Czytaj książkę: «О себе и о других»

© Е. А. Рыбина, 2021

Предисловие

В. Л. никогда не вел дневниковых записей, не писал мемуары, но часто в дружеских компаниях, в кругу друзей и коллег рассказывал разные истории из своей жизни и забавные ситуации, случавшиеся с другими. Многое из этих сюжетов он наблюдал сам, что-то знал по рассказам друзей, знакомых, коллег. Круг его общения был велик! В. Л. был великолепным рассказчиком, в его исполнении заурядные истории, рядовые события становились смешными и забавными. Он умел видеть смешное в обычных сценках из жизни.

Чувство юмора В. Л. унаследовал от отца, Лаврентия Васильевича Янина, который, по рассказам родных, любил пошутить, рассказывал смешные истории и анекдоты. В семье его звали Яшкой, а младшие – дядей Яшей.

В какой-то счастливый момент В. Л. пришла мысль записать свои устные рассказы. Еще в 90-е годы он освоил компьютер и, спустя время, стал записывать свои истории в папку под названием «Memor». Записывал все подряд, не группируя рассказы по сюжетам или персонажам.

Разные издатели просили В. Л. опубликовать эти рассказы в виде книги, но В. Л. всегда отнекивался. Только в 2002 г. к 100-летию А. В. Арциховского он согласился опубликовать рассказы о своем учителе в журналах «Вестник РАН» и «Российская археология». В том же году был впервые опубликован рассказ о первой экспедиции в Новгород в сборнике «Проблемы археологии Евразии. К 80-летию Н. Я. Мерперта». Но мысль о подготовке рассказов к публикации в последние годы занимала В. Л. Мы перечитывали с ним отдельные истории, обсуждали структуру и содержание будущей книги.

Многие услышанные от В. Л. истории пересказываются его коллегами, друзьями, учениками, но, далекие от оригинала, они сохраняют лишь суть той или иной истории, утрачивая при этом янинские стиль, интонацию и присущий ему юмор. Публикуемые теперь устные рассказы В. Л. познакомят читателя с их оригинальными текстами.

* * *

Все записанные рассказы В. Л. я сгруппировала по содержанию, что нашло отражение и в названии книги «О себе и о других». Книга состоит из пяти частей, озаглавленных: «О себе», «О других», «Разное», «В мире языка», «Ненаучные сочинения», и списка лиц, упоминаемых в рассказах.

В часть «О себе» включены биографические рассказы о детстве, школьных и студенческих годах, аспирантуре, а также разные истории, происходившие с В. Л. в дальнейшем. Кроме того, сюда же помещены еще два раздела, один из которых назван «Новгородские истории», участником или свидетелем которых был В. Л. Последний раздел биографической части содержит рассказы В. Л. о встречах с разными людьми, о его поездках и впечатлениях.

В части «О других» собраны истории об археологах, ученых других специальностей и людях литературы и искусства. Каждый из трех разделов выстроен примерно в алфавитном порядке, но только раздел «Об археологах» начинается с историй о новгородских археологах, после чего следуют сюжеты об археологах других специализаций: первобытниках, античниках, скифологах и т. д.

В раздел «Разное» помещены занимательные истории, которые не вписываются в предыдущие части. Здесь немало историй, в которых В. Л. сам был непосредственным участником, другая часть историй была рассказана ему друзьями и коллегами, которые, зная о любви В. Л. к шуткам и забавным случаям, охотно делились с ним занимательными сюжетами.

Отдельная небольшая главка «В мире языка» посвящена разного рода языковым казусам, на которые В. Л. любил обращать внимание.

В ходе подготовки книги к изданию вспомнилось, что кроме устных рассказов В. Л. принадлежат сочинения, не включенные им в папку «Memor». В их числе «Пашутиана», стихотворные переложения текстов берестяных грамот и «Рифмы по случаю», которые было решено поместить в раздел «Ненаучные сочинения».

Что такое «Пашутиана» и почему она не вошла в «Memor»? В 1975 г. В. Л. в составе делегации Национального комитета историков СССР был командирован в Финляндию, где в Тампере и Хельсинки состоялись заседания советско-финской комиссии по истории. Среди членов советской делегации был историк В. Т. Пашуто, с которым В. Л. был дружен и много общался во время этой поездки. Спустя некоторое время В. Л. со свойственным ему юмором изложил «похождения» В. Т. Пашуто в Финляндии и другие истории под названием «Невыдуманные рассказы псевдоанонима Фильки о Пашуте», напечатав их на пишущей машинке. В таком виде они и сохранились в архиве В. Л. Разумеется, с этими рассказами был знаком их герой, его друзья, коллеги, знакомые, а также круг общения В. Л. Через много лет эти рассказы друзья и коллеги Пашуто опубликовали в сборнике его избранных трудов.

В рассказах В. Л. упоминается около трехсот имен, большинство из которых современному читателю незнакомо. В конце книги дается список таких лиц с краткими сведениями о них. Однако в него не включена часть имен, снабженных в соответствующем рассказе авторским комментарием. Кроме того, в список не включены упоминаемые в рассказах наиболее известные поэты, писатели, актеры.

Подстрочные примечания сделаны во время подготовки книги к публикации.

Все истории, записанные В. Л., переданы в авторской редакции. Во многих из них действие излагается в настоящем времени, соответствующем тому, когда эти истории происходили. И хотя с тех пор прошло много лет, я не стала заменять в рассказах В. Л. настоящее время на прошедшее.

* * *

Активное участие на всех этапах подготовки книги к изданию принимал Леонид Александрович Бассалыго, которому я глубоко признательна за постоянную помощь и горячую поддержку. С ним мы обсуждали структуру книги, компоновку разделов, порядок расположения в них янинских рассказов и т. д. Особа я благодарность Марфе Никитичне Толстой за изготовление макета и творческий подход к его оформлению. Я также благодарна Алексею Алексеевичу Гиппиусу, Виктору Кашмировичу Сингху и Ирине Семеновне Пекуновой за участие и помощь в работе над книгой.

В книге публикуются фотографии из семейного архива В. Л. и архивов Б. А. Колчина и Новгородской археологической экспедиции, а также фотографии из открытых источников. Часть фотографий прислали И. А. Аржанцева, Л. И. Вуич, Н. В. Лопатин, Е. А. Мельникова, В. А. Ромодановская, О. С. Чурсина, которым я очень благодарна.

Елена Рыбина

август 2020 г.

О себе

Тургенев где-то заметил,

что о многом люди пишут с интересом,

а о себе – с аппетитом.

Детство

Мой первый роман

Ранние детские воспоминания связывают меня с пребыванием в младшей группе детского сада, который находился в помещении школы № 6 Орехово-Зуева. В этой школе учительницей младших классов работала моя мама, насколько я понимаю, в две смены. Утром она приводила меня за ручку в детский сад, а по окончании своих занятий так же за ручку уводила домой. Отчетливо помню большой зал, уставленный кроватями, на которых мы проводили «мертвый час», а вдоль стены стоял длинный ряд ночных горшков, каждый из которых был персонально закреплен за воспитанниками детсада. Мой горшок оказался рядом с горшком Жени Раевой, с которой я и подружился, оценив ее красоту и живой характер.

В один прекрасный день мама пришла забрать меня домой, но в детском саду меня не нашла. Расспросив воспитательниц, она выяснила, что в последний раз меня видели с Женей Раевой. Мама узнала ее адрес: Женя жила не в Зуеве, где находилась школа № 6, а в Орехове, на другом конце города, за Клязьмой, куда дорога вела через Малый мост. Добравшись до квартиры Раевых, мама обнаружила меня увлеченным игрой. Я бешено сопротивлялся, когда она забирала меня домой, потому что у Жени игрушек больше и они лучше, чем у меня. Уводила меня мама под мой громкий рев.

* * *

Вероятно, обретенная тогда – хотя и ненадолго – свобода стала причиной некоторых последовавших приключений. Я научился читать очень рано – года в четыре. Отец любил вспоминать, как пришедший к нему приятель был потрясен, застав меня лежащим на полу и читающим роман Мопассана «Монт-Ориоль» в издании огоньковской серии 1930 года зарубежной художественной литературы. Моими читательскими способностями активно воспользовались детсадовские воспитательницы. По их просьбе я неоднократно бегал достаточно далеко, к кинотеатру «Заря», узнать, какой сегодня идет фильм. Однажды мама случайно увидела меня на улице, когда я бежал в детский сад с полученной из чтения афиши информацией.

* * *

Самый тяжелый для меня эпизод, связанный с самовольным передвижением по городу, относится к тому времени, когда мне было уже семь лет. Я вместе со своими друзьями-сверстниками бегал на Клязьму купаться, о чем родителям не было известно. На мое несчастье родители купили три билета на только что вышедший на экраны первый советский цветной фильм «Груня Корнакова» («Соловей-Соловушко»). Третий билет предназначался мне, и, не найдя меня, вернувшись из кинотеатра, родители произвели следствие, увенчавшееся моим полным разоблачением и заслуженным наказанием.

Мой первый опыт торговли

В Орехово-Зуеве в нашем доме на улице Володарского (бывший дом купца Захряпина) жила семья Пересыпкиных. Глава семьи постоянно находился в отъезде, присылая время от времени жене и детям гостинцы. Эти гостинцы жена превращала в небольшие деньги, посылая на рынок старшую дочь Нюрку их продавать. Нюрка однажды уговорила меня пойти вместе с ней на рынок и зазывать желающих покупать у нее присланные отцом пряники. За работу мне было обещано два пряника. Я, будучи уже начитанным, кричал на рынке: «А вот кому?! Пряник мятный ароматный удивительно приятный!..» В результате все пряники были распроданы, а я остался без обещанного вознаграждения, что было воспринято мной как жестокий обман. Мама, отправившись на поиски, встретила меня зареванным и оскорбленным коварным предательством Нюрки. А на следующий день знакомая учительница рассказала ей, как она была удивлена, увидев меня торгующим пряниками.

Мое религиозное воспитание

С самого раннего возраста летом я ежегодно гостил в селе Илкодино у маминых родителей. В их доме членом семьи, взяв даже фамилию «Маслова», стала старая нянька Мавра Дмитриевна Волкова («Митревна»), нянчившая еще мою маму, ее сестер и братьев, а впоследствии и моих старших двоюродных сестер и братьев. В моем молочном детстве она тайно окрестила меня в деревенской церкви.

Однажды, когда вся семья сидела за столом, я, еще не зная слов «мама» и «папа», показал пальчиком на икону в красном углу и сказал: «Бог! Бог! Бог!» Бабушка ахнула: «Устами младенца глаголет истина!» А Митревна пояснила: «Это я его научила».

Будучи сыном советских врача и учительницы, я, естественно, был далек от познания «Закона Божия». Однако кое-что из него узнал еще в самом раннем детстве, гостя у бабушки. Засыпая и просыпаясь, я слышал, как молятся наши старики, и на всю жизнь запомнил «Отче наш», «Верую» и «Богородице Дево, радуйся». Главные молитвы в раннем детстве я запоминал со слуха, наблюдая коленопреклоненную перед иконами бабушку. При этом возникали неизбежные казусы. В Богородичной молитве слова «яко Спаса родила еси душ наших» я долго воспроизводил как «Яша Пашу родила» и т. д.

* * *

Результат «религиозного воспитания» сказался в детском саду. Насмотревшись на крестные ходы в зуевской церкви, я стащил у соседской старушки маленькую иконку (со стыдом об этом вспоминаю). Принес ее в садик. Там мы с приятелями укрепили иконку на щетке, обвили полотенцами и прошли «крестным ходом» по всем комнатам, после чего о моем грехопадении стало широко известно.

Мои первые политические воспоминания

Самое первое – 2 декабря 1934 года. Мне пять лет. Около дома в Орехове-Зуеве газетный киоск. К нему небольшая очередь. Каждый купивший газету тут же разворачивает ее. Она необычна: вся первая полоса заключена в жирную черную рамку. Это сообщение об убийстве Кирова.

Второе воспоминание. Отец увлекается радиоделом, собрал ламповый приемник, установил на крыше антенну, соорудил дубовую доску с динамиком.

Пока родители на работе, я слушаю радио. А когда они возвращаются, рассказываю им последние новости:

– Папа! Мама! Енукидзе сняли!

– За что же его сняли?

– А он аппарат засорил!

– Какой аппарат?

– Какой еще? Наверное, фотографический!

* * *

В деревне, гостя у бабушки, когда мне было лет шесть или семь, я принялся распевать подхваченную у кого-то частушку: «Жить стало лучше, жить стало веселей. Было три копейки – стало пять рублей». Бабушка цыкнула: «Что ты поешь? Посадят, как деда».

А я ей отвечал: «Что же тут плохого? У меня было 3 копейки, а теперь стало 5 рублей. Это ведь хорошо».

* * *

В те годы популярна была расшифровка аббревиатуры ОГПУ¹: «О, Господи! Помоги убежать!» И обратно: «Убежишь – поймают, голову оторвут!»

В Москве

В 1938 году моя семья переехала из Орехово-Зуева в Москву, где отцу была предоставлена двухкомнатная квартира на Донской улице. Нашими соседями на последнем этаже пятиэтажного дома оказались две семьи: Марковых и бывшей санитарки Щорса Анны Цезаревны Сорокиной-Барановой. Вместе с ее семьей, располагавшей приглашениями на все праздники, проводимые на Красной площади, я эти праздники регулярно посещал.

В Илкодине во время войны

В июне 1941 года родители отвезли меня в Илкодино к моей бабушке, где меня застала война. Когда приехали в Илкодино, маму навестила ее подруга Александра Алексеевна, дочь маминого первого учителя Алексея Егоровича Кроткова. Они надолго засиделись за разговором и воспоминаниями. Через некоторое время из-за перегородки раздался голос няньки Митревны: «Сидят. Карасин жгут. А где нонче карасин? В ж-е кошкиной карасин!»

