Czytaj książkę: «Подарок»

Подарок

Автор: Вадим Мамаев

Глава 1. Тайник

Август 2026 года. Звуки сирен и очередные предупреждения об опасности БПЛА уже никого в городе не удивляли и не пугали. К ним привыкли, как к затяжному летнему зною или неожиданному грозовому фронту. Даже когда в воздухе прямо над вокзалом все отчетливо услышали характерный, жужжащий звук, никто не поддался панике.

Захлопали частые очереди — это МОГи, мобильные огневые группы, расставленные по периметру промзоны, открыли стрельбу из крупнокалиберных пулеметов. Редкие провожающие и встречающие на перроне даже не думали бежать в укрытие. Народ просто задирал головы к небу, щурился от яркого августовского солнца и с ленивым любопытством наблюдал за дымными скрещивающимися следами трассирующих пуль.

А вот когда случилось точное попадание, на площади на мгновение все оживились и даже дружно зааплодировали, будто на удачном трюке в цирке. Подбитый беспилотник, беспорядочно и рвано вращаясь в воздухе, повалил сизый густой дым, начал стремительно терять высоту и... чётко рухнул прямо на крышу двухэтажной деревянной постройки, чудом сохранившейся среди современных станционных построек и каким-то образом до сих пор не попавшей под снос.

Громкий взрыв сотряс сухой воздух. Из-под кровли старого дома брызнули снопы искр, со звоном вылетели остатки оконных стекол, и спустя всего пару секунд пропитанное десятилетиями сухое дерево чердачных перекрытий вспыхнуло, как сухая трава. Из слуховых окон повалил густой, почти чёрный угольный дым.

Вот тут аплодисменты мгновенно смолкли, и веселье сменилось реальной суматохой. Люди на площади забегали, кто-то начал судорожно набирать экстренные службы, а из единственного подъезда вспыхнувшей двухэтажки уже выскакивали первые жильцы — кто в одном тапке, кто с испуганной собакой на руках, кто с охапкой документов.

— Там же сухая драночная штукатурка и перекрытия! — заорал кто-то из прохожих. — Сейчас весь второй этаж вспыхнет, как спичка!

Я выбросил недопитый стаканчик с кофе в урну и, не раздумывая, рванул через дорогу. Внутри сработал привычный рефлекс: когда перед глазами разворачивается беда, рассуждать некогда. Я приехал на вокзал встретить из Краснодара небольшую посылку с деталями для своей мастерской, но поезд задерживался, и эта случайная пауза в графике напрочь перечеркнула все планы на вечер.

Вбежав в темнеющий проём подъезда, я мгновенно упёрся в плотную стену горячего, едкого дыма. На первом этаже мужик в майке с корнем выбивал переклинивший дверной косяк, вытаскивая на свет плачущую женщину с ребёнком.

— Наверху есть кто?! — перекрывая нарастающий треск огня, закричал я ему.

— Не знаю! Там дальше по коридору, в самом конце, бабушка живет! Валя! Она почти не ходит, на костылях еле ползает! — выкрикнул он, задыхаясь, и выскочил на улицу.

Я обмотал лицо подол футболки, пригнулся как можно ниже к полу, где ещё оставалась узкая полоса относительно свежего воздуха, и бросился по деревянной лестнице на второй этаж. Ступени под ногами прогибались и стонали. Сверху сыпалась горящая штукатурка, а под потолком уже гулял настоящий огненный шторм.

Дверь в крайнюю квартиру оказалась полуоткрыта. Заскочив внутрь, я на секунду замер от неожиданности. Вокруг бушевал ад, за стеной трещали балки, а в этой небольшой комнатке царил поразительный, почти святой порядок. Всё здесь дышало уютом: на круглом столе лежала белоснежная крахмальная скатерть, на комоде стройными рядами стояли выцветшие фотографии в деревянных рамки, а в воздухе пахло не только гаром, но и сушёной чабрецовой травой и чистым бельём.

