Czytaj książkę: «В Тихом Омуте»

По ту сторону озера | Даниэль | 4 - 5 июня

Меня зовут Даниель Леклер, и я до сих пор не понимаю, как объяснить то, что случилось со мной на озере Миассово в ночь с четвёртого на пятое июня 2013 года.

В моем полевом журнале эта ночь начинается сухой строкой: «23:47, ясно, легкий северо-западный ветер». Работали мы только после полуночи — днём округу забивал промышленный электромагнитный и акустический шум, и слабый сигнал от земли было не поймать. Ничего в этой записи не предвещало того, что я допишу ее позже — если вообще сумею дописать.

Воздух у берега стоял липкий и душный, как в парнике. Пот тонкими струйками стекал по вискам, лениво капая на тусклый экран ноутбука, а рукава рабочей куртки намертво прилипли к предплечьям. Но раздеться было невозможно — вовсю бесновался лесной гнус. Вокруг нас стоял плотный, вибрирующий гул, от которого зудели зубы. Тяжёлый запах прелого раскисшего дерна под ногами смешивался со сладковатым, душным ароматом цветущей прибрежной травы.

— Клаус, смести штатив ещё на два метра к северу, — сказал я, не отрывая взгляд от монитора и лениво стирая со лба капли пота. — Нам нужен чистый геомагнитный след. Если эта каменная глыба четыре месяца назад раскололась в воздухе, то остатки её ядра лежат именно здесь.

Немец натужно вздохнул, переставляя тяжелые металлические опоры протонного магнитометра в размокшую прибрежную почву. Несколько минут в лагере было слышно только, как глухо и монотонно скрипели зажимы штатива, пока Клаус возился с ними в паре метров от стола. Потом этот звук железа прекратился. На секунду воцарилась тишина, которую тут же оборвал хлёсткий хлопок. Клаус шумно ругнулся, отдергивая руку от шеи, но стоило ему опустить её, как на влажную плоть тут же опустился десяток новых тварей.

— Даниэль, официальное место падения — озеро Чебаркуль, — проворчал он на нашем ломаном, угловатом рабочем английском. — Главный осколок метеорита ушёл на дно именно там. Зачем мы утюжим это Миассово? Тут только ил, грязь и эти кровососы.

— Потому что Чебаркуль и Миассово лежат на одной идеальной линии вдоль Уральских хребтов, — донёсся сзади уставший голос Сары.

Она сидела на корме покачивающейся у кромки воды надувной лодки и методично подписывала пластиковые пробирки с донными пробами, чиркая маркером. Рядом с ней, уперевшись сапогами в прибрежный грунт, стоял Марк. Он держал лодку за носовой трос, лениво переминаясь с ноги на ногу.

— Это ось траектории, Клаус. Даниэль прав, — Сара подняла голову, и луч её налобного фонаря на секунду резанул по прибрежным кустам, выхватив из темноты глянцевые мокрые листья. — А что, если четыре месяца назад в небе взорвался вовсе не космический хондрит? Что, если это было что-то… искусственное?

— Опять твоя фантастика, Сарочка? — Марк хмыкнул, слегка толкнув лодку коленом, отчего озёрная вода тихо плеснула о резиновый борт. — Скажи ещё, что нас сейчас тарелка заберёт.

Он поправил на поясе тяжёлый блок эхолота, ухватился за борт и неловко перевалился внутрь лодки. Резина жалобно заскрипела под его весом. Сев на деревянную банку, Марк потянул на себя вёсла, проверяя уключины — они отозвались коротким металлическим щелчком.

— Ладно, сделаю ещё один заход по центру, пока ветер не поднялся. Даниэль, перепроверь частоту. Если локатор снова отвалится, я замучаюсь вслепую вёслами махать.

— Всё чисто, частота в норме, плыви уже, — отозвался я, не отрывая взгляда от таблиц на экране ноутбука.

Сара упёрлась ладонями в мокрый нос лодки, с усилием толкнула её от берега и осталась стоять у самой кромки, провожая его взглядом. Лодка мягко зашуршала по прибрежному грунту, преодолела сопротивление мелководья и вышла на чистую воду. Марк сделал первый глубокий гребок. Слышно было, как лопасти вёсел с глухим хлюпаньем режут озёрную гладь, и этот звук мерно уплывал всё дальше в темноту.

— Сильно далеко не уходи! — крикнула ему вслед Сара, сложив ладони рупором.

— Да знаю я, — донёсся из черноты озера уже приглушённый голос Марка. — Дойду до вчерашней отметки и обратно.

Лодка скрылась из виду буквально через тридцать метров, растворившись в плотной уральской ночи, и на её месте остался только ровный, монотонный скрип уключин.

Я занёс пальцы над клавиатурой, собираясь запустить сканирование порта, но так и не нажал на клавишу.

Навалилась странная, неестественная тишина. Из неё исчезли вообще все привычные звуки: и шорох леса за спиной, и малейший всплеск воды у берега. Вокруг стола перестала кружиться мошкара.

Но по-настоящему напрягло другое. Воздух в секунду стал плотным, тяжёлым. В ушах возникло давящее чувство, знакомое по резкому спуску под воду. Но небо оставалось чистым, а ветер полностью пропал. Одновременно по коже и волоскам на предплечьях пробежал покалывающий статический разряд.

В горле мгновенно пересохло. Я невольно сглотнул, чувствуя, как этот тихий звук эхом отозвался в застывшем пространстве, и обернулся к Клаусу.

— Эй… Вы это чувствуете? — мой голос прозвучал неестественно глухо, придавленный новой плотностью воздуха. — Волосы дыбом встают. Будто прямо под высоковольтной линией стоим.

Клаус, фиксировавший кабель магнитометра на новом месте, медленно выпрямился. В этой мёртвой тишине его огромное тело показалось мне неподвижным силуэтом. Он неловко повёл плечами, шумно, с трудом втянул носом спёртый воздух и посмотрел на свои ладони, которые мелко вибрировали в паре сантиметров от железных стоек тента. В его глазах отражался тусклый свет монитора — и там было лихорадочное, растерянное непонимание исследователя.

— Это не гроза, Даниэль, — Клаус заговорил непривычно тихо, почти шёпотом. Он осторожно, кончиками пальцев коснулся металлической опоры тента и тут же отдёрнул руку. — Стойки гудят. Понимаешь? Металл бьёт током. Здесь на полсотни километров ни одного кабеля в земле нет, а нас коротит прямо в чистом поле. Какого чёрта…

Сара у кромки воды тоже обернулась к нам. В косом луче фонаря Клауса было видно её бледное лицо и округлившиеся глаза. Она прижала ладони к груди, прерывисто, шумно дыша.

— Ребята, вода… Посмотрите на воду.

Я опустил взгляд. Мелкая озёрная рябь, только что бившаяся о прибрежный грунт, исчезла. Озеро Миассово замерло в один миг, превратившись в тяжёлое, чёрное зеркало, в котором стеклянным глянцем застыли отражения звёзд.

Клаус тряхнул головой, силой заставляя себя прервать это оцепенение. Шагнув вплотную к столу, он навис над моим плечом и качнул подбородком в сторону ноутбука.

— Даниэль, проверь дисплей, — хрипло поторопил он. — Что там с телеметрией? Давай быстрее.

Я опустил взгляд на экран ноутбука и замер.

Цифры протонного магнитометра, секунду назад выдававшие абсолютную норму, вдруг сошли с ума. Бегущая кривая геомагнитного фона на графике больше не изгибалась плавно — она рванула вертикально вверх, уходя за пределы верхней шкалы.

55 000 наноТесл.

— Что за… — выдохнул Клаус над моим ухом.

58 000.

62 000.

Пальцы застыли над клавиатурой. Магнитное поле планеты не могло меняться на глазах за считанные секунды. Это был бред, физический бред, ломающий все известные законы.

— Клаус, посмотри на монитор… Что-то не так, — сиплый голос сорвался от волнения. — Датчик сходит с ума. Уже за шестьдесят тысяч.

Немец тяжело навалился ладонями на край стола, заставив ноутбук покачнуться. Он судорожно вглядывался в бегущие зелёные цифры, а затем резко обернулся к озеру и крикнул:

— Сара! Зови его назад! Пусть Марк гребёт к берегу!

На тыльную сторону моей ладони упала тяжёлая, ледяная капля. Одиночная, случайная. Я вздрогнул — она была неестественно холодной, почти обжигающей. В ту же секунду уральская темень над головами налилась непроглядной чернотой, разом погасив все звёзды.

— Даниэль… — тихо, испуганно позвала Сара, попятившись от кромки воды.

Я не успел повернуться на её голос. Из самого центра озера, снизу вверх, рванул резкий, ледяной выдох. Этот плотный, глухой поток воздуха пах мёртвой, застоявшейся глубиной. Он ударил снизу, швырнув в наши лица пригоршни сорванной прелой хвои, и в то же мгновение берег накрыл шторм.

Одиночная капля в секунду превратилась в сплошной, оглушительный поток. Ливень обрушился такой плотной стеной, что противоположный берег с вековыми соснами просто стёрло из виду. Мир сузился до трёх метров под брезентовым навесом.

— Приборы! Спасайте технику! Быстро под тент! — истошно заорал Клаус.

Он отпрянул от ноутбука, рванулся назад к воде и рывком выдернул из размокшей земли тяжёлый протонный магнитометр, раскидав вокруг комья грязи.

Ветер ворвался под навес и сорвал со стола листы рабочих журналов — белые квадраты бумаги взмыли вверх и исчезли в чернильной темноте над озером. Я захлопнул ноутбук и вместе с папками швырнул его в центр стола, под брезент. Клаус впечатал рядом мокрую базовую станцию магнитометра.

— Марк! Назад! Греби к берегу! — Сара махала руками в сторону озера, но луч её фонаря бился только о плотную стену ливня. Лодки в этой черноте было уже не видно.

— Даниэль, держи стойку! — Клаус навалился на правую опору тента, когда её начало вырывать из земли.

Я прыгнул к левой трубе и вцепился в скользкий мокрый металл. Сара снизу перехватила рвущиеся шнуры, наматывая их на ладони. Мы втроём превратились в живые распорки, пытающиеся удержать брезент, пока ливень слепил глаза и забивал нос при каждом вдохе.

— Где Марк?! Вы видите лодку?! — закричала Сара.

— Ни черта не видно! — Клаус мотал головой, вглядываясь в чёрную пустоту. — Марк! К берегу!

Мы звали его сквозь стену ливня, но ураган завывал так безумно, что расслышать собственные крики на расстоянии пары метров было уже невозможно. В ту же секунду шторм достиг своего пика — и оборвался.

Ветер иссяк, и над Миассово повисла абсолютная, мёртвая тишина. Тент замер. Стало слышно только, как тяжёлые капли редко падали с краёв брезента в застывшую, зеркальную воду.

— Марк!.. Марк, ты где?! — позвал я, ломая тишину дрожащим, сорвавшимся шёпотом.

Мы затаили дыхание, осторожно разжимая пальцы и отпуская стойки. И тут со стороны прибрежных кустов раздался тяжёлый, прерывистый вздох, а затем — родное, понятное шуршание мокрой травы.

Из темноты берега, шатаясь от усталости, медленно вышел Марк. Он был мокрый, взъерошенный, но абсолютно живой. Лодку всё-таки прибило к берегу чуть в стороне. Одежда Марка полностью промокла насквозь и облепила тело, а зубы оглушительно стучали от холода, но он уверенно шёл к лагерю, на ходу нервно выжимая край куртки кулаком.

— Ну и ураган… Мать его, — Марк хрипло, шумно выдохнул, заторможенно глядя на нас, и попытался нервно, облегчённо усмехнуться, чтобы хоть как-то разрядить этот жуткий момент. — Чуть на дно со всем снаряжением не улетел.

Сара сделала огромный облегчённый шаг ему навстречу, Клаус устало опустил плечи, шумно выпуская воздух из лёгких. На секунду нам всем показалось, что этот кошмар остался позади, а каприз уральской погоды просто решил пощадить нас. Но подойти к нам Марк так и не успел.

Ночная тьма исчезла в одну секунду, когда над озером рванула ослепительная белая вспышка. Но этот свет не погас — он остался гореть, превратившись в сплошной купол, залив всё пространство от глади воды до макушек вековых сосен. Ядовитое сияние выжигало сетчатку такой болью, что пришлось зажмуриться, но белизна всё равно пробивалась сквозь прижатую ладонь.

И вместе со светом пришёл гул.

Это не был гром или грохот поваленных деревьев. Тяжёлый инфразвук многотонным прессом навалился откуда-то сверху, отчего воздух вокруг в мгновение ока затвердел. Пространство обрело монолитную, каменную тяжесть, сдавив мою грудную клетку снаружи. Перепонки в ушах сухо затрещали, а лёгкие заклинило на выдохе. Звук не просто вибрировал, он давил на череп изнутри, выворачивая суставы в коленях.

Но вместе с этим давящим прессом под кожу хлынул дикий жар. Казалось, что под рёбрами, прямо внутри, заживо загорелись все органы. Это пламя не обжигало кожу снаружи — оно пожирало меня изнутри. Металлические пломбы в зубах мгновенно стали раскалёнными, обжигая язык. Во рту появился тошнотворный вкус тёплой меди, а из носа по губе потекло что-то густое и горячее.

Теряя остатки разума от этой пытки, я рухнул на колени в размытую штормом холодную землю. Пальцы отчаянно рванули ворот штормовки, с мясом выдирая пластиковые замки. Нужно было содрать с себя одежду, смыть этот внутренний огонь, иначе я сгорю заживо, прямо здесь, в этой грязи. Ногти скребли по влажной земле, но боли в пальцах уже не чувствовалось — сознание выжгла эта судорога.

Глаза оставались плотно зажмурены до режущей боли, но берег вокруг полнился криками. Сквозь гул долетали сорвавшиеся вопли Клауса и Сары. Ткань палатки с треском рвало в клочья, раздавались глухие удары тел о камни. А затем, один за другим, в тишину озера обрушились глубокие всплески. Берег опустел.

— Вода… вода… дайте воды… — хрипел я, захлёбываясь собственной кровью, продираясь на четвереньках сквозь хвою и грязь к кромке озера.

Правая ладонь погрузилась в холодную воду и с размаху наткнулась на что-то мягкое, тяжёлое, лениво качающееся у самого берега.

Я замер.

Пальцы скользнули по мокрой ткани штормовки, задели пуговицы куртки, поднялись выше по влажной шее и уперлись в ледяные, неподвижные человеческие губы.

Леденящий ужас оказался сильнее внутреннего жара. Преодолевая режущую боль в веках, я распахнул глаза.

Прямо передо мной, в паре сантиметров от лица, в фосфоресцирующей озёрной ртути покачивалось тело Марка. Его остекленевшие глаза смотрели на меня с немым кошмаром. Тот Марк, который только что вышел из кустов и пытался шутить, уже давно лежал здесь, на мелководье. Он был мёртв уже несколько минут. Лицо побелело, изо рта толчками выходила чёрная вода с тёмными сгустками крови.

Дикий крик застрял в горле, превратившись в сиплый хрип. Напрочь забыв про тлеющий под рёбрами огонь, я отпрянул назад. Оступаясь на мокрых камнях, я сполз в воду, упираясь ладонями в зыбкое дно. Сердце колотилось в самые зубы. Преодолевая сковавший тело ступор, я заставил себя вскинуть голову к небу и застыл.

Там, в выжигающем глаза белом свете, над соснами стояли они.

Эти фигуры были противоестественно высокими. Их плоские силуэты уходили так далеко вверх, что безликие головы терялись в чёрном небе над макушками двадцатиметровых деревьев. Фигуры казались абсолютно прозрачными. Они текуче преломляли и искажали белый свет, превращаясь в шевелящееся, жидкое стекло. У них не было лиц, одежды, ничего человеческого, но заливающее мир сияние чётко очерчивало их монументальные, пугающе правильные контуры.

Нас для них не существовало. Мы были муравьями под микроскопом.

Не знаю, что делают люди, сталкиваясь с силой такого масштаба. Пожалуй, молятся. Да, это было чувство, похожее на молитву — слепая мольба, полная священного страха и трепета. Сокрушительное смирение перед лицом непостижимого.

Вдруг пространство вокруг озера беззвучно поехало в сторону. Великанские стеклянные фигуры медленно наклонялись вперёд. Через всё Миассово, через километры пустоты, прямо в мою сторону. Весь видимый мир над головой кренился следом. От этого колоссального давления всё моё существо намертво сковало. Тело отказалось подчиняться командам мозга, а лицо перекосило от бессилия.

И сквозь этот предсмертный ужас, сквозь понимание собственной ничтожности, в голове взорвалась последняя вспышка слепой, горячечной ненависти к этим тварям, которые безразлично наблюдали за нашей гибелью сверху.

— Твари… — хрипло сорвалось с моих онемевших, залитых кровью губ.

Сознание мигнуло и провалилось в слепящую белую пустоту.

Гаражи | Егор | 2 июня

Автобус остановился на автостанции Миасса в половине второго дня.

Встал первым: затёкшие ноги, рюкзак на плечо, камера в руке. Два часа из Челябинска — и все два часа снимал из окна: дорогу, лес, указатели, придорожное кафе с курицей на вывеске, которую явно рисовал человек, который никогда в жизни не видел курицу. Записывал абсолютно всё. Это была моя привычка: снимать всё подряд, не думая зачем. Потом пересматриваешь, и иногда что-то оказывается важным. Чаще нет, но иногда.

Вышел на перрон. И сразу увидел их.

Четверо. Стояли у платформы, чуть в стороне от очереди, окружённые горой какого-то хайтек-оборудования. Пластиковые кейсы, штативы в чехлах, огромные рюкзаки с навесными карабинами. Два мужика и женщина разговаривали между собой. Слов было не разобрать, но интонации удалось уловить сразу. Не наши. Иностранцы.

Четвёртый из них — невысокий, пухлый, в очках — стоял чуть поодаль и гипнотизировал телефон. Потом поднял голову и огляделся с таким выражением лица, с каким смотрят на незнакомый город, когда понятия не имеют, куда идти, но изо всех сил пытаются этого не показать.

Поднял камеру. Навёл зум.

Точно, чужаки. Это было видно сразу, и дело не только в языке. По тому, как стояли, по качественной одежде, по лёгкому недоумению, с которым они разглядывали обшарпанное здание миасского автовокзала. Воспитанные люди обычно пытаются такое скрыть, но не всегда успевают.

Опустил камеру и почему-то сразу подумал про Сноудена.

Сноуден сбежал из Штатов ещё в мае, и эта тема тогда гремела везде: в каждой новости, в каждом паблике «ВКонтакте». Слил секретные документы про слежку, американцы объявили его в розыск, он застрял где-то в транзитной зоне, и никто не знал, куда он денется дальше. Одни орали, что он шпион, другие — что герой, третьи — что полный идиот. Короче, обсуждали абсолютно все.

И вот теперь — какие-то иностранцы со спецприборами на автобусной станции уральского городка в июне две тысячи тринадцатого.

Снова поднял камеру. И тут же опустил.

Нет, это было глупо. Шпионы не приезжают на рейсовом автобусе с алюминиевыми штативами в чехлах. Хотя, с другой стороны, прикинуться обычными учёными с кейсами — идеальная маскировка.

Пухлый в очках оторвался от экрана и посмотрел прямо на меня. Он поглядел секунду — рассеянно, без особого интереса, как смотрит человек, случайно поймавший чужой взгляд посреди своих мыслей. А затем снова уткнулся в телефон.

Внутри наконец все выдохнуло, но сделать свой лучший кадр за сегодня духу так и не хватило.

Не шпион. Настоящий агент смотрел бы иначе. Скорее всего, учёные. Приехали после метеорита — про таких много говорили. Европейцы, американцы, японцы — все ломанулись на Урал за осколками.

Мои изыскания прервал Антон. За год двоюродный брат прилично вытянулся, но узнать его удалось не сразу — идиотские светлые кудри на макушке сбивали с толку. Волосы он отпустил, а отдельные пряди вытравил перекисью или какой-то краской, да ещё и завил кольцами. Антон явно пытался изобразить небрежный стиль, но со стороны эти старания выглядели слишком заметно и смешно, будто брат битый час крутился перед зеркалом.

Он замер у выхода с автостанции, засунув руки в карманы, и уставился на меня с таким видом, словно это ожидание длилось вечность, хотя автобус пришёл минута в минуту.

— О, — выдавил он. — Живой.

— Живой, — кивнул в ответ, не убирая камеру.

— Похудел, что ли?

— Нет.

— Нет, похудел. — Антон оглядел меня сверху вниз. — Или это шмотки такие. Где ты взял эту куртку?

— А что с ней не так? — взгляд невольно опустился на собственные рукава. Эту куртку мама напялила на меня в последний момент, панически боясь вечерних уральских заморозков.

— Всё с ней так. Она просто… — Брат помолчал, подыскивая слово. — Ну, в ней только зимой на озере в лунку пердеть, когда минус тридцать. Самое то.

— А здесь разве тепло?

— Июнь, Егор.

Спора не получилось, а брат настойчиво повторил: «Июнь», — как будто это слово разом всё объясняло. Оставалось только переводить взгляд с его тонкой, видавшей виды футболки на свою плотную куртку и обратно.

— Всё-всё, — поднял ладонь в знак капитуляции. — Понял.

— Камеру новую взял? — Антон уже вовсю разглядывал аппарат у меня в руке. — Дай заценю.

— Не дам. Ты в прошлый раз угробил мой телефон.

— Там был совсем другой контекст! — Антон с пафосом взмахнул рукой, будто выступал на трибуне, но тут же бесцеремонно потянулся к технике. — Дай просто гляну.

— Антон.

— Егор.

Со вздохом пришлось уступить. Брат повертел камеру, быстро нащупал кнопку записи и навёл объектив мне прямо в лицо.

— Скажи что-нибудь для истории.

— Верни мою камеру.

— Нет, серьёзно, выдай спич. Будет документальный фильм о твоем триумфальном приезде в Миасс.

— Антон, хорош.

— Говори, — он состряпал мину серьёзного репортёра. — Как вы себя чувствуете, молодой человек, прибыв в наш прекрасный курортный мегаполис?

— Я чувствую, что хочу обратно домой.

— Неплохо, — Антон нажал стоп. — Оставим для финального монтажа.

Аппарат удалось отобрать обратно. Брат уже потерял к нему интерес и смотрел куда-то мне за спину.

— Кто это вообще такие? — спросил он.

Пришлось обернуться. Иностранцы как раз начали пихать свои приборы в багажники двух внедорожников. Пухлый в очках вовсю руководил процессом, размахивая руками и показывая, как именно нужно укладывать кейсы. Высокий рыжебородый мужик молча закидывал в багажник самые тяжёлые ящики, и на его запястье на солнце ярко поблёскивал широкий стальной браслет.

— Не знаю. Учёные, наверное.

— Понятно. — Антон проводил их взглядом. — После метеорита их тут как грибов после дождя было: приедут, потыкают палками в землю — и обратно. Некоторые вон до сих пор успокоиться не могут, всё ездят и ездят.

Пухлый в очках снова поднял голову и зыркнул в нашу сторону. Камера поспешно пошла вниз.

— Ты его боишься, что ли? — хмыкнул Антон.

— Никого я не боюсь.

— Да ладно, он тебя уже раза три с поличным поймал.

— Два.

— Три, — брат явно забавлялся. — Специально считал.

Антон развернулся и зашагал к выходу с перрона.

— Погнали уже, мать котлет нажарила. И вообще, не снимай людей без спроса, это невежливо.

— Ты меня только что сам без спроса снимал!

— Это другое. Ты родственник, тебе положено.

Дом Антона стоял в пяти минутах от автостанции — классическая панельная пятиэтажка без лифта. Брат сам тащил мой рюкзак, проигнорировав все протесты. Он перехватил его еще на перроне одним уверенным движением, и спорить дальше было просто бесполезно.

В подъезде аппетитно пахло домашней едой: жареными котлетами и варёной картошкой. Антон открыл дверь своим ключом, даже не думая звонить.

Тётя Оля возилась у плиты. Она сразу обернулась и широко улыбнулась — так улыбаются только тогда, когда действительно рады твоему приезду, а не просто из вежливости.

— Егор! — она выбежала в коридор и крепко меня обняла. — Вырос-то как, совсем большой стал.

— Здравствуйте, тётя Оля.

— Так, руки мыть — и живо за стол, — скомандовала она, уже возвращаясь к своим делам. — Антон, покажи Егору, где полотенце.

— Да сам найдёт.

— Антон!

— Справа от раковины, — буркнул брат мне. — Синее.

За столом было на редкость хорошо: котлеты настоящие, мясные, картошка со сметаной и свежий хлеб. Всё это уплеталось с огромным аппетитом, попутно приходилось отвечать на вопросы тёти Оли про родителей, школу и планы на лето. Антон сидел напротив и иногда вставлял что-то необязательное, просто чтобы было. Вскоре тётя Оля ушла куда-то, и мы остались вдвоём.

— Ну, — сказал Антон, отодвигая пустую тарелку. — С приездом.

— Спасибо.

— Скучно тут у нас.

— Да?

— Нет, — он усмехнулся. — Не скучно. Но, скажу честно, первые дня три тебе будет казаться, что тут тоска смертная. Потом привыкнешь.

— А потом?

— А потом поймёшь, что не скучно. Просто тихо. Это совсем другое.

Около пяти вечера мы наконец вышли во двор. Картина тут была классическая: лавка под раскидистой берёзой, старые качели с ржавыми цепями, а чуть дальше тянулся ряд железных гаражей. Сразу за ними, без всякого перехода, глухой стеной начинался плотный тёмный лес. Летнее солнце ещё приятно грело, но уже совсем не жгло.

Антон по-хозяйски опустился на лавку — не выбирая место, а просто сел туда, где, очевидно, торчал каждый день. Мои руки снова, как-то совсем непроизвольно, потянулись к камере.

— О, снимай, — оживился он. — Давай, включай.

— Что снимать-то?

— Меня, конечно, — брат вальяжно откинулся на деревянную спинку и состряпал каменную мину репортёра. — Это документальный фильм о моей жизни. Сцена первая: главный герой сидит во дворе и ждёт друзей. Социальная драма.

— Ты реально ждёшь друзей?

— Я жду друзей, — подтвердил он всё тем же пафосным голосом. — Экзистенциальное одиночество, понимаешь?

Палец привычно нажал на запись. Антон упрямо удерживал серьёзное выражение лица секунды три, но потом всё-таки не выдержал, прыснул от смеха и резко отвернулся от объектива.

— Всё, стоп, брак, переснимем! Я просто не подготовился.

— Ты же сам сказал: снимай.

— Ну, я не был морально готов. Это другое.

Смех Антона оборвался, когда в кадр со стороны гаражей медленно зашёл коренастый, коротко стриженный парень. Это был Никита. Он шёл не торопясь, засунув руки в карманы спортивных штанов — типичный местный боец. На ходу он окинул меня долгим, изучающим взглядом, но без всякой враждебности.

— Это который? — спросил он у Антона, даже не поздоровавшись.

— Двоюродный. Из Челябинска.

— А, — Никита тяжело опустился на лавку рядом с братом и сразу уставился на прибор у меня в руке. — Убери.

— Да я и не снимаю тебя.

— Всё равно убери, — повторил он абсолютно спокойно, без злобы, как будто просто констатируя факт. — Не хочу, чтобы эта штука вообще была направлена в мою сторону.

Камера послушно пошла вниз. Никита тут же достал телефон, всем видом показывая, что разговор на этом исчерпан. Раз он так решил — значит, так и есть, спорить с ним не хотелось ещё сильнее, чем с Антоном. Но уже в начале шестого пришла Яна: тёмные прямые волосы, джинсы, кеды — тонкая и острая, как иголка. Типичная отличница, которая даже на каникулах выглядит безупречно. Парням она просто кивнула, а ко мне повернулась отдельно.

— Привет. Ты Егор?

— Да.

— Антон говорил, что ты приедешь.

— Один раз упомянул, — лениво вставил с лавки брат.

— Три раза, — без запинки поправила его Яна. — В понедельник, в среду и в четверг.

— Среда не считается.

— Это ещё почему?

— Там контекст был совсем другой. Более сложный, — Антон пафосно состряпал умную мину.

— Какой ещё контекст, Антон?

— Сложный, Яна. Очень сложный.

Она посмотрела на него с выражением лица человека, который уже очень давно перестал требовать от этого пижона вменяемых объяснений. А затем перевела взгляд вниз и увидела камеру в моих руках.

— О, сними меня, — неожиданно попросила она.

Антон закатил глаза — медленно, демонстративно и с глубоким вздохом.

Камера послушно пошла вверх. Яна сразу выпрямилась и аккуратно убрала волосы за ухо.

— Подожди, — замялась она на секунду. — Как я вообще выгляжу?

— Нормально.

— «Нормально» — это не ответ, Егор, — она строго поправила воротник куртки. — Ладно. Снимай.

Нажал на запись.

— Дай посмотрю, что получилось, — она шагнула ближе.

Маленький экран развернулся в её сторону. Яна всматривалась в него секунды три, а затем категорично отрезала:

— Переснимем.

— Почему? Все отлично.

— Я моргнула в кадре.

— Да не моргала ты.

— Моргала. Я всегда чувствую, когда моргаю.

— Яна, — подал голос Антон.

— Что?

— Завязывай. Тут тебе не кастинг в модельное агентство.

— Помолчи, — бросила она без всякой злобы.

Пришлось сделать второй дубль. Она снова изучила картинку на дисплее и наконец удовлетворённо кивнула:

— Хорошо. Спасибо.

— Пожалуйста, — аппарат вернулся в исходное положение.

Антон в это время демонстративно созерцал небо с видом человека, который уже очень давно смирился со всеми странностями этой компании.

Полина пришла только через двадцать минут. Она появилась со стороны улицы — высокая, заметно сутулившаяся, как часто делают высокие люди, подсознательно скрывая свой рост. Светло-каштановые волосы волнами падали на плечи и казались слегка растрёпанными. На лице поблёскивали веснушки, а рукава кофты, несмотря на июньское тепло, были натянуты по самые пальцы.

Никита на секунду замер, оторвавшись от экрана, скользнул по ней странным, слишком долгим взглядом. А затем как-то чересчур резко снова уткнулся в телефон, принявшись усердно свайпать пустой дисплей.

Полина тихо, буквально, одним словом, поздоровалась со всеми. Заметив меня, а следом и камеру, она не выдала вообще никакой реакции. Спокойно прошла мимо и опустилась на самый край скамейки, чуть в стороне от остальной компании. Она вытащила один наушник, оставив второй висеть на проводе, и молча уставилась на серые коробки гаражей.

Объектив сам собой плавно повёл в сторону, снимая общую панораму двора: лавку, раскидистую берёзу, гаражный кооператив. Но вся эта картинка теперь казалась лишь фоном, потому что в центр кадра, залитый мягким вечерним светом, упрямо просился тонкий профиль Полины. Она задумчиво смотрела куда-то вдаль, совсем не замечая чужого взгляда. Казалось, если сейчас нажать на кнопку, время остановится навсегда.

— Это Егор, — представил меня Антон, нарушая тишину непривычно тихим, растерявшим всю былую спесь голосом. — Мой двоюродный брат. Приехал к нам на всё лето.

Полина медленно повернула голову, посмотрела на меня и коротко кивнула.

