтаться, неловко обнимая партнёрш.

До окончания школы эта пара была неразлучна. Они частенько сидели вечерами у местного пруда в глубине ореховой рощицы, где соорудили скамейку и навес, и целовались по-взрослому.

Хотя мы и были ровесниками, подобные отношения с девочкой были для нас чем-то из области фантастики. Подглядывать за влюблёнными было для нас излюбленной забавой.

Ничего предосудительного не происходило, но пересказывали мальчишки увиденное наравне с обсуждением хоккея и фильмов про индейцев.

Как же девочка была хороша тогда, особенно на выпускном балу.

Мы с нетерпением ждали, когда они начнут танцевать. Увы, ребята сидели в уголке, отвернувшись друг от друга.

Какая кошка пробежала тогда между ними мы так никогда и не узнали.

Женька провалил экзамены в институт. Его романтическая натура жаждала любви, а рациональный характер искал основательный и практичный путь реализации давно намеченных планов создать семью.

Катя легко поступила, выбрав профессию педагога-библиотекаря.

Видимо истоки конфликта исходили из несоответствия взглядов на образование.

Они встречались, но реже. Скамеечка в ореховой роще с тех пор была свободна.

Единственной своей невестой Женька видел Катю, а она показывала характер.

Женька выучился на токаря-фрезировщика, получил разряд, начал неплохо зарабатывать, откладывал деньги. Как я сейчас понимаю – копил деньги на свадьбу.

Я точно знаю, что в этот период жизни их любовь никуда не делась. Они писали друг другу письма, иногда по несколько штук в день, видел их, целую пачку, перевязанную красной резинкой, а ведь они жили в соседних домах.

Два года спустя после выпускного Женьку призвали в армию.

На проводах была Катя. Они вновь танцевали. Совсем не так, как тогда.

Как и все вокруг, они едва шевелились под звуки грампластинки.

Со стороны было непонятно, танцуют они или спят, погрузившись в неведомые грёзы.

Катя плакала, обещала ждать.

Дальше наши пути разошлись на долгие семь лет. Я окончил школу в Заполярье, куда папу послали на новое место службы, получил диплом специалиста, работал на крайнем севере, женился.

Волей судьбы снова оказался в родных широтах, встретил Катю.

У меня удивительная память на лица, могу запросто узнать человека, не видя его лет тридцать, по неуловимым особенностям индивидуальных черт.

Расстроенная чем-то женщина споткнулась на моих глазах, расшибла коленку, содрала до крови ладони. Я не мог пройти мимо, помог.

Увидев её глаза и смущённый взгляд, узнал. Это была совсем другая женщина – задумчивая, рассеянная, грустная.

Она пригласила меня на рюмочку чая. Согласился с удовольствием.

Попросил Катю подождать на скамеечке. Купил торт, шампанское, бутылку вина, колбасу: на большее моей фантазии не хватило.

Мне ужасно хотелось узнать подробности. Сами понимаете, что именно меня интересовало. Вот только вопросы задавать я не научился.

Мы сидели, пили вино и многозначительно молчали.

Было ясно видно, что Катя беременна. Одутловатое лицо в коричневых пятнах, характерная деформация фигуры, прыщи на лбу. Мне эти признаки были знакомы, у меня  росла дочка.

Ничего общего с танцующей девочкой не было. Только улыбка и глаза указывали на то, что это она.

В тот день Катя мне так ничего и не рассказала. Мы вспоминали школу, товарищей, детские шалости. Ни одного слова о Женьке я не услышал.

Жили мы рядом, поэтому встречались довольно регулярно. В один из дней я увидел Катю плачущей. Её животик имел говорящие размеры: скоро она станет мамой.

Снова пришлось её утешать. На этот раз я сам напросился в гости, мало того, прямо спросил про её отношения с Женькой.

Катя долго молчала. На её лице были видны следы внутренних переживаний.

– У нас с Женей два ребёнка, это будет третий. Дети сейчас у мамы. Она боится, что моё душевное состояние может пагубно сказаться на их психике.

Я многозначительно посмотрел на одноклассницу. По её лицу было видно, что мне она по неведомой причине доверяет.

– Не представляю, когда это началось. Скорее всего, год назад. Это не информация, скорее результат размышлений задним числом. Я долго ничего не замечала. Тогда мы были единым целым, Женя мне обо всём рассказывал, даже о случаях, когда с ним серьёзно флиртовали. У нас ведь были идеальные отношения. Кроме этого квартира, сын, маленькая дочка. Мы были счастливы.

В воздухе повисло напряжение. Я уже пожалел, что вызвал Катю на откровения.

– Наливай! Просто не могу спокойно рассказывать. Ты первый, возможно единственный, кому я говорю правду.

– Катя, тебе нельзя спиртное.

– Мне сейчас всё можно. Не переживай, всё будет хорошо.

Катя выпила бокал шампанского, начала рассказывать. Мне было ужасно неловко, что нечаянно залез в дебри интимных отношений.

– У них в цехе девчонка появилась в отделе технического контроля, принимала готовую продукцию. Как там и чего – толком не знаю. Влюбился мой Женька.

– А ты… где ты была, твоя интуиция?

– Не представляю. Мы ведь с Женей с тринадцати лет неразлучными были. Я ему доверяла как самой себе. Несколько месяцев он ходил сам не свой. Он страдал, я страдала.

– А сейчас Женька где?

– У мамы. Но это не имеет значения. Он её любит, Людочку. Представляешь, ей всего двадцать лет, вчерашняя школьница.

– Откуда знаешь, что любит?

– Признался. Плакал.

– Отпусти. Так бывает.

– Откуда тебе знать, как бывает! Можно подумать, ты всё знаешь. Не хочешь – не слушай.

– Ладно, молчу. А если показать ему, что тоже можешь изменить?

– Не могу, люблю. К тому же беременность. Это его дитя, его! Мне вернуть его нужно, обязательно.

– Из-за детей?

– Глупый, ради себя. Не буду я ничего рассказывать, ничего ты в любви не понимаешь. Уходи!

Я ушёл, только номер телефона на всякий случай оставил.

Катя позвонила, когда я почти забыл о её существовании.

– Можешь меня завтра из роддома забрать? Больше некому.

– Хорошо.

– Дети у мамы, ключи от квартиры у Риты, соседки из сорок девятой квартиры, она цветы поливает. Приберись, если не сложно. Не хочу родителей напрягать, опять жизни учить будут.

– Купить что-нибудь нужно? Пелёнки там, распашонки, кроватку.

– Подготовилась. Всё есть. Твоя задача притвориться моим мужем, справишься? Если можно, сделай так, чтобы твоя жена ни о чём не догадалась.

Девочка была малюсенькая, спокойная. Я вообще люблю малюток, а эта из меня даже слезу выжала.

Когда ребёнок уснул, мы сели за стол. Катя пила сок, я водку.

И тут её прорвало.

Слёзы лились рекой. Утешать подругу я не мог, не имел соответствующих навыков: привык решать конфликты с женщинами поцелуями и объятиями, что к данному случаю не подходило.

– Представляешь, Женя приходил в нашу палату. Оказывается главный врач родильного отделения – его друг. Они в парилку по пятницам вместе ходят.

– Это же здорово. Значит любит.

– Ещё слово и напьюсь. Не ко мне он приходил, не ко мне.

– Загадками говоришь.

– Ага. Сама в шоке. До сих пор отойти не могу. На соседней койке девочка лежала. Тоненькая, ладная, обаятельная, улыбчивая. Я сразу к ней прониклась дружелюбным доверием. Люсенька очень рожать боялась. Иногда до зубовного скрежета. Я её по головке гладила, к сердцу прижимала, успокаивала.

– Кать, какое мне дело до той девочки? О себе расскажи.

– Ага, – всплакнула она, – о себе и говорю. Когда вы, мужики, слушать научитесь! Так вот, родила она. Девочку с длинными тёмными волосами. Плакала навзрыд, поскольку отец ребёнка блондин. Клялась и божилась, что он у неё первый и единственный мужчина. Всей палатой пытались девочке доказать, что цвет первичных волос не имеет значения, он изменится, но она была безутешна.

– Причём здесь ты?

– Если бы не был ты сейчас моим единственным другом, выгнала бы к чёртовой матери. Это была единокровная сестра моим детям. Так-то. Я же говорю, Женька пришёл. Только не ко мне, к ней. Букет принёс размером со шкаф и к ней, а меня увидел – застыл изваянием, глаза спрятал. Люсенька истерику устроила, потом, правда, извинялась. Женьку из палаты выгнали.

– Да, дела. И что теперь, после всего этого ты его будешь любить?

– Дурак ты. Конечно, буду. У меня никого дороже Женьки нет, и не будет.

– Бред. Это мазохизм. Купи плётку и хлещи себя по заднице, пока не забудешь, как его звать.

– Если бы могла… нет, дружочек, мне такой вариант не подходит. Лучше подскажи, как Женьку вернуть. Нет мне без него жизни.

– Я думал ты нормальная. Измена, это не разовое мероприятие, не приключение, не случайность, это смысл жизни.

– Не верю. Если Женя сказал, что влюбился, значит это очень серьёзно. Буду ждать. Я ему ни слова в упрёк не сказала. Благословила и сказала, что буду ждать.

– А он?

– Не знаю. Мне на него смотреть больно. Страдает человек. Сильно переживает.

– А ты?

– Что я! Молюсь, хоть и не верю в их богов, ни капли. Чувствую, что не жить Жене без меня, а мне без него. Гордый больно. Казнит себя наверняка, не знает, как вину свою загладить. Он ведь меня первый раз поцеловал, когда нам по тринадцать лет было. А Люська, она же ребёнок совсем. Заморочила мужику голову, теперь наверно не знает, как от него избавиться.

– Хочешь сказать простишь его?

– Давно уже простила. Люблю. Ох, как же я его люблю. Слов нет. Всё слёзы выплакала.

В тот раз мы так ни до чего и не договорились. Жалко мне Катьку было. Ненормальна баба, чего ещё можно сказать. Мужик с малолетками развлекается, детишек им сооружает, а она про любовь лепечет.

Чудеса, да и только.

Мне тогда немного погодя уехать пришлось с семьёй, так сложилось.

Три года Катю не видел.

Встретив, узнал с трудом. Она вновь была беременна, только лицо просветлело. За руку подруга вела маленькую девочку с пшеничными волосами и огромным бантом.

Увидев меня, Катя раскрыла объятия, поцеловала меня без стеснения, с видимым удовольствием.

– Не представляешь, как я тебе благодарна. Если бы в то время тебя рядом не оказалось, не знаю, чем моя жизнь могла закончиться.

– Ты о чём? Попросила встретить – встретил. Посидели, в жилетку поплакались. Только и всего. Ты, похоже, замуж вышла. Поздравляю.

– Нет, дружочек. Это Женькино дитя, – Катя улыбаясь погладила животик, – и это его дочурка, Асенька. Помнишь, я тебе рассказывала про Люсеньку, девочку, в которую муж мой влюбился до смерти?

– Как не помнить, помню. Ты из-за неё на стенку готова была полезть.

– Давай присядем. Асенька, золотце, покачайся на качельке. Мы поговорим немножко с дядей. Он хороший, это мой лучший друг.

Девочка без разговоров побежала на детскую площадку.

– Немного погодя после родов из армии вернулся её дружок, Люсенькин, то есть. Там была такая трагедия. Мы ведь с ней подружились.

– Не ожидал. Как это возможно – дружить с разлучницей.

– Она действительно была прелестна. Я поняла, почему муж был очарован этим ребёнком. Так вышло, что мирить их пришлось мне. Женечка так страдал, не передать. Помочь ему выровнять отношения с Люсенькой я не могла. Девочка словно ото сна очнулась. По всему было видно, что с тем солдатиком, с Ромой, у них прежде была настоящая любовь. Тот и не думал отступаться.

– Кать, скажи честно, ты всё выдумала? Это ведь Санта-Барбара какая-то. Так не бывает.

– Ещё как бывает. Люсенька разрывалась между Женей, Ромой и Асенькой. Она любила всех троих, но не видела выхода. Ты бы видел её, когда она перерезала себе вены. Ужас, просто кошмар на улице Вязов. Синяя, бледная. Слава богу, выход нашёлся. Я уговорила всех вместе встретиться. Разговор был тяжёлый и долгий.

– Ты выступила свахой?

– Нет, я пыталась ни на кого не давить. Решение далось нелегко. В итоге мы были свидетелями на свадьбе Люсеньки с Ромой. Асеньку я удочерила. А Женя вернулся.

– Как просто. И ты веришь, что до него дошло! Бред, Катька, бред. Он спит и видит эту Люську.

– Возможно. На меня эта история оказала удивительное действие. Я очень люблю Женю, но больше за него не держусь. Насильно мил не будешь. По-моему, он по-настоящему меня любит. Во всяком случае, он мой, а прочее неважно.Этого достаточно, чтобы я чувствовала себя счастливой. Не хочу загадывать на жизнь вперёд. Сегодня я счастлива и это прекрасно.

Не успели мы договорить, как к нам подошёл жизнерадостный Женька. Его глаза лучились счастьем.

Странная штука жизнь. До сих пор не верю, что можно любить настолько беззаветно.

Ещё более удивительно, что Женька и Роман тоже стали друзьями.

А снилось им, что их никто не любит

Трепещущие пламенем тела,

Уставшие от длительных разлук,

Желающие ласки и тепла,

Касаний губ, прикосновений рук..

Сверкают в небе зарева зарниц,

И смерч несёт, захватывая ввысь.

Я у твоих колен простёрся ниц

И умоляю сердце – не взорвись!

Алексей Порошин

В дикой толчее Игорь спустился в Метро, с трудом втиснулся в вагон поезда. Сорок минут в духоте и давке – то ещё удовольствие, но деваться некуда – надо.

Он не любил эти поездки: тесноту, спёртый воздух с застоявшимся запахом, раздражённые и усталые лица вокруг; старался переключить внимание на что-то необычное, интересное. Если удавалось занять сидячее место, закрывал глаза и грезил в полудрёме.

Представлять себя в удивительной или причудливой ситуации, подстёгивающей вдохновлённое возможностью творить воображение, вошло в привычку. Путешествия в мире иллюзий давались Игорю легко. Видения были динамичными, объёмными, цветными, но не всегда следовали задуманному сценарию. Иногда игроки по непонятной причине выходили из-под контроля, выстраивая новую сюжетную линию, например, как сегодня: героиня новеллы намеренно грохнулась в обморок, напрочь уничтожив трогательный сюжет с приближающейся к финалу пикантной развязкой.

Игорь открыл глаза, осмотрелся, – ага, – подумал он, – начну сначала. В старых романах впечатлительные аристократки со знанием дела пользовались этим приёмом, чтобы подогреть интерес к своей персоне, даже тренировались входить в состояние транса с отключением сознания в нужный момент. Это было престижно, модно. И способствовала ускоренной эволюции желанных любовных приключений. Якобы произошедших невзначай.

Вот были времена, вот нравы! Бледнеет, например, напыщенная недотрога где-нибудь в укромном уголке тенистого парка или в безлюдном потайном коридоре фамильного замка на глазах у провожатого, на галантные комплименты которого отвечает намеренной холодностью (так принято в приличном обществе), и проваливается в полностью бессознательное состояние.

Безнадёжно влюблённый оглядывается по сторонам. Никого! Ловит опрометчиво отключившуюся принцессу за осиную талию и ну её ласкать-целовать, пока подружка без памяти.

Свидетелей-то нет. Лови момент!

Кто же откажется от чувственного наслаждения, если знает, что любые действия останутся вечной тайной! Сама виновата: надо быть осторожней.

Вот где понадобится сноровка и фантазия.

Когда юная привереда очнётся от кратковременного сна, страстными поцелуями покрыто и лицо, и шея, и грудь. Но ведь можно фантазировать дальше, если кавалер не робкого десятка. Юбок конечно много, держать бездыханное тело навесу тяжело. Но если есть цель, если очень хочется проникнуть в сокровенную тайну, если чопорная проказница не спешит приходить в себя, полностью покоряясь воле спасителя. Почему не заглянуть за границу дозволенного, не решиться на дерзость, разрешая себе вкусить толику восхитительно сладкого нектара запретного плода, трепетно прикасаться к нежнейшим артефактам девичьего целомудрия, не обследовать таинственную долину страсти. Ведь никто никогда ничего не узнает!

– Но ведь может получиться так, что ей не понравится, тогда как! Нет-нет, обязательно придётся по вкусу, иначе, зачем было ловчить, делать вид, что совсем ничего не чувствует: разве можно безмятежно спать, когда сердце выпрыгивает из груди, подгоняя движение крови, склоняя к проявлениям безумства?

Вон и лицо покраснело, и уши огнём горят, ресницы и губы дрожат, не в силах скрыть возбуждение.

Фантазии заиграли новыми красками. Так далеко в грёзах он никогда прежде не заходил.

На пересечении с кольцевой линией толпа схлынула, обнажив полупустые ряды сидений.

Замечательно, можно подремать сидя или просто расслабиться перед началом рабочего дня, который не сулил ничего хорошего: очередная перестановка в руководстве вызвала шквал напряжения в коллективе. В списке кандидатов на вылет он был в числе лидеров: слишком активно и ярко проявлял самостоятельность.

На очередной остановке в закрывающуюся дверь вагона влетела растрёпанная девчонка в клетчатых брюках, тёмной джинсовой куртке, надетой поверх коротенького топика, обнажившего упругий белокожий животик.

Торопыга сходу налетела на него, неловко подвернула ногу, громко ойкнула, не глядя, извинилась и упала на противоположное сиденье, увлечённо изучая возможное увечье.

Мысли о новой пассажирке неожиданно поглотили воображение. Он и она… наедине, – задержи дыхание, девочка, закрой глаза, спи-и-и, – гипнотизировал он нечаянный объект вожделения, который намеревался немедленно поместить в видение, даже стихи чьи-то вспомнил “ – Помогите ради бога, – умоляла Недотрога. – Чем помочь вам, успокойтесь…– Ну, пожалуйста, дотроньтесь…”

Обычные манипуляции с сознанием дали сбой. Девчонка не желала становиться персонажем романтической галлюцинации.

Юноша ждал, когда девочка посмотрит в его сторону: ладная фигурка, бледное с веснушками личико, пухленькие губки, тонюсенькие запястья. Коротышка, однако, стройная.

Тактильный контакт между ними во время падения был мимолётным, но довольно тесным. Жертва спешки была поймана в полёте за плечо и талию, аккурат в том месте, которое она не постеснялась оголить.

Прикосновение к нежной коже невольно запустило цепь интимных реакций и пикантных ассоциаций, которые впечатлительное воображение поспешило конвертировать в приятные воспоминания, а уже они послужили мощным динамическим импульсом для развития драматургии сюжета в волнительном романтическом ракурсе.

Игорь грезил наяву, легко представив как девушка (в сознании непроизвольно всплыло имя Эмилия) просыпается утром в широкой постели под атласным одеялом приятного персикового оттенка, обволакивающим совершенное тельце непередаваемым чувством оптимально возможного комфорта.

Юноша ощутил себя на месте этого одеяла, затаил дыхание от тесного соприкосновения, задрожал всем телом от избытка живительной энергии, которая из видения материализовалась в реальности сильнейшим возбуждением.

Вот она откидывает его край, опускает на пол малюсенькую ступню, затем вторую.

Приятного оттенка педикюр, кукольные пальчики, круглые коленки, к которым хочется прикоснуться губами.

Глаза Игоря широко открыты в поиске взгляда напротив.

Картинку происходящего там, в ином отражении, он скорее чувствовал и переживал, чем видел, но ощущение присутствия при пробуждении проказницы было вполне реалистичным.

Девочка, сидящая в вагоне, не торопилась предъявить заинтригованному зрителю подлинное обличье: в наклоне увлечённо массировала воспалённое вывихом запястье, сняв туфельку.

Если бы не крайняя юношеская стеснительность… он с удовольствием полечил бы эту маленькую стопу. Наверно она целиком уместилась бы в его ладони.

Причудливые фантазии, подогреваемые созерцанием юной грации, приятно щекотали нервишки, побуждая активнее развивать поступательное течение виртуальных событий.

Меж тем девушка из фантазии встала с разогретого нежным телом ложа, потянулась, чувственно выгнув спинку. Прозрачный пеньюар позволял рассмотреть соблазнительные подробности: малюсенькую, но высокую и тугую грудь, тонкую талию, плавно переходящую в соблазнительно округлые бёдра, развилку ног с тёмнеющим сквозь ткань треугольником, упругие ягодицы.

Эмилия из наваждения игриво покрутилась перед хорошо освещённым зеркалом, скинула под ноги ночную рубашку, ловко поправила волосы, что-то внимательно разглядела там, куда Игорь не решился смотреть, улыбнулась и бодро удалилась в ванную.