На краю заправленной кровати аккуратно сидела старушка. На вид ей было под девяносто: высохшая, хрупкая, в чистом ситцевом платочке и аккуратной кофтенке. Она не металась и не кричала. Её большие, удивительно светлые и добрые глаза смотрели на дверь с спокойным ожиданием.

— Бабушка, подъем! Горим! — рявкнул я, подбегая к ней.

— Ох, милок... А я вот сижу и думаю, придет кто или всё уже, — произнесла она. И в её голосе не было ни страха, ни стариковского скулежа — напротив, прозвучала какая-то удивительно озорная, детская нотка, словно мы играли в прятки.

Я наклонился, подхватил её под спину и ноги. На ощупь она оказалась совсем невесомой, будто пуховая подушка. Но когда её широкие, рабочие ладони — с крупными суставами и смуглой от многолетнего труда кожей — обняли меня за шею, я ощутил в них невероятное, живое тепло.

— Держаться крепко! — буркнул я и ринулся обратно.

Пробег через горящий коридор я помню смутно. Сверху обрушилась обугленная балка, брызнув снопом искр, на лестнице я едва не поскользнулся на углях, но старушку уберег, прижав к себе. В момент, когда мы выскочили через проём подъезда на свежий воздух, раздался сухой треск — крыша дома окончательно провалилась внутрь.

На улице к нам тут же подбежали люди, кто-то накинул на плечи бабушки пальто. Я донёс её до подоспевшей машины скорой помощи, усадил на заднее сиденье и сам опустился рядом на корточки, чтобы перевести дух. Лицо у меня было в саже, руки дрожали от адреналина.

— Спасибо тебе, милок... спасибо, родной, — непрерывно шептала она, гладя меня по плечу своими теплыми большими ладонями. — У меня для тебя есть подарок. Ты обязан за ним сходить. Ты должен его забрать.

— Какой подарок, бабушка? — улыбнулся я через силу, вытирая сажу со лба. — Вы главное живы остались. Отдыхайте, сейчас врачи вас осмотрят.

— Ты не улыбайся, ты слушай! — в её голосе снова проснулась та самая задорная, повелительная нотка. — Помнишь, когда ты меня из подъезда на руках выносил, я костыль деревянный обронила? Возле крыльца, у палисадника? Я его специально выронила! Чтобы ты то место запомнил. От той точки, где костыль упал, иди строго перпендикулярно железнодорожным путям, прямо в сторону леса. Пройдёшь пустырь, зайдешь в массив. Там новое кладбище. Увидишь огромный, в три охвата, вековой дуб, а под ним — деревянный настил из досок. Раскрутишь его, там тайник. Забери себе всё, что найдешь, кроме одного невзрачного тёмного крестика. Его принеси мне в больницу. И запомни: у тайника есть охранник. Это не человек. Скажи ему: «Я пришёл, тайник мне подарила баба Валя». Тогда он отдаст. А дальше... дальше сам решишь. Он тебе всё скажет.

Она говорила это с такой феноменальной чёткостью и убеждённостью, что у меня даже мысли не возникло списать всё на шок или возраст. Это была строгая, выверенная инструкция.

Заверив бабу Валю, что я выполню её просьбу, я дождался, пока скорая уедет, и вернулся к догоравшему дому.

Утоптанный палисадник возле разрушенного крыльца был засыпан битым стеклом и сажей. Старая сточенная трость из берёзы лежал прямо у растоптанного куста сирени. Прикинув мышлением инженера прямую линию от путей, я вымерил перпендикуляр и шагнул в сторону лесного массива.

Прошагав через заросший бурьяном пустырь, я углубился в лес. Вскоре среди молодых берёзок и орешника стали попадаться ровные оградки и ухоженные холмики. Кладбище было свежим. Но я знал: когда баба Валя и её старшая сестра были совсем малышками — лет восемьдесят назад — никакого кладбища здесь не было. Тут шумела светлая, просторная дубовая опушка, куда дети из привокзального посёлка бегали играть и прятать в землю свои маленькие детские сокровища. Кладбище появилось неподалёку гораздо позже, за советские десятилетия оно постепенно разрослось, подступило вплотную и буквально поглотило старую поляну, окружив древние дубы недавними могилами.

