Czytaj książkę: «Я тебя чувствую»

Original title: TI SENTO

All Rights Reserved © 2020, De Agostini Libri S.r.l., www.deagostinilibri.it

Texts: Valentina Torchia

Оформление М. Фроловой

Дизайн обложки Е. Ефименко

© Золоева Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дорогая читательница, дорогой читатель, в романах обычно рассказываются либо выдуманные истории, созданные живым (или безумным) воображением автора, либо реальные – те, которые происходили на самом деле, даже если иногда это кажется совершенно невероятным.

Эдоардо и Аврора – главные герои романа, который ты держишь в руках, – до недавнего времени существовали только в моей голове, а с сегодняшнего дня, надеюсь, найдут место и в твоем сердце.

Да, обоих персонажей моей книги я придумала. Но в самой истории есть один реальный факт, хотя именно он и кажется самым неправдоподобным. Я имею в виду врожденную нечувствительность к боли. Это генетическое заболевание, которое может протекать в разных формах, но все разновидности этой патологии объединяет неспособность ощущать ни физическую боль, ни сильный холод, ни тепло. Это очень тяжелое заболевание. Часто страдающие им люди умирают в первые годы жизни.

Как научный журналист и популяризатор науки, я имею дело с историями многих людей. И одна меня буквально поразила. Героиню этой истории зовут Эшлин Блокер, она живет в США и страдает одной из форм врожденной нечувствительности к боли.

Поначалу Эшлин было трудно научиться существовать в собственном теле: когда не чувствуешь боли, ты не в состоянии понять, что может тебя поранить или даже убить. Но сейчас Эшлин двадцать лет. С помощью врачей и благодаря заботе семьи она справляется с болезнью.

Услышав историю Эшлин, я начала вынашивать идею, которая переросла в роман. А на эпизод, где Эдоардо опускает руку в кастрюлю с кипящей водой, меня вдохновил случай, который произошел именно с Эшлин.

Но история Эдоардо и Авроры – это роман, а не научное эссе, поэтому, рассказывая об особенностях врожденной нечувствительности к боли, я останавливаюсь лишь на некоторых из них и не добавляю особых подробностей. К сожалению, в реальной жизни это очень серьезное заболевание, от которого не может исцелить даже самая сильная на свете любовь.

И все равно такие люди, как Эшлин, могут жить полной и счастливой жизнью, даже если им приходится быть намного более осторожными, чем большинству из нас. Мало того, Эшлин сотрудничает с группой американских ученых, которые, исследуя ее уникальный случай, пытаются пролить свет на сложные молекулярные механизмы, вызывающие боль. Поэтому, в том числе благодаря ей, в ближайшие несколько лет врачи научатся помогать людям, страдающим очень тяжелыми заболеваниями.

Обнимаю тебя бумажными руками в надежде, что они смогут передать тепло моих настоящих рук.

Приятного чтения! Валентина Торкья

Я чувствую тебя,

Я имею в виду запах,

Ты проникаешь в мысли

И больше не отпускаешь.

Л. Лигабуэ

Всем, кто не сдается

Эдоардо Маркони

1

Когда человека бросают, он зачастую очень страдает.

Я читал об этом в какой-то книге. Или это был фильм?

Неважно. В любом случае у всех это происходит по-разному. Когда тебя бросает парень или девушка, ты можешь сломаться и заплакать. А можешь кричать, рвать на себе волосы, бить себя по лицу.

Когда тебя бросают, ты способен на многое. Почти на все. Даже если это опасно и незаконно.

Я был готов практически ко всему.

Но на этот раз все пошло не так, как я ожидал. Потому что, когда я сказал Сузанне, что мы расстаемся, она превратилась в панду.

Ее глаза стали большими и ясными, наполнившись слезами. Их оказалось слишком много. И они пролились наружу. Это был настоящий потоп. Под воду ушло все. Включая черную тушь, черную подводку для глаз, черный карандаш и тени для век. Которые были не черными, а темно-серыми. И тут я, кстати, обнаружил, что тени для век цвета мокрого асфальта, намокнув, становятся похожими на чернила.

Короче, вокруг глаз Сузанны расплылись два огромных темных пятна. И ее лицо стало похоже на мордочку панды – этого большого медведя, который целыми днями ест бамбук и тупо глазеет на туристов.

Я представил, как Сузанна объедается листьями в зоопарке, затерянном где-то далеко в Китае. И мне стало смешно. Знаю, это не самая уместная реакция, но Сузанна в образе панды – это правда очень забавно. Я пытаюсь замаскировать смех под кашель.

Но, похоже, безуспешно.

– Тебе смешно, да? – кричит она и разражается рыданиями.

Ситуация обостряется. Надо заканчивать со всем этим. И поскорее.

Я обнимаю ее за плечи и шепчу на ухо:

– Я уверен, что где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты… Ты просто должна дать вам шанс встретиться.

Сузанна резко отстраняется. Потом нервным жестом смахивает слезы с лица и снова смотрит на меня.

На этот раз ее голубые глаза сияют. Это сияние чистой ненависти.

Прежде чем я успеваю еще что-либо сказать или сделать, Сузанна разворачивается и убегает, исчезая за поворотом коридора.

Я представлял себе этот разговор совсем по-другому. А все потому, что сбросил со счетов эмоции и чувства. Ее чувства.

Знакомый голос шепчет мне на ухо:

– «Где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты…» О. Мой. Бог.

Потом там же, над ухом, раздается резкий смех. Так, наверное, смеется курица с язвой.

Я, не оборачиваясь, направляюсь по коридору.

– Винчи, ты идиот.

– Это было здорово, чесслово. Прям как в корейской дораме. Ты никогда не думал писать сценарии для телевидения? Для каких-нибудь самых трешевых программ?

Я презрительно фыркаю.

– Ладно, ты прав. Не думаю, что из тебя выйдет хороший сценарист. Ты напрочь лишен эмпатии, – тарахтит Винчи, двигаясь следом за мной в школьный спортзал. – Нет, я правда этого не понимаю. Я только что стал свидетелем проявления полнейшего бесчувствия. Но ведь тебе нравилась Сузанна, нет?

Звонок на мгновение прерывает поток этой словесной диареи. Винчи такой с тех пор, как я его знаю, то есть всегда. Он испытывает постоянную и непреодолимую потребность все комментировать. И его комментарии почти всегда неуместны.

– Меня давно терзают смутные сомнения, – продолжает он, как только стихает трель звонка, возвещающего конец перемены. – У тебя внутри бьется такое же сердце, как у нас, простых смертных, или же ты божество, неспособное к сочувствию?

Я поднимаю бровь и улыбаюсь:

– А ты до сих пор не понял?

Третий урок в субботу. Физкультура.

Парни из моего класса выстроились в футболках и шортах на футбольном поле возле школы.

В последние дни сентября постоянно шли дожди, и холодная унылая осень смела остатки миланского лета. Футбольное поле нашего лицея представляет собой большой прямоугольник неровного асфальта, втиснутый между историческими зданиями. Сейчас те места, где просел асфальт, превратились в лужи.