Лицо… юноша страстно желал немедленно обменяться с пассажиркой напротив взглядами, внимательно изучить особенности её мимики, чтобы составить полный портрет, но возбуждённые интимным видением мысли из голограммы понеслись вскачь, опережая реальную сюжетную линию на целую жизнь.

Игорь чувствовал мощный ток крови сверху вниз, испытал небывалый эмоциональный подъём и судорожные позывные соблазнительно сладостной лихорадки, которая побуждала к смелым соблазнительным действиям.

Ещё бы! Не так просто находиться рядом с объектом вожделения, видеть всё это великолепие… и довольствоваться пассивным созерцанием.

Напряжением воли Игорю пришлось укротить позывные соблазна.

Это было непросто. Морок и явь смешались в единое целое, получая от мозга противоречивые химические сигналы, властно диктующие желание поддаться первобытному азарту охотника, рождённого сражаться и побеждать.

Юноша растерянно посмотрел по сторонам. Пассажиры делали вид, что ничего не понимают, но Игорь знал, чувствовал, что они притворяются безучастными: притаившиеся зрители ждут от него активных действий, ожидают стать свидетелями пикантной развязки.

Девушка из пассажирского вагона выпрямилась с закрытыми глазами. Мимика ясно давала понять – ей всё ещё больно.

Полные яркие губки, аккуратный носик, маникюр, – ну же, Эмилия, открой личико, милая, покажи глазки – зеркало бессмертной души. Я ведь не просто так обратил на тебя внимание.

Девочка на мгновение пересеклась с Игорем взглядом и тут же опустила глаза в пол, словно робкая школьница, впервые поймавшая заинтересованный юношеский взгляд.

Несколько секунд спустя Эмилия украдкой посмотрела в его сторону и опять спряталась, раскрасив чувствительную кожу лица и шеи ярким пунцовым румянцем, сделав вид, что увлечённо копается в кармашке миниатюрного рюкзачка, но ничего из него не доставала.

Неловкое девичье смущение (впрочем, он и это мог выдумать), лишь раззадорило воображение юного романтика, придав фантазиям новые смыслы, вливая в чувствительное тело избыточную порцию интимной энергии.

Игорь вперил взгляд в кукольные ладони девушки, перевёл внимание на едва различимую грудь.

Концентрация гормонов в крови нарастала лавинообразно, иначе как объяснить сбивчивое дыхание, учащённые сердечные ритмы и настойчивую пульсацию в каждой клеточке тела?

Реальная пассажирка скромно сидела напротив, а девочка из воображения, не стесняясь, бесстыдно игралась с душем, эффектно демонстрируя гибкую подвижность и умение доставить себе секретное удовольствие. Ведь она девочка, а рядом никого нет.

Откуда ей знать, что он внимательно следит за развитием событий.

От осознания неловкости ситуации на мгновение Игорю становится стыдно, но любопытство оказывается сильнее давления совести.

Пока Эмилия тщательно вытиралась, Игорь стоял за её спиной, не шелохнувшись, страшась разоблачения.

Напряжение в мышцах катастрофически быстро росло. Ему казалось, что девочка из параллельной реальности чувствует его присутствие, ждёт и одновременно боится прикосновения.

Сделав иллюзорный шаг навстречу, Игорь остановил внимание на совершенной груди, похожей на лесные колокольчики. Как велико было желание дотронуться до этого великолепия, но, увы, нельзя. Виртуальное свидание навсегда останется личной тайной.

Девочка из реальности улыбнулась, жестами показала, что не хотела привлекать к себе внимание подобным образом. Игорь приложил руку к груди, – понимаю, мол.

Девушка показала на ногу, развела в стороны руки, давая понять, что не знает как двигаться дальше.

Юноша попросил жестом разрешение осмотреть ногу. Эмилия согласилась.

– Торопилась на пересдачу зачёта. Такая засада! Не представляешь, какого труда стоило уговорить преподавателя дать шанс реабилитироваться до начала занятий.

– Представляю, сам недавний студент. Можно пощупать? Сдаётся, у тебя лёгкий вывих. Попытаюсь вправить. Я умею. Раньше занимался гимнастикой. Травмы – неотъемлемая часть жизни атлета. Ну вот, косточки легко встали на место. Неприятно, больно, но не смертельно. Я Игорь. А ты… Эмилия… угадал?

– Нет, я Стелла. Хотя… бабушка рассказывала… мама хотела назвать Милой, но Людмилой или Эмилией, не уточнила. Монетку бросали. Провидение с мамой не согласилось. Я привыкла, хотя иногда представляю себя с другими именами.

– Ты больше на Эмилию похожа, мне так показалось, сам не знаю, почему.

– Имя – это набор букв, не более того. В современном мире он чаще случаен. На выбор имени влияет благозвучность звучания… нереализованный жизненный опыт родителей, и мода.

– Встань. Больно… идти сможешь?

– Надеюсь, что да. Очень надо.

– А я надеюсь… что мы с тобой ещё встретимся.

– В принципе, я не против. Кажется, сегодня мне понадобится провожатый. У тебя есть свободное время?

– Семь бед – один ответ! Моя участь как специалиста в данную минуту висит на волоске. Грядёт чистка рядов. Новый босс намерен ввести в кадровый состав преданных апостолов. Я для него – белая ворона. Нужна мне такая судьба? Другое дело ты…

– Поясни.

– Я в нечаянное стечение обстоятельств не верю. Случайность – закономерность высшего порядка. Следовательно…

– Вот ты какой… психолог. Хочешь познакомиться – так и скажи.

– Разрешаешь! Я ведь не знал, что так можно.

– Как!

– Без театральных эффектов, велеречивых речей, конфет и букетов. Без прогулок под Луной, запаха прохладной вечерней свежести, когда просто невозможно не обняться. Без чувственных впечатлений и романтических грёз, без признаний и обещаний.

– Ты серьёзно, Игорь! У меня создалось впечатление, что всё случившееся – некий хорошо отредактированный сценарий.

– И кто, по-твоему, драматург и продюсер? Неужели думаешь, что мироздание способно нас заметить?

– Да, возможно, наша встреча – замысел Творца. Почему нет! Ты так на меня смотрел, словно увидел привидение. А я… мне было так неловко… и так сладко. Мечтала встретить твой взгляд, услышать голос, прикоснуться. Я даже представила, только не смейся… как мы целуемся.

Игорь покраснел до кончиков волос, потупил взор, – можно, я промолчу, не буду говорить, что чувствовал, о чём грезил. Мне, право, стыдно вспоминать.

– И не надо. Сама обо всём догадалась, не маленькая. Ни за что не поверила бы, что так бывает. Мне казалось, что рассказы про внезапно возникшие чувства, про любовь с первого взгляда и вообще про любовь – наивные детские сказки.

– Как ты сказала… про любовь! Знаешь, Эмилия, мне откровенно нравится ход твоих мыслей. Это определённо стоит обсудить.

Воробышек

Ночь пуста. Это норма. К чему ей казаться полной?

Небеса холодны, как и кровь, как вода в колодце.

В эту странную ночь я хотел бы писать как Бродский

О любви. Но на деле выходит сплошное порно.

Саша Бест

Вьюга бесновалась, не затихая, то и дело с силой кидая с разных сторон порции снежной каши в окна автомобиля.

Марат осторожно вёл машину по тёмному обледеневшему шоссе, на котором абсолютно не было видно разметки. Снеговые заряды в свете фар выписывали затейливые кружева, рывком вздымались ввысь, рассыпались, накрывая цепким слоем лобовое стекло.

Скорее бы добраться до дома.

До дома, где его, увы, никто не ждёт.

Дети выросли, упорхнули, кто куда, в поисках смысла жизни и всякого рода желанных ценностей, которые манили иллюзией доступности, как и он когда-то в далёкой молодости. Жена уехала помочь с только что появившимся на свет первенцем к старшему сыну в Питер, где у него и невестки был, как теперь принято выражаться, маленький доходный бизнес.

Марат понимал и принимал решение Дамиры помочь детям: наверно это правильно. Вот только привыкать в сорок пять к одиночеству, ломать за много лет устоявшийся быт, занятие не особо приятное.

Чтобы легче было справиться с удручающим дискомфортом вообще и отчаянным воплем организма, привыкшего к консервативной функциональной стабильности, требующим выдачи кулинарных и интимных плюшек по устоявшемуся графику, Марат без меры загрузил себя служебными обязанностями, благо на их сверхурочную реализацию никто из коллег не покушался.

Дорога была пустынной. Хоть это радовало. По радио удручающе скучала пронзительная мелодия. Кому взбрело в столь поздний час поставить в эфире трек навевающий тоску?

“Стакан чая с лимоном и спать, спать. Завтра столько дел. Мирочке с утра позвоню. Как она там без меня? Ха! Да ей вспомнить некогда – пелёнки, распашонки. Это ты… ты, старый развратник, жизни не представляешь без объятий.”

Марат напрягся, физически ощутив прикосновение к обнажённой груди жены, сделал глубокий вдох, чтобы снизить внезапно пронзившее, зашевелившееся во всю мощь либидо.

Так и до самоудовлетворения недолго докатиться.

Мужчина резко нажал на акселератор, рывком ушёл в вираж.

Сердце едва не покинуло пределы тела. Противная дрожь манипулировала сознанием.

“Стоп машина! Нелепое поведение, детское. Не навсегда же она уехала. Говорят, скучать полезно. Чай отменяется. Коньяк. Две рюмки. Нет, три. Позвоню сразу, как приеду. Ничего, если разбужу. К чёрту аристократическую манерность. Так и скажу – приезжай, или…”

За резким поворотом (нашла, где припарковаться!) свет фар выхватил из темноты тщедушную припорошенную снегом женскую фигурку, стоящую вполоборота (видимо от непогоды отбивалась).

Марат, помня о недавнем лихачестве даже притормаживать не стал: стоит и стоит, дело хозяйское! Может, ждёт кого. Или себя продаёт.

Действительно так подумал или потом сочинил, пожалел или о греховном подумал – не суть важно. Дал задний ход.

Девчонка (разглядеть детально не было возможности, но на женщину хлипкая фигурка явно не тянула) даже головы не повернула: то ли застыла на ветру, то ли отчаялась вконец в человеческом сострадании.

Тонюсенькая курточка даже застёгнута не была, словно глупое дитя намеренно пыталась превратиться в ледяное изваяние. Из-под капюшона сосульками свисали заиндевевшие пряди волос. Беспомощное оцепенение сковывало её каменное лицо. Плечи были подняты до предела, руки, втянутые в рукава, тесно прижаты к неспособному двигаться телу.

– Давно мёрзнешь?

Ответа не последовало, лишь невнятное шевеление губ и равнодушно безучастное движение потухших глаз свидетельствовали о том, что она не привидение.

– Садись. Другого ковра-самолёта в обозримом будущем вряд ли дождёшься. Приличные люди (произнеся эту фразу, Марат стыдливо поёжился) давно спят. Автостопом путешествуешь или бизнес раскручиваешь? Да ладно, пошутил. На путану не тянешь. У тех всё по-взрослому: губы там, колготки в сеточку. Воробышек, блин. Свалилась проблемка на мою глупую голову. Куда тебе?

– В город.

– Понятно, что не в степь к волкам. Адрес, какой?

– Не знаю. Можно на вокзал.

– Ментам на съедение? Забавно. Какая нужда занесла тебя в чисто поле, где твой дом, девонька?

Магнитола, словно по заказу, затянула, – ты куда меня кличешь, послухай, завяруха мятёт завяруха. На дворе не машин не людей…

– Долго думать будешь? Мне ведь вставать рано. За честь девичью переживаешь? Так я не маньяк: детей не насилую. Прыгай. У меня тепло. Что же мне делать с тобой?

– Спасибо! Можно я помолчу?

– До города минут сорок. Прикорни. Только… свет ненадолго включу. Разглядеть хоть, кого в гости позвал.

– В гости, – обречённо пропищала пигалица.

– Это так, фигура речи. Я в машине больше времени провожу, чем в иных помещениях. Работа такая. Куда скажешь – туда и отвезу. Добрый я сегодня. Поверни личико-то, Гюльчатай. Надо же, глазищи какие, как в сказке про царя Салтана. “Ядра – чистый изумруд; Вот что чудом-то зовут“. Лет-то тебе сколько – отважная незнакомка?

Казалось, её распахнутые глазищи позволяли запросто заглянуть в глубину целомудренно-бесхитростной души. Или настроение у Марата было такое: кто знает, кто знает.

– Уже можно, – вполне уверенно, даже заносчиво произнесла девчонка, – девятнадцать. Но это совсем не значит, что я такая.

– Я не по этой части. У меня дочке старше тебя. И внуки… между прочим… целых два. Расскажешь, какого лешего тебя в ночь на пустырь понесло за полсотни километров от города?

– Автостопом ехала. Мамка у меня… телеграмма… инфаркт. Похоронили без меня. Даже не знаю где. У нас ведь и квартиры нет. Жила маманя, где придётся, по съёмным углам скиталась. Всё, что заработает, мне отсылала, на образование. Чтобы из нищеты выбралась. Не успела.

После долгой паузы, – он приставать начал. Молнию на куртке порвал. Я его железякой по башке бахнула, и в поле убежала. Дождалась, пока уедет. Светло ещё было.

– Да, уж! Не брешешь? Больно складно поёшь. Ладно, деваться некуда: у меня переночуешь, там видно будет. Я один пока живу, да и тырить у меня нечего. Покемарь, я пока подумаю.

– Не ломайте голову, дяденька, я взрослая, самостоятельная. Справлюсь.

– Ато. Жить-то хочется. Помолчи чуток. Или поплачь. Быстрее согреешься.

– Меня Алёна зовут, – положив холодную ладонь поверх руки, лежащей на ручке переключения передач, с теплом в голосе прошептала пассажирка, – спасибо!

Дурманящее марево морозной свежести со сладковатым арбузным оттенком окутывало оттаивающую фигурку юного существа, доверившегося Марату, который вздрогнул от прикосновения, словно от ожога.

Промысел всемогущего провидения непостижимым образом за доли секунды настроил мысли водителя на непристойно хмельную тему, тем более, что мысли о грешном ещё не успели рассеяться в пространстве и времени.

Рядом сидела невольная соблазнительница, случайно направившая размышления зрелого мужчины в то опасное русло, где ни возраст, ни степень знакомства, ни этические нормы поведения не имели значения, где деликатность, воспитание и застенчивость становились не более чем помехой для основного инстинкта.

Пикантная фантазия мелькнула, и спряталась стыдливо. Выжидала, когда осядет муть с души, когда можно будет напомнить: это воображаемое приключение, сокровенная тайна, не требующая покаяния, огласки, которого нет нужды стесняться, как и приводить в исполнение.

Волнительная иллюзия – не более того.

Успокоенная или слегка придушенная совесть задышала часто-часто.

Алёна дремала.

Марат почувствовал нарастающее возбуждение, непреодолимую потребность немедленно, прямо сейчас целоваться, касаться руками и губами, прижимать, поглаживать, где попало, живую трепещущую плоть, чувствовать каждой клеточкой тела всё-всё, даже её сокровенные желания.

Алёна муркнула что-то во сне, повернулась к нему, опустила голову на плечо, положила ногу на ногу, руку забросила на его колени, передавая щекотливо волнительные вибрации в самый центр мужского сладострастия, заблокировав переключение передач и что-то ещё внутри головы, ещё более опасное на дороге.

Пришлось тормозить, не переключая передачу, съезжать на обочину, что весьма опасно в ночи на стылой дороге.

– Ой, – отпрянула пассажирка, рука которой покоилась между ног водителя, – простите, Марат. Развезло, отключилась. Мы уже приехали?

Взбудораженный нечаянным вторжением в слишком личное интимное пространство мужчина никак не мог отдышаться, – скоро, очень скоро. Поспи ещё чуток.

– Больше не хочу. Расскажи… те про себя.

– Уж лучше вы, мадемуазель Алёна. Как так получилось, что у родителей нет квартиры?

– Проза жизни. Папочка, я его никогда не видела, взял квартиру в ипотеку на маму. Брак они не успели оформить. Понял, что не справляется. Тут ещё я без спроса случилась. Мама отказалась избавляться от плода. Папенька собрал барахло в рюкзачок, и был таков. Маму за долги по кредиту переселили в ветхий жилой фонд. Потом и комнату отжали.

– Защита материнства почему не сработала? Родители, родственники где были?

– Спросите что-нибудь полегче. Я в этих вопросах ни бум-бум. Сирота она, как и я теперь.

– Сколько же лет маменьке?

– Весной тридцать семь… должно было исполниться. Не судьба. Про меня вы теперь всё знаете.

– Согрелась?

– Чаю бы… с ватрушкой. И спать.

– Ватрушку не обещаю. Могу предложить пельмени и шпротный паштет.

– Обожаю пельмени!

– Вот и чудненько.

Дома естественным для номинального холостяка образом царил творческий беспорядок.

– Можно, я приберусь?

– Нет, нельзя! Живо в горячий душ. Я приготовлю ужин. Подумай, куда тебя утром отвезти.

– Никуда. Можно я здесь побуду?

– То есть как здесь?

– Страшно одной. Привыкнуть надо, что мамы нет. Можно полотенце?

– Любое бери. Ты что больше любишь – икру кабачковую или кильку в томате? У меня особо не разгуляешься. Могу предложить стопку коньяка.

– Если можно, батон… с икрой, сливочное масло и какао со сгущёнкой.

– У меня подруга в институте была, кроме зелёного горошка и чёрного хлеба ничего не ела.

– Это ваша жена?

– Вовсе нет. Я сказал, подруга. Мы к экзаменам вместе готовились.

– Хотите сказать, что у вас с ней ничего такого не было, вас она чем угощала?

– Детка, – краснея, как рак, отбивался Марат, – у тебя крайне испорченный характер. Мы занимались экономикой… и бухгалтерским учётом.

– Я просто спросила. Вы так смотрите, что я подумала… коньяк вы ей тоже предлагали?

– Это, ни в какие рамки не лезет. С ней мы пили чай… с лимоном. Спать будешь в детской.

Две стопки коньяка взбодрили, третья заставила вспомнить, что после ванны девочке нужно что-то на себя накинуть. Предлагать халат жены было не с руки, могла что-то не то подумать. У Мирочки шестидесятый размер, у Алёны – максимум сорок четвёртый. Ей лучше подойдёт мужская рубашка.

Марат представил, как девушка накидывает на распаренное тело белоснежную распашонку, сквозь тончайшую ткань которой (он привёз эту модную модель из Гамбурба) просвечивает девственная грудь-яблочко нулевого или первого размера с малюсенькими восставшими вишенками.

Он любил ласкать упругую грудь Дамиры, но ностальгически вспоминал о том блаженном времени, когда её нежные перси целиком помещались в ладони.

– Алёнушка, дитятко, – приоткрыв дверь в ванную комнату, едва не утратив самообладание, произнёс хозяин квартиры, – этот наряд должен быть тебе впору. Какао закипело.

– Спасибо, дядя Марат.

Обращение “дядя” кольнуло. Коньяк предвещал нечто большее, чем светская беседа, хотя предпосылок к изменению статуса не было, но любой путь начинается с первого шага. Она ведь сама на что-то порочное постоянно намекает.

“А не испить ли нам коньячку, графиня? Я готов принять у вас самый важный экзамен. Назовите хотя бы одну причину не хотеть вас. Интересно, что дама на это ответит? Я бы наверно не смог отказать… если бы был женщиной… девушкой”

Алёна вышла к столу распаренная, девственно сдобная, полыхая призывно губами и щеками. Четвёртая рюмка коньяка оказала поистине магическое действие, но…

Девочка зевнула, аппетитно потянулась, нескромно обнажив аппетитный зад. Самую малость, краешек. У Марата перехватило дух“

Мечта сбывается. Это ли не призыв, это ли не демонстрация беспредельного доверия?

– Я спать. Утром поем. Можно?

Марата словно ледяным душем окатили: бежал навстречу мечте с распростёртыми объятиями, практически слился, а она… неблагодарная!

– Да-да, Алёнушка, конечно спать, как же иначе!

“Не насиловать же её! Столько всего наобещала, а сама, – сокрушался Марат, – теперь не усну”

Ночь полосовала стены танцующими бликами. Мерцающие тени резвились, словно в театре теней, где опытные актёры могли изобразить любое действие.

Марат вживую видел Алёну, себя, толи над ней, то ли под ней. Её летящие руки давали волю неуёмной фантазии, манили, позволяли игривые эксперименты: плавно расправлялись и опадали узкие плечи, ритмично вздымался над неподвижным телом девственный торс с рельефными колокольчиками, вверх-вниз и в стороны разлетались пряди волос.