Вековой дуб-гигант выделялся издали. Его могучий ствол невозможно было охватить и втроём, а корни уходили в землю тяжелыми, заросшими мхом хребтами. Прямо между двумя такими корнями лежал потемневший от времени и сырости деревянный щит, сбитый из толстых досок и прикрученный к вкопанным брусьям мощными саморезами.

Я достал из нательной сумки мультитул и шуруповёрт, который всегда возил в машине. Аккуратно выкрутив заржавевшие метизы, я с усилием поднял тяжёлый настил. В нос ударил густой запах сырой земли, прелой листвы и старой грибницы.

В глубине открылась земляная яма размером метр на метр. На одной из её стенок, поросших зеленым мхом, я сразу заметил странные царапины — ровные, глубокие линии, складывавшиеся в рисунок ромашки или лепестков цветка. Детская метка. Расковыряв мшистый дерн пальцами, я нащупал небольшую норку. Из неё на свет извлеклись две круглые металлические баночки из-под обувной ваксы — с облупившейся красной краской и следами ржавчины по краям.

Я с осторожностью поддел крышку первой. Внутри лежали аккуратно сложенные, пожелтевшие советские фантики от конфет «Мишка косолапый» и «Красавица», парочка цветных стекляшек и перламутровая пуговица. Во второй баночке оказались блестящие латунные монетки тридцатых годов и пара гранёных хрусталиков от старой люстры. Это были те самые детские «секретики» маленькой Вали и её сестры, спрятанные на солнечной поляне почти век назад. От этой находки на душе стало удивительно тепло.

Но надо было искать дальше. Посветив фонариком на противоположную стену ямы, я увидел глубокую, обложенную сухими сосновыми плашками нишу. В ней покоился свёрток, плотно обёрнутый в несколько слоёв промасленной брезентовой ткани и перевязанный бечёвкой.

Я протянул руку и схватился за брезент.

В ту же секунду всё моё тело пробила странная дрожь. Рука от кисти до локтя мгновенно онемела, мышцы превратились в камень, а пальцы сжались на ткани помимо моей воли. Это не было похоже на электрический удар — скорее на колоссальное давление, словно моё запястье сжала невидимая гидравлическая лапа. В воздухе вокруг была абсолютная тишина, но прямо в моём собственном сознании — тяжело, гулко, со сдавленным резонансом — прозвучал бесплотный голос:

— Зачем тебе это?

Вопрос был нелогичным, странным, но я не растерялся и чётко произнёс вслух пароль:

— Баба Валя подарила мне!

Онемение спало в то же мгновение. Невидимая хватка рассыпалась, и ко мне вернулся контроль над телом. Дыша чаще обычного, я вытащил тяжелый свёрток на бруствер ямы и развязал бечёвку.

Внутри брезента, в истлевшей бархатной тряпице, блеснули драгоценности. Это был старинный семейный тайник: массивный золотой перстень с тёмно-красным рубином, две тяжелые серебряные ложки с витиеватой гравировкой, дореволюционные золотые монеты царской чеканки, цепочка тонкого плетения и изящный дамский кулон. А в самом центре этой россыпи драгоценностей лежал скромный, невзрачный тёмно-медный крестик на простом суровом шнурке. Он был потертым, со сглаженными от времени гранями — личная реликвия отца Вали, которую советский инженер и член партии не мог открыто носить в эпоху воинствующего атеизма и потому спрятал вместе с семейным золотом.

Положив крестик и баночки с фантиками в карман куртки, я снова посветил фонарём в нишу. В глубине, за местом, где лежал свёрток, просматривался длинный цилиндрический предмет.