* * *

В Илкодине я прожил до весны 1943 года, когда вернулся к маме в Москву. Навсегда запомнилась жизнь в селе во время войны. Два летних сезона – 1941 и 1942 гг. – я буквально не вылезал из леса, собирая грибы, которые относил на заготовительный для армии пункт, где их взвешивали и выдавали мне расписки. Когда их набиралось достаточное количество, эти расписки обменивались на соль, спички, махорку, иногда на бутылку водки, а бабушка тогда нанимала стариков, чтобы напилить и привезти из лесу дрова. У этих стариков, не выговаривавших слово «эвакуированные», мы проходили с наименованием «выковыриванные», а когда нас призвали работать на колхозном поле, те же старики стали говорить: «Хватит им: припеваючи пожили. За грибками, за ягодками походили».

* * *

Наши войска, отступая в 1941 году (им на смену тогда пришли сибиряки), прошли через наше село, оставив между Селищами и Илкодиным многочисленные трупы павших от голода лошадей. Около лошадиных трупов собирались стаи волков. Возвращаясь из селищенской школы, мы запасались кресалами, чтобы при встрече с волками высекать отпугивающий их огонь. Однажды я, отстав от своих товарищей, шел один, когда впереди увидел блестящие волчьи глаза. Подойдя к ним поближе, я высек из кресала огонь и с облегчением убедился в том, что это не волчьи глаза, а забытые и не погасшие в костре головешки.

О деде Степане Ефимовиче Маслове

Дед по материнской линии Степан Ефимович до революции был церковным старостой в селе Илкодино, но и большим озорником. До сих пор вспоминаю его рассказ про Илью Пророка:

Илья к старости стал глуховат. Прилетел к Богу и спрашивает: «Куда мне полететь с дождем?» Бог говорит: «Лети туда, где просят». А он полетел туда, где косят. Вернулся и спрашивает: «А теперь куда?» – «Лети туда, где ждут». А он полетел туда, где жнут. В третий раз спрашивает: «Ну а теперь куда?» – «Туда, где пыль». А он полетел туда, где был…

От деда же в семье было усвоено четверостишье: «Св. Георгий во бою едет на серу коню, держит в руцех копие, тычет змия в ж-ие».

Мама рассказывала, что, отправившись в детстве к первому причастию, спросила у отца: «Что я должна делать?» Тот ей говорит: «На все вопросы отвечай: “Грешна, батюшка”. А потом посадишь его на закорки и отнесешь на колокольню». Исповедь закончилась маминым вопросом: «А когда, батюшка, тебя на колокольню тащить?» Разгневанный батюшка вечером пришел к деду, с которым душевно помирился за выпивкой.

В 1937 году дед был арестован по доносу односельчанина (по непроверенным сведениям, якобы за расшифровку аббревиатуры ВКП(б)² «Второе крепостное право (барщина)» и в 1938 году скончался в одном из мордовских лагерей.

В 1947 году мы вместе с отцом и матерью последний раз навестили бабушку, живущую еще в Илкодине. Идти надо было от станции Болдино до Илкодина 20 километров. По дороге остановились в какой-то деревне выпить молочка. Хозяйка нам его вынесла. Мама расплатилась, а та стала расспрашивать, кто мы такие и куда идем. Мама назвалась и сказала, что она дочь Степана Ефимовича Маслова. Хозяйка отдала обратно деньги со словами: «Если я возьму с вас – потомков такого святого человека – деньги за молоко, меня вся наша деревня осудит».

В 1964 году дед по решению московского областного суда был реабилитирован «за отсутствием состава преступления».

Из маминых воспоминаний

В 1924 году мама учительствовала в Орехове-Зуеве. После смерти Ленина там был собран траурный митинг, на котором выступила работница одной из текстильных фабрик: «Женщины! Женщины! Не плачьте, что вожжа умерла! У нас еще много осталось других вожжей!»

* * *

В 1937 году на первом уроке с первоклашками мама, знакомясь с ними и знакомя их друг с другом, спросила: «Дети! Кто из вас знает и может прочесть нам какое-нибудь стихотворение?» Моментально откликнулся мальчик, который, набрав в грудь воздуха, отчеканил: «Кто сказал, что Ленин умер? Я вчера его видал. Мимо нашего подъезда без порток он пробежал». Дети зашумели: «Это хулиганское стихотворение!», чем спасли маму. На уроке присутствовал инспектор Орехово-Зуевского РОНО³, очень высоко оценивший уровень детского общественного сознания и поэтому оставивший опасный инцидент без заслуженного доноса.

* * *

Орехово-зуевская газета «Колотушка» много внимания уделяла выявлению всякого рода прогульщиков и бракоделов. Когда появлялась соответствующая заметка, то про ее героя говорили: «Его протащили». В один прекрасный день в «Колотушке» появилась мамина фотография и хвалебная статья об ее педагогическом опыте. Ребятишки прибежали в класс с ликующим криком: «Елизавета Степановна! Вас в “Колотушке” протащили!!»

Мое сходство с отцом

Я родился в Вятке, куда мой отец был направлен на работу после окончания университета. Мама с ужасом вспоминала, как в вятском роддоме на соседней с ней койке крыса отгрызла нос у новорожденного младенца (а ведь могла бы и у меня!). Когда мне было всего лишь несколько месяцев, родители переехали в Орехово-Зуево, воспринимаемое мною как истинная родина, поскольку именно там жили мамины предки. Невиданная мною Вятка прочно приросла ко мне, фигурируя в паспорте и во всех анкетах как место рождения. И когда мне было уже за тридцать, я с восторгом принял предложение А. В. Арциховского посетить вместе с ним этот город. Родители снабдили меня адресом дома, в котором в 1929 году снимали комнату, и поручили передать привет и гостинцы хозяевам, если они живы. Придя по указанному адресу, я остановился перед домиком деревенского типа на улице, в перспективе которой на другой стороне реки маячило знаменитое Дымково. Постучал в дверь, из которой вышел старик. Я еще ничего не успел сказать, когда старик, внимательно посмотрев на меня, радостно закричал: «Лаврентия Васильевича сынок!..» Прошло более тридцати лет с тех пор, как он общался с моим отцом. Меня он видел, только когда я был грудным младенцем. Эффект был потрясающим. Старик не только узнал во мне отцовские черты, но и вспомнил моего отца, с которым так давно общался на протяжении всего лишь нескольких месяцев.

* * *

Нечто подобное я пережил в 2006 году, спустя 38 лет после смерти отца. Из Петербурга неизвестный мне санитарный врач Владимир Михайлович Ретнев прислал мне книгу своих воспоминаний, в которой был упомянут и мой отец – «главный инспектор по гигиене труда Министерства здравоохранения СССР, скромный душевный человек» и помещена фотография группы врачей, находившихся в месячной командировке в США во главе с моим отцом. В книгу была вложена визитная карточка В. М. Ретнева, которой я воспользовался, чтобы позвонить ему в Петербург и поблагодарить. Я еще не успел назвать себя, начав только говорить о своей сердечной благодарности, когда Ретнев сказал: «Я понял, что вы сын Лаврентия Васильевича: у вас абсолютно его голос!» Я едва не разрыдался.

Школа

Москва, Донская улица

После возвращения в 1943 году в Москву на протяжении двух лет любимой моей прогулкой стало посещение Донского монастыря, а любимым занятием – уход за некой знаменитой могилой. Как-то еще в 1943 году, гуляя по кладбищу, я споткнулся и упал в заросли лопухов и крапивы, раздвинув которые прочел надпись на надгробной плите о том, что здесь покоится прах Петра Яковлевича Чаадаева. На всю жизнь я запомнил дату его кончины: 14 апреля 1856 года. Вплоть до 1945 года я регулярно посещал эту могилу и ухаживал за ней, выпалывая сорняки и возвращая месту погребения пристойный вид.

* * *

Донская улица виртуально свела меня с любимым моим писателем Иваном Сергеевичем Шмелевым, хотя впервые я познакомился с его творчеством уже зарубежного периода («Богомолье», «Лето Господне»). Правда, задним числом, я это знакомство связываю с моим детством. В конце 1936 года я заболел скарлатиной и был отправлен в орехово-зуевскую больницу. Именно с 1 января 1937 года были разрешены запрещенные прежде новогодние елки. До больницы это разрешение не дошло. И мои родители решили устроить домашнюю елку в мой день рождения 6 февраля, пригласив на праздник моих школьных товарищей. Жили мы тогда в доме бывшего владельца купца Захряпина на втором этаже, в первом этаже располагался купеческий магазин, сторожем которого в советское время служил некий «старик Кутырин», называвший себя так, потому что до революции был денщиком генерала Кутырина. Много позднее я узнал, что И. С. Шмелев был в близком родстве с Кутыриными, которым было завещано хранение его архива.

Возвращаюсь к Донской улице. Владения Шмелевых располагались в самом начале Донской улицы (в доме № 16). По инициативе главы семьи С. И. Шмелева у Калужской заставы была построена церковь Казанской Божьей Матери (в советское время превращенная в кинотеатр «Авангард», а потом разрушенная), давшая наименование Казанскому переулку. Там была расположена 7-я средняя школа, которую я окончил в 1946 году. Отец И. С. Шмелева был похоронен в Донском монастыре, куда впоследствии был перенесен прах И. С. Шмелева с кладбища Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Владение Шмелевых подробно описано в автобиографических романах, где оно неотделимо от семьи и домочадцев автора.

Какое-то время меня всерьез занимала одна проблема. Из справочника «Вся Москва на 1916 год» мне было известно, что мать И. С. Шмелева Евлампия Гавриловна продолжает владеть участком на Донской улице, тогда как сам И. С. Шмелев живет в доме № 10 по Житной улице в доме Бориса Васильевича Ключевского, сына скончавшегося в 1911 году великого историка Василия Осиповича Ключевского. Мой вопрос состоял в том, был ли Шмелев знаком с историком или стал квартирантом только его сына. Ответ был получен при чтении повести И. С. Шмелева «Куликово поле», которая как бы пронизана незримым присутствием Василия Осиповича Ключевского. И еще один вопрос: что разлучило Шмелева с его матерью? Ответ сохранился в архиве Кутыриных: мать поручала дворникам пороть своего малолетнего сына, когда бывала им недовольна, чего до конца своих дней он не мог ей простить.

Школа № 7

Школа № 7, которую я окончил в 1946 году, находилась в Казанском переулке рядом с французским посольством, от которого была отделена только забором. В 1944 году мы прослышали о приезде в Москву Шарля де Голля и высыпали из школы, чтобы посмотреть на популярного тогда главу Франции. Шпалерами расположились у входа, когда подъехали две автомашины. Из первой вышел длинный де Голль, из второй – короткий и толстенький Бидо. Чем-то я привлек внимание де Голля, который, подойдя к мне, потрепал меня по плечу со словами «Bon garçon! Bon garçon!»⁴ Недавно я по этому поводу сочинил вирши: «Я когда-то был мальчишкой, не носил еще кальсон, а де Голль от чувств излишка говорил мне: “Бон гарсон”».

* * *

Из школьных учителей мне больше других запомнился математик Артем Артемович Оганов, у которого мы часто бывали дома, где он удостаивал нас душевной беседой. Артем Артемович на каждую контрольную давал нам по шесть или семь сложнейших задач. В результате даже самые способные получали не больше тройки. Зато как нас удивило, когда на госэкзамене нам было выдано по три задачи, и весь класс без исключения через каких-нибудь 15–20 минут справился с их решением.

Как-то я имел наглость сказать ему, что в женской школе № 585 на контрольную задают вполне посильные две-три задачи. На это я получил запомнившийся на всю жизнь ответ: «Скажи своей маме, чтобы она сшила тебе сарафан. А я тебе устрою протекцию в женскую школу».

* * *

Очень жалею, что мои друзья-одноклассники разбежались, овладев разными профессиями, но до сих пор я вспоминаю их и переживаю чувство утраты. В нашем классе примерно из двадцати ребят одиннадцать окончили школу с золотыми и серебряными медалями. Среди них мои ближайшие друзья: Вячеслав (Кома) Иванов, Дима Кучаев, Сережа Молочков, Володя Павлов, Илья Шендерович, Эдик Тадевосян. Из них я остаюсь в близком контакте с Комой Ивановым. Оба мы – академики РАН и входим в состав Историко-филологического отделения. Кома страдал костным туберкулезом, и я время от времени навещал его в Переделкине, где он лежал на даче у Ильи Сельвинского (собственная дача Ивановых тогда сгорела). Как-то я прочел на память сборник стихов Сельвинского начала 30-х годов в присутствии их автора. Он так был поражен этим обстоятельством, что, отправляясь в Москву, поставил ногу на ступеньку электрички, а другую ногу забыл на платформе. Его принесли домой на носилках, и он долго ругал меня как виновника происшедшего.

Мне сделал замечание сам Сталин

В 1946 году я окончил школу с золотой медалью и отправился подавать документы в Университет. По случаю медали экзамены мне не грозили, и в самом радужном настроении я двигался из Замоскворечья через Каменный мост. Дойдя до его конца, ближнего к Боровицкой башне, решил перейти на противоположную сторону и усмотрел вереницу машин, приближающуюся со стороны Болотной площади. Машины двигались быстро, но я-то, молодой, ощутил себя еще более быстрым и перебежал им дорогу. Правда, свою заднюю ногу при этом извлек почти из-под колеса передней машины. Завершив свой подвиг, был однако удивлен тем, что прохожие на тротуаре почему-то не восхищаются моей молодой ловкостью, а уставились на этот автомобиль. Я тоже уставился и встретился глазами со Сталиным, который укоризненно кивал головой: «Ай-ай-ай, молодой человек! Нэхорошо нарушать порядок!»

Прошло много лет, когда я снова был поражен этим воспоминанием: мне показали парижский журнал, в котором была помещена репродукция с картины, изображавшей ту же ситуацию с мальчиками, глазеющими на машину, из окошка которой смотрит вождь. Картина называлась «Как я в детстве видел Сталина»⁵. Еще одна встреча со Сталиным произошла несколько лет спустя, когда я студентом ехал в Скифскую экспедицию.

Банкет в Колонном зале

После окончания в 1946 году школы с золотой медалью я был отправлен в президиум школьного выпускного вечера в Колонном зале. Как члены президиума мы участвовали во взрослом банкете вместе с товарищем Фирюбиным и другими выдающимися деятелями. Особенно запомнился тост, произнесенный неким заслуженным учителем: «Я предлагаю выпить за великую русскую литературу в лице здесь присутствующего Василия Ивановича Лебедева-Кумача!» Во время банкета нам, школьникам, выпала честь сфотографироваться со знаменитым партизаном и писателем П. П. Вершигорой, который требовал, чтобы на фотографии не было видно, что у его кителя оторвана верхняя пуговица, «а то ведь на губу посадят!»