Наш физрук Джилетти – закутанный в ветровку расфуфыренный сорокалетний франт – говорит, чтобы мы перед началом игры сделали стандартные десять кругов. Несколько минут он наблюдает, как мы бегаем по прочерченным на асфальте линиям, перепрыгивая через лужи. Потом спокойно поворачивается к нам спиной, направляясь в спортзал, чтобы дать указания девочкам. А также насладиться теплом и непотребной жижей со вкусом шоколада из автомата.

Я бегу, наблюдая, как мое дыхание превращается в клубы пара.

И думаю только о том, как благодарен директрисе за то, что в нашей школе мальчики и девочки занимаются на физре раздельно.

Хоть на какое-то время я избавлен от истерик Сузанны и ее подружек.

– Мы встречались всего три недели, – говорю я Винчи, который догоняет меня, тяжело пыхтя от бега. – То есть мы практически незнакомы.

Винчи раздраженно отмахивается от меня.

– Чтобы влюбиться, и одного дня достаточно. А она в тебя явно влюблена.

– Она явно дурочка, потому что совсем меня не знает. И я ее не знаю. Так что кому какое дело, что мы расстаемся.

Винчи дуется: это он подкинул мне идею начать встречаться с Сузанной, утверждая, что она просто создана для меня.

– Сузанна красива, скромна и очаровательна. Ей нравится трэп¹. Я даже прощаю ей интеллектуальные пристрастия. В целом они вполне объяснимы, учитывая, что она играет на скрипке. Короче, она о-ча-ро-ва-тель-на. А ты, чурбан бесчувственный, не в силах оценить нежность человеческой души!

Я не понимаю, как человеку, играющему на скрипке, может нравиться трэп. Но вообще Винчи прав: у Сузанны мечтательно-романтичный вид интеллектуалки из девятнадцатого века. Она, кстати, идеально бы подошла самому Винчи. Жаль, что не в его вкусе.

Пробежав десять кругов, мы разделяемся на команды и начинаем играть. И это прекрасно, потому что Винчи не сможет больше продолжать свои разглагольствования о том, как, с его точки зрения, должна выглядеть идеальная девушка.

Его болтовня медленно испаряется из моей головы, как вода из луж на футбольном поле, постепенно осушаемых солнцем.

Я бегу. Обхожу соперников. Передаю мяч. Набиваю на колене. Дриблингую мимо защитников. Забиваю. Игроки моей команды ликуют.

Кто-то останавливается, чтобы перевести дыхание или размять мышцы.

Я продолжаю бежать, обходить, пасовать, набивать, дриблинговать. Я боевая машина.

Следующие полчаса я не останавливаюсь ни на минуту.

Моя команда впереди, нам нужен всего один гол, чтобы закончить игру. Мне передают мяч, и я несусь вперед, уходя от одного соперника, потом от другого. Ворота прямо передо мной.

Я поднимаю левую ногу, чтобы ударить по мячу. Но что-то идет не так.

Моя правая бутса скользит по луже с ледяной водой. Я теряю равновесие и вытягиваю руки, чтобы смягчить падение.

Мое левое запястье странно сгибается, и, ударившись о землю, я утыкаюсь лицом в асфальт.

Жду, когда все закончится. Потом встаю, одной рукой отряхиваю испачканную футболку и шорты, а другой касаюсь лица и нащупываю струйку крови, стекающую из носа.

Все игроки замирают и смотрят на меня.

Ко мне подбегает Винчи.

– Ты в порядке, Эдо?

Я растягиваю губы в гримасе. Пора бы им всем уже запомнить, что со мной всегда все в порядке.

Я незаметно высматриваю мяч, остановившийся всего в нескольких шагах от моей ноги. Он лежит себе неподвижно на поле, и никто не обращает на него внимания. Все слишком заняты тем, чтобы понять, как я себя чувствую.

И я, конечно, не могу упустить такой шанс. Я в один прыжок оказываюсь у мяча, обхожу одного за другим всех соперников, не понимающих, что происходит, бегу к воротам и забиваю гол.

Вратарь Марко Тьеполи не успевает даже среагировать, когда мимо него проносится болид. Моя команда выигрывает матч.

– Но это нечестно! – вопит капитан соперников Алессандро Гидони. – Мы играем не на равных!

– И поэтому ты всегда в дураках, Гидо, – с улыбкой говорю я.

Мы идем в раздевалку. Когда я прохожу мимо Джилетти, допивающего свой шоколад, он хватает меня за рукав.

– Маркони, ну-ка покажи, что ты опять натворил, – резко говорит он.

– Я просто упал, ничего страшного, – отвечаю я, пытаясь спрятать запястье, чтобы он не заметил.

К сожалению, за пять лет мои преподы стали слишком искушенными. Они все давно знают, что мое «ничего страшного» – это совсем не то же самое, что «ничего страшного» любого другого ученика. Тем более что у меня снова пошла кровь из носа.

Физрук решает, что приговор мне должна вынести медсестра, и тащит в медкабинет под ликующие вопли моей команды.

Когда я прохожу мимо Винчи, тот поднимает руку, как будто держит в руках бокал.

– Дамы и господа! Мальчик, который не чувствует боли. За здоровье Эдоардо Маркони!

* * *

На этот раз я отделался получасовым сидением с запрокинутой головой и двумя ватными тампонами в носу. Ах да, и повязкой на запястье, которое заметно распухло. Вряд ли удастся скрыть его от родителей.

Значит, сегодня меня ждет внеочередной визит к доктору Верцилле. И тогда прощай, субботний вечер.

– Итак, боги дали Пандоре ящик и посоветовали никогда не открывать его.

Монотонный голос профессора Гецци витает над нашими головами уже почти час.

Непростая это задача – заниматься греческим на двух последних уроках в субботу, да еще и после физры.

Я почти уверен, что из двадцати пяти учеников, сидящих за партами, девяносто девять процентов не слышат ни единого слова. Я бы дал все сто, если бы не Ферретти – тощий тип за первой партой. Я так до сих пор и не понял: он делает вид, что слушает, или у него лицевой паралич. Как бы то ни было, он не спускает глаз с Гецци и сидит неподвижно, как статуя. Греческая статуя, учитывая тему урока.

Кроме Ферретти, все остальные занимаются своими делами. Две девицы за второй партой красят ногти с таким видом, будто они не на уроке, а в роскошном спа-салоне. Гецци ничего не замечает, потому что в классе открыты окна якобы для того, чтобы избавиться от постфизкультурного амбре.

Я сижу за третьей партой, у окна.

Мне вообще-то нравится древнегреческий, но слушать монотонное бормотание Гецци правда невероятно трудно.

Винчи, сидящий рядом со мной, нагло улыбается в свой телефон. Он прячет его в книге, но все равно очевидно, что он с кем-то переписывается.

– Я все-таки когда-нибудь заведу себе фейковый аккаунт и разыграю тебя, – шепчу я.

Винчи качает головой и шепчет мне одними губами: «Это о-ча-ро-ва-шка».