– Марат, – позвала Алёна, – мне страшно. Давайте поговорим.

– Конечно, дитя. О чём?

Кровь его бурлила, требовала решительности, настойчивой предприимчивости, безрассудства.

“Девятнадцать лет. Дамира в этом возрасте родила Мансура, через два года Алсу. Она сама сказала, что уже можно, значит, пора. Почему не я? Вразуми меня, Создатель: что мне делать, как быть!“

– Расскажите про любовь. Как познакомились с женой. Мне всё интересно.

– Не помню. Наваждение было, морок. Мы долго-долго играли в дружбу, потом поцелуй, сладкий-сладкий. С него всё началось. После… словно свет погас. Очнулся на свадьбе. Весело было. Мансур родился.

– Вы её любите, жену?

– Почему ты спрашиваешь? Я и тебя сейчас люблю. Неужели не видишь?

– Вижу. Но нам нельзя.

– Почему?

– Меня мучить будешь, себя ненавидеть. Ты же никогда не уйдёшь от жены. Если это не так – я твоя.

– Так, не так, какая разница! Ты женщина, я мужчина. Неужто мир перевернётся, если мы станем немного ближе? Мы сами возводим границы, сами себя в них охраняем. Позволь!

– Включи свет. Я хочу всё видеть, всё чувствовать, что и ты. Дай руку, положи сюда. Поцелуй. Слышишь мой пульс?

– Ты не девственница часом?

– Какое это имеет значение. Я всё решила. Дело за тобой. Сможешь после этого жить как прежде? Не торопись, подумай! Сломать свою и мою жизнь так просто.

– Наверно ты права. Возможно, права! Зря я пил коньяк. Моя жизнь уже ничего не стоит… а твоя… твоя только начинается. Прости, Воробышек! Чай будешь? Что-то расслабился я, раскис. Представил сейчас, что ты – это моя Алсу, а я – грязный старик из подворотни. Утром позвоню жене – пусть приезжает. Так и до беды недалеко. Супруги должны всегда быть вместе. А дети… пусть сами справляются. Так будет честнее, правильней. Спокойной ночи.

– Спасибо, Марат. Можно я тебя обниму, крепко-крепко? Ты – настоящий, я это сразу почувствовала.

Доверие – иллюзия или реальность…

Большим бушующим огнём

Горит костёр безумной страсти,

И время потеряло ход

В лучах мерцающего счастья!..

Юлия Альт

Я ехал в маршрутке, за рулём которой сидел дистрофичного вида лихой бородач. Он явно куда-то спешил: то закладывал виражи, то резко тормозил, выказывая недовольство на непонятном гортанном языке, и неистово жестикулировал.

Пассажиров мотало из стороны в сторону. Кто-то вскрикивал от боли, боднув очередной раз соседа, другие утыкались в более жёсткие преграды.

Публика благоразумно помалкивала: никому не хотелось нарваться на неприятность в попытке образумить хулигана. Судя по поведению, водитель был в ярости, или под наркотическим дурманом.

Все хотели одного – быстрее бы дитя гор доскакало до ближайшей остановки.

Выскакивали из салона столь стремительно и дружно, что на выходе образовалась давка.

Меня опрокинула навзничь девчонка ростом с напёрсток.

Я успел-таки сгруппироваться, приземлился довольно мягко на ладони. Дюймовочке повезло меньше: малышка обхватила меня за шею, но серьёзно повредила нос, ударившись о мой тренированный затылок.

Кровь хлынула мгновенно (прощай любимый спортивный костюм – подарок некогда сильно любимой женщины). Девчонка обеими ладонями зажала нос, наклонилась вперёд, но и её наряд был безнадёжно испорчен.

Джигит за рулём, высадив последнего пассажира, рванул с места в карьер, чтобы не попасть под раздачу: толика благоразумия в его кудрявой башке всё же сохранилась.

Народ вокруг суетился: кто-то предлагал кровоостанавливающий карандаш, кто-то влажные салфетки. Один из наиболее бдительных зрителей успел вызвать наряд стражей порядка, объяснив, что здоровенный детина (то есть я), избил школьницу на глазах у толпы.

Патруль прибыл через пару минут.

Никто ни в чём не желал разбираться. Меня сграбастали, хлопнули несколько раз по почкам демократизатором, надели наручники и как куль с опилками затолкали в патрульную машину.

Девчонка заверещала, пыталась чего-то объяснять. Тщетно. Караульным необходима статистика задержаний и протоколов, упускать “счастливый” случай выслужиться было с их точки зрения глупо.

Тогда она пошла в наступление, требуя чтобы и её поместили в воронок, измазав для убедительности кровью форму самого агрессивного полисмена, по всей видимости, старшего наряда – хозяина той самой дубинки, которой прошлись по моей спине.

Школьницу (позднее оказалось, что мы ровесники) грубо затолкали ко мне, в заднюю часть автозака, предназначенную для нарушителей порядка, чтобы не испортила ненароком стерильной чистоты ментовского кабриолета.

– Меня Дина зовут, – подала для знакомства ладонь девочка, – они у меня попляшут! У меня папа – капитан милиции. Сейчас ему позвоню. Говори скорее фамилию.

– Эй, вы, в какое отделение нас везёте? Папка, пап, тут такое! Меня в патрульную машину затолкали на Караваева… прямо с автобусной остановки. Я и Дёмин Игорь Павлович. Он ни в чём не виноват, честное слово. Детали потом. Выручай!

О том, что происходило в отделении, рассказывать нет смысла. С грубой силой наших карательных органов сталкивались многие, все прочие видели бравых ментов в кино.

Папа-капитан не шумел, но в глазах у провинившихся стражей застыло уныние, разбавленное подобострастием.

– Сколько мы вам должны за костюм, – спросил папа.

– Это был форс-мажор. Дина тоже пострадала.

– К сожалению, не могу доставить вас домой, юноша, служба, но такси за мой счёт. И не спорьте со старшими. Надеюсь, мы ещё увидимся.

– Я тоже надеюсь, – застенчиво играя миниатюрными плечиками, неуверенно прошептала Дина, но мгновенно сосредоточилась, – дай смартфон… на минуточку.

Так в моём телефоне появилась запись с пометкой Дина Мухина.

Нажатие клавиши и на её аппарате высветился мой номер.

– Я обязательно позвоню, Игорь. Обязательно.

Странно, я её почти не запомнил. Только скромный, целомудренный, по сути, запах волос и пытливый, заинтересованный взгляд.

Конечно, в этот день я везде опоздал. Правда, успел сдать костюм в химчистку.

Вечером мне позвонила Алина, девушка, некогда подарившая его мне.

Не помню, любовь у нас была или наваждение. Сто дней или около того беспредельного счастья.

Алина – девочка жутко аппетитная, сексуально раскрепощённая, сладкая-сладкая, но слегка распущенная и влюбчивая. Потому мы и расстались: одного меня любимой было мало.

И вот звонит. Странно!

– Гарик, любимый, узнал! Не представляешь, как я соскучилась. Давай встретимся.

– Алина, ты ничего не путаешь? Мы разбежались. Прошло столько времени.

– Ха! Думаешь, не знаю – ты меня до сих пор любишь. Я тебя – тоже. Стандартная ситуация. Должна же я попробовать варианты. Жизнь – мгновение между прошлым и будущим. Лови момент. Такие девочки как я на дороге не валяются. Ну же, смелее, мой рыцарь. Обещаю… фейерверк романтического позитива.

– Почему я?

– Ты лучший. Закрою глаза и вижу… остальное при встрече. Кафе “Кувырок Луны” на Островского. Столик заказан. Живая музыка, танцы. Ты и я.

Не знаю, почему согласился. Всплыло в душе нечто приятное, тёплое, волнующее. Лучше чем с Алиной мне никогда ни с кем не было. Возможно, магическим образом подействовал интригующий подтекст, обещание чего-то до жути соблазнительного, о чём столько мечтал, и вот…

Сознание останавливало, подавало сигнал дискомфорта, но нечто боле могущественное требовательно толкало на свидание. Анализировать, включать логику, выстраивать линейные алгоритмы, не было ни сил, ни желания. Вдруг это джекпот, неожиданное везение?

По натуре я не игрок, азарт – не моя стихия. Наверно что-то напутала внутренняя химия, приняв мимолётное возбуждение за серьёзный повод поверить в серьёзность предложения.

На секундочку поставил рядом Алину и Дину.

Если рассматривать экстерьер, эстетические, так сказать, декорации, Дина в конкурсном забеге выбывала сразу. Но отчего я про девчонку вообще в подобном контексте подумал, вот в чём вопрос.

Сомнения грызли всю дорогу, но стоило увидеть Алину, как частота романтических колебаний душевного маятника резко вошла в резонанс с её интимными излучениями. Наверно я невероятно соскучился. Она была бесподобна, соблазнительна.

Как было не поплыть, видя на расстоянии прикосновения такое роскошное угощение!

Нечто ретивое взыграло, пустилось в пляс.

Голова шла кругом, мышцы задеревенели, представляя восхитительно трепетное интимное напряжение. Её плотоядный взгляд, соблазнительная спелость выпуклых форм, генетическая память тела, бесстыдно влекущий к блаженству женственный аромат – все доводы в пользу Алины, которая была бесподобна, прекрасна.

– Так и знала, Гарик, так и знала, что произведу на тебя впечатление!

Я хотел немедленно, прямо сейчас, обнимать, целовать.

– Торопыга, – прошептала она, останавливая меня жестом, – всё будет, иначе, зачем встречаться. Возмужал, заматерел. Дай насмотреться вдоволь. Сколько мы с тобой не виделись?

Я был ошеломлён.

– Выпьем по чуть-чуть, самую малость, для разогрева, – спросила Алина, усаживаясь напротив.

– Может, сначала потанцуем?

– Как ты предсказуем, Дёмин. Ничуть не изменился. Могу поспорить на что угодно, сейчас начнёшь нюхать волосы, прижмёшь так, что косточки хрустнут, потом я почувствую животом нечто пульсирующее, горячее. Не заводись, у нас полно времени.

– Тогда пересяду к тебе.

– Это можно.

Я уселся рядом, плечо к плечу, заказал пару крепких коктейлей для начала, фруктовые салаты и бутылку красного мартини.

– Помнишь, любимый.

Алина потёрлась щекой о мою щёку, – расскажи о себе. Вспоминал? Только честно. Или проклинал?

– Зачем ворошить прошлое.

– Считаешь, у нас есть настоящее… ты один… работаешь?

– И учусь. Не хочу плестись позади прогресса. У меня неплохой послужной список, есть шанс получить свою лабораторию. А на личном фронте… не сложилось. Впрочем, не пытался. Ты меня здорово осадила. Как удивительно пахнут твои волосы! Не могу поверить, что мы вместе… что можем, наверно, снова стать парой.

– Ну, прости, Гарик! Я неправа. Ничего, наверстаем. С процентами отдам всё, чего ты лишился по моей вине. Любимый!

Алина положила руку на моё колено. Я вздрогнул. Это извинение, провокация, игра – что? Как себя вести?

Притянув девушку к себе, целомудренно поцеловал в шею. Бархатистая кожа возбуждала фантазии, манила возможностью немедленно окунуться в забытый со временем, но такой волнующий океан наслаждений.

– И всё-таки танец. Хочу прикоснуться к тебе всем телом, ощутить предельную близость. Знаешь, я научился видеть с закрытыми глазами… тебя видеть… осязать, обонять, взаимодействовать, чувствовать. Я понял главное – всё плохое, всё хорошее… между двумя людьми… начинается с того, что один другому поверил. Просто так, потому что иначе не может.

Мысли путались в голове. Алина держала меня на дистанции, словно приглядывалась, словно боялась ошибиться, довериться. Так казалось. То же происходило со мной, но воображение настойчиво дорисовывало позитивный образ, исключая иные варианты. Два раза снаряд в одну воронку не падает. Так говорят.

Мне стало невыносимо жарко. Дышать стало нечем.

– Давай отсюда уйдём, – предложил я, не в силах сдержать желание впиться в её изумительные губы поцелуем.

Алина опять положила ладонь на моё колено, сместила её к центру и вниз, невесомо дотронулась до самого интимного.

– Ого, мой мустанг бьёт копытом. Похвально. Давай ещё посидим, здесь так мило, так уютно. Я тоже тебя хочу, просто умираю от желания, но… мы же не дети. Нужно уметь ждать, уметь усмирять желания. Нагуляем аппетит и тогда…

О чём она говорила, я не понимал. Моей руке было дозволено нырнуть под блузку, губам – нахально исследовать шею, ухо, обнажённое плечо.

– Щёкотно, Гарик, с ухом осторожней, не хочешь же ты, чтобы я прямо здесь, прямо сейчас… ты же понимаешь, о чём я… это самая чувствительная интимная точка! Ты такой славный, такой трогательный. Как я соскучилась!

Моя рука настойчиво исследовала тугой животик, добралась до застёжки бюстгальтера, которая почему-то оказалась спереди, расстегнула.

Что творилось со мной, не описать словами. Я был на грани фола. Почувствовав напряжённую вишенку соска, мгновенно провалился в нирвану. Это был нокаут. Как спортсмен, я знал – чтобы продолжить поединок не получив поражение у поверженного бойца есть только девять секунд.

Именно их не хватило. Я задохнулся.

– Дисквалифицирован, Гарик! Прекрати, на нас смотрят.

– Тебе приятно?

– Тешишь мужское эго, развратник! Не скрою, ты меня всегда возбуждал, а теперь, после продолжительного тайм-аута, просто сатанею. Зачем мы пошли в кафе? Нужно было начать с главного, а заново знакомиться потом, когда сбросим напряжение. Ладно, в следующий раз так и сделаем. Расплачивайся, поехали к тебе.

– В следующий раз?

– Неудачная фигура речи. Мы же не собираемся расставаться ещё раз, так?

Такси как назло не было. Погода промозглая, ветреная. Мы обнялись, чтобы согреться.

На этот раз меня затрясло основательно.

Таких вкусных губ я не пробовал… с того памятного дня, когда Алина сказала, что всерьёз влюбилась в другого, что пора расставаться.

Почему я про это вспомнил?

Ах, да! В самый сладкий момент раздался звонок на её телефоне.

– Не отвечай, – просил я, но Алина не послушала.

– Что-что… когда, говоришь… уже приехал? Но, ты же говорил… неужели нельзя было предупредить! Ладно, поняла. Не кричи… уже еду, любимый. Вина купи… Мартини. Целую!

– Извини, Гарик, не срослось, – смотрела моя девушка глазами наивной очарованной школьницы, – прости, я же не знала, я думала, что он ушёл… насовсем. А оно вон как вышло. Не огорчайся. Хочешь, я тебе денег на такси дам?

– Хочешь, чтобы опять расстались друзьями, про запас оставить, на всякий случай, когда одиноко, а новых впечатлений не предвидится? Хочу не видеть тебя никогда больше, чтобы забыть навсегда, стереть из памяти, как ошибку в черновике. Интересно – это который экземпляр по счёту? Ладно, о чём это я, живи счастливо!

Мне было больно, так больно, что ноги отказывались совершать привычные движения. Сколько времени я просидел без движения на остановке – неважно. Из небытия выдернул звонок.

Я не глядя нажал отбой: не было желания с кем-либо взаимодействовать. Хотелось раствориться без остатка в пространстве и времени, стать подобием гомеопатического средства, которое необходимо принимать каждому безнадёжно влюблённому в качестве успокоительного.

Звонок повторился, потом ещё.

Какого чёрта, не до вас! Жизнь кувырком, как та луна из названия кафе.

– Игорь, извини, наверно слишком поздно для свидания, это Дина.

– Дина, та самая пионерка, что спасла меня из когтей кровожадных копов? Как я рад тебя слышать, особенно сейчас. Я совершенно свободен. Ты сказала про свидание, не ослышался?

– Мне так одиноко, так хочется с тобой поговорить. И вовсе я не школьница. Если хочешь знать – мне двадцать три года… и ты мне понравился. Очень. Где ты сейчас?

– Улица Островского, а ты?

– Я на Семашко, двадцать третий дом, третий подъезд, седьмой этаж. С лифтом. Мама в санатории, папа на сутках. Приезжай. Мне так много нужно тебе сказать. Могу чего-нибудь вкусненькое приготовить.

– Считаешь, это нормально – приглашать в гости на ночь глядя незнакомого мужчину?

– Папа одобрил твою кандидатуру, если ты об этом. У него интуиция и опыт. Сказал, что ты надёжный.

– Тогда так поступим: одевайся, буду ждать внизу. Подъеду – позвоню.

– Куда пойдём?

– Не всё ли равно, где знакомиться? Одевайся теплее. Как же вовремя ты позвонила.

Давайте я спою

Там, где ломались другие, мы жили и ждали.

Ухали филины, выла болотная выпь.

Я из крапивы вязала защитные шали,

я понимала, что прошлое нужно забыть.

Женя Казазиди

Вика любила закаты и рассветы, обожала смотреть на их качающееся отражение в воде сидя на берегу озерка и мечтать.

Особенно манили и очаровывали её яркие вечерние зори, окрашивающие горизонт, за который скрывается утомлённое за день солнце.

Девушке нравилось дивное место в глубине затона, надёжно скрытое от постороннего взгляда куполообразными зарослями шаровидной ракиты.

Вереница дерев полукругом обрамляла берег с цветущим разнотравьем, охраняя тишину небольшой поляны, на краю которой у самого берега обитала старая-старая плакучая ива, ветви которой живописно спускались к срезу воды.

Ещё одно дерево росло прямо в озере. Оно было похоже на купающегося лешего.

В детстве Вику часто приводил сюда папа.

Это он научил девочку видеть и чувствовать красоту, он сколотил под густой кроной ветлы удобную скамейку, с которой открывался чарующей пейзаж, особенно на закате, который с этой уютной точки выглядел волшебно.

Папы теперь не было.

Не было с ней.

Так вышло, что он ушёл из семьи и жил теперь в другом городе.

В этот укромный уголок редко кто забредал. Наверно удобнее было отдыхать на открытом берегу, где можно искупаться и забросить удочку.

Последнее время Вика приходила сюда не мечтать, а грустить.

Девушка очень-очень-очень сильно хотела счастья, наверно, как все люди на Земле, но Вселенная отчего-то отказывала ей в везении.

Ощущение себя неудачницей имело эмоциональный окрас, вызванный драматическим образом завершёнными недавно отношениями с любимым.

Они были очень близки, фактически состояли в гражданском браке, только жили отдельно, и вдруг…

Ничего не предвещало такого развития событий. Любимый просто не встретил её однажды с работы, не ответил на звонок. Дома тоже не появился.

Девушка расспрашивала его друзей, но они ничего не знали, ходила к Егору на работу. Оказалось, что он рассчитался, куда-то, вроде, уехал.

Вика отрешённо смотрела на закат, смаковала слово любимый, тесно связанное с именем человека, который её бросил, и беззвучно проливала слёзы.

Она задавала себе и ему вопросы, сама на них отвечала, неизменно замыкая круг виртуального диалога новой счастливой встречей.

Приблизительно через месяц Вика получила от Егора письмо, в котором он извинялся за внезапный отъезд.

“Я не мог, не хотел видеть, как ты страдаешь, думал так лучше. Извини. Я обязательно вернусь, только не знаю когда. Пишу без адреса, потому, что работа связана с непрерывными командировками. Как только освобожусь – дам знать”.

Дальше Егор долго и нудно с массой ошибок в тексте описывал, как сильно соскучился, клялся в любви.

Вика верила, ждала, каждый день по несколько раз перечитывала письмо, хотя знала его наизусть, каждый вечер готовилась к долгожданной встрече, представляла, как она должна произойти, в деталях.

Любимый вернулся почти через год.

Выглядел Егор потрясающе: одет с иголочки, гладко выбрит, надушен и горд собой.

В его роскошном облике сквозили аристократическая элегантность, ухоженность и намёк на достаток, граничащий по представлениям Вики с настоящим богатством.

В шикарном ресторане, куда он её пригласил, неожиданно выяснилось, когда пришло время рассчитаться, что он забыл дома кошелёк.

Девушка заплатила, хотя для неё такие траты были чрезмерными. Главное, что Егор вернулся.

Её Егор.

Любимый поселился в её комнате, потому, что свою квартиру якобы сдал до конца года, постоянно пропадал на несколько дней, просил денег, объясняя, что на днях на карточку должен поступить перевод из загадочного “оттуда”.

Ему постоянно было некогда.

Утром Егор куда-то спешил, вечером приходил так поздно, что у Вики не хватало сил дождаться.

И всё же девушка была рада его возвращению. В те редкие минуты, когда удавалось побыть вместе, Вика была беспредельно счастлива.