– Товарищ Вершигора, – взмолился фотограф, – у вас же борода. За ней дефекта не видно!

– Знаю я вас, прохиндеев! Вы так снимете, что всё будет видно!

Наша фотография была напечатана в «Комсомольской правде» и не дала основания отправить Вершигору на гауптвахту.

Студенческие годы

Моя первая экспедиция. Новгород-1947

Передо мной лежит пачка плохоньких любительских фотографий 1947 года и среди них фото молодого человека в ватнике, с полевой сумкой через плечо и с камерой ФЭД в руках. На обороте надпись: «Дорогому В. Л. Янину от товарища по Новгородской страде 1947 г. Н. Мерперт». Я храню ее так же бережно, как полученную тогда же брошюру Николая Яковлевича о римском мече гладиусе – первую в жизни подаренную мне печатную работу с авторским автографом.

* * *

Завороженные лекциями и очевидной неповторимостью Артемия Владимировича Арциховского, мы по окончании первого курса не представляли себе иного выбора, как отправиться в свою первую археологическую экспедицию именно в Новгород. Мы – это избравшие своей профессией археологию Валя Седов, Валя Берестов, я – Валя Янин, Алла Бойман и наши друзья-однокурсники Витя Смирин, Олеся Баташева, Саша Червяков, Эллочка Викторова. Среди старших ближе всех к нам были лаборантка кафедры археологии Гайда Андреевна Авдусина и аспирант Николай Яковлевич Мерперт.

* * *

Всю работу по организации экспедиции Артемий Владимирович поручил Колчину, который ретиво взялся за дело, разослав нас, студентов, по разработанным им маршрутам. Выглядело это так:

– Э-э-э! Валя! Вы знаете, что такое социализм?

– Нет, Борис Александрович. Мы этого еще не проходили.

– Так я объясню вам: социализм – это учет. Поэтому поезжайте на Большую Калужскую в Институт гельминтологии. Там вы получите десятиместную палатку.

Вместе с Мерпертом мы были командированы на Пятницкую улицу в Академснаб получать для экспедиции энное количество аргентинских консервов «Carnecosida» и «Peitebovina». (Замечу в скобках, что в экспедиции эти консервы, поступавшие на стол в микроскопических дозах, пользовались огромным успехом, несмотря на почти всеобщую уверенность, что «козида» – это консервированное обезьянье мясо.) Томительные часы ожидания у дверей Академснаба скрашивались интеллектуальными беседами с Николаем Яковлевичем, совсем не ко времени пропагандировавшим философские концепции Бердяева.

* * *

Дорога в Новгород была много продолжительнее, чем сегодня. До конечной цели добирались на экспедиционных машинах почти двое суток, с ночевкой где-то в районе Валдая. Машины были газогенераторными, работали на чурках, горевших в топках, которые были приделаны к борту кузова. Чурки добывались из изуродованного войной торцового покрытия Ленинградского шоссе. И главным шоферским инструментом был не бензозаправочный шланг, а тесак, которым мы рубили звонкие торцы на чурки. Дорога будила поэтический зуд, становясь героем наспех сооруженных виршей: «Из-под колес измятой лентой шоссе бежит куда-то вспять, горстями можно в складках тента пыль золотую собирать…»

* * *

И вот перед нами Новгород. Растерянный, даже обескураженный, ищущий взгляд Арциховского. Ищет этот взгляд привычные довоенному глазу архитектурные шедевры новгородских окрестностей – Волотово, Ковалево, Нередицу, Кириллов. Их нет! Лишь далеко справа громоздится пробитая навылет хутынская колокольня. Нет и города. Нас встречает груда развалин, закопченных кирпичных коробок, окруженных кольцом изуродованного вала. Над валом поднимаются дымки «буржуек»: совсем еще малочисленные жители Новгорода, вернувшись на свое пепелище, освоили для жизни землянки и боевые ходы бывшего немецкого рубежа обороны. От ободранных стен Детинца видны нескончаемые заросшие бузиной и лопухами пустыри, а за ними (как трудно в это поверить сегодня!) – те же дымки над гребнем вала Окольного города.

* * *

Поселяемся мы все в Златоустовской башне Детинца, на третьем этаже, в помещении, еще не утратившем запах немецкой солдатской казармы. В первую ночь дикий крик поднял всех на ноги перед зрелищем стоящего в длинной ночной рубашке и орущего с закрытыми глазами Колчина. Ему, как он объяснил, приснился сон, что кто-то ударил его в глаз молотком. Эта сцена была запечатлена Мерпертом в песне: «Когда пришли мы на покой, нам приключился сон плохой: товарищ Колчин со взглядом волчьим визжал, укушенный блохой».

На следующую ночь комната осталась за студентами. Девочек поселили на другом этаже, а начальство перебралось в Лихудов корпус.

* * *

Некоторые восстановительные работы в Новгороде уже произведены. Собран заново из демонтированных немцами деталей памятник «Тысячелетие России». Покрыт купол Софийского собора. У Магдебургских врат сидит сторожиха с перевязанной шпагатом берданкой.

– Бабушка! Что сторожишь?

– Да вот золото привезли купол золотить. Его и стерегу.

– А ружье-то стреляет?

– Да что вы, родимые! Если бы стреляло, я бы со страха померла!

Среди прочих развалин возвышаются руины древних храмов с ободранными главами. Наверное, нет ни одного купола в городе и ближайших окрестностях, на котором мы не побывали!

Над Волховом против Пречистенских ворот свисают взорванные конструкции моста, которые только предстоит убрать. А на Ярославовом дворище еще не разобраны остатки торговых рядов и здания городской думы…

Зато полностью восстановлены три важнейших здания: обком партии (ныне городская больница на Яковлевой улице), областное управление КГБ (бывший дом Кузнецовых на Никольской улице около Ярославова дворища) и тюрьма. На наш наивный вопрос «Почему тюрьма выкрашена в розовый цвет?» секретарь обкома тов. Бумагин гостеприимно развел руки и сказал: «Добро пожаловать!»

* * *

Первая проблема, с которой столкнулась экспедиция, – отсутствие в малолюдном Новгороде свободной рабочей силы. Валя Седов был откомандирован к руководству лагеря военнопленных договариваться о возможности использовать на раскопках их контингент. Начальство во главе с Арциховским в полном составе ожидает результатов этой командировки. Появляется Седов. Молчит. Арциховский робко спрашивает:

– Валентин Васильевич! Удалось ли договориться?

Седов после некоторой паузы:

– Привел.

– Как привели?

– Своим ходом. За углом стоят.

За углом стояла приведенная им колонна пленных численностью в сотни две человек.

* * *

Имя трех Валентинов (Берестова, Седова и мое) немцы-землекопы воспринимали как некое должностное наименование, особенно когда выслушивали от нас противоречащие одно другому (и третьему) распоряжения. Тогда раздавался скорбный стон: «Драй командирен! Драй Валья! Унмёглихь!»

Спустя многие годы с одним из моих подчиненных землекопов-немцев я встретился на конгрессе Международной унии славянской археологии в Киеве. Это был Карл Вильгельм Штруве, ставший крупнейшим германским археологом. Я побывал у него в гостях в Киле и посетил вместе с ним место его главных раскопок в древнем Стариграде-Ольденбурге. Там мы вспомнили, в частности, и изложенный выше эпизод.

* * *

Меня, Сашу Червякова, Олесю Баташеву и Наташу Запорожец отрядили на Чудинцевский раскоп (на месте теперешнего здания областной администрации). Собственно, было два примыкающих один к другому Чудинцевских раскопа. Один снабжен дополнительной литерой «Н», им командовала Т. Н. Никольская, другой – с литерой «М» – исследовался Н. Я. Мерпертом. Сюита не очень выразительных научных результатов этого объекта запечатлена в экспедиционной песне: «Ты, Мерперт, колодец, свинарник нашел, нашел ты и перстень янтарный. И с этим ты честно в науку вошел, и все мы тебе благодарны».

Мне же больше всего запомнился эффект верхнего слоя. Когда мы выдрали с корнем лопухи и бузину (ее запах с тех пор мне ненавистен напоминанием о войне и пожарище) и вскрыли первый пласт, перед нами обнажилась линия запертых замков. Жители, покидая Новгород в 1941 году, заперли свои дома с жалким скарбом, рассчитывая вернуться, а вернувшись, застали лишь заросшее бузиной пепелище.

* * *

На Торговой стороне были возобновлены раскопки Ярославова дворища, ставшего главным объектом экспедиционных забот. Раскопы были поручены Б. А. Колчину, Д. А. Авдусину и А. Ф. Медведеву. Именно здесь были воплощены в жизнь технические замыслы и таланты Колчина. Впервые на раскопках заработали транспортеры, для отвоза земли по краю раскопа проложены рельсы, по которым катились вагонетки. За рельсами мы съездили на разрушенный кирпичный завод в Колмово. Для замеров также впервые в нашей практике был применен нивелир, работая с которым мы постигли новый термин «колчинский аршин». Пояснение можно извлечь из следующей сценки.

Колчин: Валя Берестов! Принесите мне аршин!

Берестов: Несу, Борис Александрович! (подает метровую рейку).

Колчин: Что вы мне даете?! Мне нужен большой аршин!

Берестов несет двухметровую рейку.

Колчин: Валя! Неужели Вам непонятно, что мне нужен БОЛЬШОЙ ЧЕТЫРЕХМЕТРОВЫЙ НИВЕЛИРОВОЧНЫЙ АРШИН!

Технические новшества меньше всего коснулись Чудинцевского раскопа, что, по-видимому, и определило со стороны «чудинцевцев» реакцию некой неприемлемости этих новшеств, отразившуюся в экспедиционном фольклоре: «Бросайте со мной транспортер и насос, лопаты ж и здесь пригодятся»; «Потом пошли на Ярый двор, уж там маячил мухомор [так называлась шляпа Колчина с обрезанными полями. – В. Я.], товарищ Колчин со взглядом волчьим крутил дурацкий транспортер».

* * *

Софийская и Торговая стороны сообщались двумя способами. Существовали наведенный саперами в 1944 году деревянный мост с надписью на въезде «Езда по мосту шагом» и городской перевоз в виде полученного по репарациям финского пароходика «Экстра» постройки конца XIX века, который непрерывно бегал от одного берега к другому, перевозя за небольшую плату всех желающих. Экспедиционная песня 1947 года начиналась словами: «Раскинулся Волхов широко. По Волхову “Экстра” бежит. Как вспомнишь, вздохнешь ты глубоко, слеза на глаза набежит».

База экспедиции находилась в Детинце, а главный раскоп – на противоположном берегу Волхова. Запоминались связанные с постоянной нуждой в переправе эпизоды. Например, такой:

Колчин: Валя Берестов! Бегите на «Экстру» и с той же «Экстрой» возвращайтесь обратно!

Берестов: Бегу, Борис Александрович!

Колчин: Остановитесь! Вы же не спросили, зачем надо бежать на «Экстру»!

* * *

Боже, какие же мы были голодные! – и от молодости, и от эпохи, еще не отменившей продовольственных карточек.

Олеся Баташева вспоминает, как в довоенном детстве мама сажала ее маленькую к столу и говорила: «Кушай, Олесенька! Как животик достанет до стола, тогда кончай!» Естественная реакция коллектива слушателей – единогласный голодный стон.

Голодный разум рисовал аппетитные картины пищевых натюрмортов. Однажды надумали вспоминать стихи на заданную тему. Особой реакции не вызвал Державин с его шекснинской стерлядью, каймаком и плодами, смеющимися среди корзин… Объекты державинского гурманства нам ни о чем не говорили. Но пушкинское «Еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет» повергло в исступление.

Вспоминается эпизод, прямо связанный с неистребимым аппетитом. Около Чудинцевского раскопа остановил повозку некий мужчина деревенского вида, поспрашивал, зачем это нам старые черепки, а потом обозначил настоящую цель своей остановки. На краю раскопа лежала груда валунов, вытащенных из-под фундамента разрушенного войной дома. «Мне бы эти булыжники для хозяйства!» – мечтательно произнес мужчина. Мерперт моментально отозвался обменять валуны на сало. Мужчина тут же согласился. Мы помогли ему загрузить телегу и продолжали свою работу, мечтательно улыбаясь. Больше мы ни этого мужчины, ни его лошади не видели.

* * *

Должен с полной ответственностью констатировать, что, еще не зная привычного нынешнему уху термина «берестяная грамота», мы уже в первый год послевоенных раскопок с трепетом развертывали раскопную бересту, мечтая увидеть на ней древние надписи. Артемий Владимирович любил цитировать сообщение Епифаниева «Жития Сергия Радонежского» о берестяных книгах и берестяных «хартиях», призывая нас быть особенно внимательными. Никто, правда, не предугадывал, что надписи будут процарапанными. Думали о возможности обнаружить лишь чудом сохранившиеся чернильные тексты. До звездного часа новгородской археологии оставалось еще четыре года!

* * *

Праздником, который всегда с тобой, были ежесубботние экскурсии Артемия Владимировича по Новгороду и окрестностям. Излюбленным его маршрутом был путь к Перыни по берегу Волхова: «Этим путем Садко ходил на Ильмень тешить гуслями морского царя!» До сих пор слова Арциховского звучат в ушах, когда случается бывать на песчаных берегах Волхова у Юрьева монастыря и за Перынью у берегов Прости.

Любимым нашим воскресным развлечением было ползать на животе в солнечный день по ильменским отмелям, собирая кремневые неолитические стрелки и черепки ямочно-гребенчатой керамики. К сожалению, с появлением еще одного бьефа на Волховской гидроэлектростанции эти отмели ушли под воду, а ильменская волна плещет теперь лишь в прибрежные кусты.

* * *

Заглушая привычный голод, в сезон 1947 года в экспедиции много пели, причем в основном тексты песен сочиняли сами. У нас не было собственного композитора, в отличие от Хорезмской экспедиции, где оригинальные мелодии творил Рюрик Садоков. Поэтому пели на популярные мотивы того времени («Раскинулось море широко», «Прощание славянки», песенка из радиопостановки «Пиквикский клуб»). Но поэтического таланта в Новгороде не был лишен не только ставший большим поэтом Валентин Дмитриевич Берестов, но и другие. Среди них признанным творцом песенных текстов был и Николай Яковлевич Мерперт.