Я закатываю глаза. Винчи влюбляется каждый божий день.

И в ста процентах случаев его увлечения заканчиваются тем, что мне приходится часами выслушивать его нытье.

Я перевожу взгляд на Гецци, чтобы убедиться, что его глаза, как и всегда, прикованы к учебнику. Но вдруг он прокашливается и перестает читать. И смотрит на нас.

Маникюрщицы прячут лак, телефоны исчезают под партами.

– А что бы вы сделали? Вы бы смогли устоять перед соблазном открыть ящик? Или поддались бы любопытству и заглянули внутрь?

Я слышу сзади ленивый и наглый зевок, отдаленно напоминающий мычание коровы. Ладно, телефоны и лаки для ногтей – это еще куда ни шло, но откровенно зевать на уроке – это уже слишком даже для Гецци. Как бы он ни отыгрался на нас по-крупному. Может же спокойно завалить всех на экзамене. Но Гецци, похоже, ничего такого делать не собирается. На его лбу с залысинами появляется тонкая морщина. Он немного похож на добычу, окруженную стаей волков, готовых растерзать ее в любую минуту. Добычу, которая носит рубашки, купленные на распродаже, и которой не мешало бы сменить лосьон после бритья.

– А? Что бы вы сделали? – настаивает он.

Все молчат, но теперь внимательно слушают, пытаясь понять, что будет дальше.

Я чувствую какое-то движение справа.

– Да, Ариосто?

– Я очень ценю любопытство, – звонким голосом отвечает Ариосто Винченцо (он же Винчи). – Какой смысл жить, не пробуя что-то новое? Я бы сразу открыл ящик. И к черту обещание, данное богам.

Гецци поднимает брови.

Интересно, считает ли он слова Винчи богохульством. Может, у него дома среди книг стоит алтарь для поклонения греческим богам. Может, сегодня вечером ему придется прочитать сотню «Аве, Афина», чтобы вымолить прощение за своего бестолкового ученика. Хотя, кто знает, может быть, Винчи позволительно говорить все что угодно и боги ему за это ничего не сделают…

– Прекрасно, Ариосто. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты своим любопытством мог бы уничтожить весь род человеческий.

Класс закатывается от смеха.

– То есть как это? – хмуро спрашивает Винчи.

Гецци снова подносит к носу учебник по греческой литературе и читает:

– «Но женщина открыла крышку ящика и выпустила на свет все его содержимое, чем обрекла людей на страшные страдания».

– Страшные страдания?! – восклицает Винчи. – С каких это пор стало так опасно открывать ящики?

– С тех пор, – невозмутимо отвечает Гецци, глядя на Винчи поверх позолоченных очков, – что мы уже целый час говорим о том, что в ящике Пандоры были заключены все несчастья рода человеческого. Смерть, зависть, гнев. И прежде всего боль. Такой вот ящик, Винченцо Ариосто.

При слове «боль» все поворачиваются ко мне.

– Только представьте себе, – продолжает Гецци, как всегда, ничего не замечая, – что было бы, если бы Пандора не открыла ящик, если бы она не поддалась любопытству? Все зло мира осталось бы навсегда запертым там, и человечество, может быть, осталось бы в безопасности.

– Какое счастье, что я не могу открыть свой ящик, – вставляю я. – Для меня боль просто не существует. Может, это такое благословение греческих богов?

В классе раздаются неуверенные смешки. Похоже, не все считают, что над такими вещами можно шутить. Но мне все равно. Я счастлив, что ящик Маркони герметично закрыт.

* * *

Моя болезнь называется «врожденная нечувствительность к боли». И у меня она, как следует из названия, с рождения.

Это одно из тех крайне редких генетических заболеваний, которыми страдает один человек на не знаю сколько тысяч. И вот мне повезло.

На самом деле эта болезнь совсем не похожа на все остальные. В смысле, у меня совершенно нормальное тело, я могу делать все что угодно, как любой здоровый человек. Просто не чувствую физической боли.

Если меня ударят по лицу, я, как и все, буду истекать кровью. Только я ничего не почувствую.

У меня бывает несварение желудка, но у меня никогда в жизни не болел живот. Когда я иду к стоматологу, мне не нужна анестезия. Если я придавлю дверью палец, он распухнет, но мне не будет больно.

Родители не сразу это поняли.

Сначала они думали, что я просто немного странный ребенок.

Когда я родился, я не плакал, как все другие новорожденные.

Родители рассказывали, что я открыл глаза, посмотрел на маму и сказал что-то вроде «Уф!».

И все.

Ни тебе истерических криков, ни бессонных ночей.

В детстве я никогда не хныкал, когда падал или ударялся головой об угол стола.

Мама с папой очень гордились и хвастались мной перед друзьями как каким-то чудо-ребенком. Рядом с другими, плаксивыми и вечно орущими детьми, я и вправду выглядел как невозмутимый Будда.

Но потом произошел случай с кастрюлей.

Мне было пять лет, и я сунул руку в кастрюлю с кипящей водой, чтобы достать упавшую в нее ложку.

Когда я вытащил из нее руку, вид у кожи был не из приятных. Она распухла, покраснела и покрылась волдырями. Короче говоря, самый настоящий ожог какой-то там немыслимой степени.

Мама плакала, папа вопил.

А я смотрел на них так, будто они застали меня с конструктором «Лего». Зачем поднимать столько шума?

* * *

Потребовалось несколько месяцев и пара сотен специалистов, чтобы поставить диагноз.

Только толку от диагноза было мало, потому что о лечении даже речи не шло. «Слишком редкое заболевание», – сказали врачи.

Нас отправили домой, дав несколько советов и не предложив никакого решения.

Так я стал Эдоардо Маркони, мальчиком, который не чувствует боли.

2

Проворачивая ключ в замке, я задерживаю дыхание.

– Привет?.. – говорю я подставке для зонтов в прихожей.

Мне, конечно, никто не отвечает.

Не знаю, почему я упорно продолжаю здороваться с пустым домом.

Мама уехала на все выходные на одно из своих мероприятий. Очередная кампания по продвижению нового бренда одежды. Или косметики. В любом случае ее дома нет, и, думаю, она вернется не раньше чем в понедельник вечером.

Папа, скорее всего, сидит в конторе, занимаясь, как обычно, каким-нибудь бесперспективным делом. Очередной бедолага, уволенный транснациональной компанией, который хочет вернуться на работу. В общем, что-нибудь достойное адвоката, близкого к народу, как любит называть себя мой отец. Работа pro bono, как говорит мама. То есть бесплатно.

Короче, родителей дома нет, и я собираюсь этим насладиться.

Для начала я иду на кухню и ставлю в микроволновку порцию лазаньи, которую вчера купил папа в одной из своих любимых кулинарий. Потом валюсь на диван в гостиной перед шестидесятидюймовым телевизором UltraHD, который папа купил в конце лета.

Я обедаю в компании «Симпсонов».

И, посмотрев пару эпизодов, складываю посуду в раковину.

По дороге в комнату я бросаю прощальный взгляд в коридор и прислушиваюсь к тишине нашего большого дома на последнем этаже исторического здания в районе Порта Венеция.