Я протянул руку, чтобы достать его, но на расстоянии пяти сантиметров от предмета мои пальцы упёрлись в плотную, пружинящую стену. Воздух в яме стал плотным, как литой силикон или стекло. Я надавил сильнее — рука просто не продвигалась дальше.

— Ты уверен, что это тебе тоже нужно? — снова раздался в голове тот же глубокий, вибрирующий голос Стража.

— А что это? — спросил я в пустоту ямы.

— Это ответственность. Если ты возьмёшь это, то обязан будешь выполнить то, что там написано.

Затылок обдало ледяным сквозняком.

— А что будет, если я не выполню?

— Тогда ты умрёшь.

Я замер. В яме пахло мхом, сыростью и непонятным свежим озоном. Страж не угрожал, он просто констатировал физический закон: принял силу — отдай долг.

— А это вообще возможно выполнить с моими знаниями и возможностями? — спросил я, судорожно соображая.

— Да. У тебя достаточно знаний и возможностей для выполнения этого задания.

Я вздохнул, закрыл глаза и представил глаза бабы Вали, ее вековой дуб, спасенную жизнь и ту нить судьбы, которая привела меня на этот вокзал.

— Я беру, — чётко сказал я.

Невидимый барьер мгновенно лопнул, осыпавшись тихим шелестом. Моя рука легко проскользнула дальше и сжала прохладный металл. Это был массивный металлопластиковый тубус для чертежей с завинчивающейся крышкой и герметичными уплотнителями.

Забрав все находки и аккуратно прикрутив деревянный щит обратно, я вернулся к машине.

Сев на водительское сиденье, я первым делом открутил крышку тубуса. Внутри лежала плотная стопка чертёжной бумаги и пухлая тетрадь в кожаном переплёте. Я развернул первый лист: перед глазами вспыхнули филигранно вычерченные тушью схемы векторных полей, катушки особых форм, геометрия высокочастотных резонансных контуров и расчеты эфирных потоков. Это не было похоже ни на один стандартный учебник по электротехнике. В дневнике же не оказалось ни слова о личной жизни, семье или быте — только строго дисциплинированный дневник испытаний: «Опыт №47. Смещение вектора импульса...», «Парадокс частотного съёма...», «Причины разрушения пробойников...».

Спустя полчаса я уже входил в больничную палату.

Баба Валя лежала на чистой койке. Она казалась совсем крошечной на белых простынях, но её глаза горели всё тем же лучистым, озорным светом.

Я подошёл к тумбочке, бережно поставил на неё две ржавые баночки с «секретиками» и вложил в её широкую, тёплую ладонь тёмный медный крестик. Бабушка прижала крестик к губам, её глаза заблестели от слёз, но это были слёзы тихой радости.

— Нашёл... — шепнула она.

Я достал из сумки тубус и тетрадь: — Бабушка, я забрал всё. В тубусе дневник и чертежи вашего отца.

Баба Валя бережно взяла кожаную тетрадь. Её пальцы дрожали, когда она гладила изношенный переплёт. Она прижала дневник к лицу, зажмурилась и долго вдыхала родной, до боли знакомый запах старой бумаги, туши и кожи — запах своего детства и своего отца.

— Спасибо, милок, — тихо и невероятно ласково произнесла она, возвращая дневник мне в руки. — Мне он не нужен, моё время подходит. Теперь он принадлежит тебе. Отец будет очень счастлив там, если ты сможешь закончить его дело. Ступай с богом.

Я замешкался на секунду, сжимая в руках прохладный тубус, а затем аккуратно опустился на стул возле её койки. Вопросы буквально разрывали меня изнутри.

— Баба Валя... а кем вообще был ваш отец? Где он работал? Что это за схемы?

Старушка тихо вздохнула, взглянула на занавешенное больничное окно, где догорали вечерние августовские сумерки, и улыбнулась каким-то своим далеким воспоминаниям.