* * *

Одним из памятных событий сезона стал приезд в Новгород Михаила Николаевича Тихомирова, который именно в Новгороде и в нашем кругу пожелал отметить 800-летний юбилей Москвы. Сохранилась фотография, на которой экспедиция запечатлена вместе с М. Н. на фоне испещренной пробоинами церкви Благовещения в Аркажах. Запомнились шутливые сетования Тихомирова по поводу его путешествия. Он приехал в сопровождении завхоза экспедиции Фомичева (получившего от М. Н. почетный титул «боярский дворник») в кузове машины с разным экспедиционным имуществом: «Меня, заслуженного человека, как-никак члена-корреспондента, положили на корявые кишки от насоса, а боярский дворник всю дорогу нежился на мешках с мукой!»

* * *

Комплекс раскопов на Ярославовом дворище к концу сезона 1947 года не был докопан, и перед экспедицией встала непростая задача огородить котлованы до наступления следующего сезона. Купить доски или хотя бы горбыли для сооружения забора было уже не под силу, и мы, студенты, отправились в луга за Перынь собирать оставшуюся там в изобилии от военных дней колючую проволоку. Проволока была собрана, натянута на колья вокруг раскопов, которые благополучно перезимовали.

В июле 1948 года в один из воскресных дней мы отправились погулять в заперынские луга и с некоторым содроганием наблюдали, как саперы складывают штабели изъятых из земли мин как раз там, где поверху нами была собрана в прошлом году проволока. Мины, к счастью, были противотанковыми.

* * *

По окончании раскопок Артемий Владимирович попросил меня немного задержаться в Новгороде, чтобы устроить на зиму экспедиционное имущество, остающееся там до следующего сезона. Это имущество было сложено во Входоиерусалимском соборе в Детинце, о чем от тогдашнего музейного завхоза была получена справка следующего содержания: «Справка. Выдана Новгородской архиологической экспедиции в том, что ихнее научное имущество нижепоименованное, как то: 1) столов на крестовинах четыре; 2) насос-лягушка одна; 3) кишки от нее и т. д…сложено в Иерусалиме. А так как ключи от Иерусалима находятся у трех различных организаций, музей ответственности за сохранность научного имущества вышепоименованного не несет. Завхоз Новгородского музея Осипов».

Почему-то вспомнился пролог Крымской войны, связанный со спором о ключах от Гроба Господня.

* * *

Не могу не упомянуть об эпизоде, завершившем сезон 1947 года уже в Москве. Артемий Владимирович был приглашен сделать доклад о новгородских раскопках на Президиуме Академии наук. Целую ночь накануне доклада мы, студенты, под руководством неутомимого Колчина готовили выставку находок в конференц-зале Нескучного дворца: монтировали щиты, выклеивали этикетки. Около полуночи из своего кабинета появился президент Академии Сергей Иванович Вавилов, остановился около нас и застрял надолго, расспрашивая о нашей работе, о впечатлениях от нее, о жизни вообще… Эту беседу я вспоминаю как бесценный подарок судьбы, не по заслугам полученный нами, по существу позавчерашними школьниками.

Что есть мычание?

Преподаватель латинского языка Григорий Петрович Поляков из всех студентов его группы очень отличал меня и Валю Седова. Настолько, что приглашал нас к себе домой, где мы на пару исполняли роль его секретаря, записывая под диктовку разные пассажи из будущего, но так и не состоявшегося учебника латинского языка. До сих пор помню один такой пассаж из главы о фонетике:

«Что такое мычание? “Му-у!” Или “И-и!” Мычание есть стремление животного прорвать преграду между гласными и согласными звуками. Но животным это не удалось, а удалось человеку. Как это произошло, никто не знает».

Мои однокурсники

Володя Ефремов

Когда я учился на первом курсе, существовала традиция вручать профессору по завершении цикла его лекций букет цветов и благодарить его. Прочел свою последнюю лекцию Сергей Владимирович Бахрушин, признанная красавица Эля Понс поднесла ему букет цветов, а он ее поцеловал в щечку. На этом церемония завершилась бы, если бы не Володя. Будучи контуженным на фронте, он плохо слышал и, не вполне разобравшись в ситуации, вышел к лектору с журналом своей группы, дабы лектор своей подписью зафиксировал присутствие группы на лекции, что Володя – староста группы – делал после каждой лекции, выходя к кафедре строевым шагом. Бахрушин тоже не разобрался в ситуации и решил, что ему в дополнение к букету подносят адрес. Наклонившись к Володе, он стал произносить прочувственные слова благодарности, а Володя, чтобы лучше его расслышать, наклонил к профессору ухо. Тот, в свою очередь, неверно поняв движение Володи, поцеловал его в щеку. Аудитория застонала и укрылась за пюпитрами. Подняв на нее глаза, Бахрушин вместо переполненного зала увидел полностью лишенную студентов пустоту, бросился к двери и в ужасе выбежал из аудитории.

* * *

Перед распределением выпускников на факультете несколько дней работала комиссия КГБ в поисках возможного пополнения чекистских рядов за счет оканчивающих студентов. Вызванный комиссией Володя при входе в комнату прямо от двери громогласно возвестил: «Прошу говорить со мной громко! Я очень плохо слышу!», на что ему дружно крикнула вся комиссия: «Можете быть свободным!»

Саша Завадье

Завадье подал декану истфака Георгию Андреевичу Новицкому заявление с какой-то просьбой, которую декан вряд ли мог удовлетворить. Оставив заявление у секретаря, Завадье отправился на военную кафедру готовиться к зачету по материальной части. Там, в подвале на Моховой, он сидел, разбирая и собирая учебный пистолет ТТ. Во время этой процедуры прибежал кто-то из студентов и сказал, что Завадье требует к себе декан. Завадье, как был с пистолетом в руке, выскочил на улицу и, помахивая опасным предметом, прошел по улице Герцена на истфак, постучался к декану и в ответ на его приглашение сесть сел за стол напротив, положив перед собой прихваченный с военной кафедры предмет. Декан моментально оценил обстановку и пробормотал: «Товарищ Завадье! Я вашу просьбу удовлетворяю! Желаю успеха!»

Саша Совокин

Саша Совокин брил голову, полагая, что это наилучшее средство от выпадения волос. Жил он в общежитии на Стромынке и говорил по-владимирски «на О». Большое впечатление произвел рассказ о посетившем его странном недуге. Как-то утром Саша обнаружил на голове бесформенные фиолетовые пятна и поспешил к врачу. Далее следует рассказ больного. «Врач мне говорит: “А ты пойди помой!” Я пошол помыл. Пятна исчезли. А утром опять появились. Я опять к врачу. Он говорит: “А ты еще помой”. Я еще помыл. А наутро они опять пОявились!.. Потом-то разобрался: я над подушкой чернильный карандаш чинил…»

Мой однокурсник Лева Мильграм говаривал:

– У меня нос национальный по форме и социалистический по содержанию!

Полковник Аников

Служил в МГУ на кафедре военной подготовки полковник Аников. Судя по всему, в полковники его произвело еще Временное правительство. С тех пор он в чинах не поднимался, но здорово наловчился изъясняться на военном языке:

– Юноша со светлым оформлением головы! Приведите себя в вертикальное положение и отбудьте вниз в соответствующее помещение для воспроизведения снятия пальто!

Или, например, так:

– Товарищ Энгельгардт! Когда вы на исходе глубокого дня прогуливаетесь с товарищем в юбке, и товарищ в юбке спросит вас «Что такое артиллерия?», стыд и позор вам, товарищ Энгельгардт, не ответить ей.

* * *

Как-то на военных занятиях решили мы подшутить над нашим однокурсником Мишей Андерсоном. Уговорились с ним, что, когда полковник произнесет «Здравствуйте, товарищи студенты!», мы все в ответ дружно прокричим «Гав-гав-гав!», благо это похоже по звучанию на уставное приветствие. Мы крикнули «Гав!» и остановились, а Миша в полной тишине добавил: «. . гав-гав!» Полковник взъярился и отправил его со своей докладной запиской к начальнику военной кафедры генералу Артемьеву. Тот прочитал записку, задумчиво посмотрел на Мишу и сказал: «Доложите, товарищ студент, на каком основании вы облаяли полковника Аникова». Миша подумал немного и ответил:

– Я был болен.

– А сейчас здоровы?

– Так точно!

– В таком случае возвращайтесь на занятия.

На этом инцидент был исчерпан.

Рукописи для М. Н. Тихомирова

В мои студенческие годы мама, работавшая учительницей, узнала от своей коллеги, что у той имеется большая коллекция старинных рукописей, унаследованная от родителей. Владелица этой коллекции хотела бы избавиться от нее, продав специалистам. Маме она об этом сказала, услышав, что я учусь на историческом факультете МГУ. Я пришел по указанному адресу на Донской улице. Увидел в кухне коммунальной квартиры большой сундук, об который спотыкаются соседи (они-то и настояли на ликвидации этого сундука со всем его содержимым). Хозяйка подняла крышку, и я обомлел: сундук был заполнен рукописями, написанными полууставом и скорописью, а наверху лежал отдельный лист с киноварной буквицей. Выяснилось, что это коллекция известного в начале века угличского собирателя Евреинова. Хозяйка трогательно извинялась, что еще до войны коллекцию пощипал профессор Ржига, забравший рукописи литературного содержания и оставив только исторические. Основу собрания составляли угличские летописцы XVII–XVIII столетий. Полюбовавшись в комнате хозяйки на подлинные портреты кисти Тропинина, я отправился звонить М. Н. Тихомирову.

Вместе с ним мы приехали на такси. М. Н. щедро расплатился с хозяйкой. Рукописи были упакованы и отвезены к нему домой (он жил тогда на Беговой). Я начал прощаться. Но М. Н., переполненный чувством благодарности, не мог отпустить бедного студента, не отблагодарив его. Я был приглашен обедать, важно сидел один за столом и млел от того, что меня обслуживает сам член-корреспондент Академии наук. . Между тем М. Н. явно нервничал, созерцая мою медлительность. Конечно, ему не терпелось развязать пачки и блаженно погрузиться в чтение. Примерно на середине первого М. Н. не вытерпел и спросил:

– А вы знаете, чей обед едите?

– Наверное, ваш, М. Н.?

– Нет! Это обед Сережи, моего старого друга. Он вот-вот должен прийти!

Я «схватил в охапку кушак и шапку» и, открывая дверь, увидел краем глаза, как М. Н. стремительно бросился к своей добыче. Коллекция, по его завещанию, ныне хранится в Новосибирске, где обосновался его любимый ученик Николай Николаевич Покровский, возглавивший тамошнее отделение Археографической комиссии.

* * *

Докторскую диссертацию я защитил в 34 года. Поздравляя меня, М. Н., сам защитившийся в пожилом возрасте, глянул неодобрительно и сказал: «Этих, как его… Я всегда полагал, что докторская диссертация должна быть плодом всей научной жизни!»

О нарушении правил

По забавному поводу я однажды избежал штрафа в студенческие годы. Тогда в паспорт полагалось ставить даже штамп временной прописки. Так как в Новгороде мы летом останавливались в руинах Присутственных мест, мой паспорт был украшен милицейским штампом: «г. Новгород, Кремль, Присутственные места». Перейдя Манежную площадь напрямую от Университета к Александровскому саду, я был остановлен старшиной милиции. Предъявляя ему паспорт, я догадался зажать пальцем слово «г. Новгород» и ткнул ему документ, раскрытый на странице о прописке. Волшебное слово «Кремль» подействовало безотказно.

В аспирантуре

К истории открытия берестяных грамот

Первые десять берестяных грамот были открыты летом 1951 года на раскопах НА и НЯ, названных по фамилии их начальников – «Неревский Авдусиной» и «Неревский Янина». На раскопе Гайды Андреевны Авдусиной найдены грамоты № 1, 3 и 9. Остальные семь – на моем раскопе. К сожалению, самые последние несколько документов (№№ 7–10) обнаружили без меня: пришлось срочно выехать в Москву сдавать вступительный экзамен в аспирантуру. Узнав о новых находках, я отправил А. В. Арциховскому стихотворную телеграмму: «Вашими успехами взволнован. На экзаменах поставлен крест. Поздравляя грамотами новыми, проклинаю собственный отъезд». В ответ А. В. прислал мне письмо с текстами найденных без меня грамот. Помню, что оно начиналось словами: «На вашу стихотворную телеграмму отвечаю прозой…»

Как я номер в гостинице уступил министру

В свои аспирантские годы я был в командировке в Ленинграде. Управился с делами дней за пять до окончания командировочного срока, сэкономив немного денег, и надумал съездить в Псков, где до того ни разу не был (надо было поработать в фондах музея). В Пскове сунулся в единственную тогда гостиницу. К администратору стоит очередь, а на окошечке аншлаг: «Мест нет». На всякий случай стоим: никуда ведь не денешься! И вдруг кто-то из постояльцев съезжает, а очередь, однако, ни на шаг не продвинулась. Сейчас-то я понимаю – освободившееся место могло быть заранее забронировано. А тогда я еще был молодой и глупый, рванулся к окошечку администратора со скандалом:

– Как это понимать?! Место освободилось, а вы его придерживаете!

Администратор с издевкой на меня смотрит и говорит:

– Номер-люкс! Возьмете?

Я же не только глупый, но и гордый был:

– Беру!

Денег у меня хватило заплатить за одни сутки, осталось только на обратную дорогу и сверх того один рубль.

Поднялся я в номер. Мать моя! Громадный холл с роялем, два телефона и так далее. Посидел в обалдении и пошел в музей, где выяснилось, что работы для меня там как раз дня на четыре. Вернулся в номер, сижу, шуршу рублем, размышляя о своей печальной жизни. Вдруг стук в дверь.

– Войдите!

Входят двое, оба в габардиновых плащах и велюровых шляпах.

– Здравствуйте, Валентин Лаврентьевич!

– Здравствуйте!

– Погода какая стоит прекрасная!

– Да, замечательная!

– Вы впервые в нашем городе?

– Впервые.

– Как он вам понравился?

– Прекрасный город!