Я закрываю дверь.

Только что пришло сообщение от Винчи. Он уже в сети.

Я включаю PS4 и готовлюсь играть несколько часов подряд. Конечно, потом мне влетит за это от родителей. Но пока их нет, на свете существуем только я, Винчи и сотня других игроков онлайн.

* * *

– Как дела в школе?

Звучит как классический вопрос, который любой родитель задает своему ребенку.

Вот только мой родитель записывает ответы в черный ежедневник с датами и временем.

Отец ведет его с тех пор, как мы узнали о болезни.

– Хорошо.

– Ты падал?

– Нет, – лгу я.

– Тебя кто-нибудь толкал в коридоре, спортзале или во время уроков?

– Нет.

Это уже правда. Асфальт на футбольном поле не в счет. Скорее, это я его толкнул, а не он меня.

– В тебя чем-нибудь кидались?

– Нет.

Асфальт не может ничем кидаться.

– Что ты ел?

– Мы же вместе завтракали, – бурчу я.

Отец закатывает глаза.

– Я имею в виду в остальное время. Ты прекрасно знаешь, что, если будешь есть всякую гадость, у тебя может начаться гастрит. Или какая-нибудь кишечная или мочевая инфекция. А ты ничего не почувствуешь.

Стандартный допрос. Эта сцена повторяется с тех пор, как мы узнали о моей болезни. Каждый. Божий. День.

– Может, закажем что-нибудь из китайского ресторана? – говорю я, пытаясь оттянуть время.

Отец на мою удочку не клюет.

– Снимай-ка футболку, – приказывает он.

Я замираю.

– Зачем? У меня же все в порядке.

– Снимай, – спокойно повторяет отец.

– Слушай, это уже как-то даже неприлично. Мне семнадцать лет. Мне уже девушка должна говорить «снимай футболку», а не ты.

Папа поправляет очки на носу.

– Мы делаем это каждый день в течение многих лет. Нечего тут стыдиться. Я твой отец.

Папа встает и кладет на стол ежедневник, в котором с раздражающим обилием подробностей отмечает все, что я делаю. Все реакции моего тела. А ведь он даже не врач. Похоже, у него вызвала подозрение толстовка, в которую я закутался. Несложно было догадаться: обычно я даже зимой хожу в футболке.

– Я жду.

Я проиграл. Достаю руки из карманов толстовки. И снимаю ее.

– Боже мой… Эдоардо, какого черта?..

Отец бледнеет.

Я вывихнул запястье, но рука перевязана бинтом до самого локтя. В школе вечно слишком усердствуют.

– Да ладно, па… Меня уже осмотрели в школе. Все в порядке.

Но отец уже ищет номер в телефоне. Он меня больше не слушает. Когда мамы нет дома, он проверяет все еще более маниакально, становясь еще более беспокойным и совершенно невыносимым. Будто он один может спасти мой мир.

– Алло, здравствуйте, доктор Верцилла? У нас проблема… Да, снова.

* * *

Прощай, ужин из китайского ресторана. И вообще прощай, ужин. Любой. У нас нет времени. Так считает самый беспокойный родитель года.

Минуту спустя я сижу в трамвае номер девять, который с грохотом тащится по бульвару.

Уже почти восемь, и вагон битком набит парнями моего возраста и старше. Начинается субботний вечер.

Не для меня, конечно.

Трамвай – странная, буквально навязчивая идея моего отца. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, он предпочитает не садиться за руль. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, мы едем на общественном транспорте.

А сейчас он очень нервничает.

И судорожно сжимает черную папку, в которой лежит моя медицинская карта.

– Верцилла знает меня с пяти лет. У него уже давно все занесено в компьютер.

Папа испепеляет меня взглядом, все еще сердясь на меня. Не может смириться с мыслью, что я могу что-то скрывать от него. Даже на несколько минут.

– Не надо шутить со здоровьем. И не надо мне врать, – холодно говорит он.

– Мне семнадцать лет, пап, – напоминаю я в надежде, что он поймет намек.

– Какая разница. Ты мой сын, и ты болен. И я за тебя отвечаю.

С ним бесполезно говорить. Как же я понимаю сестру: она смоталась в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И родители, кстати, ничего против не имели. Ну понятно, у нее же нет никаких редких заболеваний. Я один такой «счастливчик» в семье.

– Ты не всегда будешь отвечать за меня. В восемнадцать лет…

Отец не дает мне договорить:

– В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен.

Мы выходим на остановке перед зданием с высокими узкими окнами и каменными балконами, с которых свешиваются посеревшие от смога жуткие каменные твари. Кажется, они смотрят прямо на меня. Снаружи дом выглядит как идеальное место для встречи с доктором Франкенштейном. Ну, или кем-то таким. Но это всего лишь частная клиника, в которой работает доктор Верцилла. Снаружи – девятнадцатый век, внутри – белоснежные стены, картины в теплых тонах и приемная с круглосуточно работающей регистратурой.

Доктор Верцилла терпеливо выслушивает отца, который сидит на краешке стула и засыпает его словами.

– Я не понимаю, почему этот мальчик продолжает заниматься опасными видами спорта…

Низенький доктор с круглым лицом, похожим на морщинистый пудинг, смотрит на меня из-за стекол очков. На меня, а после – на отца. Потом снова на меня.

– Что случилось, Эдоардо?

Этот человек вот уже лет двенадцать втыкает иголки мне в живот и иногда обращается со мной как с лабораторной крысой. Но он хотя бы слушает меня.

Иногда я думаю, что, если бы отец был таким, как он, моя жизнь была бы намного легче.

Я рассказываю ему, что случилось.

Доктор бросает быстрый взгляд на перебинтованную руку, потом листает медкарту.

– Что ж, посмотрим, – говорит он, приглашая в кабинет медсестер.

* * *

Сначала у меня берут кровь для анализа, воткнув в руку иглу. Все как всегда.

Потом говорят, чтобы я разделся и встал к стене. Сейчас будут делать рентген, чтобы проверить, не переломал ли я себе кости.

Потом КТ головного мозга. Меня засовывают в большой белый и шумный туннель, в котором я провожу почти целый час.

Дальше еще какие-то анализы, осмотры. Вопросы и ответы.

Отец не отлучается ни на минуту. Меня его присутствие успокаивает так же, как мышь – полет стервятника.

Иногда мне кажется, что он хочет, чтобы я что-нибудь себе сломал. Это был бы отличный повод держать меня дома взаперти под неусыпным надзором в любое время дня и ночи. И показать всему миру, какой он прекрасный отец.

– Все в порядке, – говорит доктор Верцилла.

Уже почти полночь.

– Увидимся на следующей неделе на регулярном общем осмотре.

Отец пытается что-то возразить, но Верцилла останавливает его:

– И тогда еще раз проверим запястье. Но, я думаю, к тому времени оно уже заживет.

Доктор бросает на меня усталый взгляд.