— Он тут с камерой бегает, — глухо добавил Никита, так и не поднимая глаз от телефона.

Полина перевела взгляд на аппарат, а затем снова вернулась к созерцанию гаражей.

Антон звонко хлопнул себя по коленям и поднялся:

— Ну что, народ, погнали погуляем?

Никита наконец убрал мобильник. Полина встала первой — молча и без суеты, будто заранее знала, что именно так всё и будет. Яна привычным движением поправила волосы. И вся компания двинулась со двора.

Железные боксы начинались сразу за углом пятиэтажки. В нос тут же ударил густой, въедливый запах машинного масла и сухой, выжженной солнцем травы. Между длинными рядами коробок тянулся узкий проезд, где сквозь трещины в старом асфальте упрямо пробивались зелёные стебли. Антон уверенно шёл первым, прекрасно зная здесь каждый поворот. Никита шагал с ним в ногу. Яна держалась чуть позади них. Полина двигалась сбоку, особняком, словно её путь лишь случайно совпадал с нашим маршрутом.

Съёмка шла прямо на ходу: обшарпанные стены гаражей, узкая полоска неба между крышами, мерно шагающие ноги парней впереди.

— Смотри, вон Артём потащился, — Никита кивнул в сторону дороги за гаражами, где мелькала нескладная, чуть сутулая фигура с рюкзаком на одном плече.

Руки среагировали раньше головы — камера сама поднялась. Поймал его в кадр: длинная мешковатая толстовка явно не по размеру, шаг неровный, будто через раз он сверялся взглядом с землёй под ногами.

— Кто это? — опустил объектив.

— Артём. Из параллели у меня, — Никита сплюнул сквозь зубы. — Десятый класс.

— А чего он тут делает, если из старшей школы?

— С нами иногда тусуется, — нехотя признался Антон. — У себя как-то не особо получается.

— В смысле не получается?

— В том смысле, что его собственный класс с ним вообще не общается, — коротко пояснила Яна, не отрывая взгляда от телефона. — Будто его там нет.

— А почему?

Антон неопределённо повёл плечом:

— Несуразный он просто. Со странностями. Нам не мешает, вот и таскается за нами.

— Он нормальный, — вдруг подал голос Никита, куда серьёзнее, чем требовал вопрос. — Просто подмечает всякое. Такое, о чём остальные вообще не думают.

— Например?

Никита промолчал, глядя вслед фигуре, уже скрывшейся за рядом гаражей.

Больше никто ничего не сказал. Наш маршрут резко вильнул в сторону. Мы завернули за угол, и между гаражными боксами открылся небольшой тупик — что-то вроде скрытого от чужих глаз пятака. У стены одной из железных коробок сиротело старое, продавленное кремовое сиденье. Ободранное, покрытое грязными пятнами, оно явно стояло здесь годами. Рядом вместо стола примостился перевёрнутый пластиковый ящик из-под пива.

Прямо за этим тайным пристанищем глухой стеной начинался плотный тёмный лес. Летнее солнце уже скрылось за вершинами старых сосен, и оттуда, из глубины чащи, сразу потянуло густой прохладой и запахом сырой хвои.

— О, — оживился Антон. — Диван на месте.

— Он всегда на месте, — глухо отозвался Никита. — Это вечный артефакт.

— А чей он вообще? — как-то само собой вырвалось у меня.

— Ничей, — пожал плечами брат. — Он просто существует вопреки времени.

— Он стоял тут, ещё когда мы были мелкими, — вспомнила Яна. — Лет пять, наверное.

— Восемь, — без запинки отрезал Никита. — Я его с первого класса помню.

— И откуда он вообще взялся?

— Никто понятия не имеет, — Антон пафосно развёл руками. — Это одна из главных тайн мироздания.

Полина молча подошла к дивану и села. Без лишних слов, словно ради этого места сюда и шли. Она вальяжно вытянула ноги, снова уставившись куда-то мимо нас.

Остальные потянулись следом: парни плюхнулись рядом с ней, Яна аккуратно примостилась на пивном ящике. После минуты неловкого топтания рядом оставалось только сесть на корточки, прислонившись спиной к прохладной металлической стене гаража.

— Антон, — Никита закинул голову назад, прислонившись к стене. — Расскажи про крышу.

— Какую ещё крышу?

— Ну, ту самую.

Антон бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд — так смотрят, когда прикидывают, стоит ли доверять секреты новому человеку.

— Он вообще нормальный? — спросил брат у Никиты, кивнув в мою сторону.

— Без понятия, — отозвался тот. — Пока не определил.

— Да нормальный я, — обида заставила меня буркнуть это чуть громче, чем планировалось.

— Все так говорят, — спокойно отрезал Никита.

— Да ладно тебе, расскажи, — вступилась Яна, скрестив руки на груди. — Он твой двоюродный брат, хуже не будет.

Антон помолчал секунду, взвешивая за и против, а потом начал:

— В прошлом году мы залезли на крышу нашей школы. Ночью.

— Зачем?

— Никита уверял, что оттуда видно весь город.

— И как, видно? — любопытство всё-таки перевесило.

— Видно, — подтвердил Никита. — Весь Миасс и ещё немного.

— И что вы там обнаружили?

— Да ничего особенного. Город, огни. Красиво.

— И сторожа, — добавил Никита.

— Ну да, и сторожа.

— Он вас поймал?

— Почти, — ухмыльнулся Антон.

— Никакого «почти», — перебил Никита. — Он нас просто пропалил. А мы рванули так, что пятки сверкали.

— Это и называется «почти поймал».

— Это называется «не поймал».

Яна слушала их с видом человека, который тоже участвовал в том квесте, но помнит всё совершенно иначе.

— Вы тогда орали как резаные, — вставила она.

— Мы не орали.

— Это Антон орал. Я помалкивал.

— Я всё слышала.

— Ты тоже там была? — взгляд удивлённо переместился на Яну.

— Нет, — покачала она головой. — Я ждала внизу.

— Почему?

— Потому что лезть туда было глупо.

— Но ты всё равно караулила.

— Кто-то должен был остаться снизу, — ответила она просто, без капли иронии. — Вдруг что-то случилось бы.

Никита пристально посмотрел на неё:

— Ты просто никогда не признаешь, что тебе тоже дико хотелось залезть.

— Мне не хотелось.

— Хотелось.

— Никита.

— Хотелось, Яна. Ты сдрейфила только потому, что побоялась отцовского гнева. Если бы он узнал — тебе была крышка.

Яна промолчала. Короткое, глухое безмолвие вышло красноречивее любого ответа. Антон демонстративно отвернулся в сторону, из последних сил сдерживая смех.

Полина всё это время гипнотизировала небо в узком проёме между крышами гаражей. Слушала она их или нет — оставалось загадкой. Она сидела здесь, со всеми, и одновременно находилась где-то бесконечно далеко.

— А ты? — вырвалось в ее сторону.

Она опустила взгляд и посмотрела прямо на меня.

— Что?

— Ну, на крышу. Ты лазила со всеми?

Полина задумалась на секунду.

— Нет, — тихо ответила она.

— Почему?

Она равнодушно пожала плечами:

— Я и так знаю, как выглядит город сверху.

— Откуда?

Вместо ответа она просто отвернулась и снова уставилась на узкую полоску неба между крышами. Никита недолго и как-то странно смотрел на неё, а потом тоже отвёл взгляд.

Антон выудил из кармана мобильник, что-то включил, и из динамика негромко потекла чуть хриплая музыка. Мелодия была смутно знакомой, но я не сразу сообразил, что это.

— Градусы? «Кто ты»? — догадка подтвердилась сама собой.

— Они самые, — кивнул брат. — У нас в классе их все поголовно слушают.

— У нас тоже, — подал голос Никита. — Кроме Яны.

— Я слушаю, — тут же отозвалась та.

— Ты слушаешь, но дико стесняешься в этом признаться.

— Ничего я не стесняюсь! Просто не понимаю, зачем всем подряд докладывать о своих вкусах.

— Это и называется — стесняться, — хмыкнул Никита.

— Это называется — личное пространство.

— Никитос, — лениво вмешался Антон, — хорош докапываться до человека.

— Да я и не докапываюсь. Просто разговариваю.

— Ты пристаёшь, а называешь это разговором.

Никита открыл было рот, чтобы выдать очередную шпильку, но лишь махнул рукой. Он поглубже вжался в спинку продавленного дивана и закрыл глаза.

На пятаке стало тихо. Это была на редкость хорошая тишина — не неловкая пауза, а уютное коллективное молчание. Музыка с телефона Антона словно растворилась в воздухе, уплывая куда-то далеко, и сквозь неё проступил далёкий гул городских дорог и ленивое чириканье птиц в соснах.

Мои руки снова по привычке нащупали камеру, но поднимать её не стали — просто оставили лежать на коленях. Полина скользнула взглядом по объективу, затем перевела глаза на меня, но промолчала. Никита даже не пошевелился. Яна машинально потянулась поправить волосы, но вовремя сообразила, что мой объектив смотрит вообще в другую сторону, и смущённо опустила руку. Антон поймал этот жест и тихо заржал себе в подмышку.

— Что? — нахмурилась она.

— Ничего, — ухмыльнулся он.

Мы сидели так до тех пор, пока не начало плавно темнеть. Июньские сумерки в этих краях длинные и тягучие: небо над головой сначала окрасилось в нежно-розовый, потом подернулось пепельно-серым и лишь затем стало совсем тёмным. Трек на телефоне сменялся треком. Разговор перетекал сам собой, лениво и без всякой темы, виляя от одной глупости к другой.

Под конец Никита лениво пересказал ещё одну байку из «Подслушано» — про мужика, который нашёл на рынке кошелёк, вернул хозяйке, а та оказалась его бывшей учительницей, ставившей ему двойки в начальной школе.

— И что дальше? — пришлось вставить в паузу.

— Да ничего. Отдал кошелёк и ушёл.

— Это весь финал?

— Весь, — Никита пожал плечами. — Жизнь — боль. Никакой справедливости.

— Мог бы и заныкать, — вставил Антон.

— Мог. Но отдал.

— Значит, правильный мужик.

— Или тупой.

— Или просто нормальный, — упрямо повторил брат.

Яна, до этого слушавшая молча, негромко вклинилась в разговор:

— Правильно сделал, что вернул.

— Ну естественно, ты именно так и скажешь, — хмыкнул Никита.

— Почему это «естественно»?

— Потому что у тебя всегда всё чётко: правильно, неправильно. На любой случай готовый ответ из учебника.

— Потому что некоторые вещи элементарны.

— Ничего в этой жизни не элементарно, — отрезал Никита. — Вообще ничего.

Яна посмотрела на него спокойно, без тени раздражения:

— Чужую вещь надо возвращать. Это очевидно.

— А если там лежал миллион?

— Без разницы.

— Миллион, Яна!

— Всё равно.

Никита лишь обречённо покачал головой — спорить с её моральным кодексом было бесполезно. Антон со смешком перевёл взгляд на меня:

— А ты, челябинец? Вернул бы?

Пришлось задуматься на секунду.

— Смотря какая сумма.

— О! — Никита победно ткнул в мою сторону пальцем. — Вот он, честный ответ.

— Это нечестный ответ, — строго отчеканила Яна.

— Как раз таки честный, — заступился Никита. — Все так думают, просто у остальных духу не хватает признаться.

Полина, которая всё это время тихо сидела на самом краю дивана и крутила в пальцах провод наушника, вдруг негромко обронила в пустоту:

— В том кошельке было сто рублей.

Мы все одновременно уставились на неё.

— Ты-то откуда знаешь? — прищурился Никита.

— В посте написано было. Вы просто до конца не дочитали.

Никита лихорадочно разблокировал телефон, пару секунд вглядывался в экран и молча его закрыл.

— Сто рублей, — тупо повторил он.

— Сто рублей, — подтвердила Полина и снова отвернулась к гаражам.

Антон прыснул и по-детски, до слёз захихикал:

— Господи, развели дебаты из-за сотки!

— Принципы не измеряются в валюте, — Яна упрямо расправила плечи.

— Ну да, ну да, — проворчал Никита. — Принципы.

Стемнело незаметно: фиолетовые сумерки плавно перетекли в глубокую синеву, а затем небо стало совсем чёрным. Между гаражными боксами автоматически зажёгся старый уличный фонарь — тусклый, грязно-жёлтый, он неровно заливал светом наш пятак.

Полина поднялась первой.

— Мне в Караси пора, на пригородный автобус, — негромко сказала она.

— Когда следующий? — поинтересовался Антон.

— Через двадцать минут, — она уже вставляла в ухо второй, болтавшийся на проводе наушник. — Если опоздаю на этот, последний будет только в десять.

— Дойдёшь одна-то? — глухо спросил Никита.

— Дойду.

— До трассы далеко вообще-то. Провожу, — он уже начал приподниматься с продавленного дивана.

— Не надо, — отрезала Полина. Голос у неё стал непривычно холодным и твердым. — Никому со мной идти не нужно. Доеду сама.

Никита замер на полпути. Он посмотрел на неё — тяжело, долго и как-то слишком серьезно. В этом взгляде было не просто упрямство, а какое-то мрачное подозрение. Но говорить он ничего не стал: медленно опустился обратно и мгновенно замкнулся.

Полина попрощалась со всеми одним коротким кивком и скрылась за углом гаражного ряда. Через секунду её силуэт полностью растворился во тьме — сначала затих шуршащий звук шагов, а затем пропал и он. Где-то далеко на трассе глухо взревел мощный автомобильный мотор, на секунду полоснув по верхушкам сосен светом фар, но на пятаке этого никто не заметил. Никита ещё какое-то время неотрывно хмурился туда, куда она ушла, а потом молча вытащил мобильник.

Яна засобиралась следом. Она привычно поправила волосы и встала со своего ящика.

— Мне тоже пора, — вздохнула отличница. — Отец строго к десяти ждёт.

— Так уже без пяти, — заметил Антон, глянув на экран своего телефона.

— Знаю, — она тепло попрощалась со всеми по очереди, а на мне на секунду задержала взгляд. — Ну, до завтра, Егор.

— До завтра.

Никита ушёл последним, без лишних церемоний и объяснений: просто поднялся, бросил короткое «пока» и зашагал в сторону улицы. Точно так же, как и пришёл, — медленно, вразвалочку, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов.

Мы остались на пятаке вдвоём с Антоном.

Брат никуда не торопился. Он лениво развалился на продавленном диване и гипнотизировал тусклый жёлтый плафон. Трек на его телефоне затих, но включать что-то новое он не стал. Вокруг нас сгустилась тяжёлая, давящая ночная тишина.

— Ну, — сказал Антон наконец, прерывая молчание. — Как тебе банда?

— Нормально, — последовал короткий ответ.

— «Нормально» — это не ответ, челябинец.

— Интересно.

— Вот это уже лучше, — он поднялся и лениво потянулся. — Погнали домой, а то мать волноваться будет.

Дорога через гаражные лабиринты вела обратно во двор. Одинокий уличный фонарь тускло караулил пустую лавочку, а раскидистая берёза замерла в абсолютной ночной неподвижности.

— Антон, — пришлось позвать брата, когда мы наконец свернули к подъезду.

— М-м?

— А Полина реально каждый день сюда из своих Карасей мотается?

Брат помолчал секунду, глядя под ноги.

— Почти, — глухо бросил он. — Когда получается.

— Это далеко вообще?

— Километров двадцать.

Расстояние прилично впечатляло, так что до самого дома больше не проронили ни слова. Тёмный подъезд встретил прохладой. И уже на лестнице Антон тихо добавил, словно в пустоту:

— Ей просто нравится бывать здесь, с нами. Дома у неё… не очень.

Больше он ничего не сказал. А расспросы в такой момент были явно лишними.

В квартире царила сонная тишина: тётя Оля уже легла, оставив гореть только тусклую лампу на кухне. На столе Антона ждал поздний ужин — тарелка, заботливо прикрытая другой тарелкой, и короткая записка рядом. Брат мельком мазнул по ней взглядом и молча сунул в карман джинсов.

— Голодный? — шёпотом спросил он.

— Нет.

— Я тоже.

Мы разошлись по комнатам: быстро умылись и переоделись. Мою раскладушку тётя Оля примостила у стены, а кровать Антона стояла напротив, у самого окна. Между нами было от силы метра полтора.

Брат лёг, зажёг экран телефона и принялся лениво листать какую-то ленту. Руки привычно закинулись за голову, взгляд уставился в потолок. За стеклом стояла серая, призрачная уральская ночь — та самая короткая июньская полутьма, когда солнце уходит за горизонт всего на пару часов.

Было оглушительно тихо.

— Не спишь? — негромко спросил Антон.

— Нет.

— Нормально. Я на каникулах обычно до двух колоброжу.

— До двух?

— Иногда и до трёх, — он перевернулся на бок и отложил телефон. Экран погас. — Лето такое. Не хочется.

— Чего не хочется?

— Спать. И темноты этой, — брат помолчал. — Зимой-то я в десять уже отрубаюсь.

Глаза закрылись сами собой. Где-то далеко на улице проехала машина, бледный отсвет фар плавно скользнул по потолку нашей комнаты и растаял в углу.

— Слушай, — Антон подпёр голову рукой. — А ты реально видел метеорит? Ну, тогда, в феврале.

— Видел.

— И как оно? Просто вспышка?

— Сначала свет. Бешеный, прямо через закрытые шторы. Всё произошло сквозь сон, спросонья даже показалось, что просто приснилось. А потом бахнул звук. Минуты через полторы, наверное.

— Громко?

— Очень. Стёкла в рамах заходили ходуном, мать из своей комнаты закричала.

Брат молча слушал, не перебивая.

— Я сразу на балкон выскочил, — продолжал я, глядя в потолок. — Там уже все соседи торчали, в одну сторону смотрели. В небе висел след: белый, длинный, раздваивался посередине и медленно так расходился в стороны. Похоже на инверсионный хвост от самолёта, только шире в сто раз.

— Страшно было?

— Потом. Когда дошло, что вообще произошло.

— А когда на камеру снимал, страха не было?

— Нет. Когда я смотрю в видоискатель, я отключаюсь. Не думаю. Просто фиксирую картинку.

Антон снова лёг на спину:

— Это интересно.

— Что именно?

— Ну, что ты отключаешься, когда снимаешь. Я так не умею. Я всегда думаю.

— О чём?

— О всяком, — глухо бросил он после паузы. — О том, как выгляжу со стороны. Что люди скажут. Правильно ли я делаю.

— И что, сильно мешает?

— Иногда, — признался он после долгой паузы. — Ты заметил, кстати, что Никита тебя сразу принял?

— Он вообще-то велел мне камеру убрать.

— Это и есть «принял». Если бы ты ему не понравился, он бы вообще слова в твою сторону не выронил.

Эта мысль требовала осмысления, отзываясь в голове странным удивлением.

— А Полина? — сорвался новый вопрос.

Антон замолчал. В комнате стало так тихо, что показалось, будто брат уже уснул.

— Полина сложная, — наконец глухо раздалось от окна.

— В каком смысле?

— Да во всех. Она умная. Умнее нас всех, вместе взятых, наверное. Просто не считает нужным это показывать.

— Но почему?

— Без понятия. Может, незачем. — Брат тяжело вздохнул. — Помнишь, она сказала, что знает, как выглядит город сверху? Ты ведь спросил её, откуда.

— Спросил. Она проигнорировала.

— А я знаю откуда, — тихо обронил Антон.

— И откуда же?

— Там, в лесу за гаражами, есть одно место. Она туда тайком сбегает. Это её личная территория, и она никому не говорит, где именно она находится.

— А ты сам в курсе?

— Примерно, — Антон перевернулся на другой бок, спиной ко мне. — Всё, спи. Завтра вставать рано незачем, но всё равно вырубайся.

— Антон.

— М-м?

— Ты на перроне обмолвился, что после метеорита здесь что-то изменилось. Что именно?

Повисло тягучее молчание. Надежда на ответ почти пропала.

— Не знаю, как правильно объяснить, — неохотно выдавил он. — Просто всё стало каким-то другим. Тихо по-другому, понимаешь? Раньше эта лесная тишина была нормальной, привычной. А теперь иногда кажется, что она... ненастоящая. Будто это не просто отсутствие звуков.

— А что тогда?

— Не знаю, Егор. Спи давай, — голос у него был уже совсем сонным.

Оставалось только лежать один на один со своими мыслями, гипнотизируя потолок.

За стеклом постепенно серело: призрачная белая ночь упрямо не пускала в комнату полноценную темноту. И вдруг где-то невыносимо далеко, на самой грани слышимости, раздался странный гул. Он шёл со стороны заповедника — ровный, низкий, монотонный, без единой паузы. Пришлось мысленно успокоить себя тем, что это работает какой-нибудь далёкий завод на промзоне.

Но наконец глаза закрылись, и сознание провалилось в сон.

На берегу | Егор | 3 июня

Разбудила нас тётя Оля. Без стука распахнула дверь и замерла в проёме, оглядывая комнату. Антон недовольно замычал и уткнулся лицом в подушку, а у меня перед глазами с самого пробуждения зависла тонкая трещина на потолке — со спросонья казалось, будто она медленно ползёт в угол, как чёрная змея.

— Живые? — спросила она.

— Нет, — глухо отозвался брат в матрас.

— Жаль. А завтрак стынет.

— Поставь в холодильник.

— Уже убрала, — она прислонилась к косяку и скрестила руки на груди. — Антон, ты вчера опять таскал человека по гаражам?

— Мы просто гуляли.

— По гаражам!

— Это тоже часть города.

— Замечательная часть, — тётя Оля перевела строгий взгляд на меня. — Егор, тебе понравились наши гаражи?

— Нормально, — пробормотал спросонья.

— Нормально, — кивнула она. — Так, Антон, бери велики и свози брата на Тургояк.

— Прямо сегодня?

— Нет, в следующей жизни. Конечно, сегодня.

— Мам, ну мы только вчера приехали...

— Именно, — она оттолкнулась от косяка. — Подъём. Бутерброды на столе.

Тётя Оля ушла на кухню. Антон полежал ещё секунду, а потом нехотя сел. Его светлые крашеные пряди торчали во все стороны.

— Слышал? — вздохнул он.

— Слышал.

— Это она ещё в хорошем настроении, — проворчал брат.

Из дома мы выкатились в половине одиннадцатого.

К нам присоединились остальные. Пятеро на великах, мы весело неслись по Тургоякскому шоссе, рассекая лесную прохладу. Антон крутил педали впереди, Никита держался с ним вровень. Яна ехала чуть позади — ровно, аккуратно, строго соблюдая дистанцию. Полина то безнадёжно отставала, то неожиданно обгоняла всех на полной скорости, словно ей было абсолютно плевать, на какой позиции находиться.

Съёмка велась прямо на ходу: серая полоса асфальта, уходящие вверх кроны сосен, спины ребят. Встречный ветер яростно свистел в микрофон, и картинка на маленьком экране ощутимо дрожала. Никита недовольно зыркнул через плечо, на что Антон спереди громко и беззаботно рассмеялся в пространство, перебивая любой возможный спор.

Шоссе уверенно уходило вглубь леса. Вековые сосны плотно смыкались над головой, создавая спасительную тень, и яркое июньское солнце пробивалось сквозь ветки слепящими пятнами. Ехалось на редкость хорошо: тёплый ветер бил в лицо, дорога была ровной, и казалось, что нам абсолютно никуда не нужно спешить.

Тургояк открылся за очередным поворотом. Огромный. Глубокий. И пронзительно, почти неестественно синий. За ним бесконечной грядой уходили горы — невысокие, округлые, до самых вершин поросшие плотным лесом. Ничего подобного в жизни видеть ещё не приходилось.

Мы припарковались у кромки берега. Камера послушно пошла вниз.

— Ну? — Антон победно зыркнул на меня. — Лучше твоих любимых гаражей?

— Немного, — слетело вместе с ухмылкой.

— Немного? — он сокрушённо покачал головой. — Скромник челябинский.

На пляже было людно: отдыхающие на берегу, визжащие у воды дети, откуда-то негромко доносилась музыка. Но при этом здесь не было душной курортной толкотни — Урал всё-таки не Черноморское побережье. Тут всё ощущалось как-то иначе. Намного спокойнее.

Никита первым делом сбросил кеды. Пнул их в сторону не глядя: один кроссовок улетел ровно, второй завалился боком на гальку. Он зашёл в воду по щиколотку и тут же недовольно поморщился.

— На его языке это означает «ледяная», — тихо пояснила мне Яна.

Никита обернулся, словно услышав, недовольно передёрнул плечами от холода, но упрямо зашагал ещё глубже, поднимая тучи брызг.

Антон расстелил прямо на камнях свою ветровку, закинул руки за голову и зажмурился. Яна примостилась рядом, мельком проверила экран телефона и убрала его в карман — здесь, у озера, она за уведомлениями уже не следила.

Полина же стояла у самой воды. Заходить в озеро она не собиралась — просто застыла на месте, неотрывно вглядываясь в синеву. Но смотрела она не на горы и не на далёкий остров, а на саму водную гладь, будто силилась рассмотреть на глубине что-то, скрытое от остальных. Из-за озёрной влажности её светло-каштановые волосы закрутились ещё сильнее и путались на ветру, но она даже не пыталась убрать их с лица.

Камера послушно пошла вверх, ловя зумом её лицо — тонкое, застывшее, словно вырезанное из белого камня на фоне бескрайней воды. Полина не шелохнулась — объектив для неё по-прежнему не существовал. Палец привычным движением вдавил кнопку записи, фиксируя в один кадр глубокую синеву озера, дальние хребты и её хрупкий силуэт на переднем плане.

Поймав нужный план, пришлось опустить аппарат и подойти ближе.

— Что ты там высматриваешь? — тихо вырвалось, стоило остановиться рядом.

Она обернулась. В глазах мелькнуло секундное удивление, словно она вообще не ожидала, что к ней кто-то посмеет подойти.

— Бываю здесь часто, — ответила она на какой-то свой внутренний вопрос. — Когда одна, всё как-то по-другому. — Полина неопределённо кивнула куда-то в сторону горизонта. — Вон там остров. Видишь?

— Вижу.

— Остров Веры, — она прищурилась от слепящего солнца. — Там древние дольмены, им больше пяти тысяч лет. Археологи нашли внутри следы ритуалов: угли, кости животных, культовые предметы.

— Жертвоприношения? — интуитивно догадался я.

— Да, — Полина на секунду замолчала, глядя на воду. — Пока нашли только кости животных.

— Пока? — эхом отозвался мой голос.

Она снова перевела взгляд на меня, и уголки её губ едва заметно дёрнулись в бледной ухмылке:

— Пока.

Никита вышел из воды и опустился на гальку рядом со своим великом. Он явно слышал каждое слово — это стало понятно по тому, как резко повернулась его голова в нашу сторону.

— Про жертвоприношения ты, значит, знаешь, — глухо сказал он Полине. — А про катер слыхала?

— Какой ещё катер? — вырвалось в ответ.

— Да был тут случай, — Никита поднял с берега плоский камень и принялся вертеть его в пальцах. — Ещё в советское время. При Союзе здесь пионерлагерь стоял, и пацаны поплыли на остров. Катер посреди озера взял и перевернулся.

— И что, все утонули? — подала голос Яна. Она тоже внимательно слушала, хоть и пыталась сохранить безучастный вид.

— Не все, — Никита с силой швырнул камень в воду. — Одна девчонка выжила.

— Как?

— Да хрен знает, — он на секунду замолчал. — Мне отец рассказывал. Говорил, она потом вообще ничего толком объяснить не могла. Талдычила только, что видела под водой людей. Будто они толпой стояли на самом дне и смотрели на неё снизу вверх.

— Утопленники, что ли? — лениво спросил Антон, даже не открывая глаз.

— Откуда я знаю? Сказала — просто стояли. На ногах.

— И она одна всплыла?

— Одна, — Никита запустил по воде очередной блинчик. — А они остались там.

На побережье повисла тяжёлая тишина.

— А твой отец откуда эту жуть знал? — спросилось как то само собой.

— Он в этих краях вырос, — Никита говорил ровно, без лишних эмоций. — Это потом он в Снежинск уехал, на секретку работать. Но историй разных до фига помнил.

— И он до сих пор там? В Снежинске?

Никита выдержал паузу — чуть дольше, чем требовали правила приличия.

— Нет, — коротко отрезал он. — Мы с матерью сюда переехали. А с отцом... в общем, по-другому всё получилось.

Вдаваться в подробности он не стал. Сгрёб в кулак последнюю горсть гальки, швырнул её в набегавшую волну и замер, неотрывно глядя на синюю гладь. Лезть к нему в душу в такой момент было бы полным безумием.

Антон приоткрыл один глаз, внимательно посмотрел на помрачневшего Никиту, но промолчал и снова зажмурился. Яна тупо уставилась в экран мобильника, но ничего не листала — просто сжимала пластиковый корпус в пальцах.

Полина всё это время стояла неподвижно. А потом тихо, почти неосязаемо обронила в пространство:

— Интересно, каково это — остаться одной?

Мы все одновременно обернулись к ней.

— Что ты сказала? — вырвалось у меня в её сторону.

Она не сочла нужным повторять. Не спеша сняла кеды, аккуратно закатала джинсы до колен и сделала шаг вперёд, зайдя в воду по щиколотку. Вода была обжигающе холодной, но её лицо даже не дрогнуло. Она застыла посреди накатывающих волн и заворожённо смотрела на Остров Веры, маячивший в сизой озёрной дали.

Никита молча перевёл на неё взгляд. Мой объектив снова пошёл вверх, фиксируя общую панораму: ярко-синяя, обманчиво спокойная гладь и Остров Веры, застывший в дымке горизонта.

Никита не выдержал этой паузы первым: решительно шагнул в набегающие волны — сначала по колено, затем по пояс, а потом и вовсе шумно нырнул с головой.

— Отличная вода! — крикнул он, выныривая.

— Ты пять минут назад говорил, что она ледяная, — напомнила Яна с берега.

— Теперь точно нормальная.

— И в чём разница?

— Привык.

Антон тоже разделся до шорт и побрёл в воду — медленно, комично корчась на каждом шаге и тихо матерясь себе под нос. Яна наблюдала за этим аттракционом со своего места на берегу с видом человека, который заранее принял мудрое решение остаться на суше и безгранично им доволен.

— Холодная? — вопрос выскочил сам собой, стоило остановиться рядом с Полиной.

— Нет, — покачала она головой, глядя в глубину.

— Совсем?

Она задумалась, словно подбирая единственно верное научное определение.

— Правильная, — наконец ответила она. — Не холодная и не тёплая. Именно правильная.

Моя обувь полетела на гальку. Озёрный прибой тут же обжёг ступни — вода была дико, невыносимо холодной. Но уже через минуту пальцы полностью онемели, и дискомфорт исчез.

— Ладно, убедила. Правильная, — согласие сорвалось само собой.

Полина обернулась и впервые за эти два дня улыбнулась мне по-настоящему. Не вежливо, не одними уголками губ, а открыто и по-человечески. А затем снова опустила взгляд на воду.

— Здесь удивительная прозрачность, — тихо сказала она. — Дно просматривается метров на восемнадцать вглубь. Все обычно носятся с Байкалом, а Тургояк — второй по чистоте в стране.

— Не знал.

— Мало кто знает, — Полина наклонилась и погрузила руку в синеву почти по локоть. — Вода здесь особенная. Вообще не такая, как везде.