– Простите, мы не представились. Я директор гостиницы.

– Очень приятно!

– А это директор нашего радиолампового завода.

– Рад познакомиться!

Чувствую себя Иваном Александровичем Хлестаковым и жду дальнейшего разворота событий.

– Валентин Лаврентьевич! У нас к вам огромная просьба. Получена телефонограмма о том, что приезжает их радиоламповый министр. А у нас в гостинице всего-навсего один люкс. Не могли бы вы уступить его?

– Извините! Для меня это довольно затруднительно. Я научный работник и поселился в люксе, чтобы спокойно поработать. Я знаю, что в вашей гостинице только двойные номера, и мне не хотелось бы, работая по ночам, мешать соседу или чтобы сосед мне мешал.

– Может быть, вас устроит такое предложение.

Мы вас переведем в двойной номер, а вторую коечку занимать не будем?

– Ну что ж, ради товарища министра…

– Очень вам благодарны! Спуститесь к администратору, там вас перерассчитают.

Спустился. Выдвинули мне из окошечка кучу денег, и я спокойно пожил в Пскове еще четыре дня, сделав всё, ради чего туда приехал.

Проректор МГУ по аспирантуре В. В. Азаров

Когда он ведал аспирантурой, я, будучи аспирантом второго года, пришел к нему с волновавшей меня проблемой:

– Я каждый год на три месяца уезжаю в кафедральную археологическую экспедицию, не имеющую никакого отношения к теме моей диссертации, и за два года, таким образом, потерял уже шесть месяцев. Нельзя ли мне прибавить еще полгода к аспирантскому сроку?

В. В. мучительно задумался, потом сказал:

– Мне кажется, что ваше желание вполне обоснованно. Только не знаю, по какой статье добавить вам этот срок… Ближе всего к вашей ситуации беременные аспирантки… В общем, пишите заявление!

Я был настолько ошарашен, что защитил кандидатскую диссертацию за полгода до истечения аспирантского срока.

Истории разных лет

Как я был завхозом

В 1948 году Арциховский попросил Лешу Леонтьева ведать выдачей экспедиционного хозинвентаря, а меня – расходом продуктов. Продукты были приобретены в счет наших скудных командировочных, и я, как мог, при выдаче экономил, чтобы, уезжая из экспедиции, мы могли увезти с собой хотя бы минимальную сумму для дальнейшего существования. Когда экспедиция подошла к концу, выяснилось, что мы располагаем мешком дефицитной муки и мешком еще более дефицитной гречневой крупы. Я кликнул клич окрестным жителям, и у нашей кладовой выстроилась внушительная очередь людей, негодующих на нерасторопность продавца, т. е. меня.

Неожиданно рядом со мной возникла некая не стоявшая в очереди женщина, которую я попросил выйти.

– Нет! – сказала она. – Это вы сейчас выйдете! На каком основании открыли незаконный магазин? – и показывает мне удостоверение сотрудника торговой инспекции.

Я посмотрел на потолок и ответил:

– На основании Инструкции Совнаркома за номером 3852 дробь 7524.

– Нет! На основании этой инструкции вы обязаны сдать излишки продуктов в торговую сеть!

И к очереди:

– Граждане! Расходитесь! Магазин закрывается!

Народ поворчал, но не разошелся. А я запер дверь кладовой и повел инспекторшу вдоль кремлевских стен, надеясь на встречу с каким-нибудь нашим начальством, которое вдруг да выручит меня. И тут на мое счастье навстречу идет Арциховский:

– В чем дело? Вы уже всё продали?

– Да нет, Артемий Владимирович! – и разъясняю ему гибельную для меня ситуацию. А он, всплеснув руками, воскликнул:

– Татая прелесть! Трах тордового дома!

И пошел своим путем. А мы своим. Выходим из кремля и идем, как я понимаю, в направлении тюрьмы. И вдруг инспекторша меня спрашивает:

– А я могу у вас что-нибудь купить?

– Ну конечно!

Вернулись мы на место преступления, отвесил я ей требуемое, остатки распродал терпеливо ожидавшей очереди и остался жить свободным человеком.

«Видать, грамотеи писали!»

В конце 40-х годов во имя контроля за расходованием государственных средств, «по указанию т. Сталина», было принято постановление, согласно которому любые командировочные удостоверения могли быть подписаны лицами в ранге не ниже заместителя министра. Мы, прикомандированные к академическим экспедициям студенты, получали удостоверения, в которых была заделана подпись вице-президента АН СССР. Отправляясь в 1949 г. в экспедицию под Брянск на раскопки древнерусского городища Вщиж, мы были снабжены сверхъестественными документами. В момент их выдачи на месте не оказалось ни Бардина, ни Волгина – тогдашних вице-президентов. Поэтому перед титулом «вице-президент» был поставлен росчерк «за», а далее следовала собственноручная подпись самого президента Сергея Ивановича Вавилова. Надо ли говорить, что такое удостоверение стало предметом нашей особой гордости.

Когда закончилась экспедиция, мы на грузовике заехали в Курск, а потом отправились домой в Москву. Но в городе Фатеже были остановлены неким человеком в штатском, который потребовал предъявить легализирующий наше передвижение документ. Наморщив лоб, он долго наши высокие бумаги читал и перечитывал, потом заявил: «Видать, грамотеи писали! Ничего не понять!» и быстрым шагом отбыл с нашими удостоверениями в неизвестном направлении. Спустя минут двадцать он появился снова в несколько подавленном состоянии в компании с начальником местной милиции, который нам откозырял и прояснил ситуацию:

– Прошу извинить нашего сотрудника. Он проявил излишнюю бдительность, прочитав в ваших бумагах слово «президент». Но ведь ему известно, что у нас не «президент», а «председатель президиума Верховного Совета»!

Так на протяжении примерно четверти часа мы оставались под подозрением в шпионаже против нашей державы.

Вторая встреча со Сталиным

В 1949 я с однокурсниками Валей Седовым и Сашей Формозовым записался в Степную скифскую экспедицию профессора Б. Н. Гракова. Выезжали из Москвы очень рано. Часа в четыре утра заехали за кассиром Института истории материальной культуры, который мечтал поохотиться в плавнях Днепра, а заодно своими глазами увидеть, на что расходуются суммы, выдаваемые им экспедиции. Кассира застали в сильном похмелье, уложили его досыпать на пол крытого фургоном грузовика рядом с его ружьишком. Выехали на старое Симферопольское шоссе. Среди дня машина резко остановилась. Студентам всё интересно. Высунулись посмотреть, чего это ради встали, и… обомлели. На встречной полосе вереница легковых машин, около них стоят разные штатские и военные люди, а среди них – Сталин. К экспедиционному шоферу резво подбежал полковник и приказал проезжать, не задерживаясь. Машина рванула с места, и от нового толчка очнулся похмельный кассир. Когда ему разъяснили обстановку, он схватил ружье и с патриотическим криком: «Салют Иосифу Виссарионовичу!» полез наружу, но с большим трудом был остановлен усевшимися на него верхом студентами. Сидевший в кабине Б. Н. Граков, узнав о случившемся, приказал шоферу развернуть машину к ближайшей железнодорожной станции, откуда кассир был возвращен вместе с его злополучным ружьем в Москву.

Как я оказался в ряду классиков марксизма

Одна из моих первых печатных работ появилась в 1953 году в научно-популярном сборнике «По следам древних культур. Древняя Русь», составителем и редактором которого был Георгий Борисович Федоров. Статья называлась «Великий Новгород», и редактор «улучшил» ее, написав за меня первую фразу: «Великий Новгород! Какое русское сердце не дрогнет при звуках этого имени!» В те же 50-е годы преподавание археологии было введено на исторических факультетах всех университетов и педагогических институтов. Валентин Васильевич Седов ездил читать курс археологии в Ярославль, где студенты писали курсовые работы по археологии. Избравшие темой древний Новгород все как один открывали свое сочинение эпиграфом «Великий Новгород! Какое русское сердце… и т. д. В. Л. Янин». А одна девушка, усомнившись в существовании такого автора, написала: «Великий Новгород! Какое русское сердце не дрогнет при звуках этого имени! В. И. Ленин».

Как я был отличником военной подготовки

Как-то уже после защиты кандидатской диссертации получил я повестку явиться в Тимирязевский райвоенкомат для прохождения сколько-то-недельной военной переподготовки. Явился. Кругом много знакомых лиц – с кем учился в школе, с кем в университете. Один из них – Леонид Васильевич Милов, нынешний член-корреспондент РАН⁶. Посадили нас в комнате при полковнике и ящике с песком. Полковник ставит боевую задачу, но в ящик никто не глядит. На основе проснувшихся рефлексов студенческой жизни кто играет в морской бой, кто в балду, кто читает занятные книжки… Вдруг раздается полковничья команда:

– Иванов, Петров, Сидоров, Янин! Встать!

Встали, стоим руки по швам. Полковник приказывает:

– Товарищ Иванов! Назначаетесь командиром роты. Товарищи Петров, Сидоров, Янин! Вы командиры взводов.

– Слушаемся!

– Товарищ Иванов! Оцените обстановку и отдайте боевой приказ!

Товарищ Иванов, упоенно читавший до того интересный роман, понес ахинею, очевидную даже для нас, тоже в ящик не заглядывавших и занятых своими неотложными делами. Слушаем ахинею, хихикаем. И вдруг новая команда:

– Товарищ Янин! Какие недостатки можете отметить в приказе товарища Иванова?

– Товарищ полковник! Как младший по чину и непосредственный подчиненный товарища Иванова, не имею права критиковать боевой приказ. Обязан исполнять!

Полковник буквально взревел:

– Отлично! Отлично! Отлично!

На следующих занятиях меня уже ни о чем не спрашивали, а только демонстрировали как образец боевой и политической подготовки.

Теледебют

В какой-то давний год (в 60-е годы?)⁷ звонит мне Иван Георгиевич Петровский, наш тогдашний университетский ректор:

– Валентин Лаврентьевич! Алексей Николаевич Косыгин собирается с визитом во Францию и спросил, не можем ли мы от Московского университета передать через де Голля подарок Сорбонне. Я ему ответил, что таким подарком может быть берестяная грамота из числа тех, которые находит ваша экспедиция. Он очень обрадовался и одобрил такой выбор…

– Иван Георгиевич! Вы с ума сошли! Это же неотделимая часть нашего национального достояния!

– Ну вот, а я пообещал Алексею Николаевичу. Мне уже не повернуться.

Что делать?! Покряхтели мы, нашли обрывок позавалящее. Пришлось еще на французский язык переводить. А как перевести «Олёнин подклет»? Перевели: «Rez-de-chaussée de la maison d'Hélène». Упаковали в красивую шкатулку, отвезли Петровскому. Вручил де Голлю Косыгин этот подарок, и в тот же день по бильдаппарату для публикации во всех газетах снимок прислали, как де Голль радуется. На кафедру звонок из телевидения: «Немедленно приезжайте! Надо многомиллионному телезрителю объяснить, что это за зверь такой берестяная грамота».

Приехал я на Шаболовку, взял с собой несколько берестяных грамот, железное писало, каким грамоты бывали нацарапаны. Посадили меня в одном углу громадной студии за столик. А в другом углу Балашов сидит, последние известия читает. Для оживления дела мы с ним заранее такую мизансцену оговорили: я показываю народу писало и передаю ему, чтобы он тоже к древности прикоснулся. Но расстояние-то между нами – на велосипеде минуту ехать. Тогда для живости было придумано, что ко мне на четвереньках, чтобы не попасть в кадр, забежит под стол девица. Я ей дам писало, она бегом на четвереньках к Балашову. А на монтаже получится, что я этот предмет протягиваю в правый угол, а Балашов его из своего левого угла берет как бы из моих рук. Замечательно придумано!

Балашов последние известия читает, я своего часа дожидаюсь. Вдруг вижу – бежит на четвереньках девица. Да такая ундина, волосы по полу стелются, талия, как у осы. Ну, думаю, умница! Заранее прибежала! А она забирается ко мне под стол, уютно укладывает мне на колени голову, проникновенно смотрит в глаза и, изящно изогнувшись, спрашивает:

– Дети есть?

Я, конечно, поначалу обалдел, но потом сообразил, что эта девица не запланированная, а из бухгалтерии. Тогда за выступления платили, а ей надо домой бежать, а перед этим рассчитать бездетный налог. Потом и другая девица прибежала на четвереньках за писалом.

Пережил я всё это. А тут Балашов какой-то киноролик стал крутить, и мы с ним вышли в коридор покурить. Изложил я ему все свои переживания – и, думаю, такое не часто на телевидении бывает, когда диктор не мог продолжать передачу и минуты на две выставил на экран объявление «Перерыв по техническим причинам».

О цензуре

В 50-е – 60-е годы цензура торжествовала с особым вкусом. Михаил Григорьевич Рабинович рассказал мне, как его пригласили однажды к цензору, который в верстке его книги о древней Москве показал ему отчеркнутое красным карандашом место и спросил с нехорошей дрожью в голосе: «Вы соображаете, что вы здесь написали?!» Написано было следующее: «В XVII веке на московском торгу прилавки ломились от мяса».

Со мной случилось не менее памятное событие общения с цензором. В популярной книжке о берестяных грамотах я поместил схематический план Новгорода с указанием мест раскопок и случайных находок берестяных документов. План благополучно дожил до сверки. И когда оставалась неделя до выхода книги и вожделенных премий издательским и типографским работникам за успешное выполнение квартального плана, я был вызван к цензору:

– Я не могу разрешить публикацию этого плана!

– Да вы знаете? Я ведь взял для подосновы чертеж прошлого века. Теперь, после войны, многое в городе изменилось, некоторые улицы перестали существовать, другие проложены по новым местам…

– Меня это не интересует. Меня интересует то, что Волхов у вас показан с двумя берегами!

– Как же быть? Я не умею показать его с одним или с тремя берегами!

– Шутить изволите! А потенциальный противник может по вашему плану рассчитать ширину водной преграды и использовать эти расчеты в своих стратегических целях!

– Знаете ли? Потенциальный противник в виде толп интуристов ежедневно пересекает по мосту эту водную преграду и может мерить ее шагами или даже шагомером!

– Всё равно! Инструкция запрещает публикацию городских планов даже XVII века.