– Пожалуйста, постарайся не двигать им слишком сильно. Помни, что ты…

– Я не болен, – говорю я, глядя на отца. – Вы обращаетесь со мной так, как будто я при смерти. А я здоровее вас. Здоровее, чем вы когда-либо будете.

Верцилла улыбается. Похоже, моя речь его ничуть не впечатлила.

– Ты такой же подросток, как и все остальные, просто немного особенный. Поэтому тебе всегда надо быть начеку. Всегда.

* * *

– Как ты?

Мы с Винчи бредем в толпе сонных одноклассников по школьному коридору. В понедельник утром всем нелегко.

Я поворачиваюсь к Винчи.

– Ты это серьезно?

– Да я имею в виду не физически, а так, в общем! Тяжко, наверное, сидеть все выходные дома с отцом, который охраняет тебя как сторожевой пес.

Я все воскресенье провел в своей комнате. Отец запретил мне выходить из дома. Да еще в наказание забрал PS4. Действительно, тяжко.

– А запястье как?

– В порядке! – ворчу я, поднимая забинтованную руку и сгибая ее во все стороны.

Винчи морщится.

– Перестань, а то снова сломается.

– Ну и что? – скалюсь я. – Как сломается, так и починят!

– У тебя все всегда так просто, да?

А вот это сказал не Винчи. Мы замираем посреди коридора.

Я оборачиваюсь. Все остальные тоже останавливаются.

Растрепанные волосы, убранные под повязку, свитер оверсайз, мокасины прямиком из бабушкиного сундука.

Встретившись с гневным взглядом Авроры Вольтерра, я приподнимаю бровь. Кажется, за все время учебы мы и слова друг другу не сказали, но я знаю, что она лучшая подруга Сузанны.

Сузанны, которую я только что бросил.

– Что, прости? – говорю я.

– Ух ты, – ухмыляется Винчи, – в рядах твоих поклонниц пополнение.

– Ошибаешься, – шипит Аврора Вольтерра, и ее темные глаза превращаются в узкие щелочки. – А ты, Маркони, просто жалкий и бесчувственный позер. Никогда не понимала, что Сузанна нашла в тебе.

– Ну так спроси у нее, – отвечаю я, направляясь дальше по коридору.

Вокруг нас собралась толпа зевак. Я толкаю какого-то парня. Не на что тут смотреть. Еще две секунды назад они все бродили, как сонные мухи, а теперь вон как оживились, почуяв свежие сплетни. Какая тоска!

– Я и спросила. И у меня для тебя сообщение. От нее и от всех девушек, которые имели глупость влюбиться в тебя!

Аврора Вольтерра хватает меня за рукав куртки.

– Какого черта тебе от меня надо? Я бросил ее, потому что она мне не нравилась, понятно? Это было просто…

Я не успеваю договорить, как ее кулак прилетает мне прямо в лицо.

От носа, издавшего резкий хруст, растекается жаркая волна, захлестнувшая все мое тело. Удар пронзает меня насквозь, как электрический разряд. Будто мою голову засунули под пресс и сдавливают.

Со мной никогда ничего подобного не случалось. Ни разу. За всю жизнь.

Нос пульсирует. Мне как-то неловко. Как будто я голый. Я даже не могу найти слов.

Маленьким, я часами сидел в интернете, читая, что чувствуют люди, поранившись или ударившись.

Но я совершенно не понимал, что такое боль.

Но сейчас не может быть никакой ошибки: у меня болит нос. Впервые в жизни.

– О, – произношу я, чувствуя липкую кровь на пальцах.

Аврора Вольтерра только что ударила меня по лицу.

И сделала мне больно.

3

Мир застыл.

В коридоре полно людей.

Винчи глядит на меня с улыбкой.

Аврора придерживает кулак другой рукой.

А я стою и смотрю.

Я, которому никогда не больно.

Которому никогда не было больно. Никогда.

Доктор Верцилла подтвердил это в субботу вечером.

Это пишут во всех моих медицинских картах. С рождения.

Мои родители (мой отец) напоминают мне об этом каждый день.

Я – Эдоардо Маркони, мальчик, который не чувствует боли.

Но как тогда Аврора Вольтерра смогла сделать мне больно?!

Потому что то, что я чувствую, может быть только болью. Я знаю это, даже если никогда раньше ничего подобного не испытывал.

Меня как будто сломали. Разломили пополам. Это то, о чем я читал в интернете?

– Эдо? – бормочет Винчи, и улыбка медленно исчезает с его лица.

Похоже, он понял, что со мной что-то не так.

– Ты в порядке? Тебе… больно?

Я смотрю на него.

И вру:

– Нет, конечно.

Потом снова смотрю на Аврору Вольтерра и улыбаюсь. Она тем более не должна ничего знать.

– У тебя все? Выпустила пар? – спрашиваю я, вытирая нос салфеткой.

Боже, как же это больно! Каждый раз, когда бумага касается распухшей кожи, меня как будто пронзают миллионы булавок.

Но этого никто не должен знать. Никто.

Лицо Авроры Вольтерра побагровело.

– Ты что, думаешь, я сейчас опомнюсь и побегу к твоей подружке? – продолжаю я, пытаясь вдыхать воздух ртом, а не носом.

Она молчит. Я отворачиваюсь от нее, намереваясь продолжить путь.

И оказываюсь лицом к лицу с директрисой Морелли. С того самого момента, как я впервые увидел ее в первый день обучения в лицее, она напоминает мне Серсею из «Игры престолов». И не в той сцене, где все ей, остриженной, кричат «Позор!» во время позорного шествия. Нет, Морелли похожа на Серсею с длинными волосами, на Серсею тех времен, когда маленького Брана Старка сбросили с башни. Короче, она убийственно, смертоносно красива.

И, судя по надписям в школьном туалете, не я один так считаю.

Я вздрагиваю.

– Ты и ты. В мой кабинет. Живо, – говорит директриса, тыча пальцем в меня и Аврору Вольтерра.

Потом осматривает толпу в коридоре, замершую так неподвижно, будто кто-то нажал на паузу.

– И вы двое тоже, – добавляет директриса, глядя на хихикающего Винчи и Сузанну, которая, оказывается, все это время стояла прямо за спиной лучшей подруги.

Винчи пытается возразить, заверяя, что он тут ни при чем, что он просто смотрел, но перед Серсеей Ланнистер невозможно устоять. И мы все подчиняемся ее воле.

* * *

– Кто она вообще такая, эта Аврора Вольтерра?

Этот вопрос вертится у меня в голове уже несколько часов. Даже сейчас, когда мы с Винчи валяемся на моей кровати с джойстиками в руках.

До сих пор не могу поверить, что я из-за нее попал к директору. Тем не менее в итоге от занятий отстранили именно ее, а не меня. Я получил взбучку как bad boy. А что еще мне могли сделать? Винчи подтвердил, что я не виноват, а Сузанна вообще молчала, опустив глаза в пол. Спасибо, что хотя бы в этот раз не расплакалась.

– Ну ты даешь! Она ж наша одноклассница, – говорит Винчи, приподнимая брови. – Она учится с нами со средней школы.

Я фыркаю.