Егор был галантен, предупредителен, ласков, постоянно говорил о любви, не жалел комплиментов.

Вот только деньги никак не поступали на его карточку. Но это такая мелочь.

Потом был звонок на телефон, когда Егор отправился в душ.

Вика нечаянно бросила взгляд на загоревшийся вдруг экран с фотографией улыбающейся женщины, протягивающей вульгарно накрашенные губы, словно для поцелуя, с голым бюстом, который она держала в раскрытых ладонях так, словно предлагала себя, и надписью “Любимая”.

Было ужасно стыдно поднимать трубку, но снимок и название контакта ошеломили Вику настолько, что она ответила.

– Сколько можно мотаться по командировкам, Егорушка, я устала тебя ждать, любимый, деньги получил?

– Вы кто, – спросила Вика.

– Как кто – жена, Лариса Кулагина. А ты кто, откуда у тебя этот телефон?

– Я Вика, невеста Егора. Он вам обо мне не рассказывал?

– Не болтай, дура, язык выдерну. Дай трубку этому кобелю. Так вот в какие командировки муженёк постоянно мотается. То-то, думаю, работает, работает, а денег нет.

– Давно вы женаты?

– Скоро год.

– Извините, я не знала.

Вика позвала Егора, – жена звонит, ответь.

Любимый нисколько не смутился, – о, привет! Завтра домой еду, жди, – спокойно беседовал Егор в костюме первобытного Адама с готовым к любовной игре аргументом желания, – да кому ты веришь, это помощница прикалывается, они здесь все юмористы… какая кобыла, сотрудница. Всё, кладу трубку, у меня важные переговоры.

– Да меня вроде не пришлось долго уговаривать, – сказала Вика, едва сдерживая слёзы, когда разговор закончился, – будем считать, что командировка завершилась провалом супер агента. Ты уволен. Счёт за постой и бытовое обслуживание по какому адресу выслать?

– Вика, я всё объясню. Это недоразумение. Хочешь, покажу паспорт. Нет у меня никого.

– Верю. Но не уважаю. Я была о тебе лучшего мнения. Десять минут на сборы и адью. Ты мне противен.

– Я её брошу, ей бо! Да не нужна она мне, я тебя люблю.

– Вот и люби дальше. А ещё Ларису люби и всех-всех, к кому в командировки мотаешься. Скверная у тебя служба, Егорушка, мерзкая, гадкая, грязная. Слава богу, что правда открылась. Погорюю и забуду. Вот ты значит какой, северный олень…

Вика болела.

Вирус любви крепко вцепился в её нежную сущность, заставлял страдать, проваливаться в пессимизм и меланхолию. Она не спала ночами. Когда удавалось заснуть, воспалённое сознание начинало крутить в мозгу кошмарные видения.

Девушка понимала, что это не любовь – зависимость, но ничего не могла с собой поделать. Спасти её мог только он, Егор.

Закат сегодня был на редкость восхитительным, ярким, но нисколько не радовал. Вика даже закрыла глаза, чтобы красота не мешала галлюцинациям.

Она представила, как держит Егора за руки, как смотрит в его удивительного оттенка тёмно-коричневые глаза, как прижимается к его горячей груди, как кладёт голову на плечо… и забылась.

Вике мерещился запах любимого, жар прикосновений, вкус поцелуя. Она почувствовала его присутствие внутри себя.

Сколько времени продолжались грёзы, девушка не знала. Очнулась с головной болью, когда совсем стемнело.

На неподвижной глади озёрной воды отражалась лунная дорожка. Где-то невдалеке жутковато ухал филин. Кто-то или что-то хрустело в кустах.

Вика напряглась, ей стало страшно, хотя робкой и пугливой её сложно было назвать.

Нужно возвращаться домой.

В темноте захрустело ещё сильнее.

Девушка вскочила, спряталась за ракитовый ствол, но ничего не увидела, пока ей не посветили прямо в глаза фонариком.

– Что вы здесь делаете в такое время, – спросил поджарый юноша, скидывая на землю рюкзак.

– Любуюсь Луной, разве непонятно.

– Как бы… неожиданно, странно. В этот жуткий час…

– Засиделась, задумалась.

– Нет, не спорю – Луна великолепна, погода что надо, звёзды, но время… Вам что, совсем не страшно?

– А вам?

– Я привык. Постоянно, знаете ли хожу на вечернюю зорьку.

– Тоже по командировка, значит? А жена дома ждёт не дождётся. Понимаю. Мой тоже так врал.

– Поэтому вы здесь? Дайте угадаю… несчастная любовь, подлость, коварство. Понимаю, даже сочувствую. Нет, я никогда не был женат, и меня никто не ждёт. Я волк-одиночка. Мне комфортно в палатке, у костра, в пути. Люблю, знаете ли, преодолевать лишения, трудности, заключать с судьбой пари, встречать неизвестное.

– Вы авантюрист… мечтатель, романтик? Собираетесь всю жизнь искать и метаться, а смысл? Хотите отличаться от толпы, найти философский камень, преодолеть комплекс неполноценности, познать предел прочности духа и тела? А когда вдруг найдёте, поймёте, что искали не там, или раскроете страшную тайну, что на самом деле ничего такого искать не надо, что счастье в простом, что оно всегда рядом с нами, чем будете восхищать и вдохновлять своё эго?

– Так далеко не заглядывал. Думаю, смысл жизни в самой жизни. Нужно что-то делать, к чему-то стремиться. Люди утомляют. Им всегда плохо, даже когда очень хорошо, им всего мало. Мне же достаточно быть в гармонии со своим внутренним собеседником.

– Так не бывает.

– А вы проверьте. Забудьте о том, что вам плохо, поговорите с собой, со мной. Уверен – вам есть, чего рассказать, и вы знаете, чего именно хотите услышать. Давайте, я вам спою. У меня гитара с собой. Музыка пробуждает воображение, успокаивает. Разожжём костёр, вскипятим чайник. Увидите, это совсем не скучно. Вместе встретим рассвет. А утром я вас провожу, куда скажете.

– Соблазняете… а если вы маньяк?

– Ну, знаете! Как хотите, уговаривать не стану. В таком случае придётся отвести вас домой прямо сейчас.

– Можно я подумаю?

– Мне некуда торопиться. У вас фонарик есть? У меня только один. Нужно валежника собрать, костёр разжечь, воды принести, палатку поставить.

– Вы что, всё уже за меня решили? Тогда несите скорее дрова, кипятите чай… замёрзла совсем. Я Виктория, а вы?

– Оденьте вот эту куртку, завернитесь в плед, я быстро. Я Глеб. Глеб Егорович Кретов. Мне двадцать семь лет, я биолог, руковожу маленькой исследовательской лабораторией, живу один, люблю путешествовать, охотиться, ловить рыбу. Немного играю, сочиняю стихи и песни. Кажется всё. О себе позже расскажете, когда устроимся. Я правильно понял, вы остаётесь?

– Заинтриговали вы меня, то есть ты. Надеюсь? до утра доживу. Удивительно, но с тобой интересно. Я даже забыла о самой главной проблеме своей жизни.

– Потом, Виктория. Не будь торопыгой. Сначала костёр. Это ритуал, сакральное действо. Вглядишься в огонь, объяснишь ему причину своей боли. Я научу, как предают огню негативное прошлое. Мне помогает.

– Значит и у тебя…

– Не без этого. Жизнь – не фестиваль, не праздник. Проблемы, это то, что делает нас живыми.

Сидя у костра с кружкой горячего чая, вслушиваясь в лирические аккорды, в приятно расслабляющий голос Глеба, Вика почти задремала.

– Удивительно, думала она, – я его совсем не знаю, а мне с ним хорошо. Какую струну души задел этот странный мужчина, чего от меня хочет, зачем старается понравиться… неужели я им увлеклась?

Так они и просидели до самого утра. Смотрели в огонь, на звёзды, молчали о чём-то очень важном. Под утро залезли в палатку, укрылись мягким пуховым спальником, обнялись, чтобы быстрее согреться.

Проснулась Вика от нежного прикосновения к щеке.

– Извини, Виктория, мы не успели договориться. Не хочу, чтобы ты обиделась, что не разбудил на рассвете. Чай вскипел, уха из карасей готова. Можно приступать к главному блюду – встречать начало нового дня. Или ещё поспишь?

– Ну, уж, нет! Хочу рассвет. А ещё хочу сказать большое спасибо. Ты меня к жизни вернул.

– Неужели не просто так сюда пришла, действительно собиралась… из-за состояния, которое по ошибке приняла за любовь? Я же говорил, что живой огонь поглощает боль. Это был катарсис, Ты почти здорова. Пора начинать новую жизнь.

– Кажется… нет, наверно точно, я готова. Скажи, Глеб, как ты смотришь на то, чтобы преодолевать трудности вдвоём?

– Я почему-то тоже об этом думал.

Девушка и стекло

Будет осень и будет мокро

Ранки старые отболят

Время – лучший на свете доктор

Не дающий напрасных клятв

Андрей Пшенко

Поздняя осень хозяйничала как на улице, так и в душе.

Угрюмые холодные дни с нудной ледяной моросью, колючий промозглый ветер, голые ветви безжизненных дерев – всё заставляло зябнуть.

Асфальт в бесформенных дырах от замороженных луж давил на нервы. Стремительно улетающие куда-то вдаль облака намекали на невозвратность. Смутно ноющая, невыразительная какая-то, сентиментально-плаксивая грусть, вгоняла в уныние, которое как ядро фурункула, невозможно выковырнуть.

Всё однажды кончается. Всё!

Обиднее всего, что Светлана убеждена, что это была любовь. Настоящая большая любовь.

Вот именно – была. Тогда почему, почему он ушёл, громко хлопнув дверью!

Расстались довольно давно: два месяца, десять дней и четырнадцать часов назад. Можно сказать, что с тех пор прошла целая вечность, наполненная немилосердными корчами души, наркотической ломкой в каждой клеточке безвольно размякшего тела.

Душа безжизненна, возможно, уже мертва.

Сложно осознавать реальность, которую не принимаешь.

До сих пор Светлана болезненно прощалась с иллюзиями, пыталась вымарать, затушевать в памяти всё, что связано с разрушенными отношениями. Вернее – старалась расстаться с Димой и его образом, что удавалось не сказать, чтобы очень.

Его проекция, точнее предельно реалистичный прототип внутри головы, не давал покоя. Любимый в своём прежнем обличии приходил, когда вздумается, издевательски шутил, напрягал возбуждающими ласками, искушал, насмехался, дразнил.

Света сходила с ума от его такого родного, манящего запаха, который никак не выветривался из памяти. Стоило дотронуться до любого связанного с Димой предмета, бросить взгляд на пейзаж, где вдвоём бродили, обнимались, смеялись, как мгновенно включалась цепочка живых ассоциаций. В мозгу начинала безжалостно крутиться молотилка, перемалывающая мысли исключительно о нём. Света то и дело забывала, где находится, вступала в безумные диалоги с ним и с собой.

Почему, зачем, если он навсегда закрыл дверь души, оборвал связующую нить! Он есть, но его точно нет, и никогда больше не будет рядом.

Танцующая на промозглом ветру опавшая листва, которой можно было позавидовать – выглядела вызывающе шикарно.

О чём она загадочно шуршит? Наверняка сплетничают о её неприкаянности.

Разве её вина, что Дима ушёл! Им было так хорошо вдвоём и вдруг счастье, ощущение благополучия и блаженства разом закончилось.

– Хватит, хватит, – пронзительно шептала Света, – я устала ждать, что ты передумаешь, вернёшься! Отпусти, дай возможность заснуть, разреши про тебя не думать.

Нужно было в самом начале, когда скворец в душе весну прославлял, романтики нахлебаться досыта, пока горячо, влажно и сладко, пока дрожь в коленках и дурман в голове, да и разбежаться, не успев прорасти, друг в друга.

Так ведь нет – корни пустил в теле души, а крону безжалостно отрезал.

– Что я имею в сухом остатке, – размышляла Света, – учёба недоучена, работа недоделана, судьба исковеркана состоянием гнетущей пустоты.

Жизнь была перекроена под любовь. Так и не проявленные до логического завершения чувства словно завернули в грязную тряпочку и отправили в мусорный бак. Это жизнь, это будущее!

Эх, все-таки не удержалась, опять начала себя жалеть.

Обещала же себе – не буду про него думать. Прогуливаться, туда-сюда буду, просто так, развлекаться, петь, шутить и смеяться, когда особенно плохо.

Возьму и махну куда-нибудь на край самого крайнего Севера, где только айсберги и белые медведи кругом, а из мужчин, смотритель семидесяти лет от роду, тишина, и ни одного напоминания о нём, о том, что отныне я в этом мире абсолютно одна.

Как же ей было лихо!

Девушка зашла в кафе, заказала горячего чая с лимоном, но так и не притронулась к нему, потому, что прикоснувшись к чашке, почувствовала уютное тепло. Его тепло: родное, манящее, влажное.

Света забылась на миг, уселась в кресло, как дома, с ногами, обняв колени руками, закрыла глаза и принялась вспоминать: улыбку, движения, голос.

–Девушка, извините, это кафе – не вокзал. Вы спите почти час. Будете ещё что-нибудь заказывать?

Дима причинил страдания, боль – увесистая причина ненавидеть, а она любила. Теперь уже непонятно – его самого или память, в которую от избытка невостребованных чувств, от прилива неуправляемых эмоций, вливались нескончаемые потоки творческой энергии.

Был ли её любимый таким, кого она выдумала? Теперь сложно сказать.

Захотелось пойти туда, где много людей. В толпе легко затеряться, можно придумать легенду, вообразить себя счастливой. Наивное, но спасительное желание – согреться в иллюзорном сиянии придуманной нежности.

Торговый центр походил на огромный аквариум. Дима не любил магазины.

Здесь можно ни о чём не думать, тем более о нём.

Яркие, озабоченные люди-рыбки сновали туда-сюда, не замечая никого, кроме себя. Создавалась иллюзия движения, как бы настоящая жизнь, разноцветная суета, но, увы, судорожное вращение света, эскалаторов и людей не успокаивало – раздражало. В нём не было ни смысла, ни цели.

Сложно представить, но одиночество в толпе куда более осязаемо, неотвратимо и безжалостно, чем наедине с собой. В скоплении снующих во все стороны разом людей мысли принимают отчётливо негативный оттенок, появляется предощущение страха.

Вот и слёзы навернулись.

Светлана зашла в отдел, где бойко торговали шёлковыми и кашемировыми Павлово-Посадскими платками, нашла уютный уголок, но и он был прозрачен.

Убежать из этого мира невозможно, даже отгородившись стеной. Успокаивало одно – её не замечали, не видели, потому что окружающие были заняты исключительно собой, а она могла не спеша наблюдать за всеми. Просто так.

Создавалось впечатление, что никто никому не нужен. Оживлённая бессмысленная суета.

Неужели так живут все? Значит, она всё придумала. Любовь, если вдуматься, лицемерный эгоизм, ловкий психологический трюк, позволяющий практически даром получить гораздо больше, чем хочется.

Относительно любви непонятно, но равнодушны как оказалось, не все. Кое-кто увлечённо за ней наблюдал.

Света не замечала, что стоит, прислонившись к прозрачной стеклянной перегородке как человек, который кого-то ищет, держась обеими ладонями за стекло, словно боится сквозь него провалиться в иное измерение, в агрессивное отражение реальности, в котором всё не так как на самом деле.

Видно в напряжённом выражении её лица, в неподвижно-застывшей позе, в болезненно скованной мимике, в чём-то ещё – был избыток негативной информации, некий безмолвный посыл, вроде сигнала бедствия, а мужчина оказался не в меру любопытным, к тому же восприимчивым к потоку эмоционального излучения, и крайне впечатлительным.

Девушка не заметила, как он подошёл с обратной стороны стекла, как накрыл её ладони своими руками, большими и сильными, как улыбнулся сочувственно, и постучался взглядом в закрытую дверь души.

Его глаза обладали удивительным магнетизмом.

Светлана вздрогнула, стремительно отдёрнула руки, лицо её выразило недоумение, испуг.

На мгновение.

Удивительно, но так захотелось прикоснуться к зыбкой надежде ещё раз, просто дотронуться до его ладоней.

Несмотря на то, что стекло холодное, Светлана почувствовала прилив тепла.

Мужчина за перегородкой улыбнулся ещё раз, послал удивительно солнечный воздушный поцелуй, откланялся, и пошёл своей дорогой.

Сердце девушки сжалось от предчувствия неизбежной потери. Ещё одной.

Мысли метались, рвались вырваться наружу.

Совсем другие мысли: логичные, жизнерадостные, живые.

Дмитрия в них больше не было.

Жди, когда появятся звёзды

Но если шальная осечка

Вернёт на тропу бытия…

Надену серёжки, колечко,

Вздохну и забуду тебя.

Нина Максимова

Душа Витьки Забродина томилась в трепетно-сладком восторге, когда бродил с Дашенькой – самой юной, самой дорогой и любимой девочкой во Вселенной по изумительно уютной приморской набережной, чувственно держа её за кукольную ладошку: отпустить невозможно. Такое блаженство по всему телу растекается – словно она по душе босиком прошлась.

Два месяца счастья в романтическом поединке пролетели как один день. Не без пользы, но неспешно, хотя усердия и выдержки у Витьки хватало.

Как же она прекрасна! И не сказать что недотрога: целуется так, что сознание разноцветным туманом перед глазами расплывается.

Но мужчина всегда остаётся мужчиной: мимоходом с не меньшим наслаждением юноша сканировал любопытным взором доступные для контрабанды впечатлений изысканные, объёмные и забавные дамские тайны, опрометчиво или намеренно выставленные хозяйками впечатляющих эффектов напоказ.

Активный поиск пикантных соблазнов для мужчины, опалённого влюбчивостью – процесс непрерывный: вокруг столько изумительных, вдохновляющих позитивные творческие порывы ходячих реликвий – глаза разбегаются.

Впечатлительное воображение, вызвавшее так не ко времени клокочущую в горячей крови бурю эмоций, буквально захлёбывалось от немого восторга.

Витька хотел бы познакомиться и с той, и с этой. А какая вон у той цыпочки аппетитная грудь!

Немыслимый поток галлюцинаций заставлялся сознание юного Ромео разлетаться на осколки, словно хрустальное стекло, в которое угодил твёрдый предмет.

Как же не ко времени появилась столь впечатляющая россыпь отвлекающих факторов. Хотя, вся эта дивная красота динамична: уходят одни – им на смену появятся другие, ещё слаще. Вон за тем пирсом будет аллейка направо, за ней тенистый парк, ряд кафетериев, за которыми скамеечки, затенённые цветущими кустами, где можно сколько угодно целоваться.

Может быть, сегодня удастся сдвинуть тактильное общение на шажок вперёд.

Витька представил, как с наслаждением тискает самую загадочную в мире грудь: Даша ни разу не позволила подобной вольности.

От одной мысли о недоступной нежности у него затряслись поджилки, напрягся живот, вместо настроения поднимая нечто иное, чему не положено до поры иметь своё мнение.

Часа полтора парочка дышала носами, поскольку губы были заняты альтернативными действиями. Практиковались в обмене целебными соками они довольно давно, но никак не могли насытиться. Наверно это невозможно: каждое новое движение языка вызывало мощные импульсы божественного восторга, заставляя искать иные способы слияния.

Даша готова была уступить, почти; сама мечтала испытать нечто новое, пусть даже недозволенное, но в данную минуту не решалась преподнести любимому столь щедрый подарок. Червячок сомнения, ни на чём не основанный, разве что смутные ощущения: казалось, по глупости наверно, что Витька раздевает глазами каждую встречную. Но он такой…

Была, конечно, причина. Витька был не только первый – единственный, кому она позволила приблизиться на опасное для невинности расстояние.

Даша ничегошеньки не знала о любви. Что, если это совсем не она – нечто другое. Девчонки рассказывали…

Много чего рассказывали.

Про измены, про нежелательную беременность. Про то, что нельзя делиться единственной девичьей ценностью с первым попавшимся. Сначала нужно попробовать, пусть не всё. Будет хотя бы с чем сравнивать.

В этот момент мимо проходила девочка напрочь лишённая комплексов: трусы-верёвочки, заплатки на месте сосков, белоснежная упругая кожа, откровенно порочная стойка соблазнительно выпуклых форм внизу и вверху, и прожигающий то ли похотью, то ли озорством иронично насмешливый взгляд.

Витька затаил дыхание, напрягся, слегка сместил вперёд корпус, чтобы не терять из вида пикантное зрелище.

Даша отстранилась, вытерла губы, но встретиться с Витькой взглядом не решилась.