– Как же ваша инструкция разрешает исполнение популярной песни «Мы с тобой два берега у одной реки»? Не раскрывает ли эта песня специфику наших советских рек перед потенциальным противником?

В общем, озверел цензор и на мой вопрос, куда мне следует обратиться, чтобы все-таки получить разрешение, ответил:

– В военную цензуру!

– И сколько времени может занять такая переписка?

– Да уж никак не меньше полугода!

Тут уж я озверел и в тот же день послал запрос по указанному адресу, откуда буквально через неделю был получен ответ примерно такого содержания: «Какой дурак препятствует изданию этого никчемного чертежа?»

Предновогоднее преступление

Лет десять – с 1957 по 1967 год – я жил зимогором в поселке Заветы Ильича близ города Пушкино на Ярославской железной дороге. За несколько дней до Нового года отправился в Пушкино купить елочку. Мороз страшенный. 10 часов утра. На абсолютно безлюдном елочном базаре большое каре елок разного размера и объявление: «Елочный базар работает с 12 часов». Что делать? Походил, облюбовал достойный экземпляр. Мерзну. Появился еще один потенциальный покупатель. Тоже походил, походил, выбрал покупку и подошел ко мне с рублем:

– Продайте мне елочку!

Я достал рубль и говорю ему:

– А вы мне!

Обменялись рублями, поблагодарили друг друга за услугу, взяли по елочке и удовлетворенные отправились по домам.

Как мне назначали диету

В конце 60-х годов случилась у меня впервые почечная колика. Лезу на стенку, боль невыносимая, а отчего она – непонятно. Вызвали неотложку. Приехал врач, сделал укол, поставил предварительный диагноз и велел утром бежать к урологу. Прибежал. Старенький уролог диагноз подтвердил и, строго на меня глядя, стал объяснять режим питания:

– Сейчас я вам буду назначать диету. Всё, что я буду называть, для вас не годится, а чего не буду называть, ешьте на здоровье. И дурацкими вопросами меня не перебивайте!

Рассказывает: того нельзя, этого нельзя. А потом вдруг говорит:

– А почему вы меня ни о чем не спрашиваете?

– Так вы же не велели!

– Но ведь некоторые вопросы сами должны возникать!

– Какие, например?

– Ну, например, можно ли вам икру?

А я эту икру по причине ее сугубого дефицита года два даже в глаза не видал, но всё же спрашиваю:

– Как? Икру мне можно?

– Я вам скажу так. Если вы идете мимо рыбного магазина, и оттуда высовывается хвост очереди оценочно часа на три, и если вы узнаете, что этот хвост стоит за икрой, и если вы в этот хвост не встанете, то по нашему времени вы просто дурак будете!

Вижу, что разговор получается душевный, и спрашиваю:

– А правду говорят, будто сухое красное вино нельзя?

– Кто это говорит?

– Добрые люди.

– Плюньте в глаза! Если испортится, в уксус превратится, тогда не рекомендую. А так, почему же не выпить? Хорошее дело!

Тут я совсем осмелел и задал главный вопрос:

– А водку? Коньяк?

– Ведром! Это не по моей части!

Вышел я от него и ожидающим своей очереди объясняю:

– Послушайте, какую диету мне назначили: водку и коньяк пить ведром, а икрой закусывать!

Как я был собакой

В конце 60-х годов мой ученик Николай Петрович Пахомов по окончании университета стал сотрудником Новгородского музея и в качестве жилища получил Исповеднический придел Софийского собора. Из окна его убогой комнатки открывался вид на знаменитые Магдебургские врата. Однажды поздним вечером, возвращаясь из кинотеатра с последнего сеанса, я обнаружил Колю прохаживающимся с портфелем в руках вокруг памятника «Тысячелетие России». Заинтересовавшись его неурочной прогулкой, я узнал, что в его комнатке сотрудниками «органов» устроена засада, наблюдающая якобы за «почтовым тайником», устроенным шпионами у Магдебургских врат. Вместе с ним мы подошли к его железной двери, в которую я стучал сапогом до тех пор, пока перед нами не возникли две заспанные физиономии. Я объяснил, что хозяину комнаты завтра рано вставать на работу, что вряд ли кто-нибудь из врагов нашей Родины сегодня посетит явку и что им самим уже пора спать.

На следующий день я был на дне рождения у одного из местных археологов и за столом оказался рядом с его братом, приехавшим с Дальнего Востока, где он возглавляет областное управление КГБ.

– Вот, – говорю я ему, – ваше ведомство, как нам всегда объясняли, существует для того, чтобы оберегать покой мирных граждан. А как же объяснить его действия, направленные на нарушение этого покоя?

И рассказываю давешний инцидент. Не прошло и суток, как пост наблюдения был снят. Оказывается, мой собеседник по-товарищески попенял своему новгородскому коллеге:

– Нечисто работаете! В Новгороде каждая собака знает, где у тебя секретные посты расставлены!

О нарушении правил

В конце 60-х годов перехожу я как-то на красный свет перекресток от «Метрополя» к памятнику Марксу и попадаю прямо в объятия пожилого офицера милиции, потребовавшего предъявить документы. Порывшись в карманах, я обнаружил только удостоверение член-корра. Постовой почитал его и уважительно сказал:

– Что ж, товарищ Янин! Если мы с вами будем нарушать, что же тогда с остальных спрашивать?!

Красный Октябрь

В 1974 году, когда Академия наук отмечала свой 250-летний юбилей, все члены академии получили направления на разные предприятия рассказывать трудящимся о больших успехах советской науки. На мою долю выпало направление на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь». Созвонившись с парткомом фабрики, я получил указание прибыть для беседы с коллективом к 18 часам согласованного нами дня. Приближаясь к фабричному входу, я влился в поток женщин, а навстречу нам изливался такой же поток, что совершенно очевидно указывало на конец одной и начало другой смены именно в 18 часов.

Так оно и оказалось. Женщина (член парткома), сверившись с часами, привела меня в красный уголок, где вдоль стен сидело несколько десятков мобилизованных на лекцию и сильно недовольных женщин, которые только что отстояли смену. Я очень робко сказал:

– Дорогие женщины! Я всё прекрасно понимаю. В Академии наук большой праздник. А вам надо спешить домой – кормить мужей и детей. Обязуюсь, что задержу вас не больше чем на 15 минут!

Этими словами я стяжал первые аплодисменты и порадовался разгладившимся женским лицам.

– Академия наук занимается разными делами.

Тут и космос, и ракеты, и химия, и физика. Про космос и ракеты я знаю только то, что рассказывают по радио. А сам занят раскопками… Слыхали про берестяные грамоты?

Говорят:

– Слыхали.

– А видели?

– Да где ж нам?!

Достал я из портфеля две грамоты. Показал.

– А что там написано?

Рассказал. Всем интересно.

– Ну вот, – говорю, – 15 минут истекли. Спасибо за внимание!

Тут возникли аплодисменты, переходящие в овацию. Женщины побежали домой, а я поплелся в партком: думаю, сейчас начнут снимать стружку за халтуру! Отнюдь.

Сидят члены парткома и говорят:

– Как вы хорошо рассказали! А то ведь приходит лектор, нудит по часу. Только и думаешь, когда же он кончит!

Я было к двери…

– Погодите, – говорят, – сейчас чай будем пить.

Поставили на стол самовар и хрустальную вазу с невиданными конфетами для кремлевского буфета.

Попил я с ними чайку и снова за шапку.

– Да погодите еще немножко!

Выносят мне в подарок три коробки шоколадного набора, еще тепленькие.

– Это вам от нашего коллектива.

– Да вы, – говорю, – только свистните, я сразу прибегу к вам с лекцией!..

* * *

Пока чай пили, я им историю рассказал о том, как впервые был на этой фабрике. В 1944 году учился я в 9 классе школы № 7 в Замоскворечье, неподалеку от «Красного Октября». По причине перманентно неудовлетворенного чувства голода надумали мы объявить себя шефами кондитерской фабрики и отправили к ее директору полномочную делегацию, в состав которой включили и меня. Директор принял нас в кабинете, выслушал сообщение, что мы шефы фабрики, и поинтересовался, в каких формах мы видим это шефство.

«Газетку вслух почитать! Спеть чего-нибудь!» и т. д. Он долго смеялся, потом распорядился, чтобы к нему в кабинет принесли блюдо шоколадного боя, и сказал:

– У нас такой порядок. Выносить ничего нельзя. А есть на месте можно. Так что вы, ребята, не теряйтесь!

Уж мы и наелись шоколада в то голодное время!

Как я был жертвой ограбления

В 1978 году надумала Новгородская областная библиотека провести читательскую конференцию по моей научно-популярной книжке. Побывал я на конференции при полном параде с лауреатской медалью на груди, а по окончании отбыл на автобусе в Калинин⁸ для участия в научном симпозиуме. В Калинине меня поместили в гостиничный люкс, откуда я первым делом надумал позвонить в Москву. Вышел к коридорной, стол которой стоял впритык к моей двери, и осведомился, как у них делается телефонный вызов. Позвонив, посмотрел по телевизору фильм и залег с книжкой братьев Вайнеров «Гонки по вертикали». Дочитал я до того места, где вор Лёха Дедушкин, нацепив на пиджак краденую лауреатскую медаль, пускает пыль в глаза ресторанным девушкам. Отложил книжку и потушил свет.

Утром просыпаюсь. Одеваюсь. Хочу надеть пиджак. А пиджака, оставленного на стуле около двери, нет как нет. Вечером, позвонив, я забыл запереть дверь. Вышел к коридорной:

– У меня пиджачок украли!

– Не может такого быть! Наверное, это вы сами вчера где-нибудь в пьяном виде оставили!

– Извините, – говорю, – как раз вчера вечером я в виде исключения пьяным не был!

– Извините и вы меня, я погорячилась! Звоните в милицию!

Позвонил я в милицию.

– А что в пиджачке? – спрашивает дежурный.

– Паспорт с домашним адресом, ключи от этого адреса, служебное удостоверение, командировочное удостоверение…

– Что еще?

Вспоминаю:

– В нагрудном кармашке медаль лауреата госпремии.

– Какой номер?

– Кто же эти номера помнит?

– Может, какие приметы?

– Имеются приметы: между серпом и молотом небольшая щербинка.

– Есть такая щербинка! Приезжайте!

Приехал. Когда рассказал, какую книжку читал на ночь, всё милицейское отделение пошло вокруг стола на четвереньках. Оказалось, парень, стащивший пиджак, нашел эту медаль, нацепил на себя и по причине учиненного пьяного дебоша оказался в вытрезвителе, где его обрабатывали с максимальной нежностью как лауреата. Постепенно милиция вернула мне всё украденное, кроме паспорта и ключей. Я написал их генералу благодарственное письмо, после чего на вокзале меня провожала вся калининская милиция с добрыми напутствиями.

Вернулся в Москву, хлопочу о новом паспорте. Через месяц мне ехать в экспедицию, ходить в банк, получать на весь рабочий коллектив зарплату. Без паспорта я в банке как без порток. Поэтому в своих хлопотах очень нервничаю. И без всякого успеха: якобы из того отделения, где мне выдавали украденный паспорт, не высылают необходимых сведений. В конце концов я настоял на новом запросе и сам повез его на такси в противоположный конец Москвы – Тимирязевский район. Там в милиции очень удивились, сказав, что ответ давно отправлен фельдъегерской почтой, но всё же выдали мне повторный ответ, запечатав пакет пятью сургучными печатями. Едем на другом такси в конец Ленинского проспекта к отделению милиции. По дороге с шофером самозабвенно ругаем родную милицию и за разговором выезжаем на Ленинский проспект прямо на красный свет. Остановлены свистком. Подошедший вразвалочку страж порядка грозно спрашивает:

– Откуда и куда и по какой надобности так спешите, нарушая правила?

Я показываю ему пакет:

– Из такого-то отделения милиции в такое-то отделение по служебной надобности!

Страж козыряет:

– Проезжайте!

Когда подъехали к отделению и я вынул деньги, чтобы расплатиться, водитель сказал:

– Давай любую половину! Ты меня от дырки уберег!

«Не по Янину!»

По окончании советско-финского симпозиума в Ленинграде⁹ финские гости упросили меня поехать с ними в Новгород, показать город и музей, рассказать про раскопки. Вожу их по археологической экспозиции Новгородского музея, рассказываю про раскопки и историю Новгорода. Молоденькая музейная сотрудница, не знавшая меня в лицо, послушала и в ужасе прибежала в экскурсионный отдел:

– Знаете?! Там какой-то тип ведет экскурсию иностранцев и всё рассказывает не по Янину!

Мой критик аспирант Рапов

Как-то иду по коридору истфака и вижу: стоит Анатолий Михайлович Сахаров, тогдашний заведующий кафедрой истории феодализма, и истекает смехом. Спрашиваю: «По какому случаю смех?» Отвечает: «Тебя там аспирант Рапов громит за то, что ты, рассуждая о посаднике Гостомысле и городе Мальборке в Прусской земле, не учел двух летописных сообщений о приходе на Русь пруссов в XI веке». Летописное упоминание «придоша прузи» в действительности имело в виду нашествие саранчи («пругов»).

Почти как семь городов о Гомере

В Киеве я решил побывать на Святославской улице и посмотреть на дом, в котором в детские годы жил Константин Георгиевич Паустовский. Пришел и стою в недоумении: как же это выяснить? И тут показалась из-за угла стайка школьниц, к которым я и обратился с вопросом:

– Девочки! А вы знаете, что на вашей улице жил в детстве писатель Константин Паустовский?

– Знаем! – дружно ответили девочки.

– А в каком доме?

– В одиннадцатом, – ответила одна.

– Нет, в девятом, – возразила другая.

– В седьмом, – авторитетно заявила третья.

– А вы сами в каком доме живете?

Как я и думал, оказалось, что первая – в 11-м, вторая – в 9-м, а третья – в 7-м.

«Фидель! Мы с тобой!»