– Это был риторический вопрос, Винчи.

Но дело не в этом.

Дело в том, что я ничего о ней не знаю. А ведь мы столько лет проучились в одном классе. Строго говоря, я знаю только, что она плохо одевается, что она съездила мне кулаком по лицу и что ее за это отстранили от занятий. Кажется, мы с ней даже никогда не здоровались. И уж точно не разговаривали. До сегодняшнего дня.

А нос у меня между тем по-прежнему болит.

Пока мы играли в «The Last of Us», я о нем забыл. Но теперь, когда мы выключили консоль, боль вернулась и буравит меня, как дрель стену. Как с этим живут «нормальные» люди? Физическая боль ужасна, чудовищна, невыносима. Она поглощает все твои мысли, оставляя только одну, необъятную мысль, которую невозможно игнорировать: «Как же ужасно больно!»

Хорошо еще, что лицо у меня уже не такое распухшее. И в целом прошло то неприятное ощущение, какое возникло сегодня утром.

Но все равно после обеда снова придется идти к доктору Верцилле. Может, пора уже переехать к нему?

И главное, я не могу объяснить себе это абсурдное ощущение боли.

Я вылечился? Моя нервная система в семнадцать лет вдруг решила, что пора начать воспринимать мир как все остальные люди?

– Ущипни меня, – говорю я Винчи.

– Что?

– Ущипни меня, – повторяю я, вытягивая руку. – Достаточно сильно, но так, чтобы синяка не осталось. Не хочу давать отцу лишний повод нервничать.

Винчи смотрит на меня остекленевшими глазами.

– Ну ладно, – вздыхаю я, зажимаю между пальцами кожу и выкручиваю ее.

Я много раз видел, как мама делала так отцу.

Ничего.

Только кожа немного покраснела.

И больше ничего. Ни боли, ни дискомфорта, ни неприятных ощущений.

О’кей, значит, во мне ничего не изменилось.

Я по-прежнему мальчик, которому не больно.

Только вот нос никак не унимается.

Я хватаю телефон.

Я должен знать.

У Авроры Вольтерра есть аккаунт с фото. Правда, она его давно не обновляла. Ник у нее странный: GiuliGiuliard. Ерунда какая-то.

Всего три фотографии, и на двух из них – скрипка. На первой – скрипка на скамейке в парке, на второй – скрипка на кровати в окружении подушек и светодиодов. Последний пост сделан еще в апреле.

Похоже, синьорина Бабушкины Туфли попробовала пользоваться соцсетями, но потом забросила чуждый ей цифровой мир. У нее всего десять подписчиков. Неудачница.

– Я не понимаю, откуда вдруг такой интерес к Авроре, – ворчит Винчи, заваливаясь животом вверх на мою кровать.

Я ничего не сказал Винчи. Он не знает, что сегодня мне впервые в жизни было по-настоящему больно. Впрочем, он и не ждет ответа. Это был не вопрос, это было начало наводнения, которое, как обычно, накрывает меня бесконечным потоком слов. И я, как обычно, не слушаю, думая о другом.

– Понятно, что она сумасшедшая, – продолжает Винчи. – Нет, мне нравятся упрямые девушки типа Эммы Уотсон. Вот кто настоящий пример для подражания! Она могла бы быть моим best friend forever. Но Аврора… Кстати, ты знаешь, что ты не первый, кому она съездила по морде?

Винчи, как обычно, слушатели не нужны.

Я открываю в инсте аккаунт Сузанны и погружаюсь наконец в нормальную жизнь.

Сузанна делает сторис минимум раз в день и публикует что-нибудь сутки через двое. В ее аккаунте полно фотографий с Авророй. Но это всегда групповые снимки. Похоже, они ходят в одну музыкальную школу. И ни на одной из этих фотографий Аврора не улыбается. Ни на одной. Стоит везде с протокольным лицом, в рубашках с длинным рукавом даже летом и в платьях, похожих на наряды моей бабушки.

– Никогда бы не подумал, что она играет на скрипке, – замечаю я вслух.

– Ты вообще слышал хоть что-нибудь из того, что я сказал? – возмущается Винчи, толкая меня в бок. – Аврора из тех, кто распускает руки! И да, она играет на скрипке! Не говори, что никогда не видел ее с футляром на плече!

Я продолжаю просматривать фотографии Сузанны, чтобы узнать что-нибудь об Авроре. У них есть общие хештеги. Например, #concertiscuolaBaldi². Благотворительные концерты и другие выступления.

– Ну, раз ты меня не спрашиваешь… Я все равно расскажу, – бурчит Винчи. – Короче, это было пару месяцев назад, этим летом. Я узнал об этом от Кулосодо, помнишь такого? А он все видел своими глазами. В общем, Аврора у колоннады на Сан-Лоренцо влепила пощечину какой-то девушке из другой школы.

Я поднимаю взгляд от телефона.

– Я этого не знал.

– Ничего удивительного. – Винчи пожимает плечами. – Если бы не я, ты бы вообще ничего не знал о нас, смертных. Витаешь вечно где-то… как сейчас. Ты слушаешь меня?

Я киваю, хотя на самом деле не слушаю. Я думаю об Авроре и о том, что учиться в одном классе вовсе не значит быть друзьями. У меня есть одноклассники, с которыми я лишь перекидываюсь парой слов раз в год. Некоторым людям нравится, когда их не замечают. Если бы Аврора Вольтерра не ударила меня сегодня по лицу, я бы сказал, что она – одна из таких людей.

– Хм-хм…

Отец заглядывает в комнату, едва приоткрыв дверь и показывая на свои часы.

Винчи вскакивает с кровати и замирает по стойке «смирно».

– Здравствуйте, синьор Маркони. Да, да, конечно, Эдо надо к врачу… Я уже ухожу.

Винчи всегда робеет перед моим отцом. Он мне как-то в шутку признался, что «синьор Маркони» напоминает ему Нигана из «Ходячих мертвецов». С добрым лицом, безупречными манерами и… совершенно чокнутый. Не очень понимаю, как отца можно сравнивать с Ниганом – кстати, единственным достойным персонажем во всем сериале (который я, надо сказать, так и не досмотрел).

Но сейчас я вдруг вспоминаю, что он мне сказал вчера вечером.

«В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен».

Может, Винчи и правильно делает, что боится его.

Отец, понятное дело, очень сердится. И его можно понять: второй за три дня визит к доктору Верцилле. Такого, кажется, не случалось со времен средней школы.

В кабинете врача отец просто стоит за моей спиной, пока Верцилла быстро осматривает мой нос.

– Есть что-то еще, что я должен знать? – спрашивает наконец доктор, буравя меня невозмутимым взглядом.

Я молча качаю головой. То есть снова вру.

Никто не должен знать, что я почувствовал сегодня утром. Если я скажу правду, меня со стопроцентной вероятностью запрут в клинике на ближайшие двадцать лет. Я стану подопытным кроликом. Уже вижу заголовки газет: «Необъяснимое исцеление больного мальчика».

А мой отец еще и припишет все заслуги себе и получит титул «Отец года».