— И чем же?

— Не знаю, как объяснить... — она выпрямилась, разглядывая стекающие с пальцев капли. — Просто особенная.

Никита, лениво покачиваясь на воде звёздочкой, подплыл чуть ближе к нашей паре:

— Полина каждый раз эту лекцию читает. Стоит приехать — сразу бежит к берегу и зависает.

— Не каждый раз, — беззлобно отозвалась она.

— Почти каждый, — хмыкнул он, пуская изо рта фонтанчик воды.

Спорить дальше она не стала, продолжая гипнотизировать озёрную гладь. Антон с шумом вынырнул рядом, подняв тучу брызг прямо на Яну. На берегу тут же вспыхнула привычная ленивая ругань: Яна брезгливо поджала губы, Антон божился, что сделал это случайно, а Полина негромко, но очень искренне рассмеялась.

Взгляд мельком скользнул по её лицу: в этот момент она казалась совершенно другим человеком — совсем не той замкнутой девчонкой, что вчера угрюмо сидела на гаражном пятаке.

— Они всегда так? — удалось тихо поинтересоваться.

— Всегда, — кивнула она. — Класса с пятого. Это просто их особый язык общения.

Наконец пришлось выбраться из воды и пластом лечь на берегу. Нагретые камни приятно грели спину. Солнце пекло так усыпляюще, что под плеск волн незаметно накатила дремота.

Пробуждение вышло резким от приглушённого бубнежа Антона и Никиты. Солнце уже заметно сместилось к горизонту — судя по всему, пролетело часа два. Пацаны мрачно изучали пустой шуршащий пакет из-под хлеба.

— Там на въезде ларёк был, — подала голос Яна. — Минут пять пешком вдоль берега.

Никита нехотя поднялся, отряхивая шорты от песка. Полина бесшумно поднялась следом, словно заранее знала, что тоже пойдёт, а Антон со страдальческим вздохом начал отрывать себя от земли.

Всей пятёркой двинулись вдоль кромки воды, лавируя между чужими полотенцами, надувными матрасами и припаркованными велосипедами. Вечернее солнце теперь мягко припекало нам в спины.

Полина шагала рядом — не намеренно, просто так совпало. Аппарат пришлось аккуратно убрать в наплечную сумку.

— Ты реально всегда снимаешь? — негромко спросила она.

— Почти.

— Зачем тебе это?

— Привычка, — последовал ответ после секундного раздумья. — Когда я смотрю в объектив, как-то лучше фиксирую реальность. Мелкие детали. То, что обычным взглядом упустишь, а потом ни за что не вспомнишь, если не записал.

Полина шла молча, переваривая услышанное.

— А у меня всё наоборот, — наконец тихо произнесла она.

— В каком смысле?

— Когда я не смотрю через камеру, я замечаю больше. А когда перед глазами экран, между тобой и миром всегда есть барьер. Словно чужое стекло.

Её замечание мгновенно зацепило, отозвавшись внутри какой-то пугающей логикой. Спора не получилось, оставалось только молча согласиться. Полина приняла это без всякого торжества.

Ларёк оказался обычным железным киоском под выцветшим навесом. За стеклом — стандартный набор: мороженое, газировка, чипсы и семечки. Продавщица с таким упоением гипнотизировала маленький пузатый телевизор, что даже не повернула головы, когда компания заслонила свет в окошке.

Никита изучал витрину с суровым видом, словно перед ним лежал секретный военный документ.

— Так, чипсы или сухарики? — деловито спросил он.

— Чипсы, — выбрал Антон.

— Сухарики, — отрезала Яна.

— Я тоже за чипсы.

Все три пары глаз одновременно уставились на Полину, как на решающего судью.

— Мне мороженое, — она пожала плечами. — Я не голодная. Хочу эскимо.

— Это вообще-то не ответ на вопрос, — буркнул Никита, но спорить не стал и сразу повернулся к окошку: — Слышьте, нам чипсы, сухарики и эскимо в глазури.

Расплатился он сам, не раздумывая, чьи это деньги. Яна молча сунула ему в руку примятую двадцатку, и он сгрёб её не глядя, пряча сдачу в карман спортивных штанов.

Развернувшись, все вместе не спеша пошагали обратно к велосипедам.

Полина на ходу разворачивала эскимо — аккуратно, снизу вверх, стараясь не порвать шуршащую обёртку. Откусила кусочек и зажмурилась на секунду от удовольствия.

— Вкусно? — вопрос вылетел сам, пока шли рядом.

— Очень, — ответила она. — За городом мороженое всегда лучше.

— Почему это?

— Не знаю. Может, из-за жары, а может, место влияет. Или просто кажется.

— Полина везде умудряется найти какую-нибудь аномалию, — подал голос Никита. Без подколки, просто как общеизвестный факт. — Вода у неё особенная, мороженое — тоже, недавно вон трава была особенная.

Она промолчала, а затем вдруг в упор уставилась на меня:

— Ты когда-нибудь ложился на траву просто так, Егор?

— Нет как-то.

— Зря.

Никита с сухим шуршанием вскрыл пачку чипсов и протянул её компании. Какое-то время шли молча, наслаждаясь хорошим, сытым безмолвием.

— А вы в Снежинске долго жили? — вопрос сорвался с языка сам собой, возвращая к прошлой истории.

— Не особо, — Никита смотрел строго перед собой. — Я мелким был, когда уехали. Отрывками всё помню.

— И что помнишь?

— Да сплошные заборы вокруг. И колючая проволока на КПП. Отец твердил, что для закрытого атомного города это норма.

— Тяжело, наверное, так жить.

— Нормально. У него там была стратегически важная работа, про которую дома — ни слова. С детства привыкаешь к секретке.

Антон и Яна слушали нас молча, не вмешиваясь. Полина тем временем доела эскимо, аккуратно свернула липкую обёртку трубочкой и спрятала в карман джинсов.

— Он хороший был? — тихо, почти шёпотом спросила она, глядя на Никиту.

Тот на секунду притормозил и внимательно посмотрел на неё.

— Да, — глухо ответил он. — Хороший.

Больше вопросов Полина задавать не стала. Мы вернулись к велосипедам. Солнце уже заметно клонилось к закату, и густая тень от прибрежных сосен медленно доползла до самой воды. На побережье стало ощутимо прохладнее.

Полина легла на спину, закинула руки за голову и уставилась вверх. Она разглядывала небосвод с таким предельным вниманием, словно читала сложную карту.

— О чём думаешь? — вопрос сам нашёлся, стоило примоститься рядом.

Она выдержала секундную паузу.

— Про облака, — тихо ответила она. — Вон то, видишь? Вылитая рыба.

Пришлось задрать голову, но никакого силуэта разобрать не удалось.

— Да где?

— Вон же, — она плавно повела рукой. — Справа хвост, видишь?

— По-моему, это просто белое пятно.

— Это рыба, — упрямо повторила она.

Антон приподнялся на локтях, прищурился в указанную сторону и хмыкнул:

— Слушай, реально похоже на карася.

— Вообще не похоже, — буркнул сбоку Никита. — Обычная кучевая фигня.

— Иногда кучевые формы вполне могут напоминать животных, — вмешалась Яна. — Это называется ассоциативным мышлением.

— Может, но конкретно этот кусок пара ничего не напоминает, — отрезал Никита.

Полина больше не ввязывалась в спор. Она молча смотрела вверх, а потом тихо, едва слышно прыснула со смеху себе под нос. Объектив послушно пошёл вверх, ловя в один кадр эту плывущую над хребтом рыбу и ее лицо с этой живой, ужасно милой улыбкой, которую она безуспешно пыталась спрятать.

Собирались лениво и не спеша. Антон чертыхался, разыскивая в траве свой улетевший кроссовок, а Яна дотошно перевязывала шнурки. Полина уже стояла, удерживая велик за руль, и молча ждала, пока банда закончит копошиться. Перед тем как Никита коротко скомандовал: «Погнали», — она бросила на Тургояк один долгий, прощальный взгляд.

Обратно катили заметно медленнее. Вечернее солнце больше не палило, а вековой бор по бокам шоссе намертво блокировал остатки света, рождая длинные, жутковатые тени. Лес словно укрывал нас от внешнего мира, затягивая в свои сумерки. Приходилось ехать самым последним и монотонно фиксировать картинку: серую ленту дороги, мерно покачивающиеся спины ребят, плотную стену сосен.

В этот раз Никита даже не обернулся и не приказал выключить технику. То ли окончательно проигнорировал, то ли просто смирился с тем, что моя камера стала неотъемлемой частью нашего маршрута.

К дому Никиты добрались уже под вечер. Жил он на другом конце города, и вместо панельной пятиэтажки здесь стоял добротный двухэтажный частный дом. Небольшой, ухоженный, с просторным огородом за штакетником и раскидистой яблоней у самых ворот.

— Ничего себе, — удивление сорвалось само собой при остановке у забора. — Огромный какой.

— Обычный дом, — Никита привычно пожал плечами и толкнул калитку.

Его мать возилась в дальнем углу огорода — пересаживала какую-то рассаду. При виде компании её лицо мгновенно озарилось широкой улыбкой.

— Как дела у велосипедистов? — крикнула она, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Всё нормально, мам.

Она подошла ближе, по очереди осматривая каждого. На Полине её взгляд задержался заметно дольше, а в глазах промелькнула искренняя, чисто взрослая тревога.

— Полин, ты сегодня вообще ела человеческую еду?

— Ела, — тихо отозвалась она.

— И что именно?

— Эскимо.

— Это не еда, — мать Никиты решительно отряхнула испачканные в земле руки. — Так, марш все в дом. Я сейчас картошки свежей наварю.

— Мам, да ладно тебе, не надо... — попытался вставить Никита.

— Никита.

— Ну мама.

— Я сказала — в дом.

Против такого тона аргументов не нашлось. Никита послушно зашагал к крыльцу, и вся группа цепочкой потянулась за ним.

Внутри всё было устроено просто. Не бедно, а скорее лаконично, без лишнего хлама: диван, старый телевизор, обеденный стол. На стене висели рамки с фотографиями: Никита совсем мелкий, Никита в форме первоклассника. На одном из снимков он стоял рядом с отцом — оба серьёзно смотрели в объектив, и мужчина крепко держал руку на плече сына. Пришлось поспешно отвести взгляд — лицо мужчины почему-то приковывало внимание слишком долго.

Антон по-хозяйски оккупировал диван, развалившись на нём как у себя дома. Яна аккуратно примостилась на самый краешек кресла. Полина устроилась прямо на ковре — не потому, что ей не хватило места, а просто так, по-турецки, оперевшись спиной об обшивку дивана.

— Напряжём телек? — крикнул Антон.

— Да включай, — отозвался Никита из кухни, где уже вовсю помогал матери.

Брат щёлкнул пультом и принялся лениво листать каналы: обрывки новостей, мыльная опера, бесконечная реклама. И вдруг замер.

— О, «Сверхъестественное» крутят.

На экране двое братьев-охотников медленно пробирались по заброшенному тёмному коридору, освещая путь фонариками под давящую, тревожную музыку.

— Я видела эту серию, — подала голос Яна.

— Да её все видели, — отмахнулся Антон.

— Тихо вы! — Полина резко повернулась к экрану, заворожённо впившись взглядом в картинку.

Из кухни тем временем донеслось аппетитное шкворчание — по дому поплыл густой аромат жареной картошки. Никита вернулся в комнату, бесшумно опустился на пол рядом с Полиной и тоже уставился на экран.

— Какой сезон? — спросил он.

— Без понятия, — пожал плечами Антон. — Плывут в каком-то склепе.

На экране один из братьев толкнул массивную дверь, за которой колыхалась кромешная, неразличимая тьма. Камера зловеще и медленно наезжала на проём.

Яна смотрела на экран не отрываясь. Полина тоже застыла: подтянув блденые колени к самой груди, она до боли впилась в них зубами. За дверью на мониторе явно наметилось какое-то шевеление.

— У нас тут, вообще-то, тоже своя чертовщина имеется, — негромко обронил Никита, не меняя позы.

— Какая ещё чертовщина?

— Ну, на озере, — он неопределённо мотнул головой в сторону окна. — На Миассово. Там после падения метеорита вообще странно стало. Соседка клялась, что по ночам над самой водой бьют вертикальные световые столбы. Ещё мужики с лесопилки трепались, будто слышали оттуда жуткие звуки. Гудело что-то. Низко так, монотонно.

Антон молча потянулся к пульту и полностью вырубил звук. Охотники на экране продолжали красться в темноте, но теперь — в гробовом, абсолютном безмолвии. И от этой внезапной тишины в комнате почему-то стало в сто раз страшнее.

— Поехали туда, — неожиданно предложил Никита.

— Куда именно? — спросил Антон.

— На Миассово. С ночёвкой.

Все три пары глаз одновременно уставились на него.

— С ума сошёл? — недоверчиво переспросила Яна. — Ночью?

— В темноте как раз интереснее.

— Никита, хорош. Это глупо.

— Да ладно тебе, погнали, — оживился Антон. — Палатки возьмём, костёр разведём. Нормально же посидим.

Яна демонстративно промолчала. Полина в этот момент продолжала гипнотизировать экран — там один из героев наконец распахнул дверь до конца. Но за ней ничего не оказалось. Только глухая, непроницаемая тьма.

— Полин, ты как? — Никита легонько ткнул её пальцем в колено, заставляя отвлечься.

Она выдержала паузу, прежде чем тихо ответить:

— Я знаю там одно местечко. Как раз под палатки. И лаз в обход кордона.

Мы снова перевели взгляды на неё.

— Бывала на Миассово ночью? — любопытство заставило подать голос.

— Да, — просто кивнула она.

Никита пристально всматривался в её лицо. Без особого удивления — скорее так, словно давно обо всём догадывался.

— Ну и отлично, — подвёл итог Антон. — Едем.

В этот момент в комнату вошла мать Никиты, удерживая в руках дымящиеся тарелки.

— Куда это вы собрались? — спросила она, улавливая конец разговора.

— Да на озеро, мам, — быстро соврал Никита, незаметно пнув Антона ногой. — Завтра. На Тургояк опять, с палатками на пару дней. Подальше от пляжа отъедем.

Женщина аккуратно расставила порции на столе и на секунду неестественно замерла. Воздух в комнате словно разом стал тяжелее. Она внимательно посмотрела на сына, будто пыталась понять, врёт он или нет.

— Ешьте, пока горячее, — глухо выдохнула она.

Больше тетя Лена не проронила ни слова — просто развернулась и поспешно ушла обратно на кухню. Никита долго провожал её хмурым взглядом, а затем медленно перевёл глаза на Полину.

Но Полина его уже не замечала. Она неотрывно смотрела на монитор, где под финальную музыку уже ползли белые титры. Серия закончилась. Братья в машине снова ехали куда-то в ночь.

Миассово | Егор | 4 июня

В доме Никиты с самого утра пахло крепким чаем. Сборы назначили на восемь, и к этому времени все уже съехались, сонные и взъерошенные. Антон тоскливо завыл, привалившись к косяку прямо в прихожей. Яна, успевшая приехать первой, неподвижно гипнотизировала потолок. Полина, которая одна осталась здесь на ночёвку, сидела на стуле в углу — Никита, как выяснилось из утреннего бубнежа Антона, уступил ей свою кровать без единого слова, а сам устроился на полу в зале. Из кухни доносились едва слышные шаги тёти Лены — она передвигалась так бесшумно, словно за долгие годы выработала стойкую привычку не производить лишних звуков.

За завтраком тётя Лена почти не разговаривала. Молча расставила тарелки, села напротив и принялась медленно пить чай, спокойно изучая каждого из нас. На Полине её взгляд снова задержался.

— Ты сегодня домой, Полин? — спросила она.

— Нет, мы на озеро.

— Мать-то в курсе?

— В курсе.

Тётя Лена молча кивнула, поднялась и отнесла свою чашку в раковину.

— Никита, — позвала она, не оборачиваясь.

— М-м?

— Возьми фонарь. Нормальный, тяжёлый, а не свои телефоны.

— Мам, да зачем...

— Никита, — повторила она с нажимом.

Из коридора она вернулась с массивным металлическим фонарём на толстых батарейках. Положила его на стол прямо перед сыном.

— И наберите мне, как обустроетесь на берегу.

— Наберём.

Она пристально посмотрела на него — всего секунду, не больше — и ушла к себе. Никита покрутил увесистый корпус в руке и молча спрятал на самое дно рюкзака.

На финальные сборы ушёл целый час. Антон в последний момент вспомнил про забытый спальник и умчался домой, а Яна методично сверяла вещи со списком, заранее вбитым в телефон. Полина справилась быстрее всех — закинула в полупустой рюкзак только ветровку и зубную щётку.

— Это все твои вещи? — любопытство смешалось с беспокойством при взгляде на её тощую сумку.

— Мне хватит.

— Ночью у воды окоченеешь.

— Не окоченею, — она уверенно затянула лямки. — Июнь на дворе.

Из города выехали в половине двенадцатого. Педали крутить не пришлось — до Миасово было больше двадцати километров по трассе. Антон умудрился подпрячь своего старшего приятеля Артёма на серебристой «четырнадцатой».

На заднее сиденье и в багажник кое-как втиснулись вчетвером, а меня как гостя усадили вперёд. За рулём сидел тот самый нескладный Тёма — тощий, сутулившийся даже сидя, будто кабина была ему мала. Восемнадцать лет, а держался за руль так, словно от этого зависела вся его репутация. Из хрипящих динамиков качал пацанский рэп, и Тёма старательно, чуть невпопад мотал головой в такт, то и дело трогая языком брекеты.

— Ну что, челябинец, как тебе прокачка? — крикнул он, перекрикивая басы. — Наклейку сзади видел? Сам клеил. Батя, конечно, не в восторге, но красиво же.

Антон сзади только понимающе хмыкнул, подыгрывая его напускной уверенности, а Никита демонстративно отвернулся к окну. Скоро ровный асфальт сменился ухабистой грунтовкой, которая вскоре и вовсе превратилась в разбитую глубокую колею. Машину ощутимо трясло, пластиковая панель дребезжала.

Полина всё это время неотрывно смотрела в боковое стекло, за которым бесконечной серо-зелёной стеной мелькали сосны.

— Ты реально кучу раз тут бывала? — вопрос вырвался сам собой, стоило повернуться к ней на пассажирском сиденье.

— Да, — не оборачиваясь, ответила она. — На автобусе до Карасей, до нашей деревни. А оттуда уже пешком через лес. Это совсем недалеко от нашего дома.

— И сколько топать?

— Минут сорок примерно.

— Сорок минут? — Антон сзади аж присвистнул, подавшись вперёд между сиденьями. — Одна? По лесу в сумерках? Ну ты маньяк, Полина. Там же кабаны пешком ходят.

— И волки, — глухо добавил Никита, даже не поворачивая головы. — Мужики сказывали, зимой стаю у лесопилки видели.

— Зимой, — спокойно парировала Полина, наконец оборачиваясь. — Сейчас июнь. Волкам есть чем заняться.

— Вообще-то, ходить одной по неосвещённому лесу в приграничной зоне заповедника — это как минимум безответственно, — подала голос Яна из своего угла. — Мало ли на кого там можно наткнуться.

В голове от этой дискуссии сразу включились челябинские масштабы. Сорок минут в одиночку через глухую уральскую чащу. В городских мыслях это прочно ассоциировалось с жуткими сюжетами из «Криминальной России».

— И тебе вообще не стрёмно? — удивление сдержать не удалось.

Полина посмотрела прямо на меня как на дурака, но без всякой злобы:

— Нет. Там абсолютно не страшно. Я знаю там каждое дерево. Каждый поворот и каждую кочку. Когда досконально знаешь место, страх пропадает.

— Чётко сказано! — авторитетно заявил с водительского места Артём, решительно переключая передачу. — Чисто пацанский расклад. Знание — сила, ёптыть.

Наконец машина с диким хрустом замерла у самой кромки берега. Музыка смолкла. Мы вывалились из душного, пропахшего бензином и дешёвыми чипсами салона на свежий воздух.

Миасово разительно отличалось от огромного Тургояка. Оно было заметно меньше, зажато со всех сторон плотным лесом и казалось пугающе тёмным. Вокруг стояла мёртвая тишина. Ни единого всплеска, ни шуршания птиц — лишь слабая, ленивая рябь у берега едва заметно нарушала это безмолвие.

Антон по-хозяйски огляделся по сторонам:

— Нормально. Глухомань то что надо.

— Слишком тихо, — поёжилась Яна.

— Наоборот, отлично, что никого нет, — отрезал Никита.

Полина уже уверенно зашагала вдоль побережья. Она не стала ждать, пока компания разберёт шмотки, а просто двинулась вперёд, точно зная свой маршрут в обход официального кордона.

— Погнали за ней, — скомандовал Антон, закидывая рюкзак на плечо.

Мы цепочкой потянулись следом, продираясь сквозь прибрежные заросли кустарника по едва различимой, заросшей тропе. Метров через двести Полина наконец остановилась.

Перед нами открылась небольшая, скрытая за деревьями поляна у самой воды. Сосны окружали её ровным кольцом, оставляя пятачок открытого неба над головой. Посредине чернело старое, обложенное крупными булыжниками кострище.

— Мы на месте? — уточнил Антон, сбрасывая тяжёлую ношу.

— Да, сюда, — кивнула Полина.

— Сама это кострище соорудила?

— Нет, оно тут давно, от браконьеров осталось, — она аккуратно поставила свой полупустой рюкзак на траву. — Я просто знаю, что эта поляна здесь есть. Егеря сюда редко заглядывают.

— Но костёр всё равно палево, — глухо буркнул Никита, осматривая скрытый пятачок. — Если дым увидят с вышки, оштрафуют по полной. Придётся жечь аккуратно.

Началась расстановка лагеря. Антон ожидаемо запутался в кольях, и Яна молча отобрала у него детали, чтобы собрать всё как надо. Никита ставил свою палатку вообще без инструкции — сразу видно, походного опыта у него хватало.

Полина в сборах не участвовала. Она просто сидела на поваленном бревне у кострища и гипнотизировала воду. Подошёл и примостился рядом.

— Ты всегда именно на эту поляну сбегаешь? — сорвался негромкий вопрос.

— Иногда, — тихо ответила она. — Когда нужно просто побыть.

— Побыть — это от чего-то или для чего-то?

Полина задумалась на секунду.

— От, наверное, — произнесла она. — И для. Одновременно.

Уточнять, от чего именно она бежит, желания не возникло, а сама она развивать тему не захотела.

За спиной Антон продолжал что-то увлечённо доказывать Яне, та отвечала сухо и коротко. Никита уже вовсю собирал сушняк вокруг поляны. Солнце стремительно тонуло за горизонтом. Водная гладь потемнела, наливаясь у берегов густой, почти угольной чернотой.

— Красиво здесь, — признал вслух.

— Да, — Полина ответила просто, без лишних восторгов.

Никита разжёг костёр — умело, с первой же спички, и сразу плюхнулся на брёвна рядом. Вскоре Антон с Яной добили свой квест с тентами, и на поляне наконец воцарился долгожданный покой.

Стемнело мгновенно. Небо над Миасово очистилось, и в какой-то миг над нашими головами разом рассыпались миллиарды ярких звёзд.

— Вот про это я и говорил, — нарушил молчание Антон.

— Про что? — последовал вопрос.

— Вот это и есть — не скучно.

Яна задрала голову вверх и коротко кивнула. Для её строгого характера это было равносильно высшей похвале. Никита подбросил в пламя толстый сук, и сноп золотистых искр с треском взмыл к сосновым кронам.

Полина неотрывно наблюдала за озером. А потом резко повернулась — впервые за вечер сделав это сама, без всякого повода.

— Ты сейчас нажмёшь на запись? — спросила она.

— Нет. Я спрятал аппарат в сумку.

— Зря. Доставай, можешь снимать. Тут сейчас... по-другому всё. Совсем не так, как днём.

Руки послушно выудили камеру. Объектив навёлся на бушующий костёр, на воду, поймал отражение звёзд в небе. А потом фокус плавно перевёлся на неё. Полина не отвернулась и не спряталась за волосы.

Мы сидели так долго. Жар от костра приятно согревал, Никита бдительно следил за углями и вовремя подкидывал дрова. Тьма вокруг с каждым часом становилась всё плотнее и вязче: глухой бор подступал с трёх сторон, а с четвёртой дышало прохладой чёрное озеро. Тяжёлый металлический фонарь лежал под рукой у Никиты, но зажигать его никто не хотел — всем вполне хватало бледного колеблющегося света, исходящего от догорающих поленьев.

Первым тишину нарушил Антон.

— Слышали историю про дом на Карла Маркса?

— Не-а, — отозвался из своего угла у костра.

— Стоит там один заброс. Старый, ещё советских времён. Говорят, в восьмидесятых там жила обычная семья: муж, жена и двое детей, — Антон намеренно говорил медленно, выдерживая театральные паузы. — И вот однажды ночью они все пропали. Будто испарились. Ужин на столе остался, вещи на вешалках, входная дверь настежь. До сих пор ни единого следа. Дом так и пустует, местные туда ни ногой.

— Потому что он аварийный и вот-вот развалится, — приземлила его Яна.

— Или потому что до смерти боятся.

— Или потому что делать там абсолютно нечего.

— Яна, ну хорош.

— Что «хорош», Антон? Это же классическая городская легенда. Подобную чушь сочиняют про любую заброшку.

— Мне это сосед рассказывал, между прочим. Он сам тот дом караулил.

— И что же он там высмотрел?

— Да просто стены, — Антон пожал плечами. — Но клялся, что в окнах иногда мерцает свет. Глухой ночью.

— Это обычные бомжи.

— Яна!

— Бомжи, Антон, — спокойно и веско повторила она. — Самые обычные бродяги со свечкой.

Никита усмехнулся и подбросил в пламя сухую ветку.

— Твоя очередь, — он перевёл взгляд на Яну.

— У меня нет страшных историй.

— Все так поначалу говорят, — хмыкнул Антон. — А потом как выдадут.

— У меня правда ничего такого нет, — она плотнее подтянула колени к груди. — Отец дома подобные байки не травит. Твердит, что все эти ужастики — сказки для впечатлительных.

— Умный мужик, — признал Антон.

— Да. Умный.

— А сам он на службе сталкивался с чем-нибудь... из ряда вон? — негромко спросил Никита. — Ну, по линии полиции.

Яна выдержала долгую, тяжёлую паузу.

— Не распространяется, — тихо ответила она. — Про работу дома — ни слова. Но... — она на секунду запнулась. — Иногда он возвращается со смены, заходит на кухню и часами сидит там один в полной темноте. Даже свет не включает.

На поляне мгновенно воцарилось мёртвое безмолвие. Слышно было только, как трещит костёр.

— Вот это и есть по-настоящему страшная история, — едва слышно прошептал Антон.

— Это не история, — отрезала Яна, уставившись в землю.

Огонь уютно потрескивал, пожирая сушняк. Где-то в глубине заповедного бора надрывно крикнула ночная птица — один раз, затем второй, и испуганно смолкла.

— Мой черёд, — нарушил оцепенение Никита.

— Валяй, — кивнул Антон.

Никита перевёл взгляд на тёмную озёрную гладь и помолчал, собираясь с мыслями.

— Отец рассказывал, — начал он глухо. — Давно, я ещё мелким был. В Снежинске один мужик наткнулся ночью на странное свечение в лесу. Не фонарь, не фары машины — просто мертвенный голубоватый свет, висевший между соснами. Ну и пошёл посмотреть, дурак. Нашли его только через три дня, глубоко в чаще. Живого. Но он начисто лишился памяти. Вообще ничего не соображал: ни как ушёл со смены, ни где шатался трое суток, ни что там увидел.

— Обычная ретроградная амнезия на почве стресса, — заключила Яна.

— Может, и амнезия, — Никита неопределенно пожал плечами. — Но отец обмолвился, что в закрытых атомных городах такое периодически случалось. Люди натыкались на что-то в лесных секторах, а потом возвращались без памяти.

— А сам твой отец... видел это «что-то»? — подался вперёд от любопытства.

Никита пристально посмотрел на меня:

— Откуда мне знать. Он про секретку помалкивал.

На поляне снова повисло тягучее молчание. Взгляд невольно переместился на Полину. Она на протяжении всех этих разговоров сидела недвижимым силуэтом, уставившись на воду. Слушала она компанию или полностью провалилась в себя — понять было невозможно.

— Полин, — мягко подтолкнул её Антон. — Твой черёд.

Она ответила далеко не сразу, словно неохотно выныривая из мыслей:

— Я не умею рассказывать ужастики.

— Да ладно тебе, все умеют.

— Я правда не знаю ни одной байки, — Полина наконец повернулась к костру, и блики пламени отразились в её глазах. — Я знаю места. Не истории.

— В смысле — места? — прищурился Антон.

— Где что-то есть, — она плавно кивнула в сторону чёрной воды. — Вот здесь, например. На Миасово всегда что-то присутствует. Я не могу объяснить, что это. Просто физически его чувствую.

— С каких пор? — тихо, с каким-то особым нажимом спросил Никита.

Полина на секунду замялась:

— Давно. Но после февраля стало в сто раз сильнее.

Поленья в кострище сухо затрещали, выбрасывая облако искр.

— После метеорита? — догадка сама собой сорвалась вслух.

— Да, — Полина снова отвернулась к озеру. — Как будто в ту ночь здесь что-то открылось. Или пришло откуда-то снаружи. Не знаю, как правильно сказать, чтобы вы не посчитали меня сумасшедшей.

Никита смотрел на неё долго, напряжённо и на редкость серьёзно.

— Я тоже его чувствую, — едва слышно обронил он. — Именно здесь.

— Я — нет, — призналась Яна. Она сделала паузу и добавила, глядя Полине в глаза: — Но я верю, что вы двое не выдумываете.

Для её закрытого характера это было колоссальным откровением. Антон удивлённо зыркнул на неё, явно не ожидая от отличницы такой сентиментальности.

— Спасибо, — искренне шепнула Полина.

Яна лишь едва заметно кивнула в ответ.

Антон шумно, демонстративно зевнул во весь рот, нарушая таинственную атмосферу:

— Так, банда, хорош ловить мандраж. Объявляю отбой.

Расходились неохотно. Яна скрылась в своём тенте первой, следом за ней уполз Антон. Никита посидел на бревне ещё минуту, а затем тоже поднялся, отряхивая шорты.

— Полина, — негромко позвал он, задерживаясь у входа. — Не сиди тут долго, ладно?

— Не буду.

Он ушёл. На поляне остались только Полина и мой притихший силуэт. Костёр окончательно догорел, и лишь подёрнутые пеплом угли едва заметно тлели багровым светом.

— Иди спи, Егор, — тихо посоветовала она.

— А ты?

— Я ещё побуду немного.

Взгляд задержался на её лице: она по-прежнему гипнотизировала гладь Миасово, словно пыталась рассмотреть на глубине ускользающий ответ.

— Здесь абсолютно не страшно, — напомнила она напоследок. — Я же говорила.

— Говорила.