В 1959 году на раскопках Николая Николаевича Воронина в Суздале все землекопные работы выполняли девушки из трудовой колонии, которая располагалась в Спасо-Евфимьевском монастыре. Девушки были осуждены за разные преступления, иногда за убийство, чаще всего за воровство. В общем-то это были вполне обыкновенные девушки, которые однажды на моих глазах хором рыдали, уступив первенство по волейболу Покровской трудовой колонии. К нам они относились почтительно; иногда приглашали нас в колонию посмотреть вместе с ними какой-нибудь фильм. На следующий год я повез в Суздаль группу студентов Московского университета на ознакомительную практику. Приехали мы 1 мая и первое, что увидели, – демонстрацию трудящихся, в колонне которых двигался грузовик с моими знакомыми девушками-отличницами, за примерное поведение допущенными участвовать во всенародном торжестве. Они пели песни, размахивали флажками и бумажными цветочками, а над шоферской кабиной был укреплен кумачовый транспарант с надписью: «ФИДЕЛЬ! МЫ С ТОБОЙ!»

О разнице между агиографией и биографией

Как-то в 1995 году звонит мне директор ГИМ Александр Иванович Шкурко:

– Не придете ли вы на открытие выставки, посвященной Александру Невскому? Выставка организована в одном из корпусов Новодевичьего монастыря.

– Конечно, приду.

Пришел. Собрал Шкурко тесный коллектив открывателей выставки в составе его самого, митрополита Ювеналия и меня и предлагает:

– Давайте договоримся, в каком порядке будем говорить. Наверное, сначала я скажу несколько слов как директор музея. А потом кто из вас будет говорить первым?

Я: Конечно, владыка.

Ювеналий: А почему я, а не вы?

Я: Потому что, владыка, вы на «А», а я на «Б».

Ювеналий: Это в каком же смысле?

Я: В том смысле, что вы занимаетесь агиографией Александра Невского, а я – его биографией. Это вещи разные.

О династии Романовых

В конце 1996 года звонит мне Шкурко:

– Валентин Лаврентьевич! Мы тут с Ириной Александровной [Родимцевой – директором Кремлевских музеев] в понедельник проводим научную конференцию. Не отказались бы вы прийти на открытие и сказать несколько теплых приветственных слов?

Я, будучи давним другом обоих музеев, не отказался, положил трубку и задумался: а что же я не спросил, на какую тему будет эта конференция? Ну да ладно – сориентируюсь на месте.

Прихожу на конференцию. В Оружейной палате полон зал народу. Сажают меня на сцене за какой-то ломберный столик, справа Шкурко, слева Родимцева, я посередине. И кладут передо мной повестку дня: «400-летие со дня рождения Михаила Федоровича Романова». А надобно сказать, что я еще не остыл от жаркого разрыва с Н. С. Михалковым из-за сугубого монархизма последнего. Думаю: «Ну и вляпался!» Но пока речи говорили директор и директриса, я всё же сумел «сгруппироваться». Ниже приводится моя приветственная речь:

– Юбилейные даты способны возбуждать сильные эмоции. В тех же случаях, когда такие даты выстраиваются в непредумышленные ассоциативные цепочки, эмоции многократно усиливаются. [Недоумение в зале]. Вдумайтесь. Ровно четыреста лет тому назад родился мальчик, которому судьба предназначила стать основателем трехсотлетней династии. Проходит ровно сто лет. Наступает 1696 год. Умирает Иван Алексеевич, и Петр становится единодержавцем. Проходит еще ровно сто лет. Наступает 1796 год. Умирает Екатерина и на престол садится Павел. Проходит еще ровно сто лет. Наступает 1896 год. Коронация Николая II и ходынская катастрофа. Блестящая кульминация и жалкий конец. Это всё, что я хотел сказать о династии.

Однако нас ведь в первую очередь волнуют причины и следствия. Меня часто спрашивают: правда ли, что наше смутное время напоминает Смутное время конца 16-го – начала 17-го века? Правда. И думаю, что со временем найдется новый Фоменко, который станет доказывать, что Иван Грозный и Сталин – одно лицо. Что касается причин Смутного времени, о них прозорливо сказал Пушкин своей гениальной репликой в «Борисе Годунове»: «Народ безмолвствует». А когда кончилось Смутное время? Когда народ перестал безмолвствовать. Когда Минин и Пожарский собрали ополчение и пошли на Москву. Я уверен, что придет время, и по-настоящему достойный юбилей будет отпразднован сначала в Нижнем Новгороде, потом в Ярославле, а затем в Москве.

Новгородские истории

Новгородский театр

Три раза в жизни я был в Новгородском театре и всякий раз не без восторга.

В первый раз в 1947 году, когда на афишах, расклеенных по городу, было объявлено: «Концерт единственного в СССР женщины-тенора Веры Никандровой». Прибежали мы, все студенты, приехавшие в экспедицию. На сцене стояла женщина и пела оперные арии лирического и драматического репертуара. Закроешь глаза – вроде бы Ленский или Герман. Откроешь – форменный кошмар! Мы изрядно повеселились. А на следующий день нам было отказано в покупке хлеба по карточкам: продавщица была на концерте и вышла из театра убежденной поклонницей В. Никандровой.

* * *

Второй раз – в январе 1951 года, когда, проходя через Кремль, обратил внимание на афишу: «По случаю 50-летней годовщины со дня смерти Дж. Верди в театре состоится спектакль “Травиата” силами солистов Ленинградского театра оперы и балета им. С. М. Кирова в сопровождении духового оркестра местной пожарной команды». Запомнилось, как под звуки геликона со сцены уползал на четвереньках, истекая смехом, баритон, исполнитель Жермона.

* * *

В третий раз – кажется, в конце 50-х годов, когда мне довелось посмотреть все балеты Чайковского. Это, действительно, было прекрасное зрелище. Дело в том, что ленинградское хореографическое училище, когда не было возможности закрепить лучших выпускников за своими городскими коллективами, направляло их в соседнюю область, где во дворце культуры города Боровичи имелась большая сцена. Руководил этим резервом пополнения ленинградских трупп Гербек. Не только кордебалет, но и ведущие солисты в Боровичах были не просто талантливыми, а к тому же еще и молодыми. Они-то и приехали на гастроли в Новгород. Одна беда – у боровичской труппы не было своего оркестра, и танцевала она под пленку, записанную на спектаклях в Ленинграде. Впрочем, эта пленка играла и мобилизующую роль, поскольку записана на ней была не только музыка, но и бурные овации, адресованные ленинградским корифеям балета. Новгородские зрители упоенно присоединялись к ним, воспринимая звучащие из рупора аплодисменты как сигнал к активному участию в зрелище.

Пивная «Пятая опора»

В Новгороде в первой половине 50-х годов строители волховского моста в его торце на Софийской стороне воздвигли пивную и назвали ее «Пятая опора»: строящийся мост имел четыре опоры.

Наши раскопки на Неревском конце соседствовали со стройплощадкой моста, и в обеденный перерыв мы не пренебрегали сбегать в эту пивную за кружкой пива. Запомнился один связанный с ней эпизод. Однажды по дороге в Новгород где-то в районе Валдая мы остановились, чтобы подобрать на дороге голосующего человека. Довезли до Новгорода, и шофер, по-видимому стесняясь меня, отказался взять с него деньги. Спустя несколько дней я забежал в эту пивную, где за столиком гуляла некая братва явно уголовного вида. Пахан покивал мне пальцем, и, подойдя к их столику на дрожащих ногах, я опознал в нем нашего пассажира. Он подвинул мне кружку пива и сказал:

– Угощайся!.. Ребята, это наш человек. Он подвез меня от Валдая и денег не взял. Смотрите, чтобы его никто пальцем не тронул!..

* * *

Строила мост воинская часть, во главе которой был полковник Литвин. С ним у нас существовали наилучшие отношения, основанные на взаимовыручке. Он был богат техникой, а мы рабочей силой. Когда нужно было что-нибудь поднять и бросить, полковник бежал к нам. А когда нам требовался бульдозер или экскаватор, мы бежали к нему. Вверенная ему воинская часть пользовалась авторитетом, и ее наперебой приглашали строить мосты и дороги. Когда строительство новгородского моста закончилось, часть Литвина перебралась на Украину, получив очередной подряд. И здесь произошла катастрофа. Литвин пришел в банк оформлять счет, но в нем обнаружилась незначительная ошибка, потребовавшая запроса в Москву. На следующий день Литвина в банке арестовали, так как проверка в Москве выяснила, что в списках советских вооруженных сил такой воинской части не значится. Оказалось, что в конце войны Литвин, пользуясь хорошими связями в военкомате, создал фиктивную часть из солдат, сроки службы которых еще не закончились. Потом, спустя несколько лет, после демобилизации выслуживших, его эмиссары отправились в Западную Украину и набрали новый состав из амнистированных бандеровцев. Они-то и строили новгородский мост. Солдаты несли службу соответственно уставам, не подозревая о своей фиктивности, а выручка от произведенных работ делилась между полковником и его заместителями.

Журналист Рудольф Бершадский

В первые после открытия берестяных грамот годы Новгородская экспедиция стала местом паломничества писателей и журналистов. В археологии существует непреложное правило – не наступать на расчищенный и подготовленный для зачерчивания и фотографирования очередной открытый раскопками объект. Бершадский, спустившись в раскоп, взгромоздился на только что расчищенную древнюю уличную мостовую, застыл на ней в позе мыслителя и был тут же согнан с настила начальником раскопа аспирантом Валентином Васильевичем Седовым. В опубликованном Бершадским газетном очерке эта сцена была подана примерно так:

– Я спустился в раскоп и, остановившись на мостовой XIII века, мысленно переместился в эпоху Александра Невского. Я отчетливо услышал, как по мостовой стучат копыта коней, направляющихся к месту Ледового побоища… Но тут мои раздумья были прерваны молодым человеком в ковбойке, который грубо приказал мне немедленно сойти с мостовой… Очевидно, я наступил на тему его будущей диссертации!

«Финьшампань»

Как-то в 1953 году в Новгороде, возвращаясь с раскопа, мы были заворожены зрелищем странной по оформлению и небывало низкой цене бутылки, стоявшей в палатке среди привычных глазу бутылок водки и портвейна. Белая с золотом этикетка напоминала червонцы 20-х годов и, по ближайшем рассмотрении, оказалась украшавшей бутылку коньяка «Финьшампань» Эриваньского Шустовского завода разлива 1924 года. Впоследствии выяснилось, что, когда в 1940 году повышали цену на всё спиртное, считалось, что весь запас этого коньяка давно выпит, и он не был упомянут в новых ценниках. Между тем в Новгороде оставалось какое-то количество таких бутылок, сохранивших, следовательно, исходную цену. Летом 1941 года склад спиртного был эвакуирован на Урал, уцелел полностью в войну, затем был возвращен в Новгород, а в 1953 году сколько-то чудом сохранившихся бутылок «Финьшампаня» поступило в палатку.

Мы собрали по карманам всю мелочь, которой хватило ровно на одну бутылку, и пригласили поужинать с нами приехавшего тогда в Новгород Вершигору. Вкус коньяка оказался восхитительным, и наутро, запасшись деньгами, мы отправились к давешней палатке за партией таких бутылок. Продавщица сокрушенно развела руками:

– Тут минут за пятнадцать до вас заехал на машине один такой бородатый, забрал у меня все эти бутылки, уложил их в багажник и отъехал!

Писатель Алексей Кузьмич Югов

Во время поездки в Новгород году в 1952-м Алексей Кузьмич дал А. В. Арциховскому прочесть рукопись своего нового романа из русской жизни XIII века. А. В. по прочтении сказал:

– Особых погрешностей я не обнаружил. Вот только ваши герои на каждой странице почему-то пьют водку. А ее в XIII веке еще не было!

Неожиданная ответная реплика писателя:

– Вы только не думайте! Я сам ни капли в рот не беру!

Это, однако, было трусливой ложью. В тот же вечер А. К. неплохо набрался в нашей компании, и когда я стал объясняться в давней любви к Константину Георгиевичу Паустовскому, авторитетно возразил:

– Какой-то ваш Паустовский евнухоидный! Присмотритесь: в его рассказах ведь нет ни одной ядреной русской бабы!

* * *

На заседании Президиума Всероссийского общества охраны памятников А. К. однажды выступил с гневной речью против возмутившего его историка Руслана Григорьевича Скрынникова, который осмелился отрицать причастность Бориса Годунова к убийству царевича Дмитрия. Аргумент у А. К. был прост:

– Вы подумайте только! Он выступил против трех русских гениев – Пушкина, Мусоргского и Шаляпина!!

Рухнуло древлее благочестие

Когда в 1963 году была найдена грамота № 419 – берестяная книжечка с записью молитвы, – мы с Петром Ивановичем Засурцевым отправились за консультацией в Новгородское епархиальное управление к добрейшему и умнейшему архиепископу Сергию (Павлу Александровичу Голубцову, сыну знаменитого богослова). Пока о нас докладывали владыке, мы разглядывали приемную, всеми аксессуарами, кроме портретов, похожую на привычные нам приемные советских учреждений. На стене нами был усмотрен лист бумаги с машинописным текстом и печатью внизу, озаглавленный «Указ…». Жаждая узнать, что нового в церковной жизни, мы приникли к этому листу и прочли:

«Указ преосвященного Сергия архиепископа Новгородского. Утвердить график летних отпусков сотрудников Епархиальной канцелярии. Такая-то с такого-то по такое-то, такая-то с такого-то по такое-то…» Ниже: «Верно», подпись секретаря и печать с крестом. Смотрим друг на друга и думаем: «Неужто рухнуло древлее благочестие?!»

Получив квалифицированную консультацию, мы собрались откланяться, но владыка попросил нас немного задержаться:

– Редко приходится иметь дело с учеными людьми, а мне хотелось бы кое о чем посоветоваться… Я закончил магистерскую диссертацию «О формах церковного искусства», но в нашем Ученом совете, то бишь Синоде, всякие кривотолки, подводные камни, противотечения… А между тем тема моей работы весьма актуальна. Особенно после посещения Никитой Сергеевичем выставки в Манеже. Я пытаюсь доказать, что любое искусство, в том числе и церковное, идет по ступеням возраста: сначала младенчество, потом детство, отрочество, зрелость, полный расцвет и постепенное умирание. И недоумеваю, почему мы так цепляемся за отжившие формы иконописания, которое пережило свой расцвет в эпоху Рублева, Черного и Дионисия и с тех пор неумолимо клонится к упадку. Не вернее было бы дать простор борению? Какое искусство выплеснется на стены храмов – реалистическое или формалистическое, – такое пусть и процветает!