Я говорю, что поранился в школе, налетел на кого-то перед первым уроком.

Верцилла смотрит на меня из-за стекол очков и, ничего не сказав, продолжает обычную канитель с анализами.

* * *

Когда мы возвращаемся из клиники, нас встречает голос мамы, эхом разносящийся по всему дому. Все в порядке. Она просто разговаривает по Скайпу с бабушкой, которая уже несколько месяцев отдыхает в Тоскане. Из бесконечного потока ее энтузиазма я выхватываю отдельные слова: «мероприятие», «макияж», «очень довольные клиенты», «мы лучшее рекламное агентство в Милане» и так далее.

Увидев меня, мама захлопывает крышку ноутбука, подбегает ко мне и сжимает в сдержанных объятиях.

Не слишком сильно, чтобы не быть назойливой, но и не слишком слабо, чтобы не показаться равнодушной. Она точно так же встречает своих клиентов. Моя мать очень уравновешенная женщина.

– Ну-у-у, и как мои мужчины справлялись все эти дни без меня? – щебечет она, снимая туфли на каблуках и бросая их куда-то в сторону кухни.

Она, видно, только что приехала.

– Как обычно, – говорю я, сев за стол и надкусив тартину³ с подноса, стоящего на столе.

Мама всегда привозит их из поездок. На самом деле покупает она их в кулинарии на углу, но они давно стали частью ритуала, который никто из нас не хочет нарушать. Это как папина лазанья навынос.

– Мы нанесли несколько незапланированных визитов доктору Верцилле… – с суровым видом начинает отец.

Мама застывает с тартиной во рту, потом переводит на меня взгляд широко раскрытых глаз.

– Все в порядке, – заверяю я, – не переживай.

Мама поворачивается к отцу, и тот утвердительно кивает все с тем же видом солдата, только что вернувшегося с фронта.

– О-о-о, мой железный человек! – восклицает мама, заговорщически подмигивая в мою сторону. – Кстати, у нас появился новый клиент! Угадайте, кто?

Угадать мы не успеваем, потому что она тут же продолжает:

– «Гастилия», бренд подростковой одежды! Мы организуем съемки для их новой рекламной кампании, уже начали отбор моделей. И я тут подумала… – тараторит мама с лукавой улыбкой, будто знает, что сейчас сообщит мне нечто такое, о чем я мечтал всю свою жизнь. – В общем, я подумала, что ты мог бы нам попозировать. В конце концов, тебе не впервой. И потом, ты и-де-аль-но подходишь для этого бренда! Ты высокий, в меру мускулистый, а твой угрюмый взгляд будет шикарно смотреться на рекламных щитах. Я так и вижу их на стенах метро… И-де-аль-но!

Я рассеянно киваю.

Я и вправду уже несколько раз позировал для ее рекламных кампаний. Мои одноклассники были в полном восторге. Особенно девочки. И Винчи. Он так переполошился, что пришлось взять его с собой на съемку. Наверное, следует и в этот раз его позвать.

– Если хочешь, устроим здесь небольшую вечеринку, – продолжает мама, размахивая руками, как ведущий, объявляющий победителя конкурса. – Я бы заодно показала одежду твоим друзьям. Мне ведь нужно собрать мнения целевой группы…

Я киваю.

– Можно даже пригласить диджея, – не унимается мама. – Короче, устроить настоящий праздник! О, как же я люблю свою работу… Дорогой, тебе так повезло, что я вышла за тебя замуж!

Мама бросается папе на шею, и он смеется. Она умеет его рассмешить. Папа говорит, что она вечный подросток, поэтому ей так легко с тинейджерами.

Пока родители делают вид, что я исчез, и целуются всего в нескольких метрах от меня (отвратительно), на телефон приходит уведомление.

Сузанна опубликовала фото.

Мне нет никакого дела до ее новых постов, но все лучше, чем мои родители, воркующие, как подростки с бушующими гормонами.

Сузанна на фотке вместе с Авророй. Они обе обнимаются со своими скрипками в каком-то незнакомом мне классе. Ниже подпись: «Лучшие в школе Бальди #top #friends @giuligiuliard».

Я отрываю глаза от телефона и смотрю на родителей.

– А ты не хочешь вместо диджея живую музыку?

Аврора Вольтерра

4

Чтобы попасть в школу Бальди, нужно пересечь внутренний двор здания в стиле модерн, запрятанного на узких улочках района Порта Венеция. Едва за мной закрывается массивная деревянная створка ворот, я оказываюсь в маленьком пузыре, наполненном тишиной и растениями. По колоннам портика, ведущего в классы, карабкается плющ, а вишневые деревья в окружении горшков с неведомыми мне цветами обступают садовую дорожку. Даже сейчас, когда на дворе осень и цветы давно засохли, у меня возникает ощущение, что я попала в параллельный мир.

В конце квадратного двора за колоннадой – стеклянная дверь с вывеской школы. Я захожу внутрь и натыкаюсь на секретаршу Карлу. Даже в свои шестьдесят с лишним она сильно напоминает Эль Фаннинг. Этакая морщинистая и поблекшая копия, несомненно, голливудских кровей.

Карла рассеянно приветствует меня из-за стойки администратора.

Кивнув, я поднимаюсь на лифте.

Класс Фрискелли находится на втором этаже. Я пришла слишком рано – дверь еще закрыта. Я сажусь на пол и тут же ощущаю тепло, бегущее под плиткой. От этого пола с подогревом у меня всегда такое чувство, будто я дома. Чего не скажешь о белых стенах, напоминающих жуткий больничный коридор. Впрочем, их, наверное, никто не замечает. В конце концов, люди приходят сюда за музыкой, а не для того, чтобы насладиться интерьером.

Из-за других закрытых дверей до меня доносятся звуки гамм, арпеджио и мелодий, которые смешиваются в симфонию, развеивающую в прах мои мысли.

– Рори?

Сузанна вырастает передо мной, закрывая футляр для скрипки и аккуратно складывая ноты.

– Ты никогда не приходишь заранее, – продолжает она, натягивая шерстяной пиджак.

Сузанна всегда была мерзлячкой, я помню это еще со средней школы.

– Что-то случилось?

А то она не знает, что случилось. Я ведь не одна была сегодня утром в кабинете у директора.

Сузанна смотрит на меня так, будто хочет наговорить мне кучу всего, но сдерживается. Правда, недолго.

– Вовсе не обязательно было распускать руки, – выпаливает она. – Почему тебе всегда надо…

– Он это заслужил. Маркони идиот. И я думала, ты тоже так считаешь.

Сузанна качает головой с таким видом, будто я не понимаю очевиднейших вещей и она устала мне их объяснять.

– Я же не даю в нос твоей матери? Нет. А могла бы. Особенно после того, что она сказала тебе на отчетном концерте. Иногда, Рори, лучше не лезть в чужие дела.

Я открываю рот и снова закрываю.

При чем тут моя мать?