— Отца звали Валентином. В честь него и меня нарекли... Работал он в военном НИИ, — произнесла она тихим, но удивительно ровным голосом. — Закрытый объект. Чем он там конкретно занимался нам с мамой, естественно, никто никогда не рассказывал. Приезжал поздно, уставший, пальцы вечно в чернилах и… и запах канифоли... Но, когда выдавался свободный вечер и он оставался дома... о-о-о, милок, дома он превращался совсем в другого человека.

Она прикрыла глаза, словно снова превратилась в ту маленькую девочку, сидевшую у ног отца.

— Он читателем был запойным. Дома все стены книгами были заставлены — от дореволюционных томов до редких научных монографий. И больше всего отца интересовала история древних цивилизаций. Бывало, сядет у лампы, обложится альбомами с чертежами и схемами и начнет вслух возмущаться. Эх, как он кипятился! Говорил, что академическая наука и академическая история пропитаны слепой гордыней, что они в упор игнорируют факты, которые буквально на поверхности лежат!

— Факты? Какие, например? — тихо переспросил я, боясь перебить её.

— А самые что ни на есть простые, инженерные, — бабушка задорно блеснула глазами. — Отец ведь инженер был до мозга костей. Посмотрит на эти египетские пирамиды или мегалиты и смеется. Говорил: «Представляешь, Валюша, их историки десятилетиями сказки пишут, как сотни тысяч рабов по наклонным насыпям многотонные блоки вручную таскали и медными зубилами гранит долбили! Ученые-строители до сих пор не могут толково объяснить принцип постройки пирамид, хотя для любого нормального технолога все очевидно — эти блоки заливались бетоном прямо на месте! Обычный геополимерный бетон! Но официальная наука в силу своей непогрешимости и величия не может признать очевидное. Они не могут признать, что наши предки, наши процивилизации умели делать бетон не хуже нашего, а по многим характеристикам — прочности, пластичности и долговечности — намного лучше! Это же рушит всю их стройную концепцию о том, что древние люди были дикарями в шкурах».

Я слушал её, затаив дыхание. Строитель во мне ликовал — эти мысли были настолько близки моему собственному интуитивному пониманию механики и материалов, что каждое слово бабы Вали отзывалось звоном в ушах.

— А что он говорил про назначение пирамид? — спросил я.

— А то и говорил! Что историки до сих пор не могут внятно объяснить их реальное назначение. Называют их «гробницами», хотя ни в одной из великих пирамид никого и не нашли! Отец утверждал, что это были гигантские технические сооружения — резонансные установки, фокусирующие эфирные и сейсмические колебания Земли. И главное, он все время указывал на их слепоту к датам. Говорил: «Они элементарно не могут сопоставить датировки строительства этих пирамид с хронологией Всемирного потопа! Хотя по их же собственным официальным датировкам эти события подозрительно совпадают по времени!»

Она вздохнула и разгладила невидимую складку на простыни.

— Отец верил, что до нас на Земле существовала колоссальная инженерная культура. И что в своих чертежах он пытался восстановить не просто какую-то новую физику, а лишь переоткрыть те самые законы и технологии, которыми свободно пользовались древние до великой катастрофы. Он говорил, что эфирная энергия и заливные камни — это звенья одной цепи... А перед самой смертью в девяносто третьем он спрятал все свои главные дневники там, у дуба. Сказал мне только: «Валя, придет время, и отыщется человек с правильными руками и чистой душой. Ему и отдашь».

Баба Валя посмотрела на меня долгим, нежным взглядом и тихонько сжала мою руку:

— Я дождалась этого человека, милок. Теперь ступай. Твое время пришло.

Я поднялся, бережно поцеловал её сухую тёплую ладонь, прижал тубус к груди и вышел из палаты. Впереди была длинная ночь.