Я так до сих пор, несмотря на наши возникшие потом многолетние дружеские отношения, и не знаю, шутил ли владыка с присущим ему остроумием или говорил всерьез.

Академик Иван Георгиевич Петровский

Иван Георгиевич в 1968 г. вместе со своей женой Ольгой Афанасьевной приехал в Новгород. Я ему показал раскопки, новгородские достопримечательности, окрестности Новгорода, побывали мы даже на Липне и в бывшей мызе А. А. Орловой. Потом он попросил свозить его в Старую Руссу, чтобы посмотреть на дом Гриббе, в котором жил Достоевский, когда писал «Братьев Карамазовых». По дороге остановились в Коростыни. Это высокий берег Ильменя, с которого озеро открывается как бескрайнее море. Петровский спрашивает:

– Как далеко отсюда видно?

– Не знаю. Известно только, что на плоском месте горизонт находится в пяти километрах, а тут, дескать, гора…

– Кто вам сказал, что на плоском месте видно на пять километров? Этого не может быть!

– В школе, – говорю, – проходили. В учебнике написано.

– Не может быть! Так… Диаметр земного шара… Угол наклона… Да, действительно, пять километров!

Под впечатлением наглядно продемонстрированных возможностей математики я в Руссе подвел его к дому Гриббе, в котором тогда еще не было, как сейчас, музея Достоевского, а помещалась музыкальная школа. По случаю выходного дня школа была закрыта, и на наш стук вышла недовольная сторожиха. На наш подробный вопрос последовал исчерпывающий ответ: «Никакого Достоевского здесь не жило и не живет!» – после чего дверь захлопнулась.

Руководящее указание дилетанта

Как известно, самой большой силой отличается самомнение дилетантов. Писатель Владимир Александрович Солоухин в 1968 г., посетив новгородские раскопки, представился: «Фамилия мОя СОлОухин, звать ВОлОдя». А потом, придя на раскоп, доказывал нам, что культурные напластования состоят из космической пыли, регулярно оседающей на Землю. Так и не удалось убедить его в том, что за космическую пыль он принял древний навоз, который в Новгороде составляет основу культурного слоя.

Александр Александрович Юрлов

С А. А. Юрловым судьба свела меня в поезде Москва – Новгород. Я отправился на раскопки, а Юрлов и дирижер Аранович – на их совместный концерт. Сверхъестественный храп Арановича выселил нас из купе, и мы всю ночь проболтали в коридоре о Фомине, хоре Сергея Жарова, Новгороде и предстоящем концерте. Потом я несколько лет, до самой кончины А. А., был непременным посетителем концертов его хора. Последняя наша встреча увенчалась памятным разговором.

Уезжая из Новгорода, я обнаружил на перроне группу знакомых лиц – также уезжающих в Москву Юрлова и Юрия Темирканова и провожающего их секретаря обкома по культуре Федорука. Все трое – в несколько разгоряченном проводами состоянии. Подошел поздороваться и услышал взволнованную речь А. А.:

– Мне ужасно понравился около гостиницы «Садко» луг с копнами сена. Между гостиницей и лугом вал, а под ним речка. В будущем году я привезу туда свой хор, девушки будут водить хороводы вокруг копен и петь, а зрители рассядутся на валу…

Нужно пояснить происхождение упомянутой Юрловым речки. В 1956 году при строительстве моста через Волхов был засыпан впадающий в него Федоровский ручей, заключенный в трубу коллектора, а поверху проложен проспект Гагарина. Коллектор стал главным стоком городской канализации. Но очень скоро исторический Федоровский ручей отомстил за свою ликвидацию. Трубы просели, и содержимое коллектора потекло в противоположную сторону, заполнило окружающий Торговую сторону древний ров Копань и стало впадать в Волхов не ниже, а выше города, как раз у фильтров городского водопровода. Пришлось срочно вырыть отводной в реку Волховец канал, который горожане тут же прозвали речкой Говнюшкой.

Все эти обстоятельства я тут же разъяснил Юрлову:

– Понимаете? Идея-то хорошая, а ароматы там не те…

На что товарищ Федорук судорожно схватил меня за руку:

– Ладно! Ладно! Мы в трубу уберем!

Мне не оставалось ничего другого, как порадоваться беспрецедентному влиянию искусства на городское благоустройство. Впрочем, всё осталось как было.

Из разговоров с Н.А. Антоновым, первым секретарем Новгородского обкома КПСС

В 1973 году в Центральный совет ВООПИИК¹⁰ поступила целая пачка просьб новгородских районных властей о снятии с местной охраны ряда городищ, курганов, руин древних монастырей… Собрали комиссию, приехали в Новгород и положили всю стопку этих писем перед Николаем Афанасьевичем Антоновым: «В чем дело?» Получаем исчерпывающий ответ:

– На границе нашей области, но уже у наших ленинградских соседей находится первенец ГОЭЛРО¹¹ – Волховская гидроэлектростанция. Добывает она минимум электроэнергии, и сравнить ее мощность можно, например, с энерговагоном военного времени. Разумеется, с поправкой на нынешнюю максимально изменившуюся экономическую ситуацию. Станцию давно бы пора закрыть, превратить ее в памятник истории и на плотине принимать в комсомол вчерашних пионеров. Но она живет по всем законам социалистической экономики – дирекция, тринадцатая зарплата и т. д. Сейчас они ради получения дополнительных 3000 киловатт-часов устроили еще один бьеф и подняли в Волхове воду на пять сантиметров. Как вы знаете, разница у Волхова по высоте между истоком и устьем минимальная, и в результате 40 % полезных площадей Новгородской области оказались подтопленными. Теперь вы понимаете? Колхозу или совхозу надо построить, например, откормочный пункт, естественно, на горке, а горку уже предки заняли курганом, монастырьком или городищем… В общем, область получила удар в солнечное сплетение, убытки колоссальные…

Вернулась комиссия в Москву и в день приезда прочла в газете Указ Верховного Совета о награждении Волховской станции высоким орденом за увеличение производства электроэнергии.

* * *

Как-то пригласил меня Антонов и со слезой в голосе говорит:

– Мы сидим в перманентном прорыве и по сельскому хозяйству, и по промышленности, и по жилищному строительству. Нас только на ковер таскают и фитили вставляют. А соседним областям ордена дают по случаю их юбилеев. Откопали бы вы нам дату подревнее и покруглее!

Я говорю:

– Николай Афанасьевич! А что вы теряетесь? Передовая советская наука только что выяснила, что Кий жил в пятом веке и Киеву исполнилось 1500 лет. А между прочим в Новгородской летописи говорится, что как раз во времена Кия новгородские люди пригласили Рюрика. Празднуйте 1500 лет!

Почему-то моим советом в Новгороде не воспользовались.

* * *

Когда в конце 80-х годов в прессе раздавались усиленные призывы денонсировать «Пакт Молотова-Риббентропа», я обратил внимание Антонова на то, что Иван III, заключив в 1478 году с присоединенным к Москве Новгородом договор, закреплявший за новгородцами существенные льготы, спустя десять лет нарушил этот договор по всем пунктам. «Давайте, – предлагаю, – денонсируем договор 1478 года! И под Литву!..»

Роман с экстрасенсами

По настоятельной рекомендации Анатолия Николаевича Кирпичникова, я пригласил к сотрудничеству группу лозоходцев во главе с геологом профессором Олейниковым из Ленинграда. Мое задание состояло в поиске сохранившихся под землей фундаментов каменной церкви Василия Парийского, разобранной в XVIII веке. Указав им примерный участок поисков, я выслушал законный вопрос:

– А откуда вы знаете, что она была именно на этом участке?

– Из старинных планов Новгорода.

– Пожалуйста, покажите нам эти планы!

– Демонстрация планов в условия задания не входит. Я проверяю возможности вашей, а не какой-либо иной методики!

Молодые люди побегали со своими проволочными рамочками и нарисовали мне рядом с проезжей частью улицы план церкви с абсидой и со всем прочим, что полагается.

– Спасибо! – говорю. – Только вот что: я вижу, что церковь находится как раз под линиями современных коммуникаций. Нарисуйте мне, пожалуйста, место контрольной траншеи, чтобы нам не напороться на высоковольтный провод или – не дай бог! – на ВЧ¹² обкома.

– Это очень просто, – говорят мне. – Мы легко отличаем воду от газа и от электричества!

Нарисовали. Поставил я студентов рыть траншею. Часа через три прихожу поинтересоваться, как обстоят дела. Вижу: мои студенты сидят на борту траншеи, свесив в нее ноги, и весело смеются, а экстрасенсы грустят в сторонке. Подошел посмотреть, чему одни радуются, а другие печалятся. Вижу – на дне траншеи лежит, как толстенный удав, высоковольтный провод, а никаких следов церковных фундаментов вовсе не имеется. Этим мой роман с экстрасенсами полностью исчерпался и уже никогда больше не возобновлялся.

Справедливая обида министра

Когда произошло открытие в Новгороде усадьбы художника Олисея Гречина конца XII века, я с большим воодушевлением рассказывал о нем Леониду Максимовичу Леонову и Александру Александровичу Юрлову. Присутствовавший при этом министр культуры Юрий Серафимович Мелентьев прислушивался и неодобрительно морщился. Причина его неодобрительности была им тут же четко сформулирована:

– Обратите внимание, что как только найдется что-нибудь мало-мальски интересное, то всегда окажется, что речь идет о гречине, литвине или немчине.

* * *

Во время первых Кирилло-Мефодиевских чтений в Новгороде Ю. С. Мелентьев попросил меня прослушать текст его предстоящего выступления на торжественном открытии чтений в городском театре – нет ли в нем каких-нибудь нежелательных ляпов. Я прослушал и сказал:

– Всё в порядке! Только напрасно вы называете берестяные письма «хартиями». Хартия синоним пергамена. Разве могут существовать «берестяные пергамены»?!

– Но вы ведь понимаете, что я говорю о хартиях иносказательно!

– Тогда подчеркните эту иносказательность интонацией.

В театре я чуть не упал с кресла, услышав усиленный микрофоном возглас министра:

– При раскопках в Новгороде найдены берестяные х-х-хар-р-ртии.

Скальп Витьки Михеева

На протяжении нескольких лет на разные работы в Новгородскую экспедицию нанимался сильно пьющий новгородец Витька Михеев. В 1962 году завели мы новую базу рядом с только что начатым Ильинским раскопом. Надо было протянуть из соседнего детского сада на базу водопровод. Витька, будучи под градусом, разложил трубы и, продвигаясь над ними на четвереньках, свинчивал их, обматывая стыки паклей и промазывая суриком. Время от времени руки он вытирал о шевелюру. Когда работа была закончена, его голова вызывала воспоминания о скальпированных героях Фенимора Купера.

– Иди, Витя, домой, – сказал я ему. – Отоспись, приведи себя в порядок. А завтра приходи, есть кое-какие неотложные дела.

Витька ушел, но вернулся не завтра, а через две недели.

– Где же ты, Витя, пропадал? Столько тут для тебя было дела!

– Да я тогда пришел домой, лег поспать… Проснулся, голова к подушке прилипла… Отодрал, а расчесать не могу… Пошел в парикмахерскую, постригся под нуль… Вышел… Ну, конечно, освежился… Иду обратно, а навстречу милиционер. «Что это ты? – говорит. – Судя по прическе, только что от нас, а опять пьяный!» Ну и оформил меня на две недели!..

* * *

В другой раз явился на работу с получасовым опозданием. Когда показался в воротах, я ему издали показал кулак. Витя подошел и смущенно спросил:

– В. Л.! А как вы догадались, что я поддавши?!

Язык до родины доведет

В 1962 году в Новгородской экспедиции археологическую практику проходили студенты Университета Дружбы народов им. Лумумбы и среди них негр Хусейн Латиф Бабатунда. Был он человеком независимым и вполне самостоятельным. Однажды студенты отправились в кинотеатр «Родина», название которого было источником юмора («Вы сходите у “Родины”?» – «Сама ты уродина!»). А Хусейн сел самостоятельно не в тот автобус и вместо кинотеатра оказался на вокзале. У первой встречной женщины он спросил:

– Как мне проехать на «Родина»?

– А откуда ты, сердечный?

– Экваториальная Африка, республика Нигерия.

– Ох, и далека же твоя родина! Ты, бедненький, поезжай в Москву, а там тебя язык и до твоей родины доведет!

Жертва дружбы народов

В 1970 году накануне очередного полевого сезона Новгородская археологическая экспедиция оказалась без фотографа. Выручил нас недавно окончивший школу мальчик, который успел немного поработать лаборантом в каком-то научном институте и пришел наниматься к нам землекопом на лето в свой отпуск. Узнав, что его лаборантская работа состояла в фотосъемке микробов через микроскоп, я показал ему образцы наших материалов, узнал, что их съемка ему вполне под силу, и пригласил его на должность фотографа. В обусловленный срок среди лета он появился в экспедиции, получил все инструкции и указание приступить к работе со следующего дня, после чего отпросился погулять.

Утром на следующий день, придя завтракать, я узнал, что молодой человек как ушел гулять, так больше и не появлялся, не ужинал, не ночевал. Пока завтракали, подкатил воронок, и два милиционера предъявили для опознания моего нового сотрудника. Я его опознал и после завтрака отправился в отделение милиции узнавать, в чем дело. Начальник отделения на мой вопрос, продолжать ли мне сотрудничество с преступником или вернуть его родителям, радостно сообщил, что претензий к молодому человеку нет.

– А что же он у вас делал?

– Да провел ночь в вытрезвителе!

– Так зачем же мне такой алкоголик нужен?

– Да он и выпил-то всего ничего, без родительского глаза малость повыпендривался!

– Так почему же в вытрезвитель-то сразу?

– Сейчас идет Неделя советско-финской дружбы, а у меня приказ: всех подозрительных задерживать.

Мы этой ночью хорошо поработали: в наш маленький вытрезвитель сорок человек натолкали!

Заплатил я за обработку моего паренька и три дня удивлялся, что это он от пищи шарахается.

– Тебя что, в вытрезвителе перекормили?

– Нет, там есть совсем не давали.

Ну, думаю, выгодного работника нашел! Однако на четвертый день он пришел в себя и в основном проводил время не в фотолаборатории, а при кухне.