Czytaj książkę: «Глазами ангела»

ГЛАЗАМИ АНГЕЛА – МИСТИЧЕСКИЙ ХОРРОР
ЧАСТЬ 1: ПРИБЫТИЕ
ГЛАВА 1: ДРЕВНЕЕ ПОСЛАНИЕ

Дорога в Чертополох заняла два дня.

Сначала электричка до районного центра, потом раздолбанный «ПАЗик», который шесть часов трясся по разбитой грунтовке, а дальше — только пешком. Даниил Громов шёл по тропе, петляющей между елями, и думал о том, как же он ненавидит эту глушь.

Октябрь выдался холодный. Деревья давно облетели, стояли голые, чёрные, словно угольные прутья. Под ногами хлюпала грязь — густая, липкая, пахнущая прелой листвой и чем-то кисловатым, будто сама земля начала подгнивать. Туман висел низко, цеплялся за ветки, полз по земле, и казалось, мир заканчивается в трёх шагах от тебя.

Даниил поправил лямку рюкзака и зашагал быстрее. В университете — кабинеты с пахнущими старыми книгами полками, тихие коридоры, кофе из автомата в перерывах между лекциями. А тут — тайга, грязь, холод. И деревня, о которой он узнал неделю назад.

Тогда пришло бумажное письмо от какого-то краеведа по имени Василий Петрович — нашёл его контакты через университет.

Текст был написан корявым почерком человека, который давно отвык держать ручку:

«Уважаемый господин Громов. Слышал, вы специалист по древним языкам. У нас в церкви нашли надписи. Никто не может прочитать. Может, вы поможете? Если готовы приехать — пришлите номер карты, переведу деньги на дорогу и проживание. Фото надписей прилагаю.»

Даниил ехать не собирался. Ни желания, ни сил не было. Но потом разглядел фотографию, которую Петрович приложил к письму. На фото — стена деревянной церкви, покрытая странными символами. Даниил увеличил изображение, и по спине прошёл холодок.

Символы он прочитать не мог. Но некоторые узнал.

Не все — только те, что повторялись снова и снова, словно рефрен, словно заклинание. И означали они одно и то же слово. Или, вернее, одно и то же предупреждение:

«НЕ СМОТРИ».

Даниил не знал, что это значит. Но знал: должен увидеть своими глазами. В тот же вечер он перезвонил Петровичу, продиктовал номер карты и согласился приехать. Через два дня пришли деньги — тридцать тысяч.

Чертополох появился внезапно, словно вырос из тумана.

Сначала Даниил услышал лай собак — хриплый, злой. Потом разглядел первые дома — покосившиеся, почерневшие от времени, с заколоченными окнами. Деревня была маленькая — человек на тридцать, может, сорок. Но производила впечатление чего-то гораздо большего — будто когда-то здесь кипела жизнь, а теперь осталась только оболочка, скорлупа.

По дороге попалась женщина. Несла вёдра с водой из колодца, увидела Даниила — остановилась. Посмотрела долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы к Петровичу? — спросила наконец.

— Да. Я Даниил Громов. Мы списывались.

Женщина кивнула.

— Я Марфа. Пойдёмте, покажу, где он живёт.

Шли молча. Даниил оглядывался. Деревня и впрямь была странная. Дома стояли криво, словно их строили в спешке или, наоборот, переставляли много раз. У некоторых — резные наличники, красивые, но потемневшие от времени. У других — просто доски, прибитые как попало.

— У вас тут красиво, — сказал Даниил, пытаясь завести разговор.

Марфа фыркнула.

— Красиво, говоришь. Да только красоты этой мало кому надо. Молодёжь уезжает, стариков всё меньше остаётся. Скоро и деревни не будет.

— А вы почему не уезжаете?

Она посмотрела на него снова. Теперь в её взгляде читалось что-то ещё — не просто оценка, а жалость. Или предупреждение.

— А мне уезжать некуда. Я здесь родилась. Здесь и помру.