Глава 2. Дневник

Выйдя из больницы в тёмные августовские сумерки, я даже не стал заводить двигатель. В голове шумело, а пальцы, сжимавшие пластиковый тубус, буквально чесались от нетерпения. Я дошёл до края парковки, где под одиноким фонарём стояла моя старенькая «Хонда», отпер дверь и опустился на потертое водительское сиденье.

Щёлкнул тумблер — салон озарился тусклым, желтоватым светом внутренней плафонной лампы. За окнами шуршал ночной город, а здесь, в тесном пространстве машины, установилась напряжённая тишина. Я аккуратно вынул из тубуса кожаную тетрадь, раскрыл её на первых страницах и погрузился в чтение.

Строгий, мелкий и поразительно четкий почерк советского инженера заполнял страницу за страницей. Никакой лишней воды, никаких эмоций — сухие даты, параметры подаваемого напряжения, схемы катушек и резонансных контуров. Но по мере того, как я вчитывался в записи, передо мной разворачивалась история грандиозного научного прорыва, совершенного в абсолютной тайне.

Из дневника стало предельно понятно, над чем на самом деле работал отец бабы Вали в своём закрытом НИИ. Его захватила тема, которая в официальной советской физике находилась под жестким табу — эфиродинамика.

Валентину удалось экспериментальным путём, шаг за шагом, доказать то, о чём в начале XX века спорили величайшие умы. Менделеев был абсолютно прав: так называемый «космический вакуум» — это вовсе не абсолютная пустота. Это реальная, физическая среда — сверхразреженный газ. Дмитрий Иванович называл его ньютонием и даже отводил ему особое место в нулевом ряду своей первоначальной Периодической таблицы. Никола Тесла называл эту среду эфиром. Современная же академическая наука, стыдливо уходя от старых терминов, придумывает новые названия вроде «тёмной материи» или «физического вакуума», изобретая любые ярлыки, лишь бы не признавать очевидного: вакуум — это всё что угодно, но только не пустота.

Эта фраза в дневнике не просто бросалась в глаза — она была выведена размашистым почерком и подчеркнута двумя сплошными чернильными линиями.

Как только инженер Валентин принял эту фундаментальную аксиому и перестал относиться к вакууму как к ничему, его эксперименты совершили колоссальный скачок. Пазл сложился. Он понял, как именно нужно взаимодействовать с этой сверхразреженной средой, какие резонансные частоты и конфигурации электромагнитных полей способны заставить этот упругий «газ» проявлять свои свойства — от генерации импульса силы до прямого съёма энергии из окружающего пространства.

Я всматривался в филигранно выполненные чертежи, и сердце инженера забилось быстрее. Сразу бросилось мне в глаза и буквально заставило замереть — это необыкновенная форма катушки.

Она была кольцевой, но по своей сути и функциям в ней безошибочно угадывался знакомый мне качер Бровина. Однако исполнение поражало: в самом начале кольцевой обмотки располагалась дистанцированная первичная обмотка, выполненная в виде изящной расширяющейся спирали, состоящей ровно из четырёх витков.

Это был качер Бровина, но только кольцевой — конструкция, которую я ни разу не встречал ни в литературе, ни на профильных форумах энтузиастов.

Судя по подробному описанию испытаний, приведенному на следующей странице дневника, эта схема генерировала точно такой же мощный высокочастотный и высоковольтный импульс, как и стандартный качер Бровина. Однако принципиальное отличие заключалось в топологии поля: форма электромагнитного поля вокруг катушки становилась замкнутой тороидальной и обладала колоссальной зоной покрытия, несопоставимой с локальным полем обычного цилиндрического качера.

Советский инженер не просто собрал генератор — он создал тороидальный поршень для прокачки той самой сверхразреженной эфирной среды.

Далее в дневнике подробно описывалась серия экспериментов, проведенных с этой уникальной кольцевой катушкой. Среди десятков сухих протоколов особым образом выделялся опыт под номером 62 — инженер Валентин подчеркнул его номер красной галочкой на полях.