Настроение было безбожно испорчено.

Девушка заторопилась домой, выдумав на ходу десяток причин. Витька, не моргнув, вспомнил вдруг про кучу неотложных дел, сказал, что завтра на работу, надо выспаться.

До остановки автобуса шагали молча, рук не отпускали.

Каждый думал о своём.

Прощальный поцелуй всё же состоялся.

– До завтра. Как всегда в шесть? Уже скучаю.

– Я тоже, – неуверенно или равнодушно ответила Даша.

Витька долго махал руками, прыгал, подставляя ладони к окну, посылал воздушные поцелуи.

Девочка, проехав одну остановку, сошла, не понимая почему, зачем.

Некомфортно на душе, слабость какая-то, словно отравилась чем. Захотелось прогуляться. Просто так.

На мгновение Даша задумалась. Мысли улетели далеко-далеко. Удивительным было то, что они кружили в пустоте, словно кругом лежал снег, которого она никогда в жизни не видела, который был и сверху, и снизу – везде. Но холодно не было: непривычно, одиноко, тоскливо – да.

Отчего-то ни с кем не хотелось разговаривать, видеться, – улягусь прямо здесь, – подумала она, буду ждать, когда появятся звёзды.

В сознание вернул велосипедист, наехавший на неё колесом.

Даша очнулась, принялась оглядываться. Задумалась-то всего на минуточку. Как умудрилась оказаться здесь, на набережной? Цветущие кустики. Скамейки. Вон на той они целовались.

Надо же, опять её успели занять, тоже целуются, да как увлечённо.

А Витька как сюда попал?

Даша выпучила глаза, напрягла зрение: Витька. И она – та, без комплексов, с ироничным взглядом и трусами верёвочкой.

Выпей – полегчает

зима отшлифует тревоги наросты

забудешь как больно

из почвы бесплодной, в которую врос ты,

вытаскивать корни

Мирослава Бессонова

Мила – девочка послушная, так её воспитали.

Родители всегда говорили, что в семье, женщина – голова, но жизненно важные вопросы должен принимать мужчина.

Она не сопротивлялась, только смотрела на своего Вадьку жалобно, надеясь, что он передумает.

Он не был для неё случайным человеком. Вот уже год, как они вместе.

Не убереглась, забеременела.

Знала, что нельзя потакать минутной слабости, но в ответственный момент уступила просьбе любимого, не стала предохраняться. Он так просил, хотел более сильных впечатлений от интимного соприкосновения.

Как она могла отказать самому родному человеку, как!

Надеялась на график овуляции, посчитала, что должно быть безопасно.

У них же серьезные отношения. Сколько раз говорили о замужестве.

Вадька, когда начинал мечтать, расписывал интерьер дома, обстановку, отдельные детали быта.

Милке приятно слушать его выдумки, которые напрямую касаются их общего будущего.

Она любит своего вихрастого Вадика, млеет от его деятельного участия в своей жизни, от неизбывной, особенной какой-то, нежности, от сладких поцелуев.

Но случилось непредвиденное. Беременность, настоящая, совсем не виртуальная.

Вадька, услышав такую новость, на мгновение сдулся, округлил глаза. Потом начал убедительно излагать суть проблемы. Рождение ребёнка в корне меняло социальный статус, материальное положение, повседневные обязанности, возможность иметь свободное время и многое другое.

Ребенок – это моментальное перемещение в иную плоскость бытия, связанную с круглосуточными заботами и бдениями, со снижением уровня жизни, с отказом от большинства досягаемых пока целей.

– Нет, я не готов стать отцом. Этот вопрос нужно решать иначе.

– Как, Вадичка!

– Аборт. Другого выхода у нас нет.

У Милки закружилась голова, подкосились ноги. Она осела кулем на пол, не получив при этом поддержки.

Неясные размытые мысли носились роем, безжалостно кусая и жаля в самые уязвимые места.

По её лицу беззвучно катились горошины слёз.

В воздухе повисло трагическое, раскалённое молчание.

Вадька отворачивал голову в сторону, напряжённо вглядывался в пол позади безвольно опущенных плеч любимой.

Он даже не попытался поднять Милку с пола, всем видом показывая, что этот вопрос на данном этапе его не касается. Думать нужно было!

Милке же хотелось встретиться с ним умоляющим взглядом.

– Сходишь на аборт и всё будет, как прежде. Никаких тебе проблем. Жизнь прекрасна, такой и должна оставаться, пока не встанем на ноги, пока не повзрослеем. Зачем в нашем цветущем возрасте отказываться от хорошего в пользу непосильных, не очень приятных обязанностей! Сама подумай, разве нам плохо вдвоём, зачем раньше времени лишать себя лёгкости бытия? Расслабься, Милка! Это же на самом деле сущая ерунда. Все девчонки так делают, и ни о чём не жалеют. Чик и решены все проблемы.

Он мужчина, думала девочка. Кому, как не ему принимать решение?

Вадька вытер ей слезы, под ручку проводил до дома, ласково чмокнул в щёку, и бодро побежал на тренировку.

Милка, не раздеваясь, в обуви и верхней одежде, улеглась на постель.

Ей знобило. Дрожь колошматила внутренности в ритме отбойного молотка, превращая их в студень.

Хотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть. Только бы не думать ни о чем.

Чем сильнее девочка хотела забыться, тем настойчивее представляла, ощущая физически, образ не рождённого ребёнка который сейчас пока находился в ней.

Это было абстрактное, совсем не конкретное чувство, которое боролось с реально существующей любовью, которая давно и прочно стала сутью её жизни.

Милка пуще всего на свете боялась одиночества, к которому Вадька не позволял даже приблизиться.

Это был её мужчина, плоть от плоти. Они давно сроднились, приклеились телами и душами. Отказаться от него было невозможно вдвойне.

Девочка не понимала, зачем ей именно сейчас, когда принять решение попросту невозможно, дано право выбора.

– Это нелепо, нечестно, неправильно!

Две недели Милка ходила мрачная, как нависшая, готовая разразиться неистовым дождём туча. Мысли крутились в зловещем вихре, не позволяя ни на чем конкретном сосредоточиться.

Вадька почти не приближался к ней всё это время. Ждал, делал вид, что поглощён делами и заботами.

Деньги на операцию, не поленился – узнал, что почём, молчком положил на прикроватную тумбочку и исчез.

Милка, то решалась на аборт, то думала о ребёнке, о том, что он уже есть. Ей казалось порой, что видит его, только не маленького, а уже подросшего мальчугана.

Перспектива стать матерью-одиночкой, без средств с одновременной потерей любимого, пугала сильнее, чем избавление от того, чего, в сущности, ещё нет.

За несколько дней она превратилась в мрачную тень самой себя.

В назначенный женской консультацией день Милка пришла в клинику. Тошнота и слабость выворачивали тело наизнанку, чувство досады на себя, ощущение вины, угрызения совести, давили убийственными приступами. Сознание собственной порочности терзало и мучило.

В клинике мрачные женщины, нахохлившиеся, зажатые, обозлённые на весь мир и на себя, сидели, словно приговорённые к расстрелу.

Персонал обращался с теми, кого вызывали, предельно равнодушно, даже грубо, презрительно ухмыляясь. Люди в белых халатах высокомерно отказывали клиенткам в порядочности, хотя сами были соучастниками преступлений.

В кабинеты заходили и выходили молча. Туда шли с широко раскрытыми от ужаса глазами, обратно возвращались с потупленным взором, мертвенной бледностью и гримасой невыносимой боли.

Впереди Милки было семь или восемь абортниц, а она уже стучала зубами и задыхалась. Девочка всегда была чересчур впечатлительной.

Очередную клинентку вывезли из операционной на каталке. Причина её беспамятства была не важна, решающим оказался сам факт.

– Что я делаю. что делаю, что, – закричала она и сорвалась с места.

Милка до самого вечера бесцельно бродила по маленьким улочкам, не разбирая дороги. Думать ни о чём не хотелось. В голове стоял белый шум, заглушающий как мысли, так и желания.

Выхода девочка не видела, обратного пути тоже. Теперь только рожать.

Будь, что будет.

В квартиру, которую они с Вадькой снимали на двоих, идти всё же пришлось.

Парень, услышав скрежет ключа в замке, прибежал навстречу. Обнял, расцеловал.

Милка ничего не понимала, не слышала, не чувствовала. Ей казалось, что смерть уже забрала её грешную душу.

Она даже не попыталась встретиться с любимым взглядом.

Обеденный стол был накрыт блюдами из ресторана, словно на праздник.

Вадька зажег свечи, откупорил бутылку вина.

– За нас, родная, я же говорил – всё будет хорошо. Поживем как люди годика два-три, накопим деньжат, продвинемся в карьере. Я тебя так люблю – не представляешь!

Юноша радостно поднял бокал. Ответа не последовало.

Милка прошла в спальню, легла в одежде под одеяло, и отвернулась.

– Ну, чего ты в самом деле, подумаешь, беда! Перемелется, мука будет. Я тебе за храбрость кольцо золотое куплю, и цепочку. Выпей – полегчает. Впредь осторожнее будем.

– Не будем, Вадька. Даже очень осторожно уже не будем, – еле слышным, потерянным голосом прошептала Милка, – я, конечно, ужасная трусиха, но храбрости не стать убийцей собственного ребёнка у меня всё же хватило.

– Ты всерьез… ну и дура!

– В этом я с тобой соглашусь. Конечно, дура. Никого ты, Вадька, не любишь, кроме себя. Извини, устала, посплю немного и уйду, только не трогай меня. Чужие мы с тобой, совсем чужие.

– Тоже мне. Напугала ежа голой жопой. Я и сам здесь не останусь. Меня Ирка к себе жить звала. Она не такая идиотка, как ты.

– Не такая. Но это ненадолго. Пока не забеременеет. Оставь меня, пожалуйста. Мне плохо.

Дитя порока

На чёрно-белых снимках сцены детства

Мелькают, как вагоны на вокзале,

В нас не стреляли «при попытке к бегству»,

Мы сами за собой мосты сжигали.

Лилия Скляр

В тот момент я был холост, точнее разведён, имел на попечении двоих детей, которых воспитывал один, работал водителем такси.

Мне было сорок семь лет. Рост, вес, фигура, внешний облик и психологический портрет в данном случае не имели существенного значения.

Интересен сам факт.

Как-то раз я вёз девочку. Это был заказ по телефону, видимо совсем неслучайный, хотя  могу ошибаться. Во всяком случае, позже выяснил, что заказывали конкретно меня.

В нашем такси такое практиковалось. Многие водители имели постоянных клиентов, а за звонки на личные телефоны безжалостно увольняли.

Я подъехал по указанному в заявке адресу. Пассажирка вышла минут через пять.

Только открыв входную дверь, девочка расплылась в улыбке, приветственно помахала рукой как старому знакомому, чему я совсем не удивился: современные молодёжные нравы довольно свободны, общительность и темперамент у всех разный.

Я в ответ боднул головой.

Одета пассажирка была довольно ярко: дорого, модно, откровенно, но не вульгарно.

Впрочем, никакого желания детально её разглядывать не было. Смена началась часов шесть назад, я успел порядком устать.

Чувство умеренности и вкуса у неё было отменное, это я сразу отметил по привычке оценивать пассажиров, что в этой профессии довольно важно: если у таксиста не развита интуиция, он довольно часто попадает в сложные, даже опасные ситуации.

На вид пассажирке было лет семнадцать, возможно больше или меньше. Определить точнее возраст нынешних девочек довольно сложно: акселерация, сглаживание у подростков гендерных различий в одежде, манерах поведения и причёсках не дают возможности дать более точную оценку.

Несколько метров до машины девочка преодолела вприпрыжку, как это свойственно беззаботным детям в пору познавания мира.

Я решил не выходить из машины, чтобы встретить.

Пассажирка манерно уселась. Мне показалось, что она намеренно кривляется.

Приготовился к сложному рейсу. Подобные девочки, как правило, дети состоятельных родителей, доставляют немало неприятных хлопот. К ним довольно сложно найти нужный подход по причине уверенности, что деньги решают всё.

Девушка улыбнулась, сняла солнечные очки, опустила светозащитный козырёк, с обратной стороны которого было зеркало.

Посмотрелась, провела тонюсеньким пальчиком с ярко-жёлтыми коготками по губам, намазанным блеском. Несколько характерных мимических движений, какими женщины проверяют, нет ли изъянов в наложенной косметике.

– Можно трогаться, – сказала она, вытянула ножки, поправила подол юбочки, подняв его чуть не до трусиков.

– Я ведь красивая, – с улыбкой спросила юная кокетка, – сознайся, я тебе нравлюсь.

– Несомненно, – наивно ответил я, – юность по определению прекрасна. Увы, красота, привлекательность… и невинность в том числе – лишь приятные бонусы от капризной судьбы. Сей подарочек выдают на весьма короткий срок, можно сказать в аренду. На несколько коротеньких лет. Берегите юную свежесть, леди, берегите очарование.

Разговор с пассажиром – отдельная тема. Он необходим для настройки отношений. Если контакт найден, значит, рейс будет лёгкой и приятной поездкой.

Зачем я обмолвился о невинности и свежести – ума не приложу. С языка сорвалось. Возможно, очарование юности настроило лирический лад. Юностью не сложно восхититься.

– Скажи честно, ты ведь страдаешь от тоски и одиночества?

Пассажирка непринуждённо сказала “ты” мне, мужчине раза в три старше, имеющего дочку её возраста и невинно посмотрела мне прямо в глаза.

В юном взоре плескалось море синевы, плясали озорные чертенята, лукаво на что-то намекающие.

Молодость беспечна, она не признаёт авторитет возраста.

– Почему вы так решили, – сделал я акцент на уважительном обращении.

– Всё просто, дядя. У тебя рубашка мятая, щетина на щеках и уныние во взгляде.

– У меня двое детей, сложная работа и ни минуты свободного времени. Хотя, насчёт одиночества вы, леди, угадали. Есть такая буква в алфавите. Но ведь мы не на Поле чудес, к чему играть в угадайку и ребусы. Давайте поговорим о том, чем интересуется ваше беспокойное поколение, например, о музыке.

– Меня Ирочка зовут. Мне восемнадцать лет… между прочим. А тебя как зовут?

– Извините, девушка, близкое знакомство с пассажирами не входит в мои обязанности, хотя я рад услышать прекрасное имя. Посмотрите на лобовое стекло. На визитной карточке обозначены реквизиты организации, телефон диспетчерской службы, фамилия, имя и отчество водителя.

– Действительно. Какая я невнимательная, Антон Петрович. Антошка! Прикольно. Можно я тебя так буду называть? А ты ничего – симпатичный. И совсем не старый. Мне нравятся крепкие взрослые мужчины со шрамами. С таким не пропадёшь.

– Давайте, леди, без панибратства. Вы пассажир, я – водитель. Моё дело не девочек обслуживать, а баранку крутить. Поговорить можно… если сменить тему. Договорились?

Девочка неопределённо кивнула, закрыла лицо ладонями и тяжко вздохнула.

Я внимательно посмотрел на пассажирку. С чего бы ей вести подобный диалог?

– Я тоже одинокая. Совсем-совсем. Не могу найти с предками общий язык… и вообще. Жизнь – такая гадость! Можно я закурю?

– Я некурящий. Лет семнадцать как бросил. И вам советую. Зависимость появится, сложно будет отвыкать. Никотин коварен. По себе знаю. Лучше не начинать.

– Ну и хорошо… что плохо. Не хочу долго жить.

На её глаза наворачивались слёзы.

Ирина замахала кистями рук, как делают, когда очень больно, принялась часто-часто моргать в попытке остановить поток солёной влаги.

Этими действиями девчушка быстро восстановила обычное состояние, придирчиво посмотрелась в зеркальце, поправила что-то и снова стала прежней.

– Ты же не откажешься, Антон, если я предложу… себя? Да, я согласна стать твоей женщиной. Единственной.

– Мы почти приехали, леди. Осталось совсем немного. Потерпите, милая. Это пройдёт. Поверьте, в жизни каждого бывают моменты, когда хочется выть на Луну, когда кажется, что нет смысла жить дальше. Это мимолётные эмоции, рефлексия. Человек не может страдать долго.

– Зачем ты меня уговариваешь, я всё решила. Да или нет? Мне много не нужно. Ем я мало, одеваюсь, как видишь, довольно скромно. Мои родители совсем не богачи. Эту одежду подарила сестра. И ещё… я ничем таким не болею. Можешь проверить. И мужчины у меня ещё не было. Неужели тебе неинтересно! Почему я должна тебя уговаривать!

– Какие глупости, ну, о чём ты говоришь, девочка! Предлагаешь мне заняться растлением малолетнего ребёнка? Моя дочка, между прочим, лет на десять старше тебя. Вот видишь, я начинаю нервничать. На “ты” перешёл. Что мне с тобой сделать, что? Приласкать, по заднице нахлопать, к родителям за ухо отволочь, что! Поставь себя на моё место, вообрази, что я – это ты. Тебе сорок семь, мне шестнадцать.

– Восемнадцать.

– Не имеет значения. Но тебе явно нет восемнадцати.

Я начал закипать, остановил машину.

Нервы расшалились, начало трясти.

Девчонка упала мне на грудь, разрыдалась, обхватила за шею.

Такого паршивого душевного и физического состояния я не испытывал даже тогда, когда случайно узнал про измену жены.

Шок не позволял двигаться.

Девчонка говорила и говорила: о том, как чудесно мы заживём, как она будет мне верна, как научится любить, готовить, стирать.

– У нас будут маленькие…

– У тебя будут. Обязательно будут. Но не сейчас и не со мной.

В голове поселился густой липкий морок, всё вокруг расплывалось.

Скажу честно, на мгновение душа дрогнула, взыграло ретивое. Бархатная кожа, миниатюрные пальчики, развитая грудь, слёзы, запах созревающей женщины.

Да, она невыносимо резко пахла желанием!

На секундочку представил… представил такое… мне захотелось…

Чего же мне захотелось, чёрт возьми, чего!!!

Как поступил бы другой мужчина на моём месте?

Что если девочка повторит глупую попытку с кем-либо другим?

Что можно предпринять в такой ситуации!

Голова разболелась, затряслись руки. Я буквально вывалился из действительности, не в силах сообразить, что делать, какое принять решение.

Пришлось закрыть смену.

Мы сидели с Ириной в машине часа два.

Сначала говорил я: долго, коряво, сбивчиво.

Рассказывал о свое первой, драматической, но прекрасной любви, про ошибки молодости, про сложности общения с сыном и дочкой, про разлад с женой, про миллион проблем, от которых сбегать не имею права.

Я не педагог, не психолог. Моя профессия в данную минуту – водитель такси.

Естественно, в пафосной речи были поучения, чего никто не любит.

Девочка спорила, доказывала, рыдала, несколько раз порывалась убежать.

Я лихорадочно соображал, чем могу помочь. Выхода не видел.

Когда Ира немного успокоилась, начала рассказывать о своей жизни.

Оказалось, все проблемы скорее надуманы, чем действительно трагичны.

Любой подросток проходит через подобные вехи.

Мы разбирали с ней эпизод за эпизодом.

Девочка нервничала, иногда кричала.

Был момент, когда она чуть не вцепилась своими жёлтыми коготками в моё лицо.

Единственно, чего Ирина хотела на самом деле – чтобы её выслушали и поняли.

Родителям было банально некогда, только и всего. А она приняла их бытовую и профессиональную загруженность за нелюбовь, за чёрствость.

Решение созрело само собой.

Я отвёз девочку к себе домой, оставил её с сыном и дочкой, поставил машину на стоянку, вызвал такси, купил две бутылки водки – этакий коммуникационный ключ к любому русскому мужчине и отправился к её отцу.

Визит оказался удачным. Но двух бутылок не хватило.

А с девочкой и её родителями мы потом подружились.

На свадьбе Ирины я был почётным гостем.

Незабудки на память

Уже почти не помню тех, других.

Как будто не мужчины, а фантомы

скользили в декорациях картонных.

(И пьеса сыграна от сих до сих).

Светлана Гольдман

На диване, застеленном тёмно-коричневым покрывалом, занавешенной наглухо плотными шторами из того же самого материала, что и накидка на диване, сидела с потерянным бледным лицом женщина.

В её глазах блестели искорки проступающих слезинок. Повлажневшие, они смотрят на экран телевизора, где идёт кинофильм “Большая перемена” и ничего не видят.

Кто ошибётся, кто угадает –  разное счастье нам выпадает. Часто простое кажется вздорным, чёрное – белым, белое – чёрным. Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает! Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью. Я привыкаю, я тебе рада! Ты не узнаешь, да и не надо! Ты не узнаешь и не поможешь, что не сложилось – вместе не сложишь! Счастье – такая трудная штука: то дальнозорко, то близоруко. Часто простое кажется вздорным, чёрное – белым, белое – чёрным.