Хотел уж было подняться и зашагать к своей палатке, но напоследок обернулся. Хрупкий силуэт Полины застыл у умирающих углей на фоне бескрайней водной черноты. Чуть в стороне от бревна, у самой кромки примятой осоки, в багровых отсветах затухающего костра что-то блеснуло. Внимание привлёк валявшийся в грязи обрывок прозрачной пластиковой ленты со штрихкодом и какими-то мелкими английскими буквами — похожие наклейки обычно лепят на коробки с новой бытовой техникой и электроникой. Наверное, туристы бросили. Странно только, что лента была совершенно чистой, не успевшей пожелтеть от сырости или забиться илом, словно её сорвали здесь буквально вчера.

Подходить и проверять желания не возникло. Забравшись внутрь палатки, оставалось только растянуться на спальнике. Вокруг стояло глухое безмолвие, и лишь мерное, тяжёлое дыхание уже спавших Антона и Никиты хоть как-то разбавляло эту вязкую темноту. Сон не шёл. Взгляд уставился в нейлоновый потолок, прокручивая в голове слова Полины: «Как будто что-то открылось. Или пришло...»

Откуда-то снаружи, с той стороны, где догорал костёр, донёсся едва различимый звук — не сразу удалось понять, что это голос. Полина что-то говорила, почти беззвучно, на самой границе слышимого, будто боялась спугнуть тишину громче шёпота. Слов было не разобрать целиком — только редкие обрывки, всплывающие сквозь шелест сосен: «Господи...помилуй... сохрани... избави... не сегодня...» Ритм был какой-то не разговорный, размеренный, почти речитативный, с одинаковыми паузами между фразами — так читают то, что знают наизусть с самого детства, а не то, что придумывают на ходу.

Спросить, что это было, или хотя бы прислушаться внимательнее, уже не хватило сил. Веки слипались быстрее, чем получалось за что-то ухватиться мыслью.

А затем незаметно для себя сознание провалилось в тяжёлое беспамятство.

Костёр окончательно погас. Полина осталась сидеть в полном одиночестве на самом краю берега, неотрывно вглядываясь в водную бездну. На противоположной, заповедной стороне озера царил кромешный мрак.

Пока ещё мрак.

Пробуждение вышло резким из-за странного звука. Поначалу даже не сообразил от какого, просто внутри палатки резко изменилось давление, а воздух словно стал более плотным и тяжёлым. А секундой позже донёсся гул. Налетел ветер — сначала тихий, свистящий, но он стремительно набирал силу и вдруг бахнул в тент так яростно, будто кто-то настежь распахнул дверь в другое, враждебное измерение.

Ткань над головой бешено затрепетала.

— Что за хрень? — спросонья промямлил Антон.

— Шторм, — коротко бросил Никита.

— Да вижу, что не штиль.

И тут хлынул ливень. Он обрушился без предупреждения, плотной стеной, словно сверху разом опрокинули гигантскую бочку с водой. Палатка натужно загудела под этим весом. Влага почти мгновенно начала сочиться сквозь швы, заливая спальники.

— Подъём! — скомандовал Никита.

Вскочил на ноги одновременно с парнями, в кромешной тьме, панически натыкаясь друг на друга локтями и головами. Никита лихорадочно щёлкнул своим массивным фонарём. Конструкция ходила ходуном, натянутые растяжки звенели, а пластиковые колышки едва удерживали дно в размокшем грунте.

— Держите дуги! — заорал Антон.

Мёртвая хватка намертво зафиксировала каркас изнутри: левый край оказался под моим нажимом, Антон навалился на правый, а Никита удерживал стойку у самого входа. Стихия яростно давила снаружи, нейлоновые стены прогибались внутрь, и вся палатка тяжело дышала под порывами, как испуганное живое существо.

Сквозь завывание бури донеслись приглушённые голоса девчонок из соседнего тента. Яна что-то истошно кричала, Полина ей отвечала. Слов было не разобрать — долетали только их испуганные интонации.

— Эй! Вы целы?! — изо всех сил крикнул Антон.

— Целы! — отозвалась Яна сквозь шквал. — Но нас топит!

— Нас тоже! Держать стены!

Ветер выл не замолкая. Бешеный стук капель по ткани сливался в один сплошной, оглушительный рокот, заглушающий любые звуки. Вода пробивалась отовсюду: хлестала снизу, просачивалась сверху. Снаряжение и одежда промокли насквозь за считаные минуты. От ледяной сырости и дикого напряжения мышцы на руках начало сводить тянущей судорогой.

Этот напор пришлось держать вечность.

А затем шторм так же внезапно пошёл на спад — удушающая волна давления ухнула вниз, ветер начал неохотно отступать вглубь леса. Гул дождя поутих, сходя на нет. Вокруг воцарилась зловещая тишина. После безумного грохота стихии это внезапное безмолвие буквально давило на барабанные перепонки, нарушаемое лишь редкими, тяжёлыми каплями, которые со стуком срывались с сосновых лап на наш помятый тент.

— Всё закончилось? — хрипло спросил Антон.

— Кажется, да, — выдохнул Никита.

Сведенные мышцы наконец удалось расслабить, после чего последовало обессиленное падение прямо на мокрое дно палатки — стоять на ногах не было никаких сил.

— Яна! Полина! — крикнул Никита в сторону соседней палатки.

— Мы здесь, — отозвалась Яна. Её голос звучал на удивление спокойно, но заметно тише обычного.

— У вас всё в порядке?

— В порядке. Только плаваем вовсю.

Антон бессмысленно теранул лицо рукавом куртки, но ткань была мокрой насквозь, и это нифига не помогло. Никита повёл лучом своего массивного фонаря по нашему жилищу. Дно палатки зловеще поблёскивало, все вещи и рюкзаки плавали в лужах.

— Весело, — резюмировал Антон.

— Не то слово, — буркнул Никита.

И в этот момент вспыхнул свет.

Вспыхнул мгновенно, без предупреждения. Нас словно разом накрыло лучом колоссального армейского прожектора. Нейлоновый купол палатки озарился яростным мертвенно-белым сиянием — ткань светилась вся целиком, каждая ниточка излучала этот ровный, холодный, лишённый теней поток. У него не было конкретного источника, это люминесцентное марево шло отовсюду.

Секунды три в лагере никто не смел издать ни звука.

— Что за чертовщина... — панически прошептал Антон.

— Без понятия.

— Может, тачка какая-то подъехала?

— Какая, к чёрту, тачка, Антон? Мы посреди глухой тайги, идиот.

Никита, перебарывая оцепенение, уже потянулся к замку спасительной молнии у входа:

— Надо проверить девчонок.

— Стой.

Голос Полины донёсся из соседней палатки, сквозь мокрую нейлоновую перегородку. Он прозвучал так чётко и близко, будто она стояла в одном сантиметре от нашего укрытия.

— Полин, я сейчас к вам загляну...

— Стой, — повторила она. Тихо. Но с такой леденящей, неестественной интонацией, что Никита замер как вкопанный. Его пальцы, сжимавшие собачку молнии, даже не шевельнулись.

— Почему? — глухо спросил он в пустоту.

Ответ из соседней палатки не пришёл.

— Полина, чёрт возьми, что там происходит? — не выдержал Антон.

— Не смейте выходить, — её голос сорвался на шёпот.

— Да почему?!

— Не выходите! — она вдруг закричала дурниной на всю поляну, на весь глухой лес и мёртвое озеро. — Никто! Слышите?! Сидите внутри! Не выходить!

Антон испуганно отпрянул вглубь купола. Судорожно сжался следом. Никита медленно, словно обжёгшись, убрал пальцы от замка.

— Яна, сиди там и не вздумай открывать! — истошно добавила Полина.

И всё разом смолкло.

Аномальный белый свет по-прежнему беспощадно резал снаружи, прошивая нейлон палатки насквозь и заливая нас этим холодным неоновым маревом. Никита неотрывно гипнотизировал светящийся полог, затем переводил взгляд на молнию, а потом снова на свет.

— Полина, — позвал он тихо, с трудом сглатывая слюну. — Объясни, почему нам нельзя наружу.

— Просто не выходи, Никит, — умоляюще отозвалась она. — Пожалуйста.

Антон косился на меня, а мой взгляд во все глаза косился на него. Никита застыл в глухом, неподвижном оцепенении.

Время словно заклинило. Минута пролетела или целых десять — разобрать было невозможно. Люминесцентное сияние не двигалось, не дрожало и не тускнело, оно просто статично стояло стеной. И вдруг всё неожиданно погасло.

Точно так же, как и появилось: в один миг мир вокруг схлопнулся, и нас накрыла привычная, сырая ночная темнота. Без всяких прожекторов.

Долгое время в лагере никто не решался нарушить безмолвие. Первым шумно, судорожно выдохнул Антон:

— Что это сейчас было?..

Никита не счёл нужным отвечать. Он продолжал сверлить взглядом молнию, которую так и не рискнул расстегнуть.

— Полина! — крикнул Антон громче, теряя терпение. — Что это за хрень была?!

В ответ из соседнего тента потянулась тяжёлая пауза. Наконец донеслось:

— Не знаю.

— Ты орала как резаная, чтобы мы сидели внутри. Значит, точно что-то знаешь!

— Я понятия не имею, что это такое, — глухо выдохнула она. — Но я чётко знала, что выходить на этот свет нельзя.

— Да откуда ты могла знать?!

Полина промолчала.

Никита обессиленно повалился прямо на мокрый спальник, не снимая отсыревшей шмотки. Закрыл глаза.

— Ладно. Спим. Утром со всем этим разберёмся.

Антон послушно лёг следом. Спину тут же налило тяжестью. Оставалось только вытянуться на мокром спальнике.

Впотьмах не под силу было ничего, кроме как лежать и прислушиваться к каждому шороху. Снаружи стояло мёртвое, гробовое безмолвие — затихли даже редкие капли. И прямо перед тем, как окончательно отключиться, пришло сокрушительное осознание одной вещи: в моей правой руке был намертво зажат пластиковый корпус камеры. Хватка не разжималась на протяжении всей этой чертовщины, хотя в памяти даже не зафиксировался момент, когда аппарат оказался выужен из сумки.

На маленьком торцевом индикаторе испуганно моргал красный огонёк. Запись была включена.

Утром мокрым оказалось абсолютно всё.

Спальники, одежда, рюкзаки — вещи насквозь пропитались влагой. Выбрался наружу первым. Прибрежная трава блестела от капель, а над потемневшей густой белой пеной струился плотный туман. Раннее июньское солнце только-только начинало пробиваться сквозь сосновые кроны. Вокруг стояла сонная прохлада, наполненная мирным щебетанием птиц и ленивым шуршанием воды у берега.

Антон вывалился следом. Хмуро посмотрел на сырой спальник, который тащил за собой, и брезгливо швырнул его обратно в палатку.

— Всё, — категорично отрезал он.

— Что «всё»? — от сидения на корточках затекли ноги, и вопрос вышел смазанным.

— Я больше в походы ни ногой. До конца жизни.

— Ты заявляешь это каждый раз, — Яна уже стояла у своего тента. Собранная, аккуратная, с убранными в хвост волосами — казалось, жуткая ночь на подтопленном полу вообще никак на ней не сказалась.

— И каждый раз я говорю это на полном серьёзе, — буркнул брат.

— Ты то же самое говорил прошлым летом.

— Тогда тоже был тропический ливень?

— Нет, но тебя укусила оса.

— Всё равно. Контекст одинаково паршивый.

Никита вышел из палатки молча. Первым делом он замер и пристально уставился на тот участок побережья, откуда ночью исходил невозможный белый свет. Там не обнаружилось ровным счётом ничего странного. Просто пустой берег, изломанная штормом прибрежная осока да примятая дикая трава.

Полина появилась последней. Она застыла у самого входа и тоже устремила взгляд на поросший кустарником мыс. Долго, неотрывно. На секунду даже показалось, что она перестала дышать.

— Жрать охота, — Антон лениво почесал живот, оглядывая лагерь. — Яна, у нас из еды вообще хоть что-то уцелело?

— Ничего сухого, — ровным голосом ответила та. — Всё промокло насквозь.

— Идеальней некуда, — Антон попробовал примоститься на бревно, но оно было сырым, так что он сразу поморщился. — Предлагаю сворачиваться и валить завтракать в город. Прямо сейчас наберу Артёму, пусть подгребает на своей четырке.

Никита молча кивнул и выудил мобильник. Проверив сеть, он спрятал его обратно, а затем не спеша побрёл вдоль кромки воды, чтобы размять затёкшие за ночь ноги, как вдруг замер метрах в тридцати от наших палаток, неотрывно разглядывая прибрежные заросли осоки. Почти сразу же донёсся его голос:

— Эй, народ, притормозите. — Он махнул рукой, подзывая нас ближе. — Быстрее сюда, — скомандовал он, уже не оборачиваясь.

Мы цепочкой бросились следом.

В густой сырой траве лежал человек.

Он уткнулся лицом в грязь, одна рука была неестественно подогнута под грудь, вторая — безвольно вытянута в сторону. Мокрая, порванная штормовка, дорогие джинсы и явно импортные трекинговые кроссовки. Рядом в грязи валялся плотный плечевой кофр, из расстёгнутого кармана которого торчал какой-то сложный цифровой прибор.

Антон первым опустился на корточки:

— Он дышит вообще?

— Без понятия.

Брат осторожно потряс незнакомца за плечо:

— Эй! Паря, ты как? Слышишь меня?

В ответ — тишина.

— Переверните его, — глухо приказала Яна.

Никита и Антон аккуратно перекатили парня на спину. Лицо у него было совсем молодое, лет двадцати с небольшим, пухлое и покрытое свежими багровыми ссадинами от веток. Очки отлетели на полметра в сторону и сиротели в грязи, одно круглое стекло покрывала густая сетка трещин.

— Дышит, — Никита приложил пальцы к шее незнакомца. — Грудная клетка ходит. Пульс частый, но ровный.

— Слава богу, — выдохнула Яна.

— Так, народ, вызывайте скорую! Быстрее, с мобилы кто-нибудь! — панически крикнул Антон, оглядываясь на девчонок.

— Стой, — жёстко осадил его Никита. — Какая скорая в закрытую заповедную зону, идиот? Егеря первыми приедут и нас тут зароют за нелегальный лагерь.

В этот момент европеец распахнул глаза. Он принялся бешено, испуганно моргать, дико оглядываясь по сторонам, как человек, начисто потерявший пространственную ориентацию. Увидев наши лица, он судорожно глотнул ртутный озёрный воздух и открыл было рот.

— Where… — хрипло выдавил он. А затем перешёл на беглый французский, выплёскивая цепочку быстрых, абсолютно непонятных слов. Наконец он снова сорвался на английский: — Where is my team?!

— Егор, чё этот француз там лопочет? — Антон за рукав дёрнул меня.

— «Тим»... команду свою ищет, кажется, — с трудом выцепив знакомое слово из потока речи, отозвался я. — Группу вроде.

— Какая ещё группа?

Иностранец попытался приподняться. Никита аккуратно подхватил его под спину, помогая сесть в грязи. Парень застыл и уставился ровно в ту же точку на дальнем берегу, которую только что гипнотизировала Полина.

— They went into the water, — едва слышно прошептал он, и его затрясло. — All of them. They just… dead.

— Вотер... — уловил я одно из немногих по-настоящему знакомых слов из школьной программы. — Вода, кажется. Он говорит, они... в воде, — на последнем слове запнулся, не уверенный, что расслышал и понял правильно, но по тому, как исказилось лицо бельгийца, сомнений уже не оставалось. — Мертвы, наверное.

— Кто ушёл-то?! — Антон окончательно побледнел.

— Экспедиция его научная, наверное, — угрюмо отозвался Никита, чей взгляд косился на сломанные очки иностранца и эмблему на его куртке. Сам он тоже напряжённо всматривался в тёмную озёрную гладь.

— Something took them, — чужеземец мёртвой хваткой вцепился в рукав Никиты. — I couldn't stop it. I tried but my fingers… I couldn't…

Разобрать его сбивчивую речь уже не получалось, но отчаянный жест говорил сам за себя. Он осёкся, захлебнувшись воздухом, и снова провалился в немой, остекленевший ступор, уставившись на воду. Полина на краю поляны замерла натянутой струной, зеркально повторяя его позу.

Никита на секунду зажмурился, сбрасывая оцепенение, а затем резко открыл глаза. На его лице проступила глухая, леденящая душу сосредоточенность.

— Никакой скорой, — жёстко отрезал он, глядя на Антона. — Яна, звони отцу. Прямо сейчас.

Яна уже набирала номер, отступив на пару шагов к соснам. Разговор вышел коротким: она ровным голосом доложила, что на Миасово нашли истощённого, не говорящего по-русски иностранца, что скорую вызвать нельзя — территория закрытая, и что нужна его помощь. Судя по тому, как быстро она закончила разговор, майор не стал тратить время на расспросы.

— Едет сам, — сказала она, убирая телефон. — Сказал ждать здесь и больше никому не звонить.

Внимание по-прежнему намертво приковывал иностранец, но его собственный взгляд был упрямо направлен в заповедную сторону. Как будто на противоположном берегу велось судорожное предрассветное сканирование. Или поиск кого-то конкретного.

Руки непроизвольно вскинули камеру, переводя объектив на водную гладь. Там, на заповедной стороне, колыхался только туман. Белый, плотный, утренний — под бледным сиянием рассвета он медленно растворялся рваными грязными лентами над макушками сосен.

Театр теней | Егор | 5 июня

Дядя Сергей приехал быстрее, чем можно было представить — судя по всему, гнал всю дорогу. Забрызганный грязью служебный уазик с хрустом замер у той же кромки берега. Майор вышел один, без напарника.

К моему удивлению, он оказался невысоким. Почему-то всегда казалось, что отцы-полицейские обязаны обладать монументальным ростом. Он быстрым шагом подошёл к Даниелю и опустился рядом на корточки, ощупывая его взглядом — ссадины, треснувшие очки, задранную штормовку.

— Документы у него есть? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Даниель, кажется, понял жест раньше слов: сам похлопал себя по карманам штормовки и вытащил разбухшую от воды синюю книжицу. Майор раскрыл её, медленно вглядываясь в размытые страницы.

— Daniel Leclair, — произнёс он по слогам, с тяжёлым акцентом, сверяя фотографию с лицом бельгийца. — Belgium. Бельгиец, значит.

Он коротко бросил Даниелю несколько слов по-английски — простых, с трудом, явно подбирая их на ходу, — и тот, вздрогнув, что-то односложно ответил. Больше отец Яны ничего спрашивать не стал.

— Все загружайтесь, — скомандовал он, поднимаясь и кивая на уазик. — Даниель — вперёд, остальные — назад. Живо

Никита с Антоном помогли поднять Даниеля на ноги и довели до машины. Мы всей гурьбой втиснулись на жёсткие лавки в кузове, зажатые между мокрыми рюкзаками. Майор пристегнул Даниеля на переднем сиденье, захлопнул дверь и сел за руль сам.

Дорога назад прошла в гробовом молчании. Уазик трясло на колдобинах так, что зубы стучали.

— С ним норм все будет? — спросил Антон, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Дышит же, — пожал плечами Никита.

— Я не про живой-не живой. Он там реально сказал, что его люди мертвы? Или мне показалось?

— Егор вроде переводил.

Все посмотрели на меня

— Ну... — замялся я. — Он про воду говорил. И что-то похожее на "dead" вроде проскочило. Но он там чуть не рыдал, да ещё на французский сбивался — я половину слов вообще не разобрал.

— Мог просто бредить, — тут же вставила Яна, ни на кого не глядя. — У человека переохлаждение, шок. В таком состоянии люди всякое несут.

— Ты вообще была рядом, когда он это говорил? — хмыкнул Никита.

— Не обязательно быть рядом, чтобы знать, как работает организм после травмы, — отрезала она. — Это элементарная физиология.

Никто спорить не стал — не то время и не то место.

Сквозь заднее окошко было видно, как вековой бор нехотя уступает место дачным заборам, потом частному сектору, а затем — серым панельным пятиэтажкам. Просыпающийся город казался абсолютно пустым. Вдоль обочин тянулись редкие утренние прохожие, спешащие на работу.

Городской отдел полиции оказался небольшим: типовое двухэтажное здание, обшарпанное крыльцо с железными перилами и выцветший флаг над козырьком. Майор припарковал уазик прямо у входа. Он вывел Даниеля из машины и, не сказав нам ни слова, увёл его внутрь через отдельный вход. Дверь захлопнулась.

— И чего теперь? — растерянно спросил Антон, оглядывая пустое крыльцо.

— Ждём, наверное, — Яна опустилась на нижнюю ступеньку. — Раз он не сказал заходить — значит, снаружи.

Понуро расселись на ступеньках. Антон по-хозяйски развалился на верхней, моё место оказалось на средней, а Никита замер у железных перил, засунув руки в карманы спортивных штанов. Яна садиться не стала — так и стояла у входа, разглядывая закрытую дверь. Полина отошла дальше всех: встала у забора и уставилась на пустую улицу.

Минуты три на крыльце царило тяжёлое молчание.

— Это точно связано, — не выдержал Антон

— Что именно связано? — Яна резко обернулась к нему от двери.

— То, что творилось ночью на поляне, и этот помятый бельгиец, — брат кивнул на ОВД. — Одно время, одно озеро. Нас накрыло одновременно.

— Обычное совпадение, — упрямо выставила защиту Яна.

— Яна, ну какое, к чёрту, совпадение?

— Обыкновенное. Была сильная летняя гроза. Аномальные вспышки в тумане часто списывают на шаровые молнии.

— Это была не молния, — жёстко перебил её Никита.

— И откуда у тебя такая уверенность?

— Потому что молния лупит секунду и гаснет. А то адское сияние стояло стеной минут десять, не меньше. Причём без единого звука.

— Значит, не молния, а что-то из области нашей физики, чего мы просто пока не знаем, — Яна упрямо не сдавала позицию. — Мало ли какие вещи бывают со статическим электричеством после грозы. У нас в кабинете физики висел плакат про шаровую молнию, которая жила в комнате три минуты. Это задокументированный случай.

— К тому же он твердил про воду, — добавил я, стараясь говорить спокойнее. — Что они все ушли туда. Какая гроза заставит целую экспедицию посреди ночи разом шагнуть в озеро?

— У парня мог развиться сильнейший психоз на почве стресса, — Яна упрямо цеплялась за рацио. — В шоковом состоянии свидетели и не такой бред выдают. Это в любом учебнике написано.

— Допустим, — согласился Никита. — Но ты сама прекрасно слышала, как Полина орала из своей палатки. Она требовала, чтобы мы сидели внутри и не смели открывать тенты.

Мы все одновременно повернули головы в сторону забора. Полина стояла спиной к нам, бездумно разглядывая пустую утреннюю улицу. Слушала она наши дебаты или полностью ушла в музыку — оставалось загадкой.

— Полина! — громко окликнул её Антон.

Она медленно вытащила наушник и повернулась:

— Что?

— Ты ночью кричала, чтобы никто не выходил наружу на этот свет. Ты чётко знала, что этого делать нельзя. Как ты догадалась?

Полина выдержала долгую, зловещую паузу.

— Не знала я ничего, — она покачала головой.

— Но ты же кричала…

— Я не знала, — твёрдо повторила она. — Просто почувствовала. В ту секунду, когда зажёгся этот свет, вокруг стало неестественно тихо. То безмолвие было другим. Мёртвым. Как будто весь мир разом заклинило. Птицы смолкли. Лес замер.

— Это называется испугом, — не сдавалась Яна. — Все мы тогда оцепенели. Это нормальная реакция на громкую внезапную вспышку.

— Ты сама прекрасно всё почувствовала, Яна, — Полина в упор посмотрела на отличницу. — Я видела, как ты оцепенела.

Яна открыла было рот, собираясь возразить, но так и не смогла сказать ни слова.

— Я... я просто сидела, ничего подобного, — наконец выдавила она.

— Ты не двигалась и даже не дышала. Минут пять.

— От испуга человек может замереть на сколько угодно, — упрямо сказала Яна, но голос у неё дрогнул, и это было слышно всем. — Это называется ступор. Обычная защитная реакция.

Дочь майора опустила глаза и замолчала, но не сдалась — просто перестала спорить вслух.

Никита неотрывно хмурился в ту сторону, где за жилыми кварталами раскинулось Миассово. Отсюда, с крыльца ОВД, разглядеть его было невозможно, но он упрямо гипнотизировал горизонт.

— Это ведь далеко не первый раз, — глухо обронил он.

— В смысле? — обернулся Антон.

— Вспышки над озером. Наша соседка божилась, что видела этот прожектор уже несколько раз. Строго после февраля. Я тогда решил, что у бабки просто крыша едет от старости.

— Мало ли что старушке спросонья привидится, — тут же вставила Яна. — У нас в подъезде тоже одна такая есть, всё про инопланетян на балконе рассказывает.

— А теперь? — вырвался у меня негромкий вопрос.

— Теперь я так не думаю, — коротко сказал Никита, глядя на Яну, а не на меня.

Антон с силой потёр лицо ладонями, а затем уставился на тяжёлую деревянную дверь отделения.

— И что нам теперь делать? — спросил он в пустоту.

На крыльце никто не отозвался.

— Твой отец разберётся? — перевёл взгляд на Яну.

— Папа разберётся, — отчеканила она, но в её голосе уже не было прежней стальной уверенности. Он прозвучал непривычно тихо.

— И он реально поверит в бред бельгийца? — Никита упрямо гнул своё. — В то, что взрослые учёные послушно зашагали на глубину и утопились?

— Без понятия, — Яна выдержала тяжёлую паузу. — Отец опытный мент. Он умеет отличать.

— Отличать что от чего?

— Правду от… — она запнулась на полуслове.

— Ну? От чего? — допытывался Никита.

— От шокового бреда, — глухо закончила она. — От защитной реакции, которую мозг услужливо придумывает, когда не способен объяснить реальный кошмар.

— А что, если этот кошмар и есть чистая правда?

— Тогда моему отцу лучше знать, что с этим делать, чем нам, — резко ответила Яна. — Он двадцать лет проработал в органах. Не первый труп видел, не первое странное дело. Он разберётся.

На этот раз ответ прозвучал твёрже, но что-то в её лице всё равно дрогнуло — будто она убеждала не столько нас, сколько саму себя.

Полина, до этого молча слушавшая спор, наконец обернулась от забора.

— У него была группа, — тихо произнесла она. — И они все исчезли.

— Да, — тихо слетело со ступенек.

— Они в озере, — её слова прозвучали как жуткий, неоспоримый факт.

Никита пристально уставился на неё:

— Полина.

— Что?

— Ты ведь постоянно торчишь на Миассово по ночам. Одна. До того, как мы вообще решили туда приехать. Ты видела там за эти дни хоть что-нибудь странное?

Полина выдержала слишком долгую паузу.

— Нет, — наконец выдавила она.

— Уверена?

— На сто процентов.

Никита изучал её лицо ещё секунду, а затем угрюмо отвернулся. В этот момент тяжёлая деревянная дверь ОВД с грохотом распахнулась.

На крыльцо вышел вовсе не майор, а хмурый дежурный капитан. Он недовольно оглядел нашу помятую сырую компанию:

— Так, молодёжь. Кто конкретно обнаружил иностранца?

— Мы всей бандой нашли, — отозвался Антон.

— Значит, заходим по одному. Будем оформлять протоколы опроса.

Антон решительно поднялся и одёрнул куртку:

— Я первый пойду.

Он скрылся в коридоре, и створка снова захлопнулась. Никита опустился на нижнюю ступеньку крыльца, прислонившись спиной к железным перилам. Сидеть просто так и ждать было невыносимо, и руки сами полезли в сумку за камерой — хоть чем-то себя занять.

— Ты чего? — заметил Никита, приподняв бровь.

— Хочу глянуть, что вообще записалось ночью. Индикатор всю ночь моргал, вдруг что осталось.

Он тут же придвинулся ближе. Следом подтянулась и Яна — я заметил, что она подходит не столько из любопытства, сколько с видом человека, который хочет лично убедиться, что там нет ничего особенного.

Терпеть до дома не было никаких сил. Оглядевшись, пальцы откинули маленький дисплей и запустили последний видеофайл.

Экран выдал сплошную черноту, сквозь которую пробивался неистовый рокот ливня и испуганные голоса ребят. А затем кадр вспороло бешеное неоновое сияние. Электроника аппарата судорожно попыталась скрутить экспозицию, чтобы скомпенсировать засветку, и в этом мертвенно-белом мареве проступили чёткие силуэты сосновых ветвей и натянутый купол палатки. И больше ничего.

Только выжигающий матрицу пустой поток, который секундой позже бесследно схлопнулся обратно во тьму.

Яна, смотревшая через плечо, разочарованно и шумно выдохнула:

— Да тут же пусто. Ничего нет.

— Есть этот аномальный свет, — возразилось само собой, пока экран гас.

— Это могло быть что угодно, Егор. Вспышка на промзоне, фара грузовика...

— Посреди глухого заповедного леса? Ну-ну.

— Мало ли, — она упрямо не сдавалась. — Может, военные с полигона учения проводили. Или геологи со своей аппаратурой напортачили.

Камера послушно вернулась обратно в чехол. Полина к нашей паре даже не повернулась. Она проигнорировала запись с таким видом, словно ей изначально было до мельчайших подробностей известно, что именно зафиксировал мой объектив.

Антон вернулся на крыльцо минут через десять. Он молча опустился на верхнюю ступеньку и растерянно потёр затылок.

— Ну? Чего там? — Никита подался вперёд.

— Да всё подряд выпытывали: где откопали бельгийца, во сколько именно, в какой кондиции он был, — Антон выждал паузу. — И про сегодняшнюю ночь тоже выспрашивать начали.

— Про аномальный прожектор? — тихо удалось уточнить.

— Про всё. Был ли шторм, заметили ли мы в лесу что-нибудь странное, — он хмуро перевёл взгляд на меня. — Я сказал, что обычная гроза громыхнула, и всё.

— Про белый свет промолчал?

— Ну да.

— Почему?

Брат неопределённо пожал плечами:

— Без понятия. Чуйка сработала, что трепаться об этом точно не стоит.

Яна сверлила его возмущённым взглядом.

— Надо было обязательно рассказать! — отрезала она.

— Янка, да кто в эту мистику поверит?

— Папа бы поверил.

— Яна, не смеши.

Отличница резко оборвала спор, решительно поднялась на ноги и одёрнула куртку.

— Я захожу.

— Тебя вообще-то никто не вызывал, — попытался осадить её Антон.

— Я зайду сама. К отцу можно.

Она уверенно толкнула тяжёлую деревянную створку.

Допрос пошёл конвейером. Никиту вызвали следующим, а затем дежурный выкликнул и мою фамилию.

Следователь оказался молодым парнем лет тридцати. Он шустро строчил в протоколе, практически не глядя на бумагу. Расспрашивал ровно о том же, о чём и остальных: где конкретно обнаружили иностранца, как он выглядел, что именно бормотал.

— Он бредил по-английски, — пояснил я.

— Что конкретно вы смогли разобрать?

— Сказал, что его люди сами ушли в воду. И что он физически не сумел их удержать.

Парень быстро зафиксировал показания, даже не поведя бровью.

— Ночью со стороны заповедника что-нибудь необычное видели? — он в упор посмотрел на меня.

— Была сильная гроза, — ответил я.

— И только?

Повисла секундная, удушливая пауза.

— Только гроза, — упрямо подтвердил я.

Взгляд буравил меня не больше секунды. А затем следователь снова перевёл глаза на бланки:

— Свободны. Выйдите в коридор.

Я поднялся, натянул лямку сумки и вышел. Проходя по длинному коридору мимо приоткрытой двери одного из кабинетов, я невольно притормозил, услышав знакомый голос майора. Он говорил с кем-то по телефону — тихо, сосредоточенно, явно выслушивая указания сверху:

«...Да, товарищ полковник. Так точно. Задерживаем до выяснения... Да, он единственный свидетель, вся группа пропала. Будет сидеть у нас, пока вы не пришлёте людей».

Я поспешил пройти к выходу и с облегчением выскочил обратно на крыльцо. Антон и Никита уже угрюмо сидели на ступенях. Едва я присел рядом, как тут же шёпотом пересказал услышанное:

— Даниеля закрывают.

— С чего ты взял? — обернулся Антон.

— Из кабинета расслышал, пока шёл. Отец Янки с начальством по телефону говорил. Ему приказали закрыть бельгийца до выяснения всех обстоятельств. Его люди пропали, он — единственный живой свидетель. На него всё и повесят.

— Но он же ни в чём не виноват!

— Конторе плевать, им просто нужен крайний, — глухо подытожил Никита.

— Жалко мужика, — вздохнул Антон, а потом, не сдержавшись, добавил чуть громче: — Хотя бы то, что творилось на поляне, у нас на видео осталось. Хоть какое-то доказательство, что вокруг творилась чертовщина и он не сумасшедший.

Тяжёлая деревянная дверь резко отворилась — как раз на середине его фразы. Из здания стремительно вышла бледная Яна, а следом за ней на крыльцо тяжело ступил хмурый майор Сергей.

Он замер на верхней ступенке, и по его лицу было видно, что последние слова Антона он услышал целиком. Вся его прежняя деловитая усталость вмиг схлынула, сменившись жёсткой, ледяной сосредоточенностью.

— Какое видео? — тихо спросил он, спускаясь на одну ступеньку.

Антон побледнел, поняв, что сболтнул лишнее.

— Ну... — промямлил он. — Егор всю ночь камеру не выключал. И свет тот заснял, и...

— У тебя? — Сергей резко повернулся ко мне.

— У меня, — деваться было некуда.

— Покажи.

Пальцы сами полезли в сумку за камерой. Экран откинулся, палец нашёл нужный файл. Майор навис над плечом, вглядываясь в дрожащую, засвеченную запись — несколько секунд неонового марева, силуэты сосновых веток, и больше ничего.

Досмотрев до конца, он выпрямился. Лицо у него было каменное.

— Удали, — коротко бросил он.

— Но почему? Это же просто...

— Потому что я тебя по-хорошему прошу, — майор произнёс это абсолютно спокойно, без явной угрозы, просто как неоспоримый факт. — Там нет ничего, что тебе действительно нужно. Поверь мне на слово.

Пришлось подчиниться. Камера покинула чехол, палец привычно откинул дисплей и зашёл в настройки. Сергей подошёл вплотную, предельно внимательно контролируя каждое движение на экране. Пришлось отыскать ночной видеофайл и кликнуть на стирание. Аппарат выдал системный запрос на подтверждение операции. Кнопка была нажата во второй раз.

— Готово, — чистый список файлов развернулся к его лицу.

Сергей коротко кивнул. Затем перевёл суровый взгляд на моего брата:

— Антон.

— Да?

— Вы сегодня ночью не видели ровным счётом ничего, кроме обычной летней грозы. Вопросы есть?

Брат уставился на него. Судя по его лицу, он пребывал в глубоком шоке от того, как бесцеремонно силовики заминают международное ЧП.

— Всё понятно, — глухо подтвердил он.

— Вот и отлично, — Сергей развернулся и двинулся обратно к массивной двери. Но у самого порога на секунду притормозил. Он говорил спиной к нам, не оборачиваясь: — И ещё. Про эту ночь — молчок. Всем. Родителям, друзьям, кому угодно. И на Миассово вам дороги больше нет, ни днём, ни ночью. Чтоб я вас там вообще близко не видел, ясно?

Створка ОВД с тяжелым щелчком захлопнулась, отрезая нас от Даниеля и тайн заповедника.

Яна так и осталась стоять натянутой струной на крыльце, потерянно глядя туда, куда только что ушёл её отец.

— Что это сейчас было?.. — тихо спросил Антон, когда шаги майора затихли внутри.

— Без понятия, — растерянно пробубнила Яна. — Может, просто перестраховывается. Международное ЧП всё-таки, лишние слухи ему ни к чему.

— Ты сама-то в это веришь? — тихо спросил Никита.

Она не ответила сразу.

— Не знаю, — наконец выдавила она. — Он никогда так себя не вёл.

Никита решительно поднялся со ступеньки и потянулся, разминая плечи.

— Челябинец, — позвал он глухо, заглядывая мне прямо в глаза.

— М-м?

— Ты реально взял и всё стёр по первому его щелчку? Без вопросов?

Брат растерянно уставился на него, защищая:

— Никитос, да ты видел его? Егор всё при нём удалил, вариантов не было.

— Ясно, — Никита угрюмо сплюнул на асфальт и отвернулся. — Городские. Чуть прижали — и сразу в кусты.

В этот момент из дверей ОВД наконец вышла Полина. Она замерла на крыльце, перевела взгляд со створки на нашу притихшую банду и спросила:

— Что я пропустила, пока оформляла протокол?

— Дядя Сергей заставил стереть ночную съёмку, — пояснил Антон. — Сказал, замять тему.

— И как?

— Всё снесено.

Полина уставилась на меня долгим, пронзительным взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

— Хорошо, — обронила она после долгой паузы.

Но вымолвила она это с такой странной интонацией, что так и осталось непонятным: то ли она рада, что улик не осталось, то ли мгновенно раскусила этот блеф с корзиной.

Вся компания побрела прочь от отдела понурой цепочкой.

Мой шаг мерился самым последним. У поворота рефлекторно обернулся, бросив прощальный взгляд на двухэтажное здание ОВД. Сквозь мутное стекло первого этажа было отчётливо видно, как отец Яны стоит у самого окна, заложив руки за спину. Его неподвижная фигура приковывала к себе внимание, а тяжёлый взгляд через стекло был направлен строго в нашу сторону, фиксируя каждый шаг.

Сердце пропустило удар. Пришлось поспешно отвернуться и прибавить ход, догоняя остальных.

Никита нагнал меня у перекрёстка, чуть приотстав от Антона и девчонок, и заговорил вполголоса, чтобы не долетело до них:

— Слышь, челябинец. Ты если такой пугливый, на хрена вообще с камерой попёрся? Сдал материал ментам без боя. Нас там чуть не пришибло, а ты...

В камере имелась одна полезная функция, случайно раскопанная месяц назад в заводских настройках: стёртые файлы не исчезали насовсем, а перемещались в скрытую системную корзину на тридцать дней.

— Ничего не сдал, — так же тихо отрезал я, прикрыв ладонью сумку на плече. — Всё в корзине лежит. Через месяц только сотрётся.

Никита замер на полшага. Его суровое лицо медленно вытянулось от удивления, а потом он понимающе хмыкнул.

Антон, услышав краем уха, тут же притормозил, поджидая нас:

— Слышьте... А если дядя Сергей сейчас этого бельгийца колоть начнёт, и всплывёт, что мы там были? Нас же закроют! За заповедник шкуру снимут!

— Да тихо ты, Антон, — шёпотом шикнула Яна, дёрнув его за рукав. — Какая шкура? Папа из-за обычных браконьеров так бы не дёргался. Он из-за них видео Егора стирать бы не стал. Тут другое что-то.

— Ну и я про то же! — Антон нервно дёрнул кадык. — Дело палёное.

— Не повяжут, — глухо осадил его Никита. — Если бы хотели закрыть — прямо на поляне бы повязали, а не по домам распускали. Майор просто следы зачищает.

— Думаешь? — Антон растерянно перевёл взгляд с Никиты на Яну.

— Папа никогда так себя не вёл, — Яна медленно шла, глядя себе под ноги. Голос её едва заметно дрогнул. — Он никогда никого не заставлял стирать записи. И этот приказ молчать про озеро... — она замолчала на полуслове, будто сама испугалась того, куда клонит.

— Тут точно что-то не то? — тихо подсказал я.

— Не знаю, — отрезала она, чуть резче, чем следовало. — Может, просто протокол такой. Секретность. Мало ли какие у них там инструкции на международные ЧП.

Спорить больше не стали. Дальше до перекрёстка, где расходились по домам, шли молча.

Дома нас встретила тётя Оля. Едва взглянув на наши насквозь промокшие куртки и грязные джинсы, она всплеснула руками. Антон, даже не моргнув, на ходу сочинил дежурную байку про то, что на Тургояке, куда они изначально и планировали поехать, ночью начался дикий шторм, палатку залило по колено, и пришлось вернуться. Тётя Оля привычно поворчала на глупую затею с походом, заставила переодеться в сухое, выдала по тарелке вчерашнего супа и умчалась на работу — её экстренно вызвали в больницу на дневную смену.

Едва за ней закрылась дверь, в квартире повисла глухая, давящая тишина. Входной замок скрежетнул, отрезая нас от улицы.

Мы вместе с Антоном разбрелись по комнате. Брат нервно мерил шагами узкое пространство от двери до окна, а мои руки сразу потянулись к рюкзаку. Пальцы до сих пор плохо слушались от холода. На стол легла выуженная камера, в ящике отыскался USB-кабель, и аппарат мгновенно подключился к старому ноутбуку.

— Давай, — шёпотом поторопил он, замерев за спиной. — Вытаскивай из корзины.

Пальцы запустили программу, открывая скрытый системный кэш флешки, затем последовал клик на «Восстановить». На экране побежала тонкая зелёная полоска загрузки. Пришлось сидеть не шевелясь, слушая, как надсадно гудит старый кулер. Прошла минута, показавшаяся вечностью, пока компьютер наконец не пискнул, выдав готовый файл.

Двойной клик развернул плеер на весь экран.

Сначала всё шло один в один, как на маленьком дисплее у крыльца ОВД: сплошная чернота, дикий рокот ливня снаружи и наши перепуганные голоса, глухо записанные микрофоном сквозь ткань. А затем купол палатки вспороло это безумное мертвенно-белое сияние.

Но большой монитор передал то, что на ходу рассмотреть просто не удалось. Камера, пытаясь скомпенсировать вспышку, скрутила экспозицию до минимума. Нейлон под выжигающим внешним лучом превратился в огромный подсвеченный экран — как в кукольном театре теней.

Они вздымались далеко над макушками двадцатиметровых сосен на том берегу. Никаких лиц, рук или деталей одежды — на белом фоне отпечатались только две неподвижные, монолитные фигуры. Пространство вокруг них неестественно дрожало, преломляя свет, словно картинка плыла от горячего воздуха.

Матрица камеры в этот момент сошла с ума: нижнюю часть экрана резало ядовито-зелёными горизонтальными полосами цифрового шума. Ещё секунда — и видео резко оборвалось тьмой.

Антон отпрянул от стола, тяжело дыша.

— Господи… Егор, это что за хрень?

— Не знаю, — вылетел честный ответ, пока внутри всё стремительно леденело.

Пришлось сидеть в полном молчании. Антон снова и снова тыкал на «повтор» — раз, другой, третий, — будто надеялся, что на очередном просмотре силуэты вдруг окажутся обычными деревьями. Они не оказывались.

— Может, глюк какой-то, — выдавил он в четвёртый раз, уже без всякой уверенности в голосе. — Матрица там... засветка... Бывает же, что камера косячит.

— Два одинаковых силуэта? И эти жуткие полосы?

Он не ответил. Просто ещё раз щёлкнул «повтор».

— Но дядя Сергей заставил удалить файл точно не из-за бомжей со свечками, — наконец удалось выдавить вслух.

В прихожей раздался короткий тихий стук. Два быстрых удара, пауза, ещё один.

Антон вздрогнул, метнулся в коридор и через секунду вернулся. Вместе с ним на пороге появилась Яна — бледная, без привычной аккуратной причёски, в наспех накинутой ветровке. Перешагнув порог, она сразу закрыла дверь на защёлку.

— Папа уехал на совещание в администрацию, — быстро, шёпотом заговорила она, тяжело переводя дух. — Смогла уйти, пока дома никого. Восстановили? Покажи, что там. Тогда у отдела на маленьком экране вообще было не разглядеть.

Вместо ответа палец просто нажал кнопку «Повтор» на клавиатуре.

Яна подошла ближе, вглядываясь в экран. Когда на подсвеченной стене палатки снова выросли два безликих силуэта, её лицо на секунду окаменело, но она тут же мотнула головой, будто отгоняя первую реакцию.

— Это могут быть деревья на заднем плане, — сказала она неуверенно. — Свет так преломляется, что...

— Яна, — тихо перебил её Антон. — Там нет деревьев такой высоты в кадре. Мы там были. Ты сама была.

Она промолчала. Медленно опустилась на стул, будто разом кончились силы стоять, но губы у неё всё ещё были плотно сжаты — не признание, а просто нехватка аргументов.

Никто не решался заговорить первым. Секунды тянулись невыносимо долго. За окном кто-то беззаботно смеялся во дворе, и этот звук долетал будто из другого мира.

— Ладно, — выдавила Яна наконец, едва слышно. — Допустим, это не деревья. И не глюк камеры. Это ещё не значит... — она замолчала, не находя, чем закончить фразу.

— Не значит что? — тихо спросил я.

— Не значит, что это то, о чём вы сейчас думаете, — она упрямо вскинула подбородок, но голос предательски дрогнул. — Может, какая-то военная техника. Секретные испытания. У нас через область идёт бог знает сколько закрытых объектов.

— Военная техника высотой в двадцать метров, которая светится и не издаёт звука? — не выдержал Антон.

Яна не ответила. Просто смотрела на застывший кадр — два безликих силуэта на белом полотне палатки — и молчала так долго, что молчание само стало ответом.

— Может, скажем кому-нибудь? — тихо спросил он наконец, но как-то без особой убеждённости.

— Кому? — Яна подняла на него взгляд. — Твоей маме? Моему папе, который сам сейчас с этим бельгийцем сидит? Участковому?

— Ну не знаю. Просто... — он не договорил.

Молчание тянулось ещё какое-то время. Потом Яна, не поднимая головы, тихо сказала:

— Там папка какая-то была. Восемьдесят седьмой год. Видела, когда дверь приоткрылась.

— И что с того? — не понял Антон.

— Не знаю. Просто странно, что она вообще лежала на столе, — она произнесла это так, будто сама не была уверена, стоит ли вообще упоминать.

Она подтянула к себе ноутбук — не решительно, скорее просто чтобы чем-то занять руки.

— Что вообще гуглить-то? — тихо спросил Антон.

— Не знаю. Миасс. Восемьдесят седьмой, — она вбила запрос, глядя на пустую строку загрузки без особой надежды.

Выдало ссылки на местную газету: юбилей завода, открытие детского сада, фотография первомайской демонстрации. Ничего.

— Вот видишь, — сказала Яна почти с облегчением. — Ничего там нет. Обычный архив, обычный год.

Она попробовала иначе, скорее по инерции: «Миассово аномалия». Форумы про рыбалку, отчёты про клёв, старые записи с погодных сайтов. Ещё одна попытка — «странности озеро Челябинская область» — вывела на статью про снежного человека в горах Южного Урала, с фотографией нечёткого силуэта, который явно был просто пнём.

— Видишь, — она захлопнула вкладку. — Тут всё что угодно можно найти, если очень хочется. Полстраны верит в снежного человека.

— «Челябинская область секретный объект», — предложил Антон, заглядывая ей через плечо, скорее чтобы не молчать, чем всерьёз рассчитывая на что-то.

На этот раз выскочила статья про атомные города Урала — сухой список: Снежинск, Озёрск, Трёхгорный. Про восемьдесят седьмой ни слова. Яна уже почти закрыла вкладку, когда взгляд зацепился за одну строчку внизу страницы — мелкое, случайное упоминание чего-то более старого: авария на химкомбинате в пятьдесят седьмом, эвакуация деревень, зачистка архивов.

— Погоди, — она щёлкнула по ссылке, уже без прежней уверенности в голосе. — Тут дальше. «Радиационно-биологическая лаборатория»... — она вчитывалась, хмурясь. — Работала при каком-то секретном объекте. Открыли после войны, изучали воздействие облучения на живые организмы. Дальше обрезано, платный доступ.

— И что нам с этого? — не понял Антон.

— Не знаю пока, — честно призналась она, и в этом «не знаю» впервые за вечер не было спора, только растерянность. — Может, вообще ничего. Просто совпадение слов.

Она упрямо пробовала другие запросы: «радиобиология Урал», «секретная лаборатория Миасс». Один из результатов вывел на заброшенный краеведческий форум — судя по вёрстке, не тронутый лет пятнадцать. Единственный пост без единого ответа: кто-то когда-то спрашивал, не помнит ли кто фамилию учёного, который до конца шестидесятых заведовал каким-то «объектом» под Миассом. Дата регистрации автора — 2006 год.

Яна замерла, вчитываясь.

— Отец один раз... — она вдруг остановилась, будто испугалась того, что собиралась сказать.

— Что — отец? — подался вперёд Антон.

— Назвал одну фамилию. Очень давно, тогда совсем мелкая была, даже не поняла толком, при чём она вообще. Просто засела в голове — звучала как-то не по-настоящему, — она посмотрела на нас. — Рисовский. Тимофей Рисовский

— И почему ты сейчас про неё вспомнила? — спросил Антон.

— Не знаю, — честно призналась она. — Просто вспомнила. Может, совпадение.

— Может, это как-то с радиацией связано? — предположила она через секунду, снова не очень уверенно. — Если там правда что-то такое было...

— А тени тогда откуда? — перебил Антон. — Радиация тебе такое не покажет.

Яна не ответила сразу — снова взялась за поиск, вбивая «световые столбы радиация», потом «электромагнитные фигуры свечение». Результаты сыпались один нелепее другого: шаровые молнии, форумные споры про НЛО, чей-то блог про биолокацию.

— Ничего внятного, — она захлопнула очередную вкладку. Голос у неё звучал устало, а не победно, как в начале вечера. — Может, это вообще не про физику.

— А про что тогда? — тихо спросил Антон.

Она не ответила. Просто смотрела в тёмный угол экрана, где на секунду отразилось её собственное бледное лицо.

В комнате стало совсем тихо. За окном расстилался обычный сонный двор под палящим июньским солнцем. От этого будничного спокойствия за стеклом становилось только непонятнее.

Вдруг телефон Антона на покрывале завибрировал. Все трое разом вздрогнули. На экране высветилось: «Никитос».

Брат нажал на громкую связь.

— Никита, ты где?

— Дома, — раздался в динамике глухой, непривычно серьёзный голос. — Мать ушла в магазин. Слушайте сюда. В гараже нашлись отцовские коробки из Снежинска. Старые, советские ещё. Там его рабочие дневники, конец девяностых.

— И что там? — не выдержал Антон.

— Записи какие-то. Сухие, техническими. Даты, показания приборов. Его отдел, похоже, изучал то, что случилось в пятьдесят девятом с группой туристов на Урале. Радиацию на одежде, потемневшую кожу, магнитные показатели той ночи, — Никита говорил медленно, будто сам разбирал почерк по ходу дела. — И ещё какие-то пометки на полях. Про световые столбы. Несколько дат — с разницей вроде в месяцы. Я не до конца понимаю, что он имел в виду, если честно.

— Даты где? — быстро спросила Яна. — В смысле, столбы эти — они где именно были?

Пауза, шелест бумаги на том конце.

— Он не пишет прямо. Просто пометка «набл. св. явл.» и число, — Никита на секунду замолчал. — Но одна из дат стоит рядом со словом «Миассово». Остальные без привязки. Может, я вообще неправильно понял почерк, он там мелкий, половина по-английски какие-то сокращения.

— Погоди, — сказала Яна, теряя терпение. — А название горы там есть? Где конкретно это случилось тогда, в пятьдесят девятом, с туристами?

Снова пауза.

— Гора Холат-Сяхыл, — прочитал он по слогам, спотыкаясь на незнакомом слове. — Мансийское что-то. На самом севере Свердловской области. Но я не знаю, при чём тут это вообще. Может, отец просто изучал разные случаи для сравнения, а не то, что они как-то связаны.

Яна уже открывала карту на своём телефоне, но договорить не успела.

— Слышь, я вообще не должен был это тебе... — Никита вдруг осёкся. В трубке зашуршало, будто он резко зажал микрофон рукой. — Бли...

Где-то на его стороне хлопнула дверь, послышались шаги.

— Всё, потом, — быстро, невнятно бросил он, и связь оборвалась короткими гудками.

Брат положил трубку на покрывало, но руку с телефона так и не убрал. Дисплей мирно погас.

Яна так и осталась сидеть с открытой картой в руках, переводя взгляд с далекой северной точки на наши челябинские озера.

— Это же один и тот же Уральский хребет, — тихо сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Или мне уже везде мерещится, — она отложила телефон экраном вниз, будто сама не хотела больше на него смотреть. — Может, это вообще ничего не значит. Горный хребет длинный, там что угодно можно притянуть друг к другу.

Никто ей не ответил.

Антон поднялся, подошёл к окну и осторожно, одним пальцем отодвинул край шторы. Постоял так немного, глядя во двор без всякой особой причины — просто потому что не мог больше сидеть на месте.

— Там что-то есть? — спросила Яна.

— Не знаю, — он опустил край шторы. — Ничего. Просто не по себе как-то у окна стоять.

Он отошёл и сел обратно на кровать, подтянув колени к груди — совсем не в своей обычной вальяжной позе.

Яна вдруг взглянула на часы на телефоне и заметно побледнела.

— Мне домой надо, — выдавила она, резко поднимаясь. — Совещание у папы уже должно было закончиться. Если он раньше меня будет дома...

— Спросишь у него про бельгийца? — последовал негромкий вопрос.

Она замялась у самой двери, крепко держась за ручку.

— Не знаю. Вряд ли. Он дома про работу вообще никогда не распространяется. Ладно. До завтра.

Дверь тихо захлопнулась. Мы остались вдвоём в душной, полутёмной комнате. Ноутбук продолжал мирно гудеть кулером.

Антон вытянулся на кровати, уставившись в потолок.

— Егор.

— М-м?

— Дядя Сергей там сейчас сидит с папкой восемьдесят седьмого года. Бельгиец у него в изоляторе. Его люди бесследно исчезли в озере, — он выдержал тяжёлую паузу. — И мы с тобой — единственные, у кого осталась запись.

Взгляд невольно переместился на камеру, матово поблёскивавшую пластиковым корпусом на краю стола.

— Знаю, — выпалил ответ.

Антон промолчал. Больше в тот день никто не проронил ни слова.

Театр теней | Яна | 5 июня

Я шла дворами, почти не разбирая дороги. В ушах всё ещё звенел надсадный кулер антоновского ноутбука, а перед глазами стояли эти жуткие, исполинские тени на мокром нейлоне палатки. Я всю дорогу от Антона придумывала себе объяснения — военная техника, оптический обман, ещё что-то, — и ни одно не держалось дольше пары шагов. Больше всего меня пугала собственная реакция: там, на крыльце ОВД, я упрямо защищала отца, твердила мальчишкам про шаровые молнии и шоковый бред бельгийца, и даже сейчас, зная то, что видела своими глазами, часть меня всё ещё пыталась найти лазейку, куда можно было бы спрятать всё это обратно, в разряд объяснимого. Но внутри меня уже поселился холодный, липкий страх, который с каждым кварталом становился всё труднее не замечать. Полина ведь была права. Ночью в лагере, когда вспыхнул этот невозможный свет, я действительно оцепенела. Я лежала в спальнике, затаив дыхание, и физически чувствовала, как за тонкими стенками палатки замер весь мир. Пять минут абсолютного, мёртвого безмолвия.

Открыла дверь нашей квартиры родным ключом. Дома стояла полутьма и пахло вчерашней гречкой с луком — папа со сковородки ужин доедает третий день подряд, потому что готовить ему лень, а выбрасывать жалко. Стерильная, привычная обстановка нашей трёшки, где мы жили вдвоём. Маму я не помнила, она ушла из семьи, когда мне исполнилось три года, так что папа воспитывал меня в строгости, по-военному: тапочки в ряд, посуда сразу после еды, дневник на видном месте.

Зашла на кухню, по привычке поставила чайник на плиту и замерла, глядя на закрытую дверь отцовского кабинета. Мне никогда не запрещалось туда заходить, но в нашем доме существовало негласное правило: рабочая зона отца — неприкосновенна. И прямо сейчас в памяти навязчиво всплыл книжный шкаф в зале. Там, на самой верхней полке, среди старых грамот, лежала его медаль «За отличную службу в охране общественного порядка». На выцветшем удостоверении к ней стоял год — тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Он тогда только пришёл в милицию стажёром. И про то лето он дома никогда, вообще никогда ничего не рассказывал. Раньше это казалось просто скучным фактом биографии. Сейчас — совпадением, в которое очень не хотелось верить.

Чайник на плите шумно засвистел. Почти одновременно в прихожей щёлкнул замок — отец вернулся с затянувшегося совещания.

Папа зашёл на кухню тяжело, сутулясь под неподъемным весом каких-то мрачных известий. Выглядел паршиво: форменная рубашка помялась, под глазами залегли тени, а от рук шёл едкий запах дешёвого табака — «Явы», кажется, судя по горечи в воздухе. Он не курил уже года три, но сегодня, похоже, сорвался.

— Привет, дочь, — глухо бросил он, устало опускаясь на табурет.

— Привет, пап. Чай будешь?

— Давай.

Наливая заварку в две кружки — его любимую, щербатую, с оленем, и мою простую белую, — я поймала себя на том, что у меня мелко, предательски дрожат пальцы. Пододвинула к нему тарелку с печеньем и села напротив, изо всех сил пытаясь дышать ровно и убеждая себя, что запах табака ничего не значит, что усталость на его лице — просто от совещания, а не от чего-то ещё. После видео с озера эта привычная кухонная утварь на столе казалась какой-то декорацией. Тишина между нами стала неестественно тяжёлой. Папа медленно пил обжигающий чай, глядя в окно на верхушки сосен, и я видела, как у него под кожей на щеках ходят желваки.

Сжала пальцами тёплый бок кружки. Мне было до безумия страшно нарушать его молчание, но упрямый характер не позволял просто отступить.

— Пап, — тихо позвала я.

— М-м? — он даже не повернул головы.

— А этого... бельгийца. Его отпустили?

Отец медленно перевёл на меня свой тяжёлый, уставший взгляд. В глазах на секунду мелькнуло раздражение, но он быстро взял себя в руки.

— Яна. Я же просил: не лезь в это. Дело закрытое. Иностранец в изоляторе, с ним работают следователи из области.

— Но Антон говорит, что его хотят сделать виноватым... — я запнулась, испугавшись собственной смелости.

— Антон много чего говорит, — жёстко перебил меня отец, со стуком поставив кружку на стол. — Твой Антон — пацан, который дальше миасских гаражей ничего в жизни не видел. А там, на Миассово, ЧП. Пропали три гражданина Евросоюза. И этот ваш Даниель — единственный, кто был с ними на берегу. Он бредит, несёт чушь про то, что люди сами ушли на дно, путается в показаниях. Для следствия это выглядит как попытка скрыть преступление. Понятно тебе?

Я опустила глаза, уставившись в чашку. Мне дико хотелось закричать, рассказать про спрятанную камеру Егора, про восстановленный файл и про то, что мы сами видели эти невозможные великанские тени сквозь ткань палатки. Хотелось в упор спросить его про ту старую медаль в шкафу и про то, почему отец Никиты в Снежинске записывал что-то про световые столбы рядом со словом «Миассово». Но я посмотрела на суровое, осунувшееся лицо отца и поняла: если я признаюсь в обмане, папа просто отберёт у Егора аппарат, а нас всех закроет под такой замок, из-под которого мы не выберемся до конца лета. К тому же — и эта мысль была холоднее всех остальных — я до сих пор не была до конца уверена, что готова поверить в то, что видела своими глазами.

— Понятно, — тихо выдохнула я.

— Вот и умница, — папа тяжело поднялся, потрепал меня по плечу и направился к выходу из кухни. На пороге он остановился. Он говорил спиной ко мне, не оборачиваясь: — Завтра и послезавтра посиди дома, почитай учебники. К озеру даже близко не подходи, там сейчас выставлены посты. Договорились?

— Да, пап.

Отец ушёл в свой кабинет и плотно закрыл дверь. Через минуту оттуда донёсся тихий металлический щелчок — папа вскрыл сейф, пряча туда документы.

Я осталась сидеть одна на потемневшей кухне. Чай в моей кружке окончательно остыл. Я всё ещё пыталась найти этому объяснение попроще — секретность, международный скандал, обычная полицейская перестраховка, — но с каждой минутой эти объяснения держались всё хуже. Теперь я чётко осознавала: мой папа, которого я всю жизнь считала самым честным человеком на свете, возможно, прямо сейчас врёт мне в лицо. И за его усталым ментовским спокойствием, кажется, скрывается что-то, чего я пока даже представить себе не могу.

Уйдя в свою комнату, я не стала включать свет. Сумерки в июне долгие, серые, они медленно заползали через окно, окрашивая обои в сизые тона. Я села за письменный стол, открыла тетрадь по физике, но вместо формул просто уставилась на чистую страницу.

Из-за закрытой двери кабинета доносился глухой отцовский кашель, а потом заскрипели половицы — папа мерил шагами комнату. Я помнила этот скрип с детства: когда в городе случалось тяжёлое убийство или крупная кража, папа мог ходить по кабинету до трёх часов ночи. Но сегодня всё было иначе. Изменился сам ритм его шагов. Они были не злыми, а какими-то... напуганными. Папа останавливался у окна, долго молчал, а потом снова начинал ходить.

Достала тетрадный листок и начала было писать, чтобы занять руки — так мне всегда легче думалось, чем просто сидеть и крутить одно и то же в голове. Но ручка зависла над бумагой, и ничего связного не выходило. Мысли скакали, путались, вращались по кругу.

Он не курит уже три года. А сегодня от него разило табаком.

Может, просто нервы. У всех бывает.

Он ни разу не спросил, что именно рассказывал Даниель. Обычно из меня клещами всё выпытывает — а тут вообще ничего. Как будто заранее знает больше моего.

Или просто устал и не до расспросов было.

Медаль восемьдесят седьмого года. Про то лето — вообще ни слова, никогда, за всю мою жизнь.

Мало ли что у человека было до меня. Не обязана же я всё знать.

А может, мне просто кажется. Может, я себя накручиваю на пустом месте, а он всего лишь устал и злится, что дочь суёт нос не в своё дело.

Я перечеркнула написанное — получилась какая-то ерунда, не список, а обрывки, — и всё равно чувствовала, как внутри холодеет уже по-другому. Не от страха перед тем, что было на видео, а от одной мысли, которая упрямо возвращалась, сколько её ни гнала: человек, которого я знаю лучше всех на свете, вполне может мне врать. Прямо сейчас. И, может, врал всегда. Я всё ещё не была готова признать это до конца — но впервые за вечер уже не находила, чем эту мысль опровергнуть.

Достала телефон, чтобы проверить парней. Писать или звонить открыто было страшно — мало ли. Открыла список контактов, нашла номер Антона. Сердце заколотилось где-то у самого горла, пока палец нажимал на вызов.

Гудок. Один. Второй.

Резко нажала на отбой — сама не зная толком зачем, просто вдруг стало не по себе продолжать разговор вслух. Мобильник в руке затих. Экран тускло погас. Прошла минута, затем вторая. Никто не перезвонил. Наверное, легли уже спать. Или просто нечего было сказать.

Легла на кровать прямо в одежде, не снимая джинсов и ветровки. За окном расстилалась всё та же призрачная уральская белая ночь — серая, застывшая, сквозь которую едва пробивался бледный, холодный свет. Из кабинета отца больше не доносилось ни звука, но этот глухой покой в квартире теперь казался мне чужим и фальшивым. Впервые в жизни мне было по-настоящему неуютно в собственной комнате. Я уставилась в потолок и понимала только одно: заснуть сегодня я точно не смогу.

Подарок | Никита | 6 июня

Утром мать ушла на работу на полчаса раньше обычного. Я проснулся от глухого, знакомого звука захлопнувшейся входной двери. Этот щелчок замка всегда означал одно — я остался в доме один. Какое-то время я просто лежал в тишине, уставившись в побелённый потолок. На стекле лениво жужжала жирная июньская муха.

В голове до сих пор крутился вчерашний день. То, как майор Левин бесцеремонно заставил Егора стереть ночную съёмку, не давало покоя. Я думал о камере челябинца. Единственная улика. Жалко, если этой записи действительно хана. Усидеть в четырёх стенах было нереально, внутри противно зудело от дурацкого мандража. Я сбросил простыню, натянул джинсы и прямо в кедах на босу ногу попёрся во двор.

На улице уже припекало. В гаражном массиве пахло ночной сыростью и ржавым железом. Я открыл калитку, зашёл в полумрак своего бокса и сразу двинулся к дальнему углу, за старые зимние колёса.

Там громоздились отцовские вещи. Три массивных куба из плотного советского картона, с пожелтевшими, продавленными от времени боками. Они стояли ровно там, где я их вчера и бросил, когда в спешке потрошил архив. Я присел на корточки и приподнял крышку средней коробки.

Внутри лежали потрёпанные рабочие дневники, синька чертежей и бланки с грифом секретности. От этих пожелтевших страниц до сих пор веяло каким-то сухим снежинским холодом. Я захлопнул крышку.

Покопавшись на самом дне крайнего бокса, среди ржавых болтов и старых радиодеталей, я наткнулся на массивный латунный компас. Стёклышко у него было чуть мутным, заляпанным. Я подошёл ближе к раскрытым воротам гаража, подставив прибор под солнечные лучи.

Стрелка судорожно качнулась, сделала пару кругов и послушно замерла, указав чётко на север. Обычная надёжная армейская железка. Тяжёлая. Я сунул её в карман джинсов.

Антон отписался на мобилу ровно в десять утра. Сообщение было коротким, в его обычном стиле: «Магаз в двенадцать, в Слоне».

Я ухмыльнулся, пряча телефон в карман, запер калитку гаража и быстрым шагом двинулся дворами в сторону окраины.

Место сбора показалось из-за угла без пяти двенадцать. Антон уже торчал у крыльца — лениво щурился на солнце и с аппетитом уплетал горячий пирожок из кулинарии. Пахло от него жареным тестом и луком. Минутой позже со стороны дворов вырулил Егор — естественно, со своей неизменной камерой на шее, куда ж он без неё пойдёт. Яна появилась ровно в двенадцать, секунда в секунду, как по часах. В пальцах она сжимала сложенный вчетверо листок бумаги.

— Список, — объявила она, разворачивая листок.

— Чего за список? — Антон с набитым ртом покосился на текст.

— Медведь, шары, цветы.

— Медведь?

— Большой, — отрезала она.

Антон уставился на неё, потом перевёл взгляд на меня. Пришлось только пожать плечами.

— Ладно, погнали.

Внутри торгового центра было прохладно и пусто — обычный будний день. Челябинец и Яна всю дорогу до отдела дёргано оглядывались на двери, и это выдавало их с головой. Нашли из-за чего мандражировать. Дядя Сергей велел им молчать про то, что случилось на озере, и лично мне было глубоко наплевать на этот запрет. Майор Левин ещё вздумал указывать всей нашей банде — обойдётся.

На втором этаже быстро отыскался отдел с игрушками. В самом дальнем углу, на верхней полке стеллажа, сидел плюшевый зверь — светло-коричневый, почти в человеческий рост, с дурацким огромным бантом на шее. Яна уверенно направилась прямо к нему.

— Вот этот.

Антон ошарашенно изучил габариты подарка.

— Янка, ты издеваешься? Он же огромный. Как Полина его в Караси потащит? Она же на попутках из дома собиралась ехать, сама. Ей эту дуру в автобус никто взять не разрешит.

— Ты что, собрался человека в день рождения обратно на попутках отпустить? — возмущённо выдохнула Яна, сердито зыркнув на него. — Попросим Артёма, он довезёт. Нас месте разберёмся. Складываемся.

Она перевернула картонный ценник, мельком мазнула по нему глазами и сразу отпустила, так и не назвав цифру. Антон страдальчески поморщился, но покорно полез в карман за заначкой. Челябинец тоже принялся шуршать потайными отделениями рюкзака. Выудив из своих карманов нужные купюры, мы сбросили всю долю в общую кучу.

Пока Яна дотошно контролировала продавщицу, упаковывающую махину в прозрачный пластик, Антон отошёл к соседней витрине. Из кучи мелочёвки он вытащил крошечного мишку — точь-в-точь уменьшенную копию нашего гиганта.

— Это ещё зачем? — шёпотом спросил Егор, подкравшись к нему сзади.

— Да просто так, — Антон покрутил игрушку в пальцах и нехотя вернул на полку.

Я стоял у кассы и чувствовал, как внутри начинает закипать глухая, дурная злость. Наш пижон явно нацелился купить этот мелкий брелок, чтобы сунуть его Полине лично от себя. Втихаря, пока никто не видит. Видимо, рассчитывал оказаться самым продуманным и заработать особые очки благодарности. Антон задержал на полке взгляд ещё на секунду, прежде чем окончательно развернуться к выходу, а я мысленно пообещал себе, что если этот придурок попробует подарить ей мишку за моей спиной, я этот брелок ему в глотку запихаю.

Шары надували у цветочного киоска на первом этаже — розовые и белые. Народу в торговом центре почти не было, пахло дешёвым кофе и свежим парфюмом из соседнего бутика. Антон, как всегда, крутился и умудрился упустить один шарик в первую же минуту. Розовый кусок латекса резво взмыл под самый потолок, пролетел мимо массивной люстры и намертво застрял где-то под ржавой решёткой вентиляции.

— Отличное начало, — Егор задрал голову, наводя объектив на потолок. — Прямо символичное.

— Их теперь чётное число осталось, — даже не повернувшись, раздраженно отрезала Яна. — Было одиннадцать.

Цветы она выбирала с дотошностью следователя на месте преступления: осматривала каждый стебель, трогала лепестки, заставляя хмурую продавщицу трижды пересобирать букет. В итоге остановились на жёлтых герберах. Взяли огромную охапку — ровно одиннадцать штук.

Обратно двигались пешком через весь центр Миасса. Для середины июня солнце пекло слишком яростно, асфальт слегка пах раскалённым битумом. Антон тащил эту коричневую махину на спине, крепко обхватив плюшевые лапы поперек груди. Огромная медвежья голова дурацки болталась у него над плечом, закрывая обзор.

— Тяжёлый, зараза, — прохрипел он, когда мы наконец замерли на светофоре возле почты. Из-под его светлой крашеной чёлки крупными каплями катился пот.

— Хочешь, подменю? — спросил я, хотя самому мне ничуть не хотелось тащить эту дуру — просто не мог смотреть, как он корчится.

— Справлюсь, — буркнул Антон, перехватывая лапы поудобнее и как-то демонстративно отворачиваясь от меня всем корпусом, будто боялся, что я вырву медведя силой.

Егор тоже предложил помощь — Антон так же упрямо отмахнулся и от него. Я мог бы настоять, перехватить эту тушу без спроса, но что-то удерживало — какая-то глупая, мальчишеская гордость не позволяла выпрашивать то, что он не отдавал сам. Так и шли: он пыхтел под медведем, а я нарочно держался чуть позади, скрестив руки на груди, будто мне вообще всё равно.

Я бережно удерживал связку шаров, которые то и дело норовили вырваться из пальцев от встречного ветра. Яна вышагивала чуть впереди со своим букетом — прямая, собранная, словно шла на школьную линейку.

Глядя на её напряжённую спину, я не выдержал первым. Сбавил шаг, поравнявшись с Антоном, и негромко, так, чтобы Яна не сразу услышала, спросил:

— Слушай... Мы вообще собираемся обсуждать то, что Даниель наговорил? Или будем дальше разыгрывать этот детсад с подарками, будто ничего не случилось?

Егор тут же опустил аппарат, внимательно прислушиваясь. Антон хмуро покосился на меня через плечо косматого зверя, тяжело отдуваясь.

— А чего ты от меня хочешь? — тихо ответил он. — Я ничего не разыгрываю. Просто без понятия, что тут говорить.

— Чувак заперт в изоляторе ОВД, — с нажимом повторил я. — Дядя Сергей его закрыл. Чисто за то, что его люди ушли под воду на Миасово. А мы ходим по магазинам, мишек плюшевых выбираем. Тебе самому не стрёмно?

— Никита, хорош, — Антон резко притормозил и зыркнул на меня как-то непривычно зло. Он заозирался по сторонам, оценивая расстояние до ближайших прохожих на перекрёстке. — Давай не здесь, а? Дойдём до гаражей, сядем нормально. Там и раскидаем.

Я только недоуменно повёл плечами. Замигал зелёный. Мы перешли дорогу в полном молчании.

В гаражах всё было по-обычному. Пахло сухой травой, пылью и нагретым на солнце железом. Наш вечный продавленный диван стоял на своём месте у глухой бетонной стены, перевёрнутый пивной ящик — тоже. Вокруг не было ни души — только где-то на окраине кооператива глухо стучал молоток.

Медведя со всеми почестями усадили в угол дивана. Связку розовых и белых шаров я намертво привязал к ржавой трубе, уходящей в землю.

Антон со вздохом плюхнулся на ободранный край дивана. Яна, аккуратно расправив юбку, примостилась на перевернутый пивной ящик, а Егор устроился на корточках у бетонной стены, не снимая сумки с камерой.

— Короче, расклад такой, — Антон облокотился на колени и обвёл нас тяжёлым взглядом. — Бельгиец в камере. Его люди бесследно исчезли на дне. Дядя Сергей дело наглухо заминает. Что делать будем?

— Надо как-то вытаскивать парня, — подал голос Егор, ковыряя травинку у кроссовка. — Мне кажется, он не виноват. Ну, судя по тому, что понять получилось — он там на английском бормотал, я едва слов пять разобрал, но звучало не как признание.

— И как ты себе это представляешь? — Антон уставился на него, прищурившись. — Придем всем табором в ОВД и заявим майору: «Отпустите Даниэля, он хороший»? Дежурный пинком под зад выставит через минуту.

— Можно попробовать написать в посольство Бельгии, в Москву, — несмело предложил Егор. — Ну, на электронную почту им скинуть или письмо отправить.

— С какой радости они вообще поверят школьникам из Миасса? — хмыкнул Антон.

— Запись есть, мы её видели, — упрямо повторил Егор и похлопал ладонью по чехлу на шее. — Только толку с неё — мы даже не понимаем, что там вообще произошло. Почему они пропали.

Яна, до этого молчавшая и разглядывавшая букет гербер, резко подняла голову.

— Которую нельзя никому показывать. Вообще никому. Как только о ней узнают, папа придёт и изымет её в ту же секунду. Вы этого хотите?

— Но видео-то существует! — Егор аж приподнялся на корточках, не сдаваясь. — Нельзя просто сидеть и молчать, пока его прессуют в изоляторе!

Я посмотрел на Антона. Его вчерашняя дёрганность на перекрёстке и общая нервозность наконец заставили меня потерять терпение.

— Слышь, — я шагнул ближе к дивану. — Вы оба в один голос твердите, что он не виноват. А что вы вообще на записи разглядели, раз так уверены?

Антон переглянулся с Егором.

— Тени, — наконец сказал Егор. — Две штуки. Огромные, выше деревьев. Прямо сквозь ткань палатки видно было, пока свет горел.

— Это точно не люди, — тихо добавил Антон. — Что бы это ни было. Но бельгиец своих людей в озеро сам точно не загонял.

— А чего вы тогда на светофоре так взбеленились? — не отставал я.

Антон неловко повёл плечом, не глядя на меня.

— Не по себе как-то стало, — буркнул он. — Дядя Сергей вон сразу в лоб про запись спросил.

— Так это ты сам ляпнул, — тихо напомнил Егор. — На крыльце, когда дверь открылась.

— Ну ляпнул, — Антон угрюмо признал очевидное. — Не подумал, что он как раз выходит. Вырвалось просто. — Он помолчал. — Короче, с тех пор кажется, что мы вообще во что-то не своё влезли. Секретное. Такое, про что вслух на улице лучше не трепаться, мало ли кто рядом идёт.

— Хорошо, — я с трудом сглотнул сухой ком в горле. — Допустим. И что мы вообще можем придумать против полиции? И главное — зачем?

Егор долго молчал, упрямо разглядывая свои пыльные кроссовки.

— Мне кажется, он не виноват, — тихо выдавил он. — Я, конечно, не всё понял из того, что он там лопотал...

— Да я и не спорю, что не виноват! — Антон в сердцах всплеснул руками, отчего медведь на диване покачнулся. — Но он взрослый мужик. У него есть посольство в Москве, есть его этот... европейский университет, который его сюда в командировку отправил. Пусть они и разгребают. Мы-то туда каким боком лезем?

— Таким, что мы единственные видели, что там стряслось на самом деле, — Егор поднял голову и в упор посмотрел на Антона. — Мы видели этот свет, знаем про оцепление, а теперь ещё и про дневники твоего отца, Никита. И что мы сделаем? Будем просто молчать в тряпочку, пока парня прессуют?

— Ты реально готов рискнуть из-за мужика, которого мы вообще первый раз в жизни три дня назад на автовокзале видели? — Антон резко развернулся к Егору. — Ты хоть представляешь, во что мы вляпаемся, если сунемся?

— Отец в Снежинске явно копал что-то похожее, — тихо сказал я. — Даты, показания приборов, какие-то пометки про свет над Миассово. Я не знаю толком, что это значит и значит ли вообще что-то. Но если это тогда постарались замять и спрятать, то, может, и сейчас происходит то же самое. Может, дядя Сергей вообще не сам решает, что делать с бельгийцем.

Антон открыл было рот, собираясь выдать очередную тираду, но так ничего и не вытолкнул. Тяжело выдохнул и закрыл лицо ладонями.

Яна всё это время неподвижно разглядывала свои герберы.

— Я не буду в этом участвовать, — наконец произнесла она, так и не подняв головы. Голос у неё заметно дрожал. — Не потому что папа запретил. Я вообще не знаю, верю я ему сейчас или нет, если честно. Но одно дело — самой докапываться. А действовать у него за спиной, подставлять его — это другое. Не могу.

— Никто тебя насильно и не заставляет, Яна, — спокойно ответил Егор.

— Я пока тоже пасую, — Антон убрал руки от лица и угрюмо зыркнул на меня. — Мы просто пацаны, Никита. Этим взрослые пусть занимаются, а не мы. Кто мы вообще такие, чтобы против ментов и не пойми кого ещё переть?

Тяжёлый разговор заглох сам собой. На нашем пятаке снова воцарилась вязкая, давящая тишина, нарушаемая лишь ленивым шуршанием качающихся над головой латексных шаров. Огромный плюшевый медведь в углу дивана продолжал безучастно коситься на этот убогий гаражный кооператив своими стеклянными пуговицами глаз.

— Дичь какая-то, — буркнул Антон, со всей дури пиная мелкий щебень под ногами.

— Ничего, привыкай, — отозвался я, поглубже натягивая кепку на глаза.

Смотреть на то, как наша банда рассыпается на глазах, было тошно. Спорить на этом раскалённом пятаке не хотелось — развернулся и молча пошёл к выходу из кооператива.

Домой вернулся около шести вечера. Жара наконец-то начала спадать, но воздух в городе всё ещё был вязким и душным. Матери в квартире по-прежнему не было. На кухне налил себе ледяной воды прямо из-под крана. Жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони, но мандраж внутри так и не прошёл. Мысли упрямо возвращались к записям пятьдесят девятого года.

Раз у пацанов раскол, увязать Дятлова и Миасово придётся мне самому.

Не выдержав, я бросил ключи на тумбочку и снова вышел во двор. Ноги сами понесли обратно в гаражный массив. К отцовским коробкам.

Тяжёлая железная дверь моего бокса была закрыта на внутренний замок — я чётко, до мельчайших деталей помнил, как дважды провернул ключ в скважине перед уходом. Латунный ключ вошёл мягко, провернулся с привычным сухим щелчком. Я толкнул створку, шагнул из слепящего июньского солнца в прохладный полумрак и замер на пороге. Едва сделав вдох, я понял: что-то изменилось. Пахло как обычно — старым машинным маслом, сухой землёй и ржавчиной, — но из гаража исчезло само ощущение отцовского присутствия.

Отцовские коробки пропали.

Все три. Вчистую.

Я стоял посреди гаража и тупо смотрел на пустой угол за зимними колесами. Там, где ещё несколько часов назад высились плотные кубы советского картона, теперь сиротели три чётких серых прямоугольника чистого бетона. Ни клочка сорванной бумаги, ни единой рассыпанной радиодетали.

Я подошёл ближе, опустился на корточки и потрогал пальцами чистый бетон. Сухой. Навесной замок на калитке цел, ригели внутреннего замка не погнуты, петли на месте. Следов взлома не было вообще, словно у тех, кто пришёл сюда среди бела дня, был дубликат ключей.

Рука сама дёрнулась к карману. Я выудил мобильник, быстро отыскал в контактах Антона и нажал вызов. Трубку на том конце сняли почти сразу.

— Ко мне в гараж, — отрывисто бросил я. — Быстро. Забирай Егора, набирай Янке и дуйте сюда.

— Да что стряслось-то, Никит? — в голосе Антона проступила растерянность.

— Приедете — сами всё увидите, — я нажал отбой, не дожидаясь ответа.

В кармане джинсов что-то глухо звякнуло. Я запустил туда пальцы и наткнулся на холодный металл. Старый латунный компас, который я сунул туда утром, был на месте. Единственная вещь из снежинских коробок, которую воры не смогли забрать.

Ребята прилетели минут через двадцать, запыхавшиеся и бледные. Антон первым ворвался в полумрак гаража, резко замер рядом со мной и в упор уставился на чистый бетон у стены.

— И всё? — сипло выдавил он.

— Всё.

Егор зашёл следом. Он не стал задавать глупых вопросов, а просто медленно огляделся по сторонам, словно фиксировал объективом новую реальность. Затем присел на корточки и аккуратно провёл подушечкой пальца по светлому прямоугольнику на полу.

Яна застыла у самого входа. Она упрямо не переступала порог бокса.

— Замок на калитке цел, — констатировала она, и её голос слегка дрогнул.

— Абсолютно цел.

— Значит, у них был дубликат.

— Или профессиональная отмычка, — Антон нервно хрустнул пальцами.

— Или именно ключ, — тихо, с нажимом повторила она.

Нас словно током ударило. Я моментально понял, к чему клонит Янка. Мой собственный запасной ключ от гаража годами лежал дома, на самом дне материнской прикроватной тумбочки. Больше его не существовало в природе. Ни у кого. Я заставил себя зажмуриться, отчаянно пытаясь не думать в этом направлении дальше, но в висках уже упрямо стучало: «Мать. Она пришла раньше. Она знала».

— Рабочие дневники, чертежи реактора, бланки секретки — всё лежало там, — я открыл глаза, уставившись на пустой угол. — Всё, что отец тайно привёз из Снежинска перед смертью.

— И теперь у нас ноль улик, — Антон медленно, шумно выдохнул сквозь зубы. — Вот так просто. Посреди бела дня.

— Пока мы на эту дурацкую покупку время тратили, — глухо добавил Егор.

— Слушай, — вдруг севшим голосом сказал Антон, — а помнишь, я тебе говорил, что во дворе тачка чужая стоит? Обычная, не крутая даже, номера нормальные, всё как положено. Просто я все соседские машины наперечёт знаю — дом у нас маленький, там раз-два и обчёлся. А эту вообще первый раз вижу. Второй день уже торчит. Я тогда подумал — мало ли, к кому-то гости приехали. А что, если нет?

Никто ему не ответил. Мысль была слишком неприятной, чтобы соглашаться с ней вслух.

Мы стояли посреди обокраденного бокса в полном оцепенении и слушали, как за железными воротами, где-то на соседней улице, лениво проезжают редкие легковушки. Обычный провинциальный вечер. Три огромные картонные коробки просто испарились из запертого помещения, и никто в кооперативе ничего не услышал и не заметил.

Мы молча выбрались наружу. Я сразу бросил взгляд на наш вечный продавленный диван у стены и замер. Медведя и шаров на пятаке не было.

— Ещё и мишку упёрли? — зло выдохнул я.

— Да дома он, дома, — Антон понуро махнул рукой, усаживаясь на ободранный край пустого дивана. — Мы его к нам в квартиру утащили, как только ты ушёл. И шары там же.

На нашем пятаке разом стало неестественно, мёртво тихо.

Антон неотрывно хмурился, глядя на свои кеды.

— Полина ведь вообще ничего не написала, — глухо выдавил он.

— Мы, наверное, просто не заметили, — виновато пожал плечами Егор. — Весь день сегодня как в тумане.

— Да я до этого проверял, — Антон нервно дёрнул плечом. — Ещё в квартире, до твоего звонка. Она за весь день ни разу на связь не вышла.

Я мысленно прикинул таймлайн. День рождения у неё только завтра, но пригородным ПАЗиком приехать к нам из Карасей она собиралась ещё сегодня с утра — просто хотела увидеться пораньше, до всей этой праздничной суеты. Мы со своим вскрытым гаражом начисто выпали из реальности. И никто из нас четверых даже не зафиксировал, что от неё нет новостей.

— Может, закрутилась просто, делами какими-нибудь занята, — неуверенно предположил Егор.

— Завтра четырнадцать лет, — Антон упрямо покачал головой. — Она прекрасно знает, что мы готовим сюрприз. Она бы точно звякнула.

— Может, дома опять... с отцом проблемы, — тихо подала голос Яна.

— Может, — неохотно согласился Антон, но в его интонации не было ни капли веры.

— Завтра всё прояснится. Приедет, куда она денется, — подытожил я, стараясь успокоить парней.

Июньские сумерки опускались на город медленно, неохотно — вязкие, долгие, грязно-серые. Над забором лениво и глухо шумела на ветру листва старой берёзы, а за ней, на самом горизонте, темнела глухая, неподвижная стена соснового бора.

Я сидел, глубоко засунув руки в карманы джинсов, сжимал пальцами холодную латунь отцовского компаса и ждал. Сам не зная чего.

Подарок | Полина | 6 июня

Машина не останавливалась. Старый серый седан ходко шёл по разбитой лесной грунтовке в сторону Больших Карасей, тускло освещая фарами шершавые стволы придорожных сосен. Он сидел за рулём, привычно откинувшись на спинку кресла и лениво придерживая баранку одной рукой. В полумраке салона от Него веяло тем же спокойным, надёжным теплом, что исходит от нагретой за день гранитной скалы.

Я знала Его почти два года. У папы на лесопилке Он появился позапрошлым летом, поработал разнорабочим пару месяцев и ушёл, нашёл что-то получше в городе. Но общаться со мной не перестал. Стоило написать Ему, что мне нужно уехать из дома или вернуться обратно, и Он подъезжал — к остановке, к магазину, куда скажу. Родители думали, что я до города и обратно на автобусе добираюсь. Какой, к чёрту, автобус в двенадцать ночи — нужно было совершенно не интересоваться моей жизнью, чтобы поверить в эту чушь. Но я никогда не рассказывала им про Него, а они и не спрашивали.

В салоне привычно пахло Его резким одеколоном — тяжёлым, напоминающим запах прелой хвои и горькой полыни. На панели сиротливо моргала зелёная подсветка магнитолы.

— Ну что, Полин, как погуляли с челябинскими гостями? — мягко, как обычно, спросил Он, не отрывая глаз от дороги. — Отец-то сильно шумел, что тебя всю ночь дома не было?

— Да нет, нормально всё, — я отвернулась к окну, разглядывая летящую мимо темноту. — Поворчал немного для вида и перестал.

— Ну и славно, — Он тепло хмыкнул, и в салоне на секунду снова стало по-старому уютно. — А на озере-то как? Небось всю ночь у костра просидели, комаров кормили?

— Ага, — невольно улыбнулась я, вспоминая вчерашний вечер — тот, ещё нормальный, до шторма. — Хорошо было. Даже искупались.

— Слыхал, там опять чудили, — Он произнёс это так же легко, между делом. — Помнишь, я тебе ещё в прошлом году про столбы эти рассказывал? Свет над водой. Мужики с лесопилки трепались, что снова видели.

— Помню, — тихо ответила я. — Я потом сама несколько раз замечала, уже без тебя. Ты был прав — оно правда там есть. Присутствует. Я не знаю, как объяснить.

— Присутствует, значит, — Он медленно, задумчиво кивнул, и что-то в Его голосе едва заметно изменилось — стало чуть более собранным, внимательным, будто Он взвешивал каждое моё слово. — А в эту ночь? Вы ведь на Миассово с ребятами ночевали. Видели что?

Я замялась. Рассказывать про исполинские тени и обезумевшего бельгийца отчего-то не хотелось.

— Так, свет один, — уклончиво ответила я. — Ничего особенного.

Он не стал переспрашивать, просто снова уставился на дорогу, и в машине повисла та особая, немного странная тишина, которую я слишком поздно распознаю как настороженную.

— Это хорошо, что почти ничего особенного, — Он вдруг как-то странно, глухо усмехнулся, и тепло в Его голосе окончательно выветрилось. — Вадим у тебя вообще мужик упрямый. Шумный. На лесопилке своей пилит, пилит... Думает, самый умный. Ему ведь умные люди из города русским языком сказали: сворачивай лавочку, закрывай кордон, освобождай землю вокруг Миассово. Территория закрытая, государственная. А он упёрся. Всё какие-то бумажки старые собирает, грозится в Москву писать.

Я удивлённо повернула голову, словно очнувшись от затянувшегося сна. Он никогда раньше не лез в дела моего отца и уж тем более не называл его просто по имени — «Вадим».

— Папа просто защищает свой бизнес, — неуверенно произнесла я, чувствуя, как глубоко внутри, под рёбрами, шевельнулся холодный, липкий уж предчувствия. — Он эту землю по закону арендовал.

— Твой папа дурак, Полина, — тихо и отчётливо произнёс Он.

Машина резко, с визгом заблокировала колёса прямо посреди глухой лесной просеки. Меня с силой бросило вперёд, ремень безопасности больно врезался в грудь. Не успела я выдохнуть, как Он одним слитным, неестественно быстрым движением навалился на меня всем своим тяжёлым телом, прижимая спиной к обшивке пассажирской двери. Салон мгновенно заполнился запахом Его приторного одеколона и чужого, горячего пота.

В Его правой руке коротко, со щелчком выкидного лезвия, блеснула сталь. Холодный, узкий металл намертво впился мне в кожу прямо под подбородком. От ужаса я оцепенела, боясь сделать даже малейший вдох. Доброго Его больше не существовало. На меня смотрел абсолютно чужой, безумный человек с расширенными, чёрными зрачками.

— Слушай меня сюда, — прошипел Он мне в самые губы. — Хватит цирк ломать. Время вышло, у меня часы тикают. Веди меня туда, где твой отец копал. Показывай место, тварь, или я тебе горло прямо здесь вскрою!

Кожа под лезвием загорелась от боли — из крошечного пореза по шее поползла горячая, липкая капля крови. Он не шутил.

— Я... я не знаю, о чём ты! — выдавила я сквозь слёзы, панически шаря левой рукой за спиной в поисках ручки двери. — Папа ничего мне не говорил!

— Врёшь! — Он с силой надавил на нож, Его пальцы намертво вцепились мне в волосы. — Он всё тебе рассказывал! Куда делись эти европейцы, я тебя спрашиваю! Отвечай!

Пальцы за спиной наткнулись на холодный металл защёлки. Я со всей силы рванула её на себя и всем весом навалилась на обшивку.

Дверь за моей спиной с грохотом распахнулась. Он, не ожидавший этого, на долю секунды потерял равновесие и соскользнул с меня. Сталь мазнула по шее, оставляя глубокую горящую царапину, но мне было плевать. Я спиной вывалилась наружу, прямо под колёса замершего седана.

Острая щебёнка обочины яростно полоснула по ладоням и коленям. Я сгруппировалась, несколько раз перекатилась кубарем по сухой траве и тут же вскочила. Сзади хлопнула водительская дверь, Его шаги тяжело загрохотали по гравию, Он дико заорал, бросаясь в погоню. Я не стала ждать.

Нырнула прямиком в глухой, непроглядный сосновый лес.

Кеды были старыми и отвратительно держали сцепление на влажной, скользкой хвое. Хлёсткие ветки безжалостно били по рукам, резали лицо, но я даже не замедлялась. Через несколько минут сумасшедшей гонки сквозь плотное переплетение ветвей впереди я неожиданно увидела отблеск.

Удушливая паника сковала ноги — я до смерти испугалась, что это опять тот самый свет с озера. Но этот отсвет был другим. Тёплым, оранжевым, и каким-то живым. Он мягко мерцал между сосновыми стволами метрах в тридцати от меня. Я затормозила, тяжело привалившись спиной к шершавому, пахнущему смолой дереву. И оцепенела от того, что открылось на поляне.

Костёр.

Огромный, выложенный ровным кольцом из крупных плоских валунов. Пламя ревело, взмывая выше человеческого роста. Вокруг этого огненного столба плотным кольцом застыли люди. В зыбком полумраке я насчитала восьмерых, в длинных, глухих балахонах до самой земли. Никто из них не шевелился. Из-под капюшонов вырывался ровный, утробный, монотонный гул — они вибрировали разом, на одной частоте, словно это было единое лесное чудовище с восемью ртами.

Посередине поляны раскинулся идеально выметенный круг. И ровно по центру этого круга торчал массивный, грубо отёсанный деревянный кол.

Рядом на сырой грязи распластался живой человек. Его руки были раскинуты в стороны и намертво притянуты верёвками к вбитым в землю колышкам. Вокруг его тела по периметру выметенного круга тянулась вторая граница, выложенная из мелких, побелевших, старых костей.

Один из стоявших у костра плавно шагнул в центр, опустился на одно колено рядом с деревянным колом. Гул остальных в ту же секунду взлетел вверх, превращаясь в сплошной давящий ультразвук.

Я мёртвой хваткой зажала рот обеими ладонями. Человек на земле не издал ни звука — у него просто не осталось сил. Он лишь судорожно выгнулся дугой и снова безвольно обмяк в грязи. Тот, что стоял на коленях, не спеша поднялся во весь рост. В багровых отсветах пламени я отчётливо разглядела его обнажённые руки. Они были глянцево-чёрными от крови по самый локоть.

В ту же долю секунды гул обрубился разом.

Я застыла, не в силах пошевелиться. И в этот момент чья-то тяжёлая ладонь зажала мне рот сзади, рывком запрокинув голову назад. Я не успела даже вдохнуть для крика — хватка была железной.

— Тихо, — прошептал Он мне в самое ухо, и голос был странно спокойным, почти ласковым — таким же, каким говорил со мной в машине минуту назад. — Тихо, Полин. Не дёргайся. Скоро и ты тут будешь стоять. На этом самом месте.

От ужаса ноги подкосились. Он держал меня крепко, прижав спиной к своей груди, и я чувствовала, как ровно и медленно вздымается Его дыхание — совсем не как у человека, который только что гнался за мной через лес.

Собрав остатки воли, я извернулась и со всей силы впилась зубами в Его ладонь.

Он взвыл и на долю секунды ослабил хватку — этого хватило, чтобы вырваться и отскочить на пару шагов. Но убежать я не успела. Он снова бросился на меня, повалил в траву лицом вверх, сел сверху, придавливая колени к земле, и Его огромные руки намертво сомкнулись на моём горле.

— Показывай место, тварь! Я знаю, отец тебе доверяет! Отвечай, я тебя прямо здесь придушу!

Горло сдавило до хруста, в ушах бешено застучала кровь, сознание начало стремительно уплывать. Понимая, что через пять секунд я просто умру, я перестала царапать Его железные запястья. Собрала последние, предсмертные остатки сил, выкинула руки вперёд и с размаху вонзила большие пальцы прямо Ему в открытые, бешеные глаза.

Он утробно, страшно взвыл. Его пальцы на моей шее на долю секунды разжались. Я почувствовала, как под моими ногтями подалась мягкая, влажная плоть Его глазных яблок, и со всей дури вдавила пальцы ещё глубже.

Он с диким криком повалился набок, закрывая лицо окровавленными руками. Я лихорадочно, со свистом втянула ртом холодный воздух, закашлялась, но рассиживаться было нельзя. Кое-как поднялась на трясущихся ногах и из последних сил рванула прочь с этой проклятой поляны. Люди в балахонах у костра даже не обернулись в нашу сторону.

Я слепо прыгнула вперёд, прочь от залитой багровым светом просеки, и понеслась напролом сквозь колючие кусты, сквозь непроглядную лесную тьму. Сзади хлёстко хрустнула одна ветка. Через секунду — вторая, чуть ближе.

А затем в лесу воцарилось абсолютное безмолвие. Гул у костра отрезало, шаги преследователя пропали. И эта внезапная гробовая тишина позади была в сто раз страшнее, чем любой хруст и тяжёлый топот. Они преследовали меня бесшумно.

Я бежала, не чуя под собой ног. Огромные колонны сосен казались ногами застывших великанов, карауливших меня во мраке. Сухая хвоя под подошвами вдруг сменилась липкой, чавкающей болотной грязью. На долю секунды справа, сквозь колючий просвет в кронах, тускло мазнула свинцовая вода.

Я рванулась прочь от воды, слепо продираясь сквозь прибрежные заросли ивняка. В темноте я не разглядела коварный провал — нога со свистом ухнула в глубокую нору между камнями. Я со всего размаху полетела ничком в грязь.

Полежала секунду без движения, боясь даже вздохнуть. Прислушалась, вжимаясь в землю всем телом.

Мёртвая глухомань. Ни треска веток, ни Его тяжёлого дыхания за спиной. И вдруг где-то далеко, на самой грани слышимости, из глубины чащи снова начал подниматься этот утробный, монотонный гул. ОНО приближалось.

Превозмогая слабость, я поднялась. Бежала напролом, не разбирая дороги, пока сквозь плотное переплетение ветвей впереди наконец-то не начали проглядывать редкие, тёплые огоньки.

Лес отступил внезапно. Я кубарем вылетела через кусты прямо на разбитую грунтовку. Впереди, метрах в двухстах, во тьме тускло поблёскивали жёлтые окна окраины Больших Карасей. Дома. Родные крыши. Наша лесопилка.

Гул позади меня наконец-то утих. Я тяжело дышала, согнувшись пополам и уперевшись ладонями в колени. Кровь смешалась с лесной грязью и запекалась на коже липкой, сохнущей коркой, но боли не было — тело полностью онемело от ужаса. «Жива, жива, жива», — как безумный набат, колотилось в черепной коробке.

Кое-как удалось выпрямиться. Размазывая слёзы по лицу, я заковыляла в сторону дома.

Ещё на подходе послышался папин голос — громкий, пьяный, срывающийся на крик, — и звон разбитой посуды где-то на кухне. Обычная картина, ничего нового. Мамин голос звучал тише, устало, уговаривающе — она пыталась усадить его обратно за стол.

Удалось проскользнуть через сени незамеченной, бережно припадая на раненую ногу. На пороге кухни взгляд на секунду перехватила мама — она смотрела поверх папиного плеча тревожно, вопросительно, но вслух ничего не спросила. Лишь одними глазами. Я едва заметно покачала головой — мол, потом, не сейчас, — и тихо поднялась по скрипучей лестнице к себе в комнату.

Наступало седьмое июня. День моего рождения.

Именинница | Антон | 7 июня

Я проснулся в девять утра от того, что солнце сквозь шторы нещадно выжигало мне глаза. В комнате стояла дикая духота. Матери дома уже не было — ушла на утреннюю смену в больницу.

От нечего делать подошёл к окну и как то совсем непроизвольно отодвинул край шторы. Внизу, у соседнего подъезда, всё так же торчала та самая машина — обычная и невзрачная. Третий день уже. Может, и правда пасут. А может, я себе накручиваю. Задёрнул штору обратно.

Вчера, шестого июня, мы всё равно весь день проторчали в городе, выбирая Полине подарок. Сегодня было седьмое июня. Пятница. Её день рождения.

Я сел на кровати, сбросил простыню и посмотрел на Егора. Челябинский гость спал без задних ног, уткнувшись лицом в подушку. Камера его так и лежала под диваном, прикрытая старыми журналами.

— Эй, Егор, — я толкнул его ногой через одеяло. — Подъём. Хватит дрыхнуть.

Егор что-то глухо пробормотал, перевернулся на спину и зажмурился от яркого света.

— Который час? — хрипло спросил он, протирая глаза.

— Девять. Вставай, у Полины сегодня днюха.

Мой телефон лежал на тумбочке. Руки слегка подрагивали, когда я взял его в ладонь — мандраж после вчерашнего вскрытого гаража Никиты никуда не делся. Я зажал боковую кнопку. Экран вспыхнул, телефон долго ловил сеть, лениво перебирая палочки индикатора. Наконец пискнул, загружая пропущенные.

Полина отписалась во «ВКонтакте» почти сразу, в половине десятого. Одно короткое сообщение, без предисловий:

«Не смогу приехать. Приезжайте сюда, если хотите. Адрес знаете».

Я перечитал эти строчки дважды, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. Мы вчера весь день плавились на жаре, таскали этого косматого двухметрового медведя через город, под вечер чуть не поседели у пустого гаража — и теперь она пишет «если хотите». Как будто мы могли не захотеть.

— Что там? — Егор сел на раскладушке, щурясь на солнце.

— В Караси едем, — угрюмо бросил я, поднимаясь со стула. — Полина в город не приедет. Написала, чтобы мы сами подруливали к ней на лесопилку.

Я сразу набрал Никиту, потом Янку. Всем сказал одно: собираемся у гаражей через час, Артём нас подбросит.

Никита у гаражей ждал уже на взводе. Бледный, злой, руки в карманах ветровки. Яна стояла чуть в стороне, баюкая в руках охапку жёлтых гербер, которые из-за вчерашней духоты уже выглядели слегка уставшими.

Артём подогнал свою старую «четырнадцатую» минута в минуту. Он молча вывалился со своего сиденья — невзрачный, долговязый, в дурацкой широкой бейсболке. Вообще-то он был старше нас, учился уже в десятом классе и имел свои колёса, но сверстники с ним особо не общались из-за его вечного задротства. Другие пацаны его вообще за своего не считали — так, на побегушках с тачкой. А мне он почему-то нравился именно таким: без понтов, без камня за пазухой, всегда готовый сорваться и подвезти в любое время суток, стоило только позвонить. Не самое частое качество среди наших. Он отчаянно пытался косить под крутого пацана, натягивал козырёк кепки на глаза, хмурил брови и крутил в салоне какой-то допотопный пацанский рэп, хотя со своей сутулой спиной и добрыми глазами выглядел в этой роли максимально кринжово. Он махом перехватил нашего косматого двухметрового медведя за плюшевый загривок, безжалостно запихал в багажник и, навалившись сверху крышкой, захлопнул её.

Мы с Никитой кое-как втиснулись на заднее сиденье. Егор с Яной полезли через салон и забились в самый зад, устроившись в багажном отделении поверх сложенных спинок. Яна упрямо прижимала цветы к коленям, пряча их от душного воздуха. К дверной ручке мы привязали связку розовых и белых шаров.

— Ну чё, пацаны, качаем Караси? — Артём обернулся, гордо поправил козырёк бейсболки и выкрутил громкость сабвуфера на максимум, отчего обшивка дверей мелко затряслась.

Стоило машине тронуться, как шары с глухим, ритмичным стуком принялись биться о крышу на каждой кочке. За чертой города вековой заповедный лес плотно сомкнулся с двух сторон, превратившись в сплошную зелёную стену. Дорога сузилась, асфальт пошёл глубокими буграми и волнами, подвеска надсадно гремела под хриплые реплики из динамиков.

Я смотрел в боковое окно на мелькающие деревья и упрямо крутил в голове вчерашний день. Полина за все сутки не написала ни разу. Совсем. А ведь сама собиралась приехать в Миасс, сама до этого нас подгоняла. И телефон у неё точно был включён — Никита ещё вчера у гаражей проверял во «ВКонтакте», что она «в сети» — просто упорно молчала, игнорируя нас. А теперь это сухое «если хотите».

Большие Караси открылись за поворотом внезапно — два десятка серых домов вдоль разбитой грунтовки, покосившиеся заборы, заросшие огороды. На самом краю деревни, уходя вплотную к лесной стене заповедника, стояла лесопилка её отца Вадима. Даже сквозь закрытые стёкла и рёв мотора было слышно, как там, в глубине участка, равномерно и глухо ухает пила.

Артём притормозил у ворот, подняв облако серой сухой пыли.

Полина вышла нам навстречу раньше, чем мы успели заглушить двигатель и открыть двери. Несмотря на дневной зной, на ней была лёгкая трикотажная кофта с высоким горлом и длинными рукавами, наглухо застёгнутые джинсы, а волосы аккуратно убраны назад. Она сделала пару шагов к калитке, и я заметил, что она слегка припадает на правую ногу — почти незаметно, если специально не приглядываться. Странно, но как-то сразу подумалось: будто она нарочно так вырядилась, наглухо, под самое горло, лишь бы никто ничего не увидел. Спросить я не решился.

Она остановилась у калитки и смотрела на нас совершенно спокойно, не двигаясь — как смотрят на что-то давно ожидаемое, что наконец-то появилось на пороге.

— Приехали, — сказала она.

— Приехали, — подтвердил я, выбираясь наружу и вытаскивая следом медведя.

Секунду она молчала, медленно переводя взгляд с косматого чучела на шары, с шаров на наши помятые лица. Что-то в её лице дрогнуло — совсем чуть-чуть, на долю секунды, словно под кожей промелькнула едва заметная тень.

— Спасибо, — тихо выдохнула она.

В этот момент на крыльцо вышла её мать. Небольшая, светловолосая, с бесконечно усталыми глазами. Она улыбнулась нам так, как улыбаются люди, которые очень сильно стараются казаться весёлыми — немного шире и натянутее, чем нужно.

— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста, — запричитала женщина, сбегая по ступенькам нам навстречу. — Я стол накрыла, пирог вот испекла. Полечка так рада, что вы приехали, правда, Полечка?

Полина ничего не ответила. Лицо каменное. Она просто молча толкнула деревянную калитку, пропуская нас во двор лесопилки.

— Вы такие хорошие друзья, — продолжала без умолку тараторить её мать, суетливо принимая у Яны уставший букет. — Такие внимательные, господи. Полечка о вас столько рассказывала, я ей всё время говорю — вот это настоящие друзья, верные. Знаете, она ведь раньше совсем одна была, вечно на своей волне, поговорить не с кем, а теперь…

— Мам, — тихо, со стальным нажимом перебила её Полина.

— Да, да, конечно. Что это я... Проходите в дом, ребятки.

Мы потянулись гуськом по дощатому настилу. Я упрямо тащил на плече нашего огромного косматого медведя, Егор шёл следом, а шары на моей руке испуганно шуршали, цепляясь за кусты смородины. Артём смущённо затоптался у порога, не зная, куда себя деть, но Полина сама махнула ему рукой на свободный стул — заходи, мол, тоже. Он неловко примостился с самого края, стараясь занимать как можно меньше места.

Внутри дома было идеально чисто и как-то чересчур сумрачно — плотные шторы на окнах оказались задёрнуты до половины, наглухо отсекая полуденное солнце. На большом круглом столе в гостиной уже стояли тарелки, высокий запотевший кувшин с лимонадом и аккуратно нарезанный пирог. Пирог был домашний, ещё тёплый — густой сладкий запах выпечки накрывал с порога на всю комнату. Но эта мирная картинка почему-то не успокаивала. У меня внутри всё равно зудел дурацкий мандраж.

Мать Полины принялась обеспокоенно хлопотать вокруг стола: топорно переставляла стаканы с места на место, суетилась, настойчиво предлагала нам садиться поближе.

— Вам тут удобно? Может, форточку открыть? Полечка, открой окно. Или нет, не надо, там сейчас мошка с реки полетит, загрызёт. Вы голодные, наверное, с дороги-то? Я ещё компот ягодный поставила, сейчас в погребе остынет, принесу.

— Спасибо, всё хорошо, — вежливо отозвалась Яна, аккуратно присаживаясь на край стула.

— Нет, правда, не стесняйтесь! Вы такие молодцы, что добрались. Далеко же, автобусы ходят паршиво, неудобно. Я так рада, господи, так рада…

Я усадил огромного плюшевого мишку на свободный стул в углу. Медведь забавно завалился толстым боком, расправил свой шёлковый бант и уставился на всё это семейное гостеприимство. Мать Полины продолжала метаться между кухней и залом, её пальцы нервно мяли край фартука, а улыбка казалась приклеенной. Она пыталась заболтать тишину, но из-за закрытой двери отцовского кабинета в глубине коридора не доносилось ни звука. И это было странно.

Полина молча смотрела на мать. На её лице застыло то самое выражение, которое я уже подмечал у неё раньше — когда человек глубоко внутри себя, кирпичик за кирпичиком, выстроил глухую каменную стену. Не из злости или обиды, нет. Просто чтобы как-то выжить и не сойти с ума.

Тошно ей, вдруг отчетливо понял я. По-настоящему, до дурноты тошно. И даже не от самой матери, а от этих её искусственных, натянутых улыбок.

Мы наконец уселись за стол. Своего косматого медведя я с трудом пристроил на продавленный диван в углу. Яна аккуратно, стараясь не шуметь стеклом, поставила наши подвявшие жёлтые герберы в эмалированную вазу. Никита молча сунул под стол связку шаров. Отрезанные от уличного ветра, розовые и белые латексные пузыри тут же принялись лениво, с тихим шуршанием биться о деревянные ножки стульев.

— С днём рождения, Полин, — сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком натужно.

— Спасибо, — тихо отозвалась она, даже не прикоснувшись к стакану с лимонадом.

Её мать то и дело заглядывала к нам из тёмного проёма кухни. То притащит лишнюю тарелку с нарезкой, то просто так покажется в дверях, и каждый раз обязательно выдавала очередную порцию дежурного тепла. Полина всякий раз обрывала её на полуслове — коротко, хладнокровно, как заправский хирург. Женщина виновато улыбалась, кивала и снова уходила в темноту к своим кастрюлям.

Мы вяло ели пирог. Неловкий разговор шёл совсем ни о чём. Я то и дело исподлобья поглядывал на Полину. Держалась она ровно, на вопросы отвечала абсолютно нормально, но что-то в ней было глубоко не так. Под этим её мёртвым спокойствием угадывалась дикая, сумасшедшая напряженность, как у натянутой до предела гитарной струны, которая вот-вот лопнет и полоснёт по пальцам.

И тут из глубины тёмного коридора донёсся отчётливый звук. Тяжёлые, неровные шаги — один шлепок твёрдый, уверенный, а второй — чуть волочащийся, шаркающий. Скрипнула одна половица, затем со скрежетом прогнулась другая.

Полина мгновенно опустила вилку на тарелку. Металл звякнул о фаянс в гробовой тишине.

Дверь в гостиную распахнулась.

Вадим был крупным, рослым мужиком. Когда-то, в Снежинске, он наверняка обладал колоссальной силой — это до сих пор читалось в его неестественно широких плечах и массивной шее. Сейчас он застыл в проёме, вцепившись огромной ладонью в деревянный косяк и удерживая его чуть дольше, чем нужно, словно на ходу проверял надёжность опоры. Медленно оглядел комнату. Глаза у него были мутными, налитыми кровью, а взгляд — тем самым особенным, запаздывающим.

— О, — выдавил он, тяжело ворочая языком. — Народ.

Он с усилием оттолкнулся от косяка и поплёлся к нашему столу. Шёл подчеркнуто аккуратно, с той фальшивой, показной осторожностью, которая сама по себе сдавала его с потрохами. На полпути Вадим всё-таки не рассчитал траекторию и с размаху зацепил бедром угол комода. Покачнулся, шумно схватился за воздух, чудом поймал равновесие и сразу сделал вид, что этот пируэт так и был задуман.

— Полечка, — он рухнул на свободный стул тяжело, с глухим грохотом ножек о половицы, — дочка. День рождения, значит?

— Да, пап, — тихо, не поднимая глаз, ответила она.

— Четырнадцать, — он с трудом поднял вверх толстый указательный палец. — Серьёзная дата. Серьёзная... — Вадим обвёл нашу притихшую компанию мутным взором и вдруг на удивление широко, беззлобно улыбнулся. — Это всё твои друзья, что ли? Хорошие ребята, городские. Правильно, что приехали. Дочка вечно одна тут в Карасях сидит, ей скучно.

Яна из вежливости выдавила из себя подобие улыбки. Перед нами сидел обычный, вусмерть нажравшийся мужик, который явно пытался заглушить водкой какой-то животный, первобытный страх.

— Наталья! — зычно рявкнул он через плечо, отчего стаканы на столе мелко звякнули. — Налей мне!

Из глубины кухни донёсся тихий, глухой стук — мать Полины торопливо поставила какую-то посудину на плиту. Повисла тяжёлая пауза.

— Вадим, может, не надо больше... — долетел оттуда её робкий, умоляющий шёпот.

— Налей, я сказал, — в голосе Вадима проступил глухой, раскатистый металл. Никакой злости, просто ленивая, пьяная уверенность хозяина.

Ещё одна затяжная секунда мёртвой тишины. Затем — поспешные шаги. Женщина покорно вышла из дверного проёма, на ходу поставила перед ним гранёный стакан, доверху налитый прозрачной жидкостью, и моментально отступила обратно в темноту коридора.

Вадим ухватил стакан огромной пятернёй, махом выпил, утробно крякнул и размашисто вытер рот тыльной стороной ладони. Алкоголь подействовал мгновенно. Он обвёл нашу притихшую банду потяжелевшим взглядом, и в его глазах вдруг проступила неожиданная, дурацкая торжественность.

— А хотите... я вам спою? — спросил он, пьяно улыбаясь.

— Пап, — глухо позвала Полина, не поднимая головы.

— Нет, погоди, дочь. Праздник же у тебя! Четырнадцать лет! — Вадим уже вовсю хлопал себя по бокам, шаря по карманам шорт в поисках сотового. Нашёл его далеко не с первой попытки. — Щас... Щас найду, пацаны. Там у меня песня одна была забита, хорошая, душевная.

Он уставился в светящийся экран старого смартфона, смешно прищурив один глаз. Его толстый, заскорузлый палец то и дело промахивался мимо нужных иконок на сенсоре.

— Во. Нашёл. Вот она.

Из хриплого динамика на всю гостиную грянула попсовая, весёлая музыка.

— Кто пчёлок уважает, кто к ним не пристаёт! — неожиданно громко затянул Вадим, покачиваясь всем корпусом в такт дурацкому мотиву. — Того они не жалят, тому приносят мёд!

Голос у него оказался — назло всему — реально крутым. Плотным, чистым, с хорошей хрипотцой. И это делало всё происходящее в комнате в сто раз более диким и сюрреалистичным. Он пел с искренним чувством, полностью прикрыв опухшие веки и лениво раскачиваясь на стуле.

Я вообще без понятия был, куда девать глаза от этого дикого испанского стыда. Осторожно покосился на Никиту — тот замер, уставившись в потолок с абсолютно деревянным выражением лица. Артём в своём углу вжался в стул, стараясь стать невидимым.

Полина неотрывно гипнотизировала узор скатерти. Пальцы у неё лежали на столе совершенно ровно, вытянутые по линеечке. Я присмотрелся и понял: она намеренно, изо всех сил прижимала ладони к столу, чтобы мы не заметили, как крупно и судорожно её колотит изнутри.

Вадим допел куплет, тяжело перевёл дыхание, открыл свои мутные глаза и победно уставился на нашу притихшую компанию:

— Ну как вам? А?

— Хорошо, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот.

— Во-о-от! — Он снова победно ткнул толстым пальцем в потолок и уткнулся в дисплей сотового, разыскивая следующую песню.

— Вадим, — тихо, израненным голосом позвала его мать Полины из тёмного дверного проёма. — Может, хватит уже... У Полечки гости всё-таки, ребята из города приехали…

— А я что — мешаю, что ли?! — он резко вскинул голову, и его лицо налилось багровой кровью. — Я что, собственной дочери не имею права в её день рождения песню поставить?!

— Да никто тебе ничего не говорит, успокойся, — умоляюще прошептала женщина.

— Вот именно, что никто ничего не говорит! Все молчат и смотрят на меня!

— Пап, прекрати, — со стальным, безжизненным нажимом произнесла Полина.

— Нет, ты погоди, дочь! — Вадим с силой рванулся вверх. Старый деревянный стул под его тушей с грохотом отлетел назад и намертво впечатался ножками в бревенчатую стену. — Я в своём доме, в конце концов…

— Вадим! — Наталья сделала решительный шаг вперёд, заслоняя нас собой. — Там дети сидят!

— Я слышу! Я всё, сука, слышу! — Он резко, всем корпусом развернулся к ней. — Ты мне всегда... всегда эту херню в уши льёшь!..

— Не надо, Вадим. Замолчи.

— Нет, надо! Слышишь, надо! Ты думаешь, я не втыкаю, как ты на меня кривишься?!

Он сделал к ней один тяжёлый, наводящий ужас шаг. Мать Полины даже не шелохнулась. Огромная, мозолистая рука Вадима со свистом взлетела вверх, сжавшись в кулак величиной с пивную кружку, — и намертво повисла в душном воздухе гостиной. Прямо над её головой.

Застыла бесконечная, леденящая кровь секунда.

Занесённый кулак медленно, бессильно опустился.

Мужик шумно, со свистом выдохнул, словно из него разом выпустили весь воздух. Потом, не проронив больше ни единого слова, он неуклюже развернулся и попёлся прочь в коридор. На перекрёстке прихожей оглушительно хлопнула входная дверь. Вадим вышёл на улицу.

В комнате разом стало невыносимо, мертвенно тихо.

Мать Полины так и осталась стоять на прежнем месте у входа, тупо глядя на пустой коридор.

— Ребята, вы извините его, пожалуйста... — тихо, почти шёпотом выдавила она наконец. — Он просто вымотался весь в последнее время. Работа на лесопилке тяжёлая, нервы ни к чёрту, и он…

— Мам, хватит, — со стальным нажимом оборвала её Полина.

Тётя Наташа медленно повернулась и посмотрела на дочь, покорно кивнула и послушно побрела обратно на свою кухню. Деревянная створка тихо и плотно захлопнулась за её спиной.

Полина медленно поднялась из-за стола. Шурша подошвами кед по ковру, она подошла к массивной двери гостиной и наглухо закрыла её на внутреннюю защёлку, отрезая нас от остального дома.

Она вернулась на своё место, бесшумно опустилась на стул и замерла. Какое-то время молчала, неотрывно разглядывая нашего гигантского плюшевого медведя, сиротевшего на диване.

— Когда папа доходит до такого состояния, — заговорила она абсолютно ровным, сухим и безжизненным голосом, — это не мой отец. Это вообще другой человек. Будто в его тело кто-то чужой залезает.

За столом никто не издал ни звука. Никита упрямо гипнотизировал взглядом скатерть, засунув руки глубоко в карманы. Яна судорожно сжимала обеими ладонями стакан с лимонадом, но так и не сделала ни единого глотка. Ложь про обычный день рождения окончательно лопнула.

— Полина, — негромко позвал я, подавшись вперёд над тарелкой с недоеденным пирогом. — Ты вчера весь день не отвечала. Я понимаю, дома, наверное, было не до нас... Но хоть строчку могла черкнуть.

Она не ответила, только опустила глаза на свои руки.

— И вообще, — не удержался я, хоть и понимал, что момент паршивый, — ты чего хромаешь? Я ещё когда встречала нас заметил.

Полина медленно подняла на меня взгляд. Что-то в её лице на секунду дрогнуло — будто она хотела соврать что-то привычное вроде «упала, ерунда», — но вместо этого просто замерла с приоткрытыми губами, не в силах выдавить ни звука.

— Полин? — тихо позвала Яна.

И тут её прорвало.

Сразу, в одно мгновение оглушительным обвалом. Полина зажала рот ладонями, но это не помогло: сквозь пальцы вырвался сдавленный, дрожащий стон, а в следующую секунду она уже плакала — некрасиво, взахлёб, всем телом, будто из неё разом выпустили что-то, что она держала взаперти много часов подряд. Она резко подалась в сторону, ткнулась лбом Яне в плечо, вцепилась пальцами в её кофту так, что побелели костяшки.

— Они меня убьют, — прохрипела она в мокрую от слёз ткань. — Он меня убьёт. Если я скажу — он и вас тоже убьёт.

Мы все разом застыли.

— Кто убьёт? — Никита подался вперёд. — Полина, кто?

Она замотала головой, не отрывая лица от Яниного плеча.

— Полина, — я тоже подался вперёд. — Скажи хоть имя. Мы же можем помочь.

— Нет! — она вскинула голову, и это было почти криком — мокрое, красное лицо, глаза совершенно безумные от ужаса. — Нет, вы не понимаете! Я не могу сказать! Если я скажу — он узнает, и тогда всем конец, вам всем!

— Полин, ну от кого... — начал было Егор.

— Не спрашивайте! — она снова зарылась лицом в кофту Яны, и плечи у неё затряслись с новой силой.

Яна молча обнимала её, поглаживая по спине, и через её плечо посмотрела на нас — растерянно, испуганно, явно не зная, что делать дальше.

— Слушай, — осторожно попробовал я снова, — а это как-то связано с Даниелем? С тем, что случилось на озере?

Реакция была мгновенной и дикой. Полина резко отстранилась от Яны, вцепилась обеими руками в волосы и отчаянно замотала головой. Вся её аккуратная причёска тут же рассыпалась, и непослушные русые пряди взметнулись пушистым, хаотичным вихрем, на миг полностью скрыв лицо.

— Нет! — почти взвизгнула она. — Нет, туда нельзя лезть! Вообще никак, слышите меня? Ни в коем случае! Если вы туда полезете, будет только хуже, гораздо хуже, вы просто не представляете...

Она снова разрыдалась, уже без слов, просто содрогаясь всем телом, и Яна крепче прижала её к себе, беспомощно глядя на нас поверх её головы.

Мы просидели так, наверное, минут десять. Никто не решался ни спросить ещё раз, ни утешить словами — казалось, любое слово могло сломать что-то ещё внутри неё. Постепенно рыдания стали реже, тише, превратились в судорожные, прерывистые вздохи. Полина вытерла лицо рукавом, размазав по щекам разводы то ли слёз, то ли ссадин, и медленно выпрямилась, всё ещё дрожа.

Никита завозился на стуле, зачем-то полез в карман джинсов.

— Полин, — он протянул руку через стол, раскрыв ладонь. На ней лежал тот самый латунный компас его отца. — Держи. С днём рождения.

Внутри у меня неприятно кольнуло. Вот бы сейчас пригодился тот дурацкий мишка-брелок, который так и остался лежать на полке в магазине — глупый, мелкий подарок, но хоть что-то от меня лично, а не общая махина на всех. А тут Никита выкладывает настоящую отцовскую вещь, будто так и надо.

Полина уставилась на компас в его ладони, не решаясь взять.

— Это же твоего отца, — тихо сказала она, всё ещё всхлипывая.

— Ну да, — Никита неловко пожал плечами, отводя взгляд. — Мне он всё равно без надобности особо. А тебе, может, пригодится.

Она аккуратно взяла тяжёлую латунную коробочку двумя пальцами, будто боялась уронить, и осторожно откинула крышку.

— Спасибо, — прошептала она, и на секунду её мокрое, зарёванное лицо тронула настоящая, неподдельная благодарность.

Она наклонила прибор, разглядывая стрелку под мутным стеклом, и вдруг нахмурилась.

— Погодите, — она подняла глаза. — Он неправильно показывает. Вот тут должен быть север, — она кивнула на окно, в сторону леса, — а стрелка вон куда указывает. Не туда.

Никита подскочил к ней, взял компас, повертел в руках, сверился взглядом с окном.

— Не может быть, — пробормотал он, качая прибор из стороны в сторону. Стрелка дёрнулась, мелко завибрировала — и снова упрямо замерла в том же неправильном направлении. — Я вообще не понимаю. Вчера у ворот он нормально работал, я проверял.

— Может, размагнитился, — неуверенно предположил я.

— Так не бывает просто, само по себе, — вдруг подала голос Яна, придвигаясь ближе. — Магнитные полюса Земли не скачут туда-сюда за один день. Чтобы стрелку так сильно повело, рядом должен быть какой-то очень мощный источник поля. Огромный магнит, или что-то вроде. Я не слышала, чтобы у нас в области было что-то настолько мощное.

— Или там правда что-то есть, — тихо сказала Полина, глядя на стрелку. — Что тянет.

Никита посмотрел на неё долгим взглядом.

— Пойдём проверим?

Полина замялась, и как-то нервно потерла перебинтованное запястье.

— Я... — она осеклась, бросила взгляд на дверь, за которой была кухня, потом снова на компас в своей руке. — Ладно. Пойдём. Только осторожно.

— Погодите, — вдруг сказала Яна, преградив нам путь. — Папа же чётко сказал: к озеру не ходить. Если он узнает, нам конец.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Никита. — Мы на пару минут, туда и обратно. Никто не заметит.

— Заметит, если по телефону отслеживать начнёт, — упрямо покачала головой Яна. — Давайте оставим мобильники здесь. Все.

— Это ещё зачем? — хмыкнул Никита.

— Затем. Если телефоны тут останутся, он по GPS решит, что мы в доме или во дворе крутимся.

Я замер на полпути, переводя дух. Посмотрел на свой сотовый, тускло поблёскивавший на скатерти. Вчерашняя подозрительная машина под окнами до сих пор не шла из головы. Если за нами действительно следят, то по включенным телефонам нас вычислят в лесу в два счёта.

— Оставляем здесь, — скомандовал я.

Яна молча потянулась к столу, взяла свой телефон и решительно переставила его на широкий деревянный подоконник. Егор сделал то же самое. Никита медленно выудил свой мобильник из кармана ветровки и аккуратно пристроил рядом. Я положил свой последним.

— Пошли, — выдохнул я.

На крыльце нас поджидал Артём.

— Ну чё, куда двинули? — спросил он, отряхивая с колен крошки от пирога.

— На озеро, — коротко бросил я. — С нами пойдёшь?

Он пожал плечами с таким видом, будто это была самая обычная просьба на свете, и потащился за нами следом.

Вадимовская лесопилка осталась за нашими спинами как-то слишком быстро, почти незаметно. Сначала мы гуськом пересекли просторный, засыпанный жёлтыми опилками двор, где в глубине закрытого цеха в полном одиночестве жёг станок её нетрезвый отец. Затем протопали через одичавший, заброшенный огород. А потом серый дощатый штакетник резко оборвался — и прямо перед нами стеной встал заповедник.

В один шаг нас с головой накрыли вековые, уходящие в свинцовое небо сосны. Лес встретил нас глухим предвечерним сумраком, запахом прелой коры и влажной, скользкой хвоей под ногами.

Полина у самой кромки этого зелёного полумрака вдруг замерла. Всего на секунду — но я заметил, как побелели её пальцы, сжавшие корпус компаса, и как нервно дёрнулось плечо, будто она через силу заставляла себя переступить невидимую черту.

— Ты как? — тихо спросил Никита.

— Нормально, — бросила она, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, но в этой сухости угадывалось огромное напряжение. — Пошли.

Она первой шагнула под нависшие ветви, но прежняя уверенность её покинула. Полина шла робко, мелкими шагами, то и дело замирая и вглядываясь в чащу, словно ловила тонкие звуки, которые могли услышать только её натянутые струной нервы. Мы уныло тянулись следом: я, хмурый Никита, испуганно озиравшаяся Яна, притихший Артём, а замкнул наше молчаливое шествие Егор.

Заповедный бор вокруг поначалу казался самым обычным. Пахло густой, разогретой на солнце сосновой смолой и сухим, хрустящим мхом. Где-то высоко и далеко лениво, размеренно стучал дятел.

Минут через десять я заметил, что дятел замолчал.

Исподволь, как то совершенно незаметно — просто в какой-то момент до меня дошло, что я уже давно не слышу его стука. В вышине мертвенно замерли кроны, пропал даже привычный комариный зуд. Лес полностью обесточили, выключив в нём все звуки.

— Народ, — тихо позвал я. — А тихо-то как, не?

Никто не ответил, но я заметил, что Никита тоже слегка замедлил шаг, всматриваясь в чащу впереди.

Егор поднял камеру, но тут же растерянно отшатнулся.

— Что там у тебя? — тихо спросил я, косясь на его побелевшее лицо.

— Картинка плывёт, — он развернул ко мне маленький дисплей. — Как марево какое-то.

Я присмотрелся. На тусклом экранчике сосны впереди неестественно изгибались и дрожали, как от сильного зноя. Только никакой жары в глухой чаще не было и в помине — наоборот, с каждым шагом становилось прохладнее и липче. В ушах слабо защёлкало, как перед грозой.

Полина впереди шла всё медленнее, всё осторожнее, точно ступала по тонкому льду. Один раз она остановилась, зажмурилась на секунду, борясь с подступающей тошнотой, и снова заставила себя идти.

— Ну что там у тебя? — тихо спросил Никита.

Полина покачала головой, растерянно вглядываясь в стекло прибора.

— Не понимаю… — выдохнула она, не оборачиваясь. — Стрелка остановилась.

Земля под ногами незаметно менялась — мягкая сухая хвоя уступила место чему-то плотному, мертвенно-слежавшемуся. Я не сразу понял, в чём дело, а когда догадался, к горлу подступила тошнота. Зелёный мох здесь не рос вообще. На метры вокруг простиралась голая, вытоптанная до состояния камня земля. По ней десятилетиями как будто безостановочно ходили по одному и тому же замкнутому кругу.

Полина резко замерла посреди этой жуткой прогалины.

Впереди, сквозь неестественно редеющие сосны, открылась поляна.

Земля на ней была расчищена идеальным, пугающе ровным кругом, тщательно выметена. По самому краю этой границы лежали крупные плоские валуны, аккуратно уложенные один к одному, формируя глухое кольцо ограждения. А в самом центре торчал вкопанный глубоко в землю деревянный кол — грубо отёсанный, массивный, с потемневшими от времени, заплывшими грязью зарубками у основания.

Никто из нас толком не понимал, на что смотрит, но от этого места веяло глухим, могильным холодом.

Полина не издала ни звука. Она застыла, глядя на этот тёмный столб широко раскрытыми, стекленеющими глазами. Секунду, две — а потом её лицо вдруг перекосило чистым, первобытным ужасом. У меня внутри всё оборвалось ещё до того, как воздух вздрогнул от её голоса.

Она закричала дурниной.

Это не был обычный испуганный девчоночий крик — из её горла вырвался дикий, рвущийся вой, будто что-то невидимое живьём разрывало её изнутри. Ноги у Полины мгновенно подкосились. Она рухнула навзничь прямо у края этого выметенного круга и, судорожно перебирая ногами, начала отползать назад. Она яростно царапала ладонями мёртвую землю, сдирая ногти в кровь, но так и не смогла отвести безумный взгляд от деревянного кола.

— Полин?! — Никита рванулся к ней, но она вскинула руку, отталкивая его прочь.

Она отползала всё дальше и дальше от выметенного круга. На середине пути её крик резко оборвался, сменившись частым, сбивчивым шёпотом. Губы у неё дрожали, а вырывающиеся из них слова были совсем не похожи на обычную речь — размеренные, чеканные, заученные наизусть.

Она молилась.

Мы застыли вокруг, не решаясь пошевелиться, а она всё отползала и шептала, отползала и шептала, пока не вжалась спиной в ствол дерева. От этого зрелища мне стало страшнее, чем от самого зловещего кола.

Без вести | Никита | 8 июня

Меня разбудил звук торопливых шагов в коридоре.

Не обычных утренних — мать всегда передвигалась по дому одинаково, размеренно и предсказуемо, как метроном. От её шагов обычно шёл ровный, успокаивающий гул. А сейчас они были какими-то рваными, частыми: три шага туда, пауза, обратно, снова туда. Скрипнула половица у кладовки. Сухо и резко хлопнула дверца шкафа. Что-то звякнуло, покатилось по паркету и затихло — кажется, связка ключей.

Я лежал, уставившись в серый потолок, и слушал, пытаясь понять, что не так. Субботнее утро, восьмой час — солнце только-только выползло из-за соседней многоэтажки и резало глаза сквозь щель в шторах. Первая мысль была самой банальной — опять кого-то экстренно вызвали дежурить или наблюдать на ЕГЭ, у них в школе вечно из-за этого авралы. Но каникулы же начались, да и суббота, у неё точно никаких школьных дел быть не должно вообще.

Шаги резко оборвались у самой входной двери. Щёлкнул замок — один оборот, второй.

Меня будто пружиной подбросило. Я вскочил, на ходу путаясь в штанинах и натягивая вчерашние джинсы, и вывалился в коридор.

Мать стояла у порога, уже в куртке, с тяжёлой дорожной сумкой на плече. Она изо всех сил прижимала телефон к уху, но сама молчала, просто слушала, и её свободная рука нервно подёргивала замок на куртке. Лицо у неё было бледным и каким-то окаменевшим.

— Мам? — позвал я, щурясь от резкого света из кухонного окна.

Она вскинула на меня взгляд — быстрый, рассеянный, скользнувший мимо моего лица куда-то в стену. Такой я её вообще не помнил.

— Подожди, — бросила она в трубку и чуть опустила руку с зажатым в ней смартфоном. — Никита. Я уезжаю в Караси.

Караси. От этого слова у меня внутри всё мгновенно перевернулось и рухнуло куда-то в пустоту. Сердце сделало тяжёлый, болезненный толчок.

— С Полиной что-то случилось? — голос предательски дрогнул, сорвавшись на девчоночий фальцет. Я разозлился на себя за эту слабость, шагнул вперёд и перехватил мать за плотный кожаный рукав куртки. — Мам, Полина?

Мать на секунду замерла. Из динамика её опущенного телефона доносился чужой голос — высокий, сбивчивый, почти переходящий в ультразвук. Наталья буквально захлёбывалась словами, но разобрать их было невозможно.

— Полина пропала, — тихо сказала мать, глядя мне прямо в глаза.

Слова прошли сквозь меня медленно, с трудом, будто застревая каждым острым слогом где-то в груди. И в ту же секунду в голове с пугающей чёткостью вспыхнул вчерашний день. Мёртвая, вытоптанная до состояния камня земля посреди леса. Пугающе ровный круг из валунов. Вкопанный деревянный кол с грязными зарубками, от которого веяло могильным холодом, и Полина, которая рухнула навзничь, сдирая ногти в кровь, и кричала дурниной. А потом этот её частый, безумный шёпот, когда она отползала назад…

— Никита! — голос матери вернул меня в душный коридор. Она легонько тряхнула меня за плечо.

— В смысле — пропала? — я с трудом сглотнул вязкую слюну, отгоняя воспоминание о столбе. — Может… может, она просто ушла куда-то? Ну, погулять там, в лес или ещё куда-нибудь?

Мать посмотрела на меня — и в этом взгляде было что-то, чего я раньше у неё никогда не видел. Не просто страх перед ЧП. Что-то гораздо более старое, тяжёлое и давящее, от чего у меня мурашки пошли по спине.

— Наталья утром пошла её будить, — медленно, словно вколачивая каждое слово, проговорила мать. — Дверь в её комнату была заперта изнутри. На задвижку. Когда Вадим её выбил — комната оказалась пустая. Понимаешь? Вещи на месте, окно закрыто на шпингалет. Из закрытой изнутри комнаты человек не может просто взять, выйти и пойти гулять в лес.

До меня наконец дошёл весь абсурд и ужас ситуации. Логика, которой меня всегда учила мать, просто трещала по швам. Заперто изнутри. Окно закрыто. А Полина, которая вчера ползала на карачках от первобытного страха, исчезла.

— Я с тобой, — отрезал я, отпустил её рукав и развернулся, чтобы схватить с полки кеды.

— Никита, нет. Оставайся дома.

— Мам! — я обернулся, готовый спорить до хрипоты.

— Я сказала — нет. — Она наконец посмотрела на меня как обычно, и в её голосе прорезалась та самая учительская, стальная твёрдость, против которой я с самого детства не мог найти ни одного аргумента. Этот тон не терпел возражений. — Там сейчас будет полиция, Наталья в полной панике, Вадим… Ты там ничем не поможешь, только под ногами путаться будешь. Жди дома.

Что Вадим? — спросил я, цепляясь за её недосказанную фразу.

— Ничего. Сиди дома.

Она резко толкнула тяжёлую сейф-дверь и шагнула на лестничную площадку. Панельный подъезд тут же обдал нас запахом сырости и старой побелки. Я так и остался стоять в проёме — дурак дураком, в одном натянутом кеде, со второй кроссовкой в руке.

— Мам, — крикнул я ей вслед, и мой голос эхом ударил в бетонный потолок. — Я всё равно поеду. На автобусе, на попутках или с Антоном созвонюсь. Так что либо ты берёшь меня сейчас, либо я приеду туда сам. Просто на пару часов позже.

Мать остановилась ровно на середине пролёта, между третьим и вторым этажом. Снизу её силуэт казался совсем маленьким и каким-то ссутулившимся под тяжестью дорожной сумки. Она не повернула головы.

— Десять минут, — долетел её сухой голос. — И ни минутой дольше.

Десять минут мать дала, но я уложился минуты в три. Залетел обратно в квартиру, кое-как завязал шнурки, схватил с вешалки первую попавшуюся толстовку и сунул телефон в карман джинсов. Хлопнул дверью и помчался вниз, перепрыгивая через две ступени и едва не считая спиной углы на поворотах.

Наша старенькая «Киа» уже стояла у подъезда, мелко подрагивая и ворча заведённым двигателем. Сквозь лобовое стекло было видно, как мать сидит, выпрямившись как струна, и быстро, монотонно барабанит пальцами по оплётке руля — нетерпеливо, рвано, вообще не в её обычной манере. Обычно она возилась с зеркалами и прогревом минут по пять.

Я прыгнул на пассажирское сиденье и с грохотом захлопнул дверь. Машина рванула с места сразу же, едва я успел набросить ремень безопасности. Шины коротко взвизгнули по гравию.

Через десять минут город остался позади, и мы выехали на пустую утреннюю трассу. Лес по обе стороны дороги стоял плотной, глухой зелёной стеной. Солнце разбивалось о ветки сосен, заставляя меня то и дело жмуриться.

— Мам, — сказал я, не отрывая взгляда от мелькающих деревьев и стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Коробки из гаража. Ты знаешь, кто их забрал?

Мать отреагировала не сразу. Она сидела каменная, уставившись в лобовое стекло и так сильно сжав губы, что они превратились в одну тонкую нитку.

— Понятия не имею, — бросила она, слишком ровно и чересчур быстро для человека, который действительно ни черта не знает. — Мало ли кто. Может, случайные воры. Металлолом искали.

— Случайные воры, которые точно знали, в каком углу лежат именно эти коробки, и у которых чудом оказался ключ? — я повернулся на сиденье и посмотрел на неё в упор. — Мам, замок на гараже абсолютно цел. Ни единой царапины. Его открыли родным ключом.

— Никита, я сказала — я не знаю, — повторила она. В этот раз её голос слегка дрогнул — самую малость, но я слишком хорошо знал её «учительские» интонации, чтобы пропустить эту осечку.

Я отвернулся обратно к окну, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. Не поверил ни единому слову. Она лгала, и лгала паршиво.

Прошло минут пять в звенящем молчании, нарушаемом только гулом шин по асфальту.

— Рассказывай, — приказала мать, по-прежнему не отрывая взгляда от серой ленты дороги.

— Что рассказывать?

— Вчера. Что вы делали целый день в Карасях. С самого начала. Всё, до мельчайших подробностей.

— Мы же просто приехали поздравить Полину, — я передёрнул плечами, чувствуя, как футболка неприятно липнет к спине. — С днём рождения. Шашлыки, музыка… Всё как обычно.

— Никита. — Руки матери сильнее сжали руль, аж костяшки пальцев побелели. — Я не спрашиваю, зачем вы туда поехали. Я спрашиваю — что вы там видели. Что-то странное. Кто-то чужой. Был?

Я снова повернулся к ней. Лицо матери было неестественно напряжённым, сосредоточенным — точь-в-точь как у человека, который зачитывает вопросы по какому-то внутреннему, заранее составленному списку. Или по инструкции.

— Ты сейчас как следователь говоришь, — не выдержал я. — Один в один.

— Никита!

— Это от папы нахваталась? — слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Понимал, что бью по больному, что сейчас вообще не время для старых обид, но меня просто несло. — Серьёзно, мам. Допрос на каждое слово. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

Мать на секунду замолчала, резко выдохнув через нос. Нас обоих ощутимо тряхнуло — колесо поймало глубокую выбоину в асфальте, подвеска жалобно звякнула.

— Почему тебе можно вот так меня допытывать, а мне тогда нельзя было даже спросить, что случилось с отцом?! — вырвалось у меня то, что сидело внутри последние пару лет. — Помнишь, как к нам эти грёбаные журналисты под дверь лезли с камерами? Как менты в прихожей топтались? Ты меня тогда неделю из дома в школу не выпускала, телефон отобрала! А теперь сама требуешь, чтобы я тебе всё на блюдечке выложил!

Мать вцепилась в руль с такой силой, будто пыталась его сломать. Машину едва заметно повело в сторону, но она тут же выровняла курс.

— Это другое, Никита.

— Да почему другое-то?!

— Потому что тогда я тебя защищала! — её голос сорвался на крик, впервые за всё это сумасшедшее утро. От этого непривычного, надрывного звука у меня даже мороз по коже продрал. Мать тут же судорожно сглотнула, беря себя в руки, но было поздно — я уже услышал эту панику. Она сделала глубокий вдох и заговорила тише, но с каким-то мертвенным упорством: — А сейчас я пытаюсь понять, что происходит. Пожалуйста. Просто отвечай на вопросы.

Я отвернулся к окну и замолчал на секунду, а потом сказал:

— Дядя Вадим был пьяный. Как обычно. Песни пел, потом начал орать на тётю Наташу.

— А потом?

Я скрестил пальцы в кармане куртки — по-детски, глупо, но иначе не мог заставить себя произнести следующие слова спокойно.

— Ничего такого, — сказал я. — Посидели, поговорили, поехали домой.

Мать посмотрела на меня — долго, изучающе, будто чувствовала фальшь в голосе, но переспрашивать не стала. Кивнула — медленно, как будто просто приняла к сведению, а не как будто поверила.

Машина свернула на грунтовку. Колёса захлюпали по размытой вчерашним дождём дороге. Впереди, за поворотом, уже показались первые серые дома Больших Карасей.

И на въезде в деревню, у самых первых заборов, стояла полицейская «Нива» с синей полосой.

Двор лесопилки был полон людей. Две машины — белая «Нива» с синей полосой и чёрная «Волга» без опознавательных знаков. У крыльца толпились менты, кто-то стоял у входа в цех.

На ступеньках сидела тётя Наташа. Она раскачивалась взад-вперёд, зажимама рот ладонью, и время от времени выдавливала сквозь пальцы тихое, надрывное: «Полечка... Полечка...»

Потом вдруг подняла голову к ближайшему из ментов и быстро, взахлёб, заговорила:

— Вадим не мог, слышите, не мог, он вчера весь вечер из цеха не выходил, он просто... он выпивший был, но это же не значит, что он способен на такое, вы не понимаете, он хороший отец, он...

Меня замутило от этой картины. У женщины пропала дочь — вот прямо сейчас, неизвестно где, — а она сидит и защищает мужа. Сколько раз она уже вот так же закрывала на всё глаза, лишь бы не видеть? И даже теперь, когда пропала родная дочь, она снова, снова думает не о ней. О нём.

Мать притормозила у ворот, не доезжая.

— Жди здесь, — сказала она и вышла из машины.

Я не стал ждать. Вышел следом и пошёл прямо во двор.

Майор Левин стоял посередине двора у раскрытого багажника «Волги», что-то говорил молодому лейтенанту, держа в руках папку. Спокойный. Собранный. Как обычно. Я никогда не звал его «дядя Серёжа», но сейчас, в форме, он казался совсем чужим.

Дверь цеха с грохотом распахнулась, и оттуда, между двумя сотрудниками, выволокли Вадима. Он бешено дергался, вырывался и мотал головой, пытаясь освободить скрученные руки.

— Я её не убивал! — заорал он, и голос у него сорвался на хрип. — Вы что, совсем сдурели?! Родную дочь?! Да я жизнь за неё отдам, слышите вы?! Как вам такое вообще в голову пришло, уроды!

Его затолкали в уазик. Дверца захлопнулась, приглушив крик до глухого рёва изнутри.

Я рванулся вперёд, прежде чем успел подумать, и вцепился Левину в рукав.

— У вас хоть ордер есть? — выпалил я, сам толком не понимая, откуда взялись эти слова. — Или что там вообще нужно, чтобы вот так человека увозить?

Левин обернулся и посмотрел на меня — долго, тяжело.

— Отойди, Никита, — сказал он тихо, не глядя больше мне в глаза, а куда-то мимо, на уазик. — Это не то, что ты думаешь. И поверь — чем меньше ты сейчас знаешь, тем лучше для тебя.

Больше он ничего не сказал. Выдернул рукав из моих пальцев и пошёл к машине.

Мысли в голове заклинило, они налетали друг на друга и рассыпались. В ушах глухо зашумело, совсем как вчера в лесу перед той поляной. Что значит — не то, что я думаю? Какой, к чёрту, Вадим? Комната была закрыта изнутри, шпингалеты на окнах заперты. Зачем менты его повязали? Что они там нашли? Картинка не складывалась, мозг просто отказывался соображать, и от этого бессилия меня начало мелко трясти.

Мать и Наталья уже садились в машину. Я не двигался, тупо уставившись на уазик, пока мать не крикнула мне через весь двор:

— Никита! Быстро сюда!

Уазик с Вадимом с рёвом выехал со двора, поднимая облако серой пыли. Мы тронулись следом, колёса снова глухо зашлепали по грязи.

Несколько минут в салоне стояла такая тишина, что было слышно, как шуршат по стеклу ветки придорожного кустарника. Наталья сидела на заднем сиденье, вцепившись обеими руками в свою сумку и прижав её к груди. Она смотрела в окно абсолютно невидящим, стеклянным взглядом.

— Наталья, — сказала мать, стараясь говорить мягко, тем самым тоном, которым она обычно успокаивала заплаканных пятиклашек. — Расскажите, что вчера случилось. С самого начала.

Наталья тяжело, с хрипом выдохнула.

— Она вернулась под утро, — заговорила она мертвенным, монотонным голосом. — Вся в грязи, куртка порвана, руки ободраны, коленки разодраны до крови… Я хотела скорую вызывать, в больницу её везти, а она кричала дурным голосом, что никуда не пойдёт. Что из дома вообще больше никогда не выйдет...

Внутри меня будто бомба рванула. В ушах мгновенно закипела кровь, а перед глазами снова встал тот лесной кол и Полина, сдирающая ногти о мёртвую землю.

— И вы что, просто оставили её так?! — вырвалось у меня прежде, чем я успел сообразить, что творю. Голос сорвался на злой, дрожащий фальцет. — Вам вообще было плевать на неё всё это время, да?! Дядя Вадим орёт, бьёт посуду, вы сидите и терпите — и на Полину вам было точно так же плевать!

— Никита! — резко, со свистом одёрнула меня мать, крутанув руль.

Наталья ничего не ответила. Она просто ещё сильнее вжалась в угол сиденья и отвернулась к окну, только плечи у неё начали мелко и часто трястись.

Наша «Киа» на скорости влетела в глубокую яму, нас всех сильно тряхнуло, и этот удар поставил точку. Дальше до самого Миасса никто не проронил ни единого слова. В машине стало нечем дышать от злости, вины и этого глухого, давящего ожидания.

Здание городского ОВД показалось из-за поворота — обшарпанное, серое, с решётками на первом этаже. И ещё до того, как мать успела затормозить у обочины, нам навстречу со ступенек бросилась Яна. Она была растрёпанная, куртка расстёгнута, от её всегдашней аккуратной причёски не осталось и следа.

— Папа уехал ни свет ни заря, я думала — обычный вызов, — выпалила она, едва я успел распахнуть пассажирскую дверь. Яна тяжело дышала, хватая ртом холодный воздух. — А потом смотрю в приложении, куда его машина поехала — она в сторону Карасей свернула, а не в отдел! Я забеспокоилась, рванула сюда на первом автобусе, весь путь себя накручивала… Я вообще не знала, что случилось!

Она осеклась на полуслове, когда увидела лицо тёти Наташи. Увидела, как та выползает с заднего сиденья, шатаясь и вообще ни на кого не глядя. Что-то в Яне сломалось прямо у меня на глазах — вся её уверенность просто испарилась.

— Полина... — едва слышно прошептала она, и её лицо мгновенно стало белым. — Неужели... неужели это...

Договорить она не смогла. Развернулась и напролом бросилась внутрь здания, с грохотом толкнув тяжёлую входную дверь и расталкивая дежурных на входе.

— Эй, девушка, стоять! Куда?! — прикрикнул со своего поста сонный дежурный, но Яна его даже не услышала.

Я ломанулся за ней. В нос ударил жуткий коридорный запах казённой хлорки, дешёвого табака и старой бумаги. Мы взлетели на второй этаж. У дверей кабинета майора Левина Яна уже вовсю колотила кулаком по крашеной деревянной створке, так что табличка с должностью мелко дребезжала.

— Папа! Папа, открой! Открой, я знаю, что ты там!

Дверь приоткрылась. Яна с ходу ворвалась внутрь, и я, никем не остановленный, проскользнул следом, встав у самого косяка в тени шкафа с папками.

— Что случилось с Полиной? — выкрикнула Яна с порога, тяжело дыша. — Это как-то связано с Даниелем, да? Скажи мне! Почему ты молчишь, почему вы все молчите?!

Майор Левин долго смотрел на неё, не двигаясь с места и не отвечая. А потом сказал — тихо, устало, тем самым глухим голосом, каким говорил со мной утром у лесопилки:

— Яна. Я хочу, чтобы ты держалась от этой истории подальше.

— Как я могу держаться подальше, если Полина пропала?! — её голос сорвался, эхом ударив в побеленный потолок кабинета.

— Знаю. — Левин сделал долгую, тяжёлую паузу, от которой воздух в комнате словно стал ещё гуще. — Есть вещи, которые я не могу тебе объяснить. Не потому что не хочу. А потому что если объясню — ты окажешься в опасности. Большей, чем сейчас.

— А я уже в опасности? — Яна резко подалась вперёд.

Молчание было таким долгим и давящим, что я подумал — разговор закончился, и они просто стоят друг против друга. Потом Сергей сказал, очень тихо, почти неразборчиво, так что мне пришлось прислушиваться:

— Все мы.

Дверь скрипнула — кто-то из них шевельнулся внутри. Сердце у меня ушло в пятки, и я резко отступил назад в коридор, делая вид, что просто стою у обшарпанной стены и разглядываю стенд с какими-то бланками.

Через секунду дверь распахнулась полностью. Яна вышла — бледная, с плотно сжатыми губами. Она сразу пошла по коридору к выходу, быстро и прямо, вообще не глядя по сторонам.

В этот же момент из каптёрки выглянул дежурный сержант. Он услышал шум, нахмурился и сердито махнул на нас рукой:

— А вы вообще кто такие? Молодёжь, брысь отсюда, не мешайтесь под ногами. Живо на выход!

Нас без лишних разговоров выставили на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко и слепило глаза, но меня всё ещё мелко трясло от услышанного. Мы пошли прочь от серого здания ОВД молча, через разбитый асфальт двора, каждый глядя себе под ноги.

— Что он тебе сказал? — спросил я наконец, когда мы вышли за калитку и гул проезжающих машин немного приглушил наши голоса.

Яна не ответила. Просто шла вперёд по разбитому тротуару, крепко обхватив себя руками за локти. По тому, как окаменели её плечи и как сильно она сжала челюсти, было понятно: она не собирается это обсуждать.

Я не стал давить. Вместо этого глухо добавил:

— Твой отец мне у ворот тоже кое-что сказал. Велел отойти. Сказал, что это не то, что я думаю, и чем меньше я знаю — тем лучше для меня. Как будто это, блин, должно было меня успокоить.

Яна резко остановилась посреди пустой аллеи.

— Может, там всё-таки какая-то секретка была? — продолжил я, уже сам не понимая, зачем цепляюсь за эти мысли и озвучиваю их. — Ну, госбезопасность или типа того. Может, Вадим тоже раньше в Снежинске работал, как мой отец до исчезновения, и они…

— Никита, — перебила она. Голос у неё был тихий, но резанул как нож.

Я замолчал.

Яна медленно повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Взгляд у неё был неподвижный, странно пустой, будто она смотрела сквозь меня на глухую стену ОВД.

— Они не будут искать Полину, — сказала она.

— Что? — у меня аж дыхание перехватило. — В смысле не будут?

— Ты слышал. — Она отвернулась и пошла дальше, натягивая капюшон куртки. — Они не будут её искать.

Мне вдруг стало по-настоящему жутко — гораздо страшнее, чем от крика Вадима в уазике или от тяжёлого взгляда Левина. Потому что Яна сказала это не как догадку. Она произнесла это как факт, который уже знает наверняка.

Я догнал её в два шага, преграждая дорогу:

— Ян, приди в себя. Как это — не будут? Человек пропал из закрытой комнаты! Да там весь отдел на ушах стоять должен! Но… — я запнулся, вспоминая Вадима, которого опера волокли под руки. — Слушай, а если это всё-таки Вадим? Он же вчера был бухой в хламину. Сам видел, как он на тётю Наташу орал, посуду колотил. Вдруг у него окончательно крышу сорвало под ночь? Вдруг он… ну, сделал с ней что-то, вынес, а комнату потом как-то снаружи запер, чтобы следы замести? Менты же не идиоты, раз его сразу повязали.

Яна остановилась и горько, зло усмехнулась.

— Вадим? Да он за неё трусился больше жизни. И отец мой прекрасно знает, что Вадим тут ни при чём.

— Да почему ты так уверена?! — я шагнул к ней, почти требуя ответа. — Менты просто так людей из дома не увозят! Если твой отец его забрал, значит, нашли что-то! Вадим подвернулся под горячую руку, допился до ручки, вот и всё!

— Никита, включи мозг! — Яна резко выставила ладони вперед, будто отталкивая меня. — Какая, к чёрту, бытовуха? Ты вспомни, как она вчера днём на своём же дне рождения у меня на плече выла! Ещё до того, как мы в этот лес попёрлись. Помнишь, как она кричала, что её убьют, если она хоть имя назовёт? Как головой мотала, когда ты про Даниеля и озеро спросил? Она Вадима, что ли, так боялась? Отца, которого всю жизнь как облупленного знает?

Я замолчал, чувствуя, как аргумент про Вадима рассыпается в труху. В памяти слишком живо воскрес тот ледяной ужас в голосе Полины, её безумные глаза и слова о том, что всем нам конец, если мы в это полезем. Яна была права. Я просто пытался спрятаться за удобную версию с пьяным Вадимом, потому что настоящая правда пугала меня до усрачки.

— Она знала, что за ней придут, — тихо сказала Яна, и в её обычно мягком голосе прорезалась пугающая, взрослая жёсткость. — Она знала. И отец мой знает. Поэтому Вадима сейчас и сделали крайним. На него тупо повесят бытовуху. Скажут, что спьяну прибил дочь и спрятал тело, а запертая комната — это её же попытка от него скрыться. Для отчётов идеально. Проведут пару показушных поисков для вида, прочешут пару километров вокруг лесопилки, а потом дело тихо заглохнет. Вадим сядет, а Полину никто искать не станет. Никогда.

Она сделала шаг ко мне и рывком схватила меня за отвороты куртки. Пальцы у неё были ледяными, но держала она крепко.

— Никита, если мы сейчас сами туда не вмешаемся, если бросим всё как есть… Полины больше не будет. Вообще. Нам придётся лезть в это дерьмо самим, понимаешь? Даже если отец прав, и это смертельно опасно для нас всех.

Я опешил и даже не сразу нашёлся, что сказать. Я впервые видел её такой. Правильная, всегда спокойная Яна — староста класса, которая никогда в жизни голос ни на кого не повышала, — сейчас стояла передо мной со злым, потемневшим взглядом и цеплялась в мою куртку. От этого резкого, чужого «дерьма» из её уст у меня внутри всё перевернулось. Ситуация была настолько хреновой, раз даже Яну сорвало с петель.