Этот опыт наглядно демонстрировал, что тороидальная форма кольцевого качера создаёт вокруг себя не просто статичное высокочастотное поле, а непрерывно движущуюся, вихревую электромагнитную структуру.

Суть эксперимента была обманчиво проста, как и всё гениальное: над включенной катушкой на тонком, едва заметном проволочном коромысле подвешивались два небольших диска, вырезанных из тончайшей фольги. Никаких физических контактов, подведённых проводов или механических приводов не было — диски свободно парили на подвесе в воздухе.

Однако, как только на качер подавалось питание, и кольцевая обмотка входила в резонанс, коромысло с фольговыми дисками тут же подхватывалось невидимым потоком и начинало уверенно, с нарастающей скоростью вращаться вокруг оси.

Эфирный вихрь, формируемый кольцевым тором, механически увлекал за собой легкий металл, наглядно доказывая: высокочастотное поле качера превращалось в динамический ротор, вступающий в прямое зацепление с окружающей средой.

Далее в дневнике шла лаконичная серия описаний ещё нескольких опытов с вращением различных материалов — от слюдяных лепестков до тонких висмутовых пластин. Инженер Валентин методично фиксировал угловую скорость, напряжение накачки и частоту резонанса.

Но затем стройная хронология неожиданно оборвалась.

Перерыв в фиксации экспериментов составил более полугода — судя по календарным отметкам, записи прекратились глубокой осенью и возобновились лишь поздней весной следующего года. Что происходило в эти месяцы — осмысление, болезни, проблемы на закрытом объекте или поиск новых комплектующих — дневник молчал.

Следующая запись начиналась сразу с новой страницы, крупным размашистым почерком, в котором чувствовался глубокий внутренний перелом:

«В результате многочисленных опытов попытки взаимодействия с эфирной средой я понял, что высокочастотные высоковольтные поля для этого малоэффективны, и для реального взаимодействия необходима чистая статика».

Эта лаконичная фраза перечёркивала месяцы работы с качером Бровина. Советский исследователь осознал: высокочастотная раскачка лишь бесполезно греет и перемешивает окружающую среду, создавая локальные вихри, но не даёт плотного, управляемого сцепления. Чтобы сдвинуть или направить тончайшую эфирную среду, требовался совершенно иной инструмент — высокий потенциал постоянного электростатического поля, не искажённый высокочастотными колебаниями.

Далее в дневнике описывались многочисленные попытки поиска эффективного источника чистой статики.

Отказываясь от высокочастотных трансформаторов и электронных схем, инженер Валентин обратился к классической электростатике, но на качественно ином инженерном уровне. Перевернув страницу, я увидал аккуратные чертежи, объединяющие сразу несколько физических принципов.

В дневнике подробно документировались варианты комбинации дисковой электрофорной машины Уимсхёрста, её более эффективной бессщёточной модификации — машины Боннетти — и принципов полёта асимметричных конденсаторов (ионолётов).

Валентина интересовали именно диски Боннетти: отсутствие контактных щёток позволяло избегать паразитных микроискр, снижающих потенциал, и развивать колоссальное напряжение в десятки тысяч вольт. По его задумке, вращающиеся в противоположные стороны диски из оргстекла машины Боннетти должны были непрерывно накачивать постоянным зарядом высокой плотности систему легких профилированных электродов — фактически гибрид диска и ионолёта.

Он пытался заставить постоянное высоковольтное поле создавать плотный коронный разряд, способный дать реальную тягу без сложной высокочастотной электроники. Однако сухие строчки последующих записей фиксировали одну проблему за другой: громоздкость механического привода, критическую зависимость от влажности воздуха, утечки заряда по изоляторам и катастрофический пробой воздуха при попытке поднять напряжение до расчетных величин.

Чистая статика в таком исполнении давала эффекты, но они были слишком слабыми и нестабильными для создания мощного управляемого импульса. Нужно было искать способ объединить высокий постоянный потенциал с иным механизмом раскачки среды.