Она сентиментальна и очень чувствительна. Слова и мелодия песни пробудили в памяти вихрь воспоминаний.

Картинка в телевизоре расплывается, сквозь неё неясными контурами проступают силуэты танцующей пары… она и Павлик – смешной, несуразный, рыжий… совсем рыжий. Смешной. И совсем неинтересный.

Во всяком случае, тогда это виделось именно так.

Сколько же лет прошло!

И было-то всё это лишь мимолётным эпизодом: маленьким незначительным событием, не затронувшим казалось бы ни одной душевной струны.

Подошёл мальчишка, пригласил танцевать.

Робел, откровенно стеснялся, боялся даже руку на плечо положить. Отводил взгляд в сторону, стоило только Яне на него посмотреть, и краснел.

Представляете, красное от смущения лицо на рыжем фоне?

Он выглядел ошпаренным.

Это было очень смешно, но трогательно.

Девушка едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Тогда отчего эти несколько картинок раз за разом всплывают в памяти, когда ей становится плохо: одиноко, тоскливо, тревожно или грустно?

Танцевальный зал городского клуба. Возбуждённая молодёжь толпилась и переговаривалась полушёпотом, стоя возле стен.

Разноцветные девочки в кримпленовых и шёлковых платьишках, закрывающих коленки, с бантиками и косами, (короткие волосы считались неприличными), стояли тихо, неприметными стайками, стараясь не привлекать внимания.

Мальчишки в это время прихорашивались в туалете, причёсываясь всей командой одной расчёской,  пили из горлышка “Агдам” и “Кавказ”.  Для храбрости, чтобы не робеть при виде весьма недурных ровесниц, ждущих, когда их пригласят на медленный танец.

Шейк и твист тогда танцевали все. Прыгали, обливаясь потом, кривлялись, кто как умел, подражая самым активным выдумщикам, потому, что весело и можно слегка хулиганить, извиваясь, крича и прыгая вразнобой, чувствуя свободу. На то и танцы.

Квалификация танцующего, его умение, не имели значения. Главное эпатаж, способность привлечь внимание противоположной стороны ловкими движениями.

Все с нетерпением ждали медленный танец, дающий возможность и шанс прижаться, ощутить живое тело партнёра в танце, слиться с ним в едином дыхании, ощутить прилив энергии и чего-то ещё, наполняющего эмоциями.

Не имеет значения, вальс это, танго или нечто иное. Главное, чтобы была возможность потоптаться, обхватив партёра, прижаться к нему как можно теснее, войти в разговорный контакт.

Непременно хочется чувствовать его тепло, пульсацию разгорячённой крови и некое единение, способное вскружить голову.

В танце можно вести себя относительно вольно, например, поцеловать в щёчку. Это допустимо – все так делают.

Зазвучала очередная мелодия, приглашающая к парному танцу. Мальчишки зашевелились, спешили пригласить приглянувшихся девочек.

Отказывали редко, по большей части с удовольствием соглашались. Не так много возможностей в те годы было развлечься и отдохнуть.

“Оглянись, незнакомый прохожий, Мне твой взгляд неподкупный знаком. Может я это, только моложе, Не всегда мы себя узнаём. Ничто на земле не проходит бесследно, И юность ушедшая всё же бессмертна. Как молоды мы были, Как молоды мы были, Как искренне любили, как верили в себя… “ – прочувствованно пел Александр Градский.

Рука партнёра уже не на плече, другая прижимает к себе, по-хозяйски устроившись чуть ниже спины, вспотевшими от вожделения руками.

Сопротивления нет, зато есть некие неосознанные желания, не вполне оформленные, но яркие.

У мальчишек мечты. Размытые, неосознанные.

Девчонки тоже грезят, но в несколько ином направлении. Им хочется любви и галантного обхождения.

– Генка дурак, взял и поцеловал, я его просила, – заливается слезами Света, – давайте уйдём отсюда,

– Мальчишки совсем совесть потеряли. Не дай им отпор – на глазах у всех под блузку полезут, – вторит ей Верочка.

– Да будет вам, девочки. Не нравится – не танцуёте.

 Яна стояла в сторонке, выделяясь невесомостью силуэта и необычным покроем платья – объёмного, расклешённого, украшенного вытачками и сборками. Она сшила его сама.

Кажется, начни она сейчас кружиться, и платье взлетит бабочкой.

Лицо девочки откровенно светилось счастьем.

Яна стоит неподвижно, однако создавалось впечатление, будто девочка порхает. Две длиннющие толстые косы – одна сзади, другую она теребит то и дело, покусывая за кончики волос. Причёску её дополняет огромного размера бант из того же материала, что и платье. Не девочка – куколка.

Мальчишки, кучкуюшиеся неподалёку от стайки девочек, показывали на неё пальцами, но никто не решался подойти и пригласить.

Яне всего пятнадцать лет. Она ещё не может похвастаться рельефными формами и очарованием зрелости. Пришла посмотреть, а не принимать участие в шумном мероприятии. На внимание к своей персоне она не рассчитывает.

Не так много интересного в малюсеньком провинциальном городишке, чтобы отказаться от возможности побывать в центре весёлого шумного сборища.

Как же здесь весело. И подружки, они тоже рядом. Стоят, сбившись в тесный круг, шепчутся, смотрят во все глаза, мечтая, что их тоже пригласят и обнимут. Ведь и они скоро станут взрослыми.

Очень уж хочется поторопить долгожданное событие.

Отчего их никто не замечает!

Яночку пригласили. Неприметный стеснительный мальчишка, немного старше и выше её, рыжий, конопатый.

Правда у него удивительно яркие, почти синие глаза, но бледная кожа и совсем нет ресниц. Во всяком случае, их не видно. Веснушки танцуют по всему лицу, особенно под глазами. Фигура вполне спортивная: мышцы на руках и шее отчётливо бугрятся. И движения ловкие.

Танцует мальчишка легко. Не просто топчется – кружит по периметру зала.

У Яночки дух захватило от его темперамента. Платье её развевается, взлетает до самой талии, обнажая коленки и стройные ножки.

Двигается мальчишка усердно, но смешно закидывает назад ногу, словно прыгает на скакалке. Яне смешно и неловко в паре с таким шустрым кавалером. Она то и дело придерживает подол, чтобы зрителям не удавалось узреть трусики. Увы, других парней, желающих её развлекать, не было.

На самом деле подружки ей завидовали. У них и таких кавалеров не было, а если кто и приглашал, прилипали похотливо и сопели, топчась на месте – не танцевали, а ощупывали и оглаживали дрожащими потными руками.

Павлик, так мальчик представился, не отпускал Яну весь вечер и вызвался её провожать. Более того, у подъезда, когда пришло время расставаться, вдруг обрёл уверенность и заговорил.

– Яночка, я завтра ухожу в армию. Дождись меня, пожалуйста.

– Я же не знаю тебя совсем. Зачем мне тебя ждать? Да и рано ещё о таком думать.

– Это неважно. Ты мне очень нравишься. Только я раньше подойти к тебе, стеснялся. А завтра в армию ухожу. Времени уже нет знакомиться. Что мне делать? Мне кажется – это любовь, слышишь, как стучит моё сердце?

– Мне пятнадцать лет. С чего ты решил, что я, школьница, буду тебя ждать! Ты мне неинтересен. Во всяком случае, не сейчас. Мне об учёбе думать нужно. Какая любовь после пары танцев? И вообще, у меня есть парень. Да-да! Красивый, сильный. Между прочим, он музыкант. И любит меня, по-настоящему.

– Зачем ты тогда со мной танцевала, отчего, не отказала? Я бы не надеялся. Дождись, прошу тебя! Я терпеливый. Буду ждать, пока не подрастёшь. Яночка, милая, не говори ничего такого. Ты ещё маленькая, я понимаю. Когда я приду из армии, тебе будет семнадцать. Во всяком случае, будешь способна принимать решения. Осталось-то всего ничего. Только помни обо мне. Можно, я письма писать буду, можно?

– Кто тебе не даёт, пиши.

– А ты, ты мне напишешь?

– Откуда я знаю. Свалился как снег на голову и вопросы всякие задаёшь.

– Приходи провожать меня в армию.

– Ну, уж, нет, ещё подумают чего-нибудь дурное.

– А насчёт любимого, правду сказала или пошутила?

– И да, и нет. Женился любимый мой. Сдулся, словно воздушный шарик, который иголочкой укололи. Только ты ничего не подумай. Мы даже не целовались. Просто он за мной два года ухаживал. Жениться обещал. Тоже рассказывал, что подождёт, пока вырасту. Он намного старше меня. Не пойму, чего это я тебе исповедуюсь, ты что, священник? Так я в бога не верю. Сказки всё это. Собрался служить, ну и пожалуйста, чего тебе от меня нужно?

– Спасибо, обнадёжила. Теперь я спокоен. Жди меня. Я тебя люблю! Честно-честно.

Прошло два долгих года.

Сколько всего произошло – не упомнить. Яночка выросла. Теперь это не та воздушная девочка-подросток.

У неё замечательная стройная фигурка, осиная талия, рельефный бюст. Вместо кос модная причёска. Движения и жесты обрели женственность и плавность, граничащие с кокетством. Взгляд, излучает уверенность.

Десятый класс. Вот уже и последний звонок отзвучал, опечалив и обрадовав одновременно. Осталось только выпускные экзамены сдать и свобода. Яночка уже подала документы в медицинское училище.

Неожиданный звонок в дверь и на пороге он, Павлик.

– Я вернулся, любимая! А ты повзрослела. Красивая, стройная. Настоящая фея.

– Вижу, что вернулся. И чего тебе!

– Мы же договорились, что ты будешь ждать. Я ещё у родителей не был, сразу к тебе. Не представляешь, как рад тебя видеть!

– Три года пропадал, вдруг вспомнил, вернулся. Ну, здравствуй! И прощай. Некогда мне. К экзаменам готовлюсь. Сдам, тогда приходи. Будет настроение, поговорим. А обещаний я не давала.

– У тебя кто-то есть… я имею в виду юноша, друг.

– Мне подружек достаточно. Мальчишки – все-все предатели.

– Ты ошибаешься. Я однолюб. Кроме тебя мне никто не нужен. Вот с документами вопросы решу и в Москву поеду, деньги на свадьбу зарабатывать. У меня там друзья, сослуживцы. Они помогут устроиться. Если хочешь, бросай всё и давай со мной. Я справлюсь, вот увидишь.

– Жениться-то на ком собрался?

– На тебе, Яночка, на тебе. Ты мой единственный цветочек. А это тебе на память. Именно такой я тебя представлял все эти годы. Только тем и выжил, – Павлик протянул малюсенький букетик  незабудок.

Девушка машинально протянула руку, засунула в букетик нос. Аромат весны вызвал приятные ассоциации. Яна улыбнулась, но следом изобразила серьёзность.

Разговор не клеился. Вскореони расстались.

Яна села за учебник, но никак не могла сосредоточиться. Она долго не выпускала из рук незабудки, затем засунула их в томик стихов Фета, захлопнула книжку и поставила её на полку.

– На память, ну-ну!

Через несколько дней, после сданного удачно очередного экзамена, мальчишка пришёл, пригласил Яну на озёра, загорать и купаться.

Июнь начался по-настоящему летним зноем. Дома было душно и неуютно. Девушка согласилась, приоделась, сделала причёсуц. На всякий случай. Женщина всегда должна быть во всеоружии. Это не обсуждается. Так нужно.

Павлик ждал на такси с полной сумкой съестных припасов.

Место он отыскал уединённое, желая обсудить совместное будущее, о котором он мечтал. Обещал любить и обеспечить всем-всем. Сказал, что будет очень стараться.

Увы, Яна не разделяла его фантазий. Она так ему и сказала.

Девушка была с Павликом довольно груба и категорична.

Парень вёл себя серьёзно, очень корректно. Ужасно расстроился её холодности. Однако надежды не потерял. Сказал, что устроится в Москве и приедет за ней.

Потом они разделись и побежали купаться.

Юноша предстал перед девушкой стройным, атлетически сложенным, с набухшими на руках венами и узловатыми, налитыми силой мышцами. Только совсем белокожим. Девушка засмотрелась.

– А он ничего… и улыбка…

Первым в воду вошёл Павлик. Вся его спина была испещрена прыщами. Яночку передёрнуло от созерцания неприглядного зрелища. Она остановилась как вкопанная, секунду подумала и пошла одеваться.

– Ты чего, Яночка? Вода совсем тёплая.

– Расхотелось что-то. Купайся, и поехали обратно.

– Такси только через четыре часа вернётся.

– Значит, пойдём пешком. Я устала.

В Москве Павел устроился основательно. Сослуживцы не обманули, помогли с работой и с жильём.

Немного погодя, накопив денег,  юноша приехал за Яной. Она уже училась в областном центре на фельдшера.

Отыскал её, засыпал подарками, звал с собой.

Тщетно. Презенты Яна не приняла, от предложения отказалась. За заказанные в кафе кушанья заплатила сама и ушла, оставив ему на память лишь лёгкий запах духов и пустоту равнодушия.

Даже не обернулась, чтобы посмотреть на реакцию Павла.

А он плакал.

Сильный мужчина, два года смотревший в глаза смерти на войне в Анголе, куда занесли его обстоятельства, вынужденный выживать и выживший вопреки всему, потому, что мечтал о ней, своей Яночке.

В одном из боёв он попал в плен. Боевики привязали его к дереву на болоте, обмазали спину чем-то тягучим, сладким. Почти сутки его грызли москиты. Спасли друзья-однополчане. Думали, не выживет. Справился. В беспамятстве бредил Яночкой – хрупкой, невесомой девочкой, в которую влюблён был без оглядки.

Обо всём этом Яна узнала случайно от его друга.

Вспомнила про засушенные незабудки, подаренные “на память”.

Погрустила, расплакалась, даже  хотела отыскать этого настырного Павлика.

Кто же мог знать?

“Я за тобою следую тенью, Я привыкаю к несовпаденью…” Эта фраза и сама мелодия, крутились у неё в голове, словно звук на заезженной пластинке, не отпуская.

Она тоже выбирала. Несколько раз ей казалось, что это любовь.

Первый её принц оказался алкоголиком и абсолютным альфонсом. Это открылось спустя годы, когда повязала себя с ним основательно.

Освободил он Яну от каторжного образа жизни фактом трагической смерти.

Погоревав, женщина остановила свой жаждущий любви взор на латентном ловеласе. Он основательно разжёг её чувственность, влюбил и тут же окунулся в мир тотальных измен.

Годы переживаний сделали Яну старухой. Удивительно, но и этот избранник ушёл из жизни трагически, решив свою судьбу в неудачной автогонке, когда показывал свою лихость очередной зазнобе.

Несколько лет уже живёт Яна в одиночестве и постоянно вспоминает Павлика – рыжего-рыжего, доброго, сильного. Любящего.

Иногда ей на глаза попадается тот томик стихов, где засушена мальчишеская чистая любовь, то стихи, напоминающие о том же.

Теперь пронзительная песня. “ Мы выбираем, нас выбирают…”

Кто бы научил, как определить, что настоящее, а что только кажется таким.

Полтора килограмма эмоций

Мы не случайны, я верю, я знаю,

что совпадений таких не бывает.

В нашей истории всё изначально

произошло далеко не случайно.

Татьяна Мехнина

В полной темноте очень раннего утра Лёнька выбежал в парк размяться.

Освещённые аллеи вдоль набережной в это время были тихи и пустынны.

Гладь реки с едва колышущимися отражением фонарей и расплывающейся, вибрирующей поперёк течения лунной дорожкой, похожей на сказочный мост перекинутый с одного берега на другой, выглядели фантастически привлекательно.

Привычка бегать появилась у него задолго до службы в армии. Там он её закрепил, теперь ритуал исполняется в автоматическом режиме.

Сорок минут, иногда больше, только и всего, зато за этот небольшой отрезок времени просыпается не только тело, но и мозг. Во всяком случае, на пробежке всегда думается легко, в голову приходят  замечательные идеи, подкрепляемые впечатлениями просыпающейся природы.

Большинство красивых мыслей к завершению тренировки выветриваются, но одна-две всегда остаются и начинают высверливать мозг, требуя реализации. Бывали случаи, когда Лёнька, испытывая дефицит идей, выбегал специально, чтобы разбудить дремлющее воображение.

Как правило, впечатлительность его не подводила, подбрасывала топливо для стройного повествования.

Главное, не забыть, не утерять кончик нити схваченной идеи, которая вертится в голове, пытается выскользнуть.

Лёньку не так просто провести, особенно когда дело касается творчества. С некоторых пор он пытается писать рассказы, в которых пробует передать вместе с эмоциями суть своего мировоззрения.

Ради этого иногда приходится отступать от первоначальной идеи, от реальной канвы действительно происходивших событий, короче, выдумывать детали, чтобы в итоге привести сюжет к точке сборки.

Необходимость вносить в сюжет выдуманные фрагменты является для него камнем преткновения. Нет у Лёньки склонности к пустым фантазиям: он яростный поклонник реализма.

Что делать, приходится договариваться со своим внутренним я.

Сегодня Лёнька бежит через парк, по дорожке, с обеих сторон обрамлённой гигантскими липами, чёрные выщербленные стволы которых уходят ввысь, создавая над собой тёмный купол, полностью закрывающий небо и пробивающийся на горизонте утренний свет.

Аллея старинная, она даже днём погружена в сумрак. Парк дышит прохладой, особенно сейчас, в столь ранний час. Утром воздух наполнен маревом зарождающегося тумана, который поднимается влажными сгустками, повисающими над рябью реки.

Течение здесь неспешное, но если прислушаться, можно различить мелодичные переливы. Утренние запахи молодой листвы, усиленные тягучей влажностью, ласкают обостренное обоняние, будоражат и без того разыгравшееся воображение.

Где-то поблизости цветёт ночная фиалка. Лёньке знаком и очень дорог этот незабываемый аромат.

Несколько раз юноша пытался отыскать виновницу изысканного амбре, но безуспешно: цветок умеет прятаться, видимо, слишком застенчив.

В ветвях деревьев о чём-то громко переругиваются невидимые птицы, возможно, наоборот нежно щебечут о любви и счастье.

Слышен стук дятла, замирающий время от времени, затем снова выдающего музыкальную дробь.

Просыпаются лягушки, затягивают нестройную, загадочную брачную песню, тяжело, грузно пролетает пара уток.

Если задуматься, прислушаться, вникнуть, можно заметить миллион проявлений жизни.

Вот и физкультурники, кому рано отправляться на работу, начали просыпаться.

Мимо Лёньки, тяжело дыша, мелкими грузными скачками проследовала объёмная дама, которую пришлось пропустить, уступая дорогу. Её лицо заливал пот, выражение на нём такое, словно через пару минут её хватит родимчик.

Эта спортсменка сбила юношу с мысли, которая могла внести в ткань рассказа новый, интересный поворот сюжета.

Лёнька повернулся, провожая тётку неприязненным взглядом. Из-за её вмешательства в романтическую тишину он моментально потерял вместе с замечательной идеей ощущение праздника жизни.

Захотелось развернуться, потрусить в сторону дома или вообще пойти пешком, чтобы попытаться вернуть эмоциональное состояние вместе с фантазией.

Тщетно.

– Вот же чёрт, – мысленно выругался он, – чего бы этой корове не пробежать минутой раньше?

Понятно, что бегунья не причём, да и обзывать женщину не было необходимости. Её появление – стечение обстоятельств, а испарившаяся мысль свидетельствует лишь о несобранности, отсутствии концентрации внимания.

– Не можешь запомнить – записывай, – выругал Лёнька себя. Тётке и без того непросто, она, можно сказать великомученица. Разве можно так себя гробить? Для начала ходить бы научилась. Она что, за неделю хочет центнер жира испарить?

Лёнька, немного не добежав до спасательной станции, хотел было вернуться по параллельной дорожке, и увидел ее…

На мокрой от росы земле, прямо в траве сидела девчушка. Одну ногу она подогнула под себя, вторую выставила далеко вперёд и оглаживает, повесив на симпатичное личико совсем не подходящую ей маску боли.

Наверно, подвернула лодыжку. У неопытных бегунов это случается часто: слабые связки, неразвитые мышцы, порочная техника бега.

К чему гадать и размышлять, если событие уже произошло, исправить или предупредить его невозможно.

А помочь, интересно, чем?

Девчушка тонкая, словно тростиночка, лёгкая, воздушная, почти прозрачная…

Помочь подняться? А если придётся тащить? До травматологии больше километра.