Я не успеваю ничего ответить. В коридоре с кофе в руках появляется Фрискелли, закутанная, как обычно, в пышное черное платье, делающее ее похожей на оперную певицу. Сузанна обгоняет меня и входит в класс первой. Она раздражена. Но я еще больше. В конце концов, я сделала это для нее. И если бы Маркони сейчас был здесь, я бы сделала это снова.

* * *

– Я должна тебе кое-что сообщить, дорогая, – говорит Моя Мать, пока я засовываю в рот кусок польпеттоне⁴, которым нас угостила наша чудесная соседка Теа.

С тех пор как папа ушел, блюда Теи появляются в нашем доме все чаще и чаще. Она приносит их с еще большей решимостью, чем раньше. Кажется, она догадывается, что Моя Мать не умеет пользоваться кастрюлями. И Тея права. Мать с легкостью вскрывает людям грудную клетку, но при этом не способна даже нарезать сыр. Не говоря уже о том, чтобы воспользоваться духовкой, не спалив ее содержимое.

Я смотрю на нее и продолжаю жевать польпеттоне.

Я не ослышалась? Она правда употребила слово «сообщить»? Да еще и таким отвратительным тоном. Что-то среднее между ледяным безразличием и «я-знаю-что-ты-чувствуешь». Наверное, именно с такой интонацией она сообщает своим пациентам, что у них терминальная стадия рака.

– Мне позвонили из школы.

Вот черт.

Мать смотрит на меня. Я молчу. А она вдруг начинает кричать:

– Тебя отстранили от занятий?! За то, что ты ударила своего одноклассника? Да к тому же больного!

– Маркони не…

Моя Мать бросает вилку на тарелку.

– Я в последнее время закрывала глаза на твои оценки, учитывая ситуацию. Но не могу же я терпеть это бесконечно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. «Ситуация» – что за жалкий эвфемизм!

– Ты в выпускном классе. То, что происходит сейчас, повлияет на всю твою дальнейшую жизнь.

– Согласна, – говорю я, просто чтобы подать голос.

Но она продолжает, как будто ничего не слышала:

– Ты больше не будешь ходить на скрипку.

Я перестаю жевать польпеттоне. И чуть не выплевываю его обратно. Что?

Моя Мать встает из-за стола, уносит тарелку на кухню, снова садится и расправляет складки на юбке.

Что?

– Ты больше не будешь ходить на скрипку. С сегодняшнего дня. Пора уже начать заниматься делом. Нельзя думать только о хобби.

– Скрипка – это не хобби!

Моя Мать улыбается. Я не понимаю: она довольна, огорчена или ей просто весело? Никогда ее не понимаю. Но понимаю, почему ушел папа.

– Дорогая, – говорит Моя Мать, убирая каштановые волосы за ухо и обнажая маленький бриллиант в мочке, – я знаю, ты прекрасно играешь. Но… в жизни нельзя просто играть, и все. Ты понимаешь, о чем я? Тебе надо будет найти работу, оплачивать счета… и всякое такое. А я… мама не всегда будет содержать тебя.

Мамочка делает паузу. Мне совсем не нравится ее тон. Как будто я из тех детей, которые выпрашивают деньги на карманные расходы, цепляются за родителей и доживают до сорока лет, так ничего в жизни и не добившись.

– Тебе нужно больше заниматься, а скрипка слишком сильно отвлекает тебя, – продолжает она. – Что ты собираешься делать после школы? Ты даже не думаешь об этом. Или я ошибаюсь?

Я изо всех сил прикусываю щеки изнутри. Хочу почувствовать вкус крови на языке.

Конечно, я думаю об этом. Я хочу играть на скрипке, хочу поступить в Джульярдскую школу⁵, а потом попасть в какой-нибудь оркестр. Я точно знаю, чего хочу.

Я просто хочу быть счастливой, и деньги меня совершенно не интересуют.

– Я не такая, как ты, – успеваю вставить я.

– В последние месяцы у тебя резко снизилась успеваемость, – продолжает Моя Мать ледяным тоном. – А ты просто не выпускаешь из рук скрипку. Ты понимаешь, что пора уже спуститься с небес на землю и начать учиться?

Я чувствую, как слезы начинают жечь мне веки. Но я не даю им пролиться.

– Мама, я хорошо играю, у меня все получится.

Она касается моей руки.

– Конечно, ты умница. Но заниматься музыкой профессионально – это совсем другое.

А потом она говорит это. Снова.

– Не хочу напоминать тебе, но… ты даже не стала первой скрипкой школы. Они выбрали другую девочку. Мне очень нравится, как ты играешь на скрипке… Ты бываешь похожа на ангела, но… этого недостаточно. Ты понимаешь, о чем я?

Моя Мать немного ерзает на стуле. Может, ей неловко. Может, крошечная часть ее черного сердца осознает, что она делает мне больно. Может быть. А может, просто стринги давят, кто знает.

– Ты большая умница, Аврора, но, чтобы стать профессионалом, нужны талант и везение.

Мой желудок превращается в камень.

В прошлом году, чтобы стать первой скрипкой в школе Бальди, я занималась дни и ночи, забыв обо всем: об оценках, друзьях, психическом здоровье. А в итоге заработала только задолженности по математике. Если бы в июне на отчетном концерте я играла со сцены Бальди первую скрипку, родители поняли бы наконец, чего я стою. Этот концерт открыл бы им глаза на мои перспективы. Я была одной из лучших на курсе.

Но до июня был апрель. А в апреле была выставка. И после нее все полетело к черту.

В итоге лучшей на курсе стала Сузанна. И конечно, Моя Мать после концерта не упустила случая указать мне на это.

– Ты большая умница, Аврора, и голова у тебя прекрасно работает, – продолжает она, не глядя на меня и играя с хлебной крошкой на столе, как анорексичный подросток. – Ты бы могла стать адвокатом. Или изучать экономику. Или поступить в политехнический. У тебя всегда была хорошая успеваемость по математике, если не считать последнего семестра.

У меня в горле словно застрял ком цемента. Такой большой, что меня сейчас стошнит. Я встаю из-за стола.

– Ты не можешь решать за меня, – говорю я дрожащим от гнева голосом.

Мать молча вглядывается в мое лицо. А у меня внутри начинается торнадо.

Я хочу кричать, пинаться, крушить все, что попадется под руку. Скрипка для меня все. У меня, кроме нее, ничего не осталось. И что делает Моя Мать? Отнимает у меня скрипку. Точно так же она поступила с отцом. Он был не таким, как ей хотелось, и она выбросила его, будто пустой тюбик из-под туши.

Я отодвигаю тарелку и выбегаю из дома, хлопнув дверью. Лучше переждать торнадо в Обычном Месте. Перед пагодой в парке Порта Венеция, на скамейке, на которой вырезаны тысячи признаний в любви.

Парк достаточно близко к дому, чтобы до него можно было добраться в два прыжка, и достаточно далеко, чтобы меня не было видно из окон квартиры.

Кто-то выгуливает собаку. Вдалеке неподвижно застыли карусели.

Я сижу и слушаю, как в листьях шелестит ветер. Быстро темнеет.

Я сую руку в карман и нащупываю пальцами холод металла.