И снова на страницах дневника образовался пробел в хронологии еще около полугода — с осени шестьдесят девятого по весну семидесятого. Инженер Валентин явно находился в глубоком творческом тупике, судорожно размышляя, как укротить чистую статику и заставить её работать на полную мощность.

Лишь в мае 1970 года на пожелтевшем листе появилась новая запись, сделанная размашистым, взволнованным почерком:

«Разговаривал сегодня с приятелем. У него колоссальные новости...»

Как выяснилось из текста, у Валентина был близкий приятель — официальный советский радиолюбитель-коротковолновик, имевший редкий по тем временам доступ к международным эфирным связям. Через шуршащий помехами коротковолновый эфир ему удалось выйти на связь с закрытыми радиолюбительскими каналами в Великобритании и узнать невероятную вещь.

В это самое время англичанин Джон Серл проводил масштабные испытания своего нового левитационного диска. Полноценно управлять аппаратом в одиночку Серл не мог, поэтому ему помогала целая сеть радиолюбителей по всему миру. Они общались между собой на английском языке, координируя траекторию полёта диска. Управление летательным аппаратом происходило с помощью специального кодированного сигнала: радиолюбители в разных регионах Земли, над которыми пролетал диск, принимали эстафету, посылали на аппарат четко выверенные радиоимпульсы и тем самым меняли вектор его движения и высоту.

Когда приятель-коротковолновик во всех деталях пересказал эту историю Валентину, советский инженер был буквально ошеломлён. Это было прямое доказательство того, что кто-то на другом конце планеты уже укротил те самые силы, над которыми он бился в своей скромной лаборатории!

Запись от мая 1970 года заканчивалась четким, эмоциональным решением: Валентин горячо попросил своего друга-радиолюбителя использовать любые возможности, любые приватные сеансы связи, чтобы выйти на самого Серла или его ближайшее окружение и попытаться выяснить главный секрет — физический принцип работы его генератора и систему создания постоянной зацепки с эфирной средой.

Спустя ровно месяц, в июне 1970 года, в дневнике появилась следующая запись, написанная с заметным оттенком досады и иронии:

«Приятель снова выходил на связь. Состоялся прямой сеанс. Увы, разговор с Серлом ничего конкретного не дал...»

Как следовало из дневника, приятелю-радиолюбителю действительно удалось связаться с самим Джоном Серлом. Однако британский изобретатель вовсе не горел желанием делиться техническими подробностями или формулами. Серл туманно заявил, что ему удалось нащупать способ взаимодействия с окружающей средой без использования традиционных источников топлива или известной физике тяги, но вдаваться в детали категорически отказался.

Более того, у советского радиолюбителя сложилось устойчивое впечатление, что Серл и сам толком не понимает глубокую физическую природу собственного изобретения. В разговоре Джон сыпал эмпирическими наблюдениями, постоянно сбивался и твердил что-то о «намагниченных роликах», «особых сегментах» и «вращающихся вокруг центрального кольца цилиндрах», которые самопроизвольно разгонялись и начинали вырабатывать колоссальный потенциал при достижении критических оборотов.

Валентин проанализировал этот разговор и сделал на полях жесткий инженерный вывод: Серл наткнулся на эффект случайно, методом слепого перебора и подбора пропорций элементов (намагниченных роликов из редкоземельных материалов), но не обладал фундаментальной теорией. Англичанин создал работающую железяку, однако не понимал сущности процессов, происходящих в эфирной среде вокруг его вращающихся цилиндров.

Для Валентина это стало мощным вызовом: если Серл смог запустить эффект «вслепую», то он, советский инженер, обязан подвести под это явление строгий физический расчет.

Я так глубоко ушёл в схемы и строчки пятидесятилетней давности, что окружающий мир для меня просто перестал существовать. Город за окнами «Хонды» вымер, шуршание шин вдалеке превратилось в белый шум, а тусклый желтоватый свет плафона казался единственным островком реальности.