Лёнька часто в походы ходит, знает, что на расстоянии даже малый вес превращается в неподъёмную тяжесть. Есть и ещё одно но: девчушка ведь совсем, вдруг недотрога?

– Доброе утро! Могу я вам чем-то помочь? Что у вас, растяжение, вывих, перелом? Хотя, что я спрашиваю? Вы же не кричите, значит, боль терпимая, следовательно, скорее всего вывих. Покажите, где болит.

– Везде болит. Вот тут и вот здесь, теперь ещё голова закружилась. Мне через час на электричку, в институт ехать нужно.

– Думаю про учёбу на сегодня можно забыть. В травмотологию нужно: снимок сделать, определить картину повреждений. Вы совсем молоденькая, не хотите же навсегда хромоножкой остаться.

– У меня сегодня зачёт. Повторный. Не сдам – могут отчислить. Мамка убьёт.

– Значит, пусть дочка без ноги, но с зачётом, так что ли? Попробуйте подняться, опереться на меня.

– Ой! Не могу, больно.

– Тогда придётся верхом ехать. Обхватите меня руками за шею, ногами за туловище и поскачем галопом. Устанем – перейдём на шаг, насколько сил хватит. Вы сколько весите?

– Не знаю. Много. Пыталась похудеть. Теперь совсем разнесёт, коровой стану.

– Это, да! Сплошной жир кругом, кусками с костей свисает. Вы что, совсем ничего не едите?

– Не смешно. Девочка должна весить не больше сорока, если замуж выйти хочет.

– Понимаю. Значит, потенциальная невеста. И кто жених, если не секрет?

– Наверно ещё не родился. Мне восемнадцати нет. Это я так, про женихов, чтобы разговор поддержать. Существуют стандарты красоты, если понимаете, о чём я говорю. Современная девушка должна соответствовать определённым канонам, чтобы стать успешной и счастливой.

– Получается, мне сказочно повезло катать на себе современную молодую женщину, которая соответствует современным канонам.

– В том-то и дело что нет. Во мне целых полтора килограмма лишнего веса. И вообще, что вы как следователь, всё-то вам знать нужно. В женщине должна быть тайна, загадка и немного шарма. Как вы можете спрашивать девочку о таких интимных вещах?

– Да, спрашивать нельзя, зато тащить на горбушке определённо можно. Ладно, поехали дальше. А можно у современной женщины спросить, как её зовут? Меня, например, Леонид. Нам ведь долго вместе путешествовать, должен же я как-то обращаться.

– Меня Алёна звать. В свидетельстве о рождении именно так написано – Алёна Игоревна. Фамилия вам тоже нужна?

– Врачу скажете, я услышу. Алёнушка, значит. Вкусное имя, на языке сладко становится.

– Ваше тоже ничего. Чувствуете, наши имена звучат почти одинаково: Алёна – Лёня, в одной тональности. Это знак. Если правильно расшифровывать знаки, посылаемые провидением, можно узнать что дальше будет.

– Вот, значит, как? Интересная теория.

– Я про это недавно книжку читала. Только там всё запутано, нужно ещё раз посмотреть. Лёня, как вы относитесь к тому, чтобы на “ты” перейти? Всё-таки мы установили предельно близкий контакт, я, между прочим, чувствую каждое движение ваших мышц, фактически валяюсь на вашем мускулистом торсе.

– Не смущайте меня, Алёнушка. Вы говорите как соблазнительница, даёте понять, что чувствуете меня. На ты перейти согласен. Алёнушка, ты так прекрасна. Звучит как песня, не находишь? Ты становишься очень тяжелой. На взгляд  тоненькая, невесомая, наверно плотная очень.

– Я сразу предупредила, что полтора килограмма лишних.

– Да нет, тут не полтора, а все двадцать, похоже.

– Ну, вот. Все вы, мужчины, такие. Влюбитесь – обещаете, что всю жизнь на руках носить будете, а как попробуете ношу, сразу толстухой начинаете обзывать.

– Когда я говорил, что влюбился? И про вес, это я так, чтобы беседу поддержать. Очень даже ты стройная, наверно у меня силёнок маловато. Чего ты обиделась-то? Я донесу, мне упрямства не занимать.

Алёна сначала держала Лёню за плечи, чтобы не очень прижиматься, потом устала, обхватила за шею.

Лёнька неимоверно устал, но притих – тяжесть была приятная.

Пот стекал с него ручьями, руки-ноги дрожали от напряжения, а ноша в целом вызывала позитивные эмоции.

Так бы и носил…

И кто, собственно, мешает?

Пришли в травму, а там очередь человек двадцать, несмотря на столь ранний час. Чем же люди по ночам занимаются? Специально что ли не спят, чтобы руки-ноги покалечить?

Придётся, похоже, сегодня и учебу и работу прогуливать.

Телефона с собой нет, денег нет: ничего нет.

Алёне справку выпишут, а ему…

Не бросать же девочку на произвол судьбы. Взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Приблизительно через час подошла очередь.

Доктор осмотрел, ощупал пострадавшую ногу – послал на рентген, который находился строго в другом крыле, да ещё и этажом выше.

Добирались до кабинета минут тридцать.

С Лёньки за это время семь потов сошло, скоро обезвоживание начнётся.

Алёне хирург, пока осматривал, ногу намял. Уткнулась в шею – плачет.

Сделали снимок, сказали ждать.

Оказался множественный перелом плюсневых костей. Будут накладывать гипс. Это на месяц, а то и больше.

Алёна в панике, даже про боль забыла. Возможное отчисление из института пугает девочку больше, чем сама травма.

Лёнька пытался успокоить, но безрезультатно.

Пустились в обратный путь по лабиринтам коридоров на первый этаж, к травматологу. Лёнька уже не идёт – тащится, но ношу свою драгоценную не бросает. Алёна тоже основательно притомилась.

Вместе они напоминали французов времён наполеоновской войны, которые отступают от побеждающих русских отрядов. Даже смотреть больно.

Теперь и Лёнька ничем не отличался от покалеченной подружки, разве что у него кости целы.

В кабинет вызвали минут через сорок.

Доктор довольно долго возился с наложением гипса.

Теперь дело за оформлением справки.

Только что была ночь, а уже послеобеденное время.

Это надо же, половина дня ушла на то, чтобы зафиксировать перелом. А ведь ещё домой как-то доставить девчонку нужно.

Лёнька оставил Алёну в больнице, убедив и клятвенно пообещав не бросать в беде. Пошёл ловить машину без копейки денег.

Столковался с одним водителем, объяснив ситуацию, спросил сколько возьмёт.

– Договоримся. Все мы люди, все мы человеки. Как не помочь.

Квартира Алёны оказалась на восьмом этаже. Лифт, наверно это тоже был знак, как назло не работал.

На шестом или седьмом пролёте Лёньку затошнило.

Когда поднялись на восьмой этаж, там уже их ждал разозлённый водитель. Оказывается, лифт снова включили.

Спуская перегретый эмоциональный пар, используя отборную ненормативную лексику, водила на одном дыхании выпалил пару десятков непечатных композиций размером с поэму, после чего успокоился и даже помог занести Алёну в дом.

В квартире никого не оказалось, родители были ещё на работе.

Денег у девочки оказалось всего пятьдесят рублей, что совсем не устроило таксиста.

Лёнька помог Алёне лечь удобнее, ожидая родителей, попрощался и ушёл добывать недостающую денежную сумму.

Помог альтруистически настроенный водитель за семьсот рублей, не считая того полтинника, который изъял у Алёны.

Огромные, между прочим, деньги. На такие средства можно было половину дня кататься, но ничего не поделаешь, если сразу не оговорили таксу.

Три следующих дня Лёнька учился и работал. Душа болела за подопечную, но возможности проведать её не было: он подрабатывал вечерами, иногда захватывая и часть ночи.

Ничего не поделаешь: жить как-то нужно, а для этого требуются денежки. Где их взять, если не шевелиться? Под лежачий камень вода не течёт.

В субботу Лёнька сходил на рынок, купил фруктов, красивый торт, коробку конфет и двинулся по направлению знакомого теперь адреса.

Дверь открыла миловидная дама, точная копия Алёны, только лет на двадцать старше.

– Явился, зятёк, – огорошила его женщина.

– Извините, вы…

– Да, знаю, знаю, вы Леонид. Уж и не пойму теперь, спас ты мою дочь или наоборот погубил. Трое суток ревёт, не переставая. Ты же ей ни адреса, ни фамилии, ни номера телефона не сказал. Сидит у окна – страдает. Тебя ждёт. И смех и грех. Что за молодежь нынче пошла? Больно вы нежные, чересчур чувствительные. Жизнь – штука суровая. Нужно учиться выплывать, барахтаться. Всё же молодец, что пришёл. На зятька не обижайся. Это у нас, у взрослых, юмор такой, неправильный. А как прикажете к этим сантиментам относиться? В розыск подавать, чтобы несмышлёную дочурку успокоить? Где ты болтался три дня, где, я спрашиваю!

– Учился, работал. Да не мог я прийти. Не мог.

Алёна расслабленно сидела у окна с опущенными на колени ладонями.

Опухшее лицо, красные глаза, безвольная поза.

Слёз как таковых не было, видно уже закончились.

Заметив Лёньку, девочка вскочила, забыв про перелом, в полной прострации сделала два шага и упала парню в объятия, вскрикнув от боли.

Так они простояли довольно долго, пока девочка не пришла в себя.

– Лёнька, где ты был? Я же без тебя жить не могу. Никогда, слышишь, никогда больше так со мной не поступай. И не смотри на меня, я такая страшная.

Лёнька слизнул слезу с её щеки, взял на руки и понёс в ванную комнату умываться.

Там их мамка и застукала, когда с наслаждением целовались.

Женщина покачала головой, пожала плечами, всплеснула руками, но улыбнулась.

Давно ли сама такая была? Повзрослела дочь, выросла.

Пора любви. Как же иначе?

Потому что это колдовство

А ночь приходит поступью вальяжной

И звёздами рисует твой портрет…

Люблю благословенно… И не важно,

Ты хочешь знать об этом или нет.

Хельга Брестчанка (Ольга Ролич)

Сентябрь выдался необыкновенно тёплым, сухим и солнечным, хотя  вечерами и ночами осень настойчиво предъявляла права на леденящую стылость.

Не только люди, но и природа не могла определиться, как себя вести. Приходилось приспосабливаться к быстрым, не очень приятным климатическим переменам в течении суток.

Сослуживцы всё ещё были в отпусках, работы навалилось на удивление много, возможно по этой причине, или из-за погодной аномалии, постоянно хотелось спать.

Вадим мечтал провести выходные на диване с задёрнутыми шторами: отдохнуть в тишине собственной квартиры, дочитать, наконец, занимательный приключенческий роман, помечтать о чём-нибудь увлекательном, безумно романтичном в сладкой полудрёме.

С некоторых пор, как-то вдруг навалились бытовые и жизненные проблемы, общение с книгами стало для него роскошью. И вот он – долгожданный миг, когда можно расслабиться в одиночестве – абсолютно свободный вечер пятницы.

Из блаженной нирваны его неожиданно вырвал настойчивый звонок Сергея, который приглашал на загородный пикник.

– Все наши будут. Наташка с Димкой приедут. Сам понимаешь, такое мероприятие пропускать нельзя. Знаешь ведь, как они душевно поют. Это тебе не Ранетки с конфетками.

– Чего так вдруг надумали, не мог заранее предупредить?

– Не ворчи, дружище. Нам всегда некогда. Погода шепчет, а главное, у Пашки родители улетели в Турцию. Дача свободна. Будет, где переночевать, расслабься… в случае чего. Ты один будешь или с подружкой?

– Подружки, брат, срочным порядком улетели… в тёплые края. Я им неинтересен.

– Это поправимо. Есть для тебя классная девчонка… она тоже будет. Это нечто необыкновенное, просто мечта поэта. Жаль, что у меня в отношениях с ней нет шанса. Правда, она недотрога. Зато интересная. С ней всегда есть о чём поговорить.

– Так женись, если такая замечательная.

– Э, нет! Я же сказал – па-дру-га. Хочу, чтобы так и оставалось. Ты мужик положительный, не обидишь.

– Пристраиваешь! Её или меня?

– Я похож на сваху? Кстати, девушку Лаванда зовут. Слышал когда-нибудь такое имя? То-то и оно. Она со всех сторон особенная. Уверен, что тебе понравится. Ну что, с нами… или против нас?

– Заинтриговал. Лаванда, гитара, шашлык, свежий воздух. Просто праздник какой-то. Ладно, почитаю в другой раз.

– Мы за тобой в пять утра заедем. Одевайся теплее.

Было очень весело. Девчонки собрали замечательный стол. Много пели под гитару: сначала Наташа с Димой выжимали слезу любимыми хитами студенческих лет, потом слегка пьяненькие горланили хором вразнобой.

В какой-то момент решили играть в футбол: девочки против мальчиков. В результате получилось что-то вроде регби.

Вадим совершенно случайно столкнулся с Лавандой, долго извинялся перед ней, прикладывал к наливающейся на её лбу шишке мокрый платок.

Само собой вышло, что пошли на речку умываться.

Девушка оказалась разговорчивой и простой в общении. А земля под ногами почему-то закружилась, да ещё против часовой стрелки.

Вскоре Вадим забыл про книгу, про друзей, пикник, про всё на свете, нежно и бережно согревая Лаванду в объятиях, в то время как пушистая голова девушки покоилась на его плече.

Лёгкий ветерок развевал золотые кудри, искрящиеся в солнечных лучах. Непослушные локоны попадали Вадиму в нос и в рот, но он даже не морщился. Это было так мило, так здорово.

А какой возбуждающий аромат источало нежное тело Лаванды. Похоже, не случайно ей дали такое необычное имя.

Кулачки девушки мягко упирались юноше в грудь, определяя тем самым безопасную для неё дистанцию соприкосновения, но Вадим и на расстоянии остро чувствовал тепло девичьей кожи, которое ощутимо вливалось в каждую клеточку взволнованного близостью тела, посылающего в мозг удивительно сладкие импульсы. Так умиротворённо и радостно он себя ещё никогда не чувствовал.

А ведь не хотел Вадик с ней знакомиться, совсем ничего не желал менять в размеренной, устоявшейся жизни. Сам не понял, как сблизились.

Теперь вот стоял и дышал через раз, боялся спугнуть неповторимое очарование.

– Лаванда, – мысленно повторял Вадим, гладя затаившуюся в объятиях девочку по волосам.

Молодые люди стали встречаться. Долго, очень долго между ними ничего особенного не происходило, если не считать небывалое по силе и интенсивности притяжение. Общение походило на обыкновенную дружбу, с той лишь разницей, что к подругам не относятся столь трепетно и нежно.

Вадим был робок. Единственный поцелуй был мимолётен и скромен. Зато он держал девушку за руку, словно боялся, что она может исчезнуть.

С тех пор, как познакомились, Вадим забыл, что такое усталость и скука. Приходилось постоянно заботиться о Лаванде: утром он ждал её у подъезда, провожал на работу, днём несколько раз звонил, вечером встречал у проходной.

Ребята дружно готовили ужин, долго беседовали, делились самым сокровенным, даже тем, что утаивали от самых родных. Вадиму было интересно знать о девочке буквально всё. О себе он тоже рассказывал без утайки.

Юноша старался предупредить каждое желание Лаванды: сам надевал на её ноги тапочки, укрывал пледом, с удовольствие расчёсывал волосы. Их жизнь практически слилась в единое целое. Девушка незримо присутствовала в его мыслях постоянно.

Оказалось, что Лаванда до мелочей любит и ненавидит то же, что он. Их вкусы совпадали практически полностью. Даже частички биографий время от времени соприкасались.

Самое большое удивление и печаль вызывали те факты, что их жизненные пути много раз пересекались, возможно, они видели друг друга прежде, но по какой-то причине не сумели обнаружить и признать безусловное родство душ.

Как жаль, что было упущено столько времени.

Юноша смотрел на любимую, видел лишь огромные тёмно-серые глаза, соблазнительные губы, улыбку, ласковые, нежные руки. Казалось, весь мир только из этого видения и состоит.

Имя девушки звучало нескончаемой мелодией любви, голос завораживал. Вадим жил от встречи до встречи.

В другие моменты, когда Лаванды не было рядом, время останавливалось, превращалось в тягучую липкую массу, удручающе действующую на нервы. Даже минуты без неё казались невыносимой мукой.

Он мечтал стать для девушки всем: любимым, защитником, тем, кто потребуется, чтобы оградить от житейских бурь, замещая их счастьем и радостью. Главное, чтобы подруга всегда была рядом.

Юноша строил грандиозные планы на будущее, в центре которого вращалась она, Лаванда.

Естественным образом их отношения переросли в нечто большее. Теперь любимые разлучались только на ночь. Время от времени возникали разговоры о свадьбе, пока не очень конкретно.

То, что случилось дальше, было и не было случайностью.

Лаванда понимала, что происходит, она сама этого хотела.

Девочка влюблась. Увы, на этот раз не в него.

Вадим почти сразу почувствовал, что Лаванда изменилась.

Началось с того, что отправила Вадима домой, когда тот её встретил после работы.

– Извини, Вадим, у меня сегодня ужасное настроение. Мне нужно побыть одной, подумать.

– Я тебе постелю, укрою одеялом… и не стану мешать. Думай, сколько влезет. Могу даже дверь в комнату закрыть. У меня же есть кухня.

– Мне нужно совсем одной побыть.

– Я тебя провожу.

– Нет, не нужно. Иди. Ну, пожалуйста, Вадим, мне очень нужно.

Как ни печально было это делать, пришлось выполнить желание любимой.

Мысль о том, что у Лаванды появился новый друг, больно кольнула на следующий день, когда Вадим увидел свою девочку с короткой причёской. А ведь она так любила свои длинные волосы.

У девушки было плохое настроение, бледное напряжённое лицо и желание уединиться.

– Что-то случилось? Ты неважно выглядишь.

– Всё в порядке. Не встречай меня больше… завтра тоже. Мне нужно разобраться в себе. Сама позвоню, когда буду готова тебя видеть.

Вадим смотрел на свою девочку и не узнавал. Это был совсем другой человечек. В ней отсутствовал внутренний свет, а глаза излучали холод.

Лаванда запуталась. Она не знала – любит Вадима по-настоящему или нет, но определённая доля волшебства в их отношениях присутствовала. Это было нечто неуловимое, загадочное, призрачное.

Каждый раз, когда он дотрагивался до неё, волнительный трепет ласково растекался тёплыми ручейками по всему телу. Голова начинала кружиться, ноги становились ватными.

В такие моменты Лаванда ощущала небывалую лёгкость во всём теле, состояние удивительно уютной невесомости. В неё вливалась возбуждающая энергия, сознание переполняли волны радости. Невыносимо хотелось раствориться в теле Вадима или его поглотить полностью.

Блаженная истома, умиротворение, восхитительное ощущение то ли опьянения, то ли эйфории отключали мозг, даря минуты сказочного наслаждения.

Было, конечно было, но только несколько недолгих минут. Потом это состояние выцветало, гасло.

Слишком уж Вадик заурядный, предсказуемый, обыденный.

Нет, с ним определённо интересно, но совсем не так как хотелось бы.

Томительное волнение, которое она ощутила, когда в их отделе появился Ринат: яркий, энергичный, весёлый юноша, не шло ни в какое сравнение с прежними впечатлениями от общения с представителями противоположного пола. Стройный красавец мгновенно очаровал всех женщин.

Да, Ринат привлекателен, может быть даже чуточку чересчур. Ничего общего с Вадимом. Как грациозно этот мужчина двигается. Фигура, лицо, одежда – всё в его облике сочетается так гармонично, словно над его романтической внешностью работала бригада талантливых дизайнеров.

Ринат был одет в белоснежную шёлковую рубашку с расстёгнутым воротом, в модные чёрные брюки-дудочки. На его запястье висел массивный золотой браслет в виде витой цепи.

Он загадочно улыбался, словно знал что-то такое, чего Лаванда сама о себе не знала. Его проницательный взгляд прожигал насквозь, заставляя сердце качать кровь быстрее обычного.

Девушка не могла оторвать от его мускулистого торса взгляд. Наверняка Ринат это заметил.

Как же встрепенулось и запело её тело, когда спустя всего несколько часов после появления, черноглазый жгучий брюнет преподнёс ей чашечку ароматного кофе из автомата и шоколадку.

Лаванда не могла остановить мысли, сконцентрированные на этом великолепном представителе сильного пола и его бесспорных достоинствах.

Как красиво он разговаривал жестами. Руки мужчины с тонкими запястьями и длинными пальцами буквально танцевали.

Время от времени Ринат посылал Лаванде короткий заинтересованный взгляд, снабжая его выразительной улыбкой, прикасался изящными пальцами к губам, незаметно посылая подобие воздушного поцелуя.

Во время штатного перерыва он подошёл, уверенно взял её руку и поцеловал запястье.

– Ты безумно мила, крошка, я на редкость обаятелен. Было бы глупо переглядываться, подмигивать друг другу и не познакомиться. Представляешь, какие замечательные у нас могли бы быть дети.

Ринат игриво закатил глаза, – предлагаю романтическое свидание после работы, Взорвём этот скучный мир радостью интимного общения. Ты и я… наедине, где-нибудь в укромном уголочке. Должны же мы узнать друг друга ближе. И пусть весь мир подождёт, – какая удивительно нежная у тебя кожа, малыш, как очаровательно она пахнет. Надеюсь, возражений нет. Тогда я имею право на скромный поцелуй.

– Я… меня… у меня… да, конечно… конечно… я согласна. Но сначала нужно решить кое-что. Это совсем не долго. Мне надо кое с кем встретиться, потом вернусь. Обязательно вернусь… дождёшься?

– Готов ждать хоть до утра, фея. Ты – моя богиня. Думаю, это любовь. Веришь в любовь с первого взгляда?

– Да… нет… не знаю.

Лаванда не понимала, что творится в голове и в теле. Её трясло до конца рабочего дня. Это было похоже на сумасшествие. Голова шла кругом, мысли перескакивали с одного на другое. Приступ эйфории сменялся вспышкой череды сомнений и беспричинного страха, безудержное желание почувствовать на губах ещё один поцелуй прерывался осознанием вины по отношению к Вадиму.

Всё же Лаванда решилась.

Они ужинали в дорогом кафе, гуляли в парке, делали ставки в спортбаре, то и дело целовались. Ринат вёл себя самоуверенно, бесцеремонно: без смущения оглаживал бёдра, мял груди, слишком откровенно прижимал к себе, шептал на ушко шокирующе непристойные желания, шок от осознания которых ввергал Лаванду в психологический ступор.

Ей нравился этот юноша. Ей казалось, что влюблена в него без памяти. Но события развивались слишком стремительно. Она была и не была к ним готова.

И… о, ужас… почти ночью Ринат снял номер в гостинице.

Девушка колебалась совсем недолго. Она готова была идти за Ринатом на край света. Отказать такому мужчине в праве ведущего в паре было невозможно.

Лаванда не до конца отдавала себе отчёт в собственных противоречивых мыслях, ощущениях и действиях. С Вадимом она ни за что не пошла бы в гостиничный номер, а для этого мужчины готова была практически на всё.

Девушка парила в нереально бесформенных облаках, предвкушая волшебную романтическую сказку, в которой была фата, шумная свадьба с фейерверками, путешествие на белом пароходе, милые дочурки.

Действительность казалась красивой, удивительно яркой… и совсем ненастоящей.

Колдовства не случилось. Кружение и полёт кончились буднично, внезапно.

Ничего из сладкого призрачного видения не было. Совсем ничего из того, чего Лаванда с вожделением ожидала.

Слюнявые холодные поцелуи, грубый болезненный секс с сильным кровотечением, без ласки и нежности, закончившийся спустя минуту или около того.

Зато сразу появилось ощущение беды, потери чего-то дорогого.

Лаванда завернулась в простыню, крадучись прошла в душевую. Теперь ей было стыдно и противно показываться Ринату обнажённой.

Слёзы лились и лились из её глаз, дыхание перехватило беззвучное рыдание. Девушка прикусила почти до крови ладонь, сжалась в комок на кафельном полу душевой кабины, сверху лилась холодная вода, она ничего не чувствовала, кроме невыносимой брезгливости.

– Что я наделала, что!

Увы, отменить произошедшее было уже невозможно. С этим теперь придётся жить дальше.

Немного успокоившись, Лаванда вымылась, вышла. Ринат спал, разметав руки и ноги.

Её передёрнуло. Куда только улетучилось очарование, заставившее совершить непоправимое?

Работа с этого дня превратилась в пытку, дни и ночи стали невыносимо утомительными.

Вадиму Лаванда так и не позвонила. Более того, пресекала его попытку объясниться.

– Не о чем нам с тобой разговаривать, – ответила она, стойко выдержав испытующий взгляд. Ещё секунда и она бы расплакалась, но это было бы вдвойне нечестно.

– Ты же не маленький, Вадим, понимаешь, я была с ним. Не как девочка, как женщина.

– Я люблю тебя.

– Зато я… я не имею права тебя любить, – обречённо крикнула Лаванда и убежала, сгорая от стыда, уничтожая себя чувством вины.

На самом деле она отдала бы очень многое, чтобы стереть из жизни и памяти тот ужасный день, когда…

Мозг Лаванды взрывался, не давая жить и дышать. Ей было плохо, очень плохо. Встреча с Ринатом была гадким, самым негативным опытом жизни.

Девушка вспоминала те сладостные минуты, которые дарили невинные прикосновения Вадима, представляла его тепло в своих ладонях, точнее, своё тело в его руках. Оказывается, это действительно была любовь.

Теплота, нежность, участие, внимание, забота, сопереживание – всё это было настоящее. Именно его искренние чувства дарили радость и уверенность в себе.

– И что теперь!

Несколько раз Лаванда приходила к трагическому выводу, что таким как она нельзя жить. Душевные страдания превратили девушку в потрёпанную жизнью женщину, которая считала, что всё хорошее далеко в прошлом.

От крайней меры спасал только Серёжка, единственный настоящий друг с раннего детства. Но даже ему Лаванда не смогла открыть причину и последствия душевных мук.

Впрочем, его она тоже старательно избегала.

Вадим тоже переживал, причём его страдания удваивала неизвестность, завеса таинственности и упрямое нежелание девушки объясниться.

Мало ли чего он подумал о случившемся. Возможно, всё совсем не так, как представляется. Случиться могло всякое.

Он не оставлял попыток поговорить. Лаванда каждый раз со слезами убегала, на контакт не шла.

Юноша просил о посредничестве Сергея. Тщетно. Девушка блокировала разговор, уходила в себя.

Всё же диалог состоялся. На Новый год родители разрешили в очередной раз Пашке пригласить друзей на дачу. Там они и встретились, как бы невзначай.

Думаю, любая случайность вполне закономерна. Если исходить из того, что мысли материальны, скорее всего, они мечтали об одном и том же.

Оба упорно молчали, не ели, не пили, не веселились. Сидели в разных углах. Потом, не сговариваясь, вышли за калитку.

Не было необходимости долго и нудно выяснять отношения. О том, что они думают и чувствуют, сказали взгляды.

Минут десять несчастные влюблённые беседовали молча.

Первым подошёл Вадим. Он взял Лаванду за руку, – девушка, разрешите с вами познакомиться. Меня Вадим зовут.

Лаванда не отстранилась, когда юноша прижал её к себе, только тихо заплакала. Так же беззвучно падал пушистый снег.

Им снова было хорошо и уютно во взаимных объятиях.

Если нет возможности вернуть жизнь обратно, можно, хотя бы попытаться начать всё с самого начала. Вот сейчас припорошит снег все следы, сотрёт скверные отметины былого…

Пусть им хотя бы на этот раз повезёт.

Счастье быть рядом

А счастье состоит из мелочей:

Из двух бокалов красного сухого,

Дыханья ветра, пламени свечей,

И пониманья мысли с полуслова.

Любовь Козырь

– Какая странная музыка, какие удивительно подвижные  ритмы, – растворяясь в гармонии звуков, невольно подчиняясь магии гипнотизирующих пульсаций, думала Асия, представляя, как размеренно и плавно качается на волнах.

Ощущение такое, словно расслабленно, неподвижно лежишь на поверхности воды, зажмуриваясь от палящих солнечных лучей, а в глазах мерцающая красная дымка. Невесомо раскачиваешься, ощущая влажное прикосновение ласковых волн, слышишь мерный рокот прилива, шуршащего прибрежной галькой.

В голове приятная пустота, заполненная расслабляющими, пьянящими звуками: приближаются и удаляются вскрики исступлённой страсти, эмоциональные всхлипы, шум прибоя, усиливающий эмоции, обрывки мужских и женских чувственных фраз с придыханием.

О чём и кому страстно шепчут эти люди, что думают, непонятно. Ясно одно – звуки вызывающе эротичны. Вибрации голосов медленно вводят в подобие мистического транса, в состояние с ускорением расширяющейся Вселенной, центр которой ощущается где-то внизу живота.

Нежные нотки возбуждающих желание голосов, гармония плавно набегающих вибраций, томительно-сладостные предчувствия, смутные желания – все ощущения смешиваются с акустическими эффектами звуков, превращаются в чувственный коктейль, создающий настроение нарастающей эмоциональной эйфории.

Неопознанные сентиментальные переживания перерождаются в необъяснимо-восторженные влечения, в немедленное требование разгорячённого причудливыми фантазиями тела ощутить ласковые прикосновения, легкомысленные объятия, трепетно осязаемую физическую близость.

Нестерпимо хочется танцевать, самозабвенно выплёскивая вовне неуправляемые импульсы порывистого ритмичного движения, чувствовать внутри и снаружи упругое давление требовательно ненасытных мужских ласк, сбивчивое дыхание возбуждённого близостью партнёра.

Так приятно представлять его приглушённый вкрадчивый шёпот, пробовать на вкус горячие губы, после поцелуя нежно скользящие по беззащитно чувствительной коже шеи и дальше вниз, куда стремительно приливает закипающая кровь, вдыхать возбуждающий запах интимного желания, неудержимо перерастающего в ненасытную похоть, в стремление немедленно испытать трепетный взрывной экстаз.

Странная, очень странная музыка.

– Какого лешего всё это со мной происходит, – то ли сердилась, то ли восхищалась неожиданными ощущениями Асия.

Несмотря на удивление, вызванное провокационными эмоциями, приподнятое настроение от прослушанной мелодии прочно поселилось внутри. На подвижном от мимической активности лице девушки явственно отразилось разнообразие позитивных чувств.

Состояние её можно было принять за переживание счастливого блаженства, за полёт души.

На самом деле девушка была погружена в глубоко личные переживания. Она никого не замечала вокруг, была почти безучастна к происходящим вовне событиям, потому, что устала от безысходной тоски, отчуждения, меланхолии и томительного одиночества.

Асию, с того рокового дня когда с ней вероломно расстался любимый (позже девушка узнала, что Игорь одновременно встречался с Люсей, которой нежно шептал на ушко те же самые ласковые слова что и ей), наглухо перемкнуло от переживания предательства.

Девушка погрузилась в топкое болото задумчивого паралича, разучилась чувствовать и радоваться жизни. Приступы апатии и беспричинной печали окутывали туманом депрессии, в котором невозможно было разглядеть даже отблеск, иллюзию возможного в будущем счастья.

Все, кто знал Асию прежде, принимали  её состояние за помешательство, а новые знакомцы, время от времени появляющиеся рядом с ней, не чувствовали потребности познакомиться с мрачной девицей.

Асия и сама не стремилась ни с кем сближаться. Слишком ощутимым был удар судьбы, который ни на минуту не давал расслабиться.

Она поминутно помнила историю встречи с Игорем: каждое движение души, каждое сказанное слово, каждую интенсивно пережитую в момент восторженной экзальтации эмоцию.

Асия живо представляла себе состояние непрекращающегося головокружительного возбуждения, сумасшедшее ликование, страстную влюблённость, ни на секунду не покидающее ощущение чарующего блаженства, когда любимый находится рядом. А приятное опьянение от радужных предчувствий интимных встреч, от судорожно пылких объятий. Состояние густой, словно плаваешь в сиропе, невесомости, странное искажение зрительных и акустических сигналов извне, замедленное вращение всего, что находится под ногами, блаженное умиротворение, опьяняющая сладость хмельной эйфории, удивительные, непостижимо волнующие бессонные ночи, много-много ночей, заполненных ощущением восхитительной новизны, раскрашенных сокровенными эмоциональными переживаниями и взбудораженным воображением.

Девушка мечтала, что любимый станет не только первым в её жизни мужчиной, но женихом, потом мужем, обязательно отцом желанного ребёночка…

Надежды и чаяния разбились вдребезги в одно-единственное мгновение.

Происходящее в те злосчастные минуты вызвало шок, затуманило разум.

Асия ничего толком не помнила, кроме ощущения удара, за которым последовало падение в чёрную бездну, странного характера внутреннее напряжение, непомерная тяжесть в груди, горечь невосполнимой утраты чего-то жизненно важного… и жгучая, мешающая дышать боль.

С того трагического дня прошло больше года. Девушка никуда, кроме работы и продуктовых магазинов не ходила, ни с кем подолгу не общалась.

На дискотеку, где услышала незнакомую мелодию, Асия попала совершенно случайно. Шла мимо, почувствовала непреодолимое желание следовать за переживаниями, которые вызвали причудливо звучащие, наполненные чужими чувствами звуки.

И вот она здесь.

За несколько минут Асия испытала настолько значительный избыток эмоций, что не могла их переварить и осмыслить.

Музыка играла и играла. Вокруг, ускоряясь, мелькали разноцветные одежды. Танцующие пары сливались в едином вращении, которое закручивалось в спираль, плотная часть которой просачивалась куда-то за пределы помещения.

У Асии кружилась голова, душа или нечто иное медленно отделилось от тела, погрузилось в цветную спираль и полетела вместе с ней, стремительно набирая обороты…

Одна мелодия сменялась другой. Девушке было так хорошо, как не было  с тех самых пор.

– С тех самых, когда… да нет же, нет, это была не я!

– Разрешите, милая девушка, пригласить вас на танец.

– Что… что вы сказали, какой ещё танец… я вообще не танцую.

– Простите, мне показалось, что вы только что были счастливы… так красиво улыбались.

– Я!!! Странно. Вы ошиблись. А-а-а, это отработанный способ привлекать к себе внимание, р-раз и познакомился, а там – как пойдёт, авость чего-то сладенькое обломится. Ошибочка вышла. Нам… нам не по пути!

– Нет-нет, клянусь… никаких порочных мыслей! Вы такая красивая, когда улыбаетесь. Всё-таки я настаиваю… один танец. И я исчезну из вашей жизни. Всего один.

– Я скучная девушка, со мной неинтересно.

– Вот мы и проверим. Меня зовут Вадим.

Асия невесомо положила руки на его плечи, юноша бережно обнял партнёршу за талию. Между нечаянными знакомцами незримо, но осязаемо присутствовал кто-то третий.

Девушка давно, очень давно не танцевала. Сегодня ей тоже этого не хотелось. Отказывать, объяснять своё состояние было лень.

Вадим был настойчив. Пришлось уступить. Так проще. Один танец и можно его забыть. Ничего страшного.

Неожиданно мелодия закончилась, слишком долог не могли они договориться. Асия удовлетворённо улыбнулась, на этот раз опредёлённо сознательно. Она убрала руку с плеча Вадима и приложила её к груди, что должно было обозначить благодарность за приглашение.

– Спасибо! Мне понравилось. Прощайте.

– Нет-нет! Вы обещали. Танец за вами.

– К чему эта назойливость? Вы же видите, что у меня нет настроения знакомиться. Тем более, вступать в более тесный контакт.

– Обещаю поделиться своим. Как вас зовут?

– Асия. Честно говоря, я не понимаю родителей. Какая-то странная тяга к оригинальности. Мама говорит, что слишком долго не получалось забеременеть, что это имя  можно перевести как утешение.

– А мне нравится. Буду звать вас Ася. Можно?

– Не имеет значения. Через десять минут вы меня забудете. А я вас.

– А если нет? С вами что-то нехорошее случилось? Расскажите, поделитесь. Так хочется вам помочь.

– Зачем? Вы настаивали на танце, вот и танцуйте. По возможности молча.

Удивительно, но вновь звучала та ритмичная мелодия, которая вывела из равновесия, которая заставила опять ярко переживать расставание с некогда любимым человеком.

Вновь погрузиться в мистический транс мешали прикосновения Вадика.

Парочка медленно кружилась, держась друг от друга на приличном расстоянии. Асия мечтала как можно быстрее избавиться от навязчивого поклонника.

Но руки Вадима на талии неожиданно вызвали странное желание: захотелось вдруг прижаться, положить голову на плечо, почувствовать близость.

Юноша неведомым образом угадал её мысли: сделал шаг навстречу, плотно приник к телу Асии. Девушка, ощутив тесный контакт, препятствовать не стала.

– Что дальше, – думала она, положив голову на плечо Вадима, – я что, флиртую?

Внутри что-то зажглось, начало бурлить. Появилось довольно приятное, но пока ещё смутное ощущение вовлечённости. Интерес и любопытство немедленно отразились на сердцебиении, на сбивчивом характере дыхания, на сумбурных пока ещё мыслях, внезапно поменявших вектор проекции в сторону позитивного восприятия.

Асия испытала толику утерянного на долгий срок ощущения блаженства, отчего было немного не по себе.

Через минуту Вадим уверенно прижимал голову девушки к груди. Его тело возбуждённо вибрировало, мысли путались.

Асие определённо захотелось большего: чего именно – неважно. Она ждала продолжения, надеялась на него.

Музыка закончилась, а их тела всё ещё были неподвижно переплетены в середине зала.

Девушке было тепло и уютно. Она ни о чём не думала, просто наслаждалась прекрасным переживанием от нечаянной близости.

Освобождаться из объятий не было желания. Ей казалось, что сон длиной больше года закончился, что она проснулась, что вновь вернулись счастье, любовь… и Игорь.

Иллюзия длилась несколько мгновений, показавшихся вечностью.

Когда объятия пришлось разомкнуть, когда Асия возвратилась в реальность, когда поняла, что чудеса случаются только в сказках, увидела счастливо сияющее лицо Вадима.

Она всё вспомнила: удар, падение, шок, стыд, тоску, унижение, одиночество.

События тех дней промелькнули, выстроились в цепочку, ссыпались в воображаемый сепаратор. Центрифуга крутила, выжимала, разделяла страдания на слои и фракции, взбивала в подобие крема, который превратился в нечто воздушное, невесомое и наконец испарился. Бесследно.

Асия даже вспотела от усилий, которых потребовала эта странная процедура. Зато появилось спокойствие, чувство законченности чего-то, что до сих пор мешало дышать и чувствовать.

– Пусть Вадиму будет хорошо, пусть сегодня он будет счастлив. Я ему так благодарна, – невольно подумала девушка.

Его губы тем временем путешествовали по чувствительной девичьей шее, её руки обвились вокруг сильного мужского торса.

Сладкие объятия, блаженная истома, ощущение цельности и причастности к таинству свершения чего-то значительного, важного, жизненно необходимого.

Звёздная ночь за окном притягивала взор, будила воображение. Отблеск фар спешно пролетающих вдалеке автомобилей непостижимым образом объединял события в слаженную конструкцию, что невозможно было объяснить с помощью логики.

Мерное сопение спящих соседей Вадима по комнате в общежитии, где продолжилось свидание, нисколько не мешало чувствовать и думать, не вызывало ощущения неловкости оттого, что подобное поведение было не вполне приличным.

Они так и не смогли уснуть: неподвижно лежали в одежде, сомкнутые тесным объятием. Каждый думал о своём, вызывая в воображении собственный сценарий продолжения сказки.

Главное, им было хорошо.

Асия была беспредельно счастлива, хотя не до конца понимала, что именно с ней происходит.

Единственное, что девушку смущало – не ошиблась ли вновь в выборе спутника.

Ведь тогда, с Игорем, всё начиналось приблизительно так же: яркие чувства, появившиеся буквально ниоткуда уверенность в своей и его уникальности, убеждённость в том, что альтернативы любимому нет и быть не может, беспредельная вера в безграничность счастья, уверенность в завтрашнем дне. Любовь, не основанная ни на чём, кроме желания вновь испытать это волшебное состояние.

Оказалось, что выдумать эмоции и чувства, сделать их смыслом жизни, совсем не сложно. Нужно только захотеть.

Услужливое воображение стремится следовать за нашими мечтами, за заманчивыми желаниями и глубинными устремлениями. Не оно ли помогает нам стать другими?

Асия много знала, много читала. То, что гормон серотонин отвечает за радость, а дофамин за удовольствие, для неё давно не было секретом, но и то, что Вадим, этот романтичный юноша, искренний и наивный, не думает ни о чём, кроме любви, она тоже чувствовала.

Счастье быть рядом с ним было вкусным, сладким как зефир в шоколаде. Приятная истома наполняла каждую клеточку возвращающегося к жизни тела.

– Кажется, я его люблю, – доверила себе сокровенную тайну Асия, – и буду стараться любить, даже если сейчас он меня изнасилует.

– Глупая девчонка, ему нет нужды брать тебя силой. Пусть делает, что захочет. Пусть…