Дошли до дома в конце улицы. Самый большой дом в деревне — двухэтажный, с мезонином, но тоже покосившийся. На крыльце сидел старик лет шестидесяти пяти, с длинной седой бородой, в старой телогрейке. Курил трубку и смотрел в небо.

— Василий Петрович? — спросил Даниил.

Старик повернул голову. Глаза — удивительно ясные, голубые.

— Громов? — переспросил. — Ну, заходи. Чай будешь?

Чай был крепкий, сладкий, с травами. Даниил пил и слушал. Петрович говорил быстро, сбивчиво, постоянно перескакивая с одной темы на другую.

— Церковь у нас старая, — рассказывал он. — Ещё в восемнадцатом веке построили. Старообрядцы строили, бежали сюда от реформ Никона. Думали, здесь их никто не найдёт. И не находил долго. А потом... ну, вы же понимаете, что потом было. Революция, коллективизация, война. Всё прошло стороной, но люди всё равно уезжали. А церковь... церковь так и стоит. Закрыли её в тридцатых, а потом забыли. Никто не трогал.

— А надписи? — спросил Даниил.

Петрович отставил чашку.

— Надписи... Это странно. Я краеведением лет двадцать занимаюсь. И в эту церковь хожу с тех пор, как себя помню. Раньше их не было. А три месяца назад, в июле, пошёл проверить — крыша не течёт ли — и увидел. Стены все в символах. Словно кто-то ночью пришёл и написал.

— Кто?

— Не знаю. Дверь заперта была. Окна целые. Следов никаких.

Даниил нахмурился.

— Вы сказали, некоторые символы вам знакомы.

— Да. Я не специалист, конечно, но много книг читал. Некоторые похожи на древнееврейские. Некоторые — на арамейские. А некоторые... я таких никогда не видел.

— Покажете?

— Конечно. Завтра утром и пойдём. Я ключ от церкви заберу, буду отпирать дверь и ждать снаружи. А пока отдыхай с дороги. Комната тебе готова.

Даниил не мог уснуть.

Комната была маленькая, с низким потолком и узким окном во двор. Кровать скрипела, одеяло пахло нафталином и чем-то ещё — пылью, старостью. За стеной тихо плакал ребёнок, а может, это был ветер.

Даниил лежал на спине и смотрел в потолок. Думал о сыне.

Мише было бы сейчас двенадцать. Если бы выжил.

Но не выжил. Умер, когда ему было три месяца. Пневмония, осложнение, врачи развели руками. Даниил помнит всё до мельчайших деталей: как Миша лежал в инкубаторе, маленький, красный, с трубкой во рту. Как Даниил держал его руку — крошечную, хрупкую, словно у птички. Как врач сказал: «Простите, мы сделали всё, что могли».

После этого Даниил развёлся с женой. Она не смогла простить ему, что его не было дома в ту ночь — был на конференции, выступал с докладом о семиотике религиозных текстов. Ирония судьбы: он изучал, как люди говорят с богом, а бог не услышал его сына.

В рюкзаке у Даниила лежал плюшевый медведь с одним глазом-пуговицей и оторванным ухом. Мишин. Тот самый, что лежал в кроватке, когда Миша был маленьким. Даниил возил его с собой уже три года — не мог выбросить, не мог оставить. Как будто пока медведь с ним — Миша не совсем ушёл.

Даниил закрыл глаза. Он не верил в бога. Никогда не верил. Но иногда, по ночам, когда был один, думал: а что, если бог есть? И если есть, то что он за тварь, если позволяет таким вещам происходить?

Символы со стены не выходили из головы. Крутились перед глазами, складывались в узоры, шептали что-то непонятное...

Он провалился в сон.

Ему снилось, что он стоит в церкви.

Но не в той деревянной церкви в Чертополохе. Это был огромный собор, такой большой, что потолок терялся в темноте. Стены покрыты фресками, но фрески странные — не святые на них изображены, а... существа. Многорогие, многоглазые, с крыльями, которые вращались, словно шестерёнки.

Даниил шёл по проходу между скамей. Впереди, у алтаря, стояло нечто.

Похоже на человека, но только похоже. Слишком много рук — и все двигаются. Сотни глаз покрывают существо — и все смотрят на Даниила. И от этого существа исходит свет — не тёплый, не яркий, а какой-то... неправильный. Словно этот свет должен ослеплять, но вместо этого показывает слишком много.

Даниил хотел отвернуться, но не мог. Существо смотрело на него, и Даниил чувствовал, как разум начинает трещать. Он видел себя — не таким, каким себя знал, а таким, какой он был на самом деле. Видел все свои мелкие подлости, все моменты, когда был труслив, все случаи, когда причинял боль другим. Видел свою вину за сына — не ту, которую себе придумывал, чтобы наказать себя, а настоящую, реальную вину. Видел, что мог спасти Мишу, если бы был внимательнее, если бы не поехал на ту конференцию, если бы...

— НЕ СМОТРИ, — сказал голос.

И Даниил проснулся.

Сидел на кровати, весь в поту. Сердце колотилось. За окном ещё темно, но уже начинало светать.

Даниил встал, пошёл в ванную, плеснул холодной воды в лицо. В зеркале увидел своё отражение — уставшее, постаревшее, с тёмными кругами под глазами.

И на мгновение ему показалось, что в глубине зрачков что-то блеснуло — словно крошечное кольцо, покрытое глазами.

Он моргнул — видение исчезло.

Даниил посмотрел на часы. Пять утра. До встречи с Петровичем ещё два часа.

Решил не ложиться снова.

Утром пошли в церковь.

Она стояла на краю деревни, на небольшом пригорке. Деревянная, почерневшая от времени, без креста на крыше. Двери заперты на старый замок, но Петрович достал ключ, отпер, впустил Даниила, а сам остался на пороге.

— Я тут подожду, — сказал он. — Не люблю замкнутые пространства.

Внутри пахло сыростью и старой древесиной. Пол скрипел под ногами. Где-то капала вода. Холод пробирал сквозь одежду. В углах висела паутина. Алтарь пуст — когда-то здесь была икона, но теперь осталась только пустая рама.

Даниил подошёл к стене.

Стена покрыта символами. Вырезаны прямо по дереву, глубоко, с нажимом. Некоторые знакомы — древнееврейские буквы, арамейские вязи. Но большинство он не знал.

Провёл пальцем по символам. Дерево холодное.

— Это не просто надписи, — сказал он тихо, больше себе. — Это предупреждения.

Петрович, стоявший в дверях, заглянул внутрь.

— Предупреждения? О чём?

Даниил не ответил сразу. Смотрел на символы, и в голове начинало складываться понимание. Это не случайный набор знаков. Это система. Язык.

И этот язык говорил одно:

«ОНО ПРИДЁТ. НЕ СМОТРИ В ГЛАЗА ЕГО. ИБО УВИДИШЬ СЕБЯ БЕЗ КОЖИ.»

Даниил отвернулся от стены. Чувство, что за ним кто-то наблюдает.

— Василий Петрович, — сказал он. — А вы уверены, что эти надписи появились три месяца назад?

— Уверен. Я здесь каждую неделю бываю. Раньше их не было.

— А что было в ту ночь, когда они появились?

Петрович задумался.

— Ничего особенного. Дождь шёл. А потом... знаешь, странная вещь. После той ночи собаки в деревне перестали лаять. Словно онемели.

Даниил посмотрел на него.

— И ещё, — добавил Петрович. — В ту ночь я видел свет. Над лесом. Словно молния, но без грома. И очень долго светило.

Даниил молчал. Смотрел на символы, на предупреждение. На стену в последний раз. Символы словно пульсировали в тусклом свете. Он чувствовал, как что-то невидимое давит на грудь.

Это «что-то» было уже